Биггинс Джон

Двуглавый орел

Реквизиты переводчика:

Переведено группой «Исторический роман» в 2017 году.

Домашняя страница группы: https://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: nvs1408, victoria_vn, Oigene, gojungle, mrs_owl, Alex_ander, Scavenger, KillKick, AnhelShenks и J00F .

Яндекс Деньги:

410011291967296

WebMoney:

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

Отто Прохазка делает паузу в карьере аса-подводника империи Габсбургов и ввязывается в нечто еще более опасное.

Географические названия

Поскольку две мировые войны сильно перекроили границы государств и изменили многие из используемых в этой истории названий до неузнаваемости, в этом списке отражены названия, использовавшиеся в 1916 году, и их современное произношение (наименование).

Приведенные здесь названия официально употребляли в Австро-Венгрии того периода. В основном действие романа происходит в районах, где старая Дунайская империя граничила с Италией, и больше ни в какой другой части австро-венгерской империи, за исключением Трансильвании, в наименованиях не царило подобной анархии.

Почти все поселения крупнее нескольких домишек имели три названия: итальянское, немецкое и славянское, поэтому не было никаких жестких правил (даже в официальных документах), каким из них пользоваться. Разве что в 1916 году образованные люди отдавали предпочтение немецкому или итальянскому варианту.

Поэтому крохотный городок, который сейчас зовется Бовец, итальянцы называли Плеццо, а немцы— Флитш.

Географические названия, использованные в этой истории, не подразумевают признания каких бы то ни было территориальных претензий прошлого, настоящего или будущего.

Адельсберг - Постойна (Словения)

Арбе - Раб (остров в Адриатическом море в северной части Хорватии, возле далматинского побережья в заливе Кварнер)

Асинелло - Иловик (остров в Адриатическом море, в северной части Хорватии)

Божен - Больцано (Италия)

Бриксен - Брессаноне (Италия)

Брунек - Брунико (Италия)

Капоретто - Кобарид/Карфрайт (Словения)

Кастаньевицца - Костаньевица (Словения)

Черзо - Црес (остров в Адриатическом море, в северной части Хорватии, возле далматинского побережья в заливе Кварнер)

Дорнберг - Дорнберк

Эгер - Хеб (Чехия)

Айзак - река Изарко (Италия)

Файстриц - Бистрица (Словения)

Флитш - Бовец/Плеццо (Словения)

Гёрц - Гориция/Горица (Италия)

Клаузенбург - Клуж/Коложвар (Румыния)

Лайбах - Любляна (Словения)

Лейтмеритц - Литомержице (Чехия)

Лунденбург - Бржецлав (Чехия)

Лунга - Дуги-Оток (остров в Хорватии, в центральной части Далмации).

Луссин-Гранде - Вели-Лошинь (остров в Адриатическом море, в северной части Хорватии, возле далматинского побережья в заливе Кварнер)

Луссин-Пикколо - Мали-Лошинь, город в Хорватии, крупнейший город острова Лошинь

Марбург - Марибор (Словения)

Меледа - Молат (остров в Адриатическом море, в центральной части Хорватии, к северо-западу от города Задар)

Монтенеро - гора Крн (Словения)

Монтесанто - Скальница (Словения)

Монтевекьо - Света Гора (Словения)

Ноймаркт - Энья (Италия)

Оппачьяселла - Опатье (деревня, Словения)

Паго - Паг (остров в Адриатическом море, принадлежащий Хорватии. Находится в центральной Далмации)

Прерау - Пршеров (Чехия)

Ранциано - Ренче (Словения)

Сансего - Сусак (небольшой песчаный остров в заливе Кварнер. Располагается на севере адриатического побережья Хорватии)

Сантакроче - Свети Криж

Хайлигенкройц (Словения)

Селбе - Силба (остров в Хорватии, в северной части Адриатического моря. Расположен к северо-западу от Задара)

Сельва-ди-Тернова - Трновски Гозд (Словения)

Тернервальд (Словения)

Тоблач - Доббиако (Италия)

Толмейн - Толмин/Толмино (Словения)

Траутенау - Трутнов (Чехия)

Триент - Тренто (Италия)

Ульбо - Олиб (остров в Хорватии, в северной части Адриатического моря к северо-западу от Задара)

Вельдес - Блед (Словения)

Виппах - Випава/Виппако (Словения)

Вохайнерзее - Бохиньское озеро (Словения)

Зара - Задар (Хорватия)

Аббревиатуры и сокращения

Образованная в 1867 году Австро-Венгерская империя представляла собой объединение двух почти независимых государств под скипетром одного монарха, императора Австрийского и короля Венгерского. В этой связи в течение пятидесяти одного года практически все учреждения и многие чиновники этого составного государства имели перед своим названием инициалы, обозначающие их принадлежность к той или иной части державы.

Совместные австро-венгерские институты обозначались как «императорские и королевские»: «kaiserlich und königlich», или «k.u.k.» для краткости. Те, что относились к австрийской части монархии, (т.е. все, что не имело отношению к королевству Венгрия) именовались «императорско-королевскими»: «kaiserlich-königlich», или просто «k.k.», в дань уважения статусу государя как императора Австрии и короля Богемии. Тем временем чисто венгерские ведомства назывались «королевскими венгерскими»: «königlich ungarisch» («k.u.») или "kiraly magyar" ("k.m.").

Глава первая

Взлет

Записано в обители Сестер Вечного Поклонения

дом для престарелых

Плас-Гейрлвид, Ллангвинид, Западный Гламорган

Без даты, вероятно осень 1986 года.

Вот ведь странно, как всякие мелочи и пустяки вроде банальной мелодии, услышанной по радио, или запаха мастики для полов из твоей старой школы могут вызвать целый ворох воспоминаний. Даже если не вспоминал об этом с десяток лет, и даже для человека вроде меня, который никогда не вел наблюдений за природой (по крайней мере, до недавнего времени) или не слишком склонного к мечтательности, того, кто никогда даже не вел дневник, за исключением случаев, когда это требовалось по долгу службы.

Вчера вечером воспоминания навеял телевизор из комнаты отдыха. Когда-то этот зал с высоким потолком и вечными сквозняками служил, как мне кажется, гостиной обветшалого викторианского особняка, построенного на самом краю полуострова, подальше от запахов медеплавильного завода в Суонси. Благодаря этому заводу и появились деньги на строительство дома.

Я сидел в конце комнаты, в кресле, где сестра Эльжбета оставляет меня каждый вечер, я занимаю его согласно своему положению старейшего постояльца дома: в следующем апреле мне стукнет сто один год, если я протяну так долго. Я сидел с пледом на коленях, пытаясь читать, насколько позволяла катаракта, и впитать немного слабого тепла, исходящего от чудовищно неэффективной системы центрального отопления Плас-Гейрлвида. Мой юный друг Кевин, смотритель, позавчера растопил котлы, чтобы противостоять осеннему холоду, вызванному туманами Бристольского канала, но от этого ничего толком не изменилось.

Сразу после ужина по стоящему в начале комнаты телевизору уже несли вздор. Его окружили фанатики, нацеленные на вечерний акт поклонения. Обычно это мало меня беспокоит. Мой английский весьма недурен, чего и следует ожидать, учитывая, что я начал учить его году в 1896-ом и провел почти полвека в изгнании в этой стране. Но я обнаружил, что легко могу отключиться и не слушать передач на иностранном (все еще для меня) языке. Вообще-то, с тех пор как сёстры перевезли меня летом из Илинга, в этом отношении я чувствую себя куда лучше, ведь значительная часть передач здесь ведётся на валлийском, в котором, полагаю, мне простительно не понимать ни единого слова.

Меня никогда не переставало удивлять, даже в доме на Айддесли-роуд, как постояльцы (я очень стараюсь не называть их заключёнными) всю неделю по шестнадцать часов в день весело проводят время за просмотром передач на языке, который многие из них до сих пор едва понимают.

Так что же, мне теперь говорить о них, сидя здесь, в Южном Уэльсе? Нет, я просто тихо сидел в кресле и размышлял, потом немного почитал, а потом снова задумался: последние несколько месяцев все давно забытые события всплывали на поверхность, подобно пятнам топлива и обломкам затонувшего корабля, с тех пор как сестры привезли меня в это место и появился альбом с фотографиями, а я начал рассказывать юному Кевину свою невероятно долгую историю.

Я бы продолжал в том же духе, пока меня не уложили бы в постель. Но вдруг на кривых ногах кавалериста в комнату вошел невыносимый майор Козелкевич и, никого не спрашивая, приблизился к телевизору и увеличил громкость (он глух на одно ухо и наполовину глух на другое, но старческое тщеславие не позволяет ему носить слуховой аппарат). Когда книга мне наскучила, и я захотел сделать передышку от воспоминаний, которые не всегда приятны, я вздохнул и покорно повернулся, чтобы посмотреть передачу.

Шёл низкопробный триллер в духе начала 70-х: как всегда напыщенный, ходкий товар, превращённый в фильм, главная особенность которого в том, что после первых пары минут становится плевать на всех персонажей.

Конкретно этот фильм был достоин внимания лишь первые пять минут, во время которых я стал свидетелем одного из самых старых киношных клише: стюардесса выходит из кабины экипажа с встревоженным личиком и спрашивает у пассажиров, есть ли среди них доктор, а лучше консультант-токсиколог, или квалифицированный пилот.

Когда Чарлтон Хестон (который, естественно, оказался и тем, и другим) поднялся со своего места, я сдался и вернулся к книге, слишком хорошо зная, какая скучная вереница событий сейчас развернется на экране.

Но все же этот эпизод, смехотворный сам по себе, заставил мою голову работать. По правде говоря, я думаю, что чаще, чем нам хочется признать, жизнь становится похожей на выдумку, а реальные события – на низкопробное кино. Я верю, без всякого на то основания, что может встретиться иногда шлюха с золотым сердцем, которая обращается к своим клиентам "голубчик". И в прежние времена бывали судовые механики, бесспорно шотландцы (я знавал одного такого), которые, вытерев руки ветошью, сообщали капитану на мостике, что двигатели не станут работать при таком шторме. И хотите верьте, хотите нет, что-то очень похожее на только что описанную ситуацию действительно однажды со мной случилось, хотя на деле все оказалось не совсем так, как в фильме.

Помню, летом 1959 года мы с моей второй женой, англичанкой Эдит, жили в Чизике. Ранним утром с острова Джерси позвонила младшая сестра Эдит: их мать, которой тогда было около девяноста шести, несколько лет назад переехала к ней из Суффолка и тяжело болела уже несколько месяцев, наполовину парализованная от инсульта и прикованная к постели. Ночью её состояние резко ухудшилось, и доктор сомневался, что она протянет долго.

Она попросила, чтобы дети были рядом с ней, так что не могло быть возражений: нам следовало добраться туда как можно быстрее, даже если это означало расходы на перелёт.

Я говорю "мы", потому что хотя Эдит и служила в добровольческом медицинском отряде сербской армии во время того ужасного зимнего отступления через Балканы в 1915 году и, следовательно, у неё наверняка на всю жизнь выработался иммунитет от страха, она всё равно очень боялась полётов и определённо не села бы в самолёт без меня. Так что мы вызвали такси, спешно собрали всё самое необходимое и в субботу с первыми лучами зари отправились на вокзал Ватерлоо, проезжая через город, едва пробуждавшийся ото сна.

В те дни поезда еще были на паровой тяге — блестящие темно-зеленые вагоны с полированными панелями и сетками для багажа тянули странные угловатые локомотивы, похожие на форму для выпечки.

Мы прибыли на аэродром Истли (как он тогда назывался) во время завтрака и взяли по сэндвичу с ветчиной и чашке чая в ангаре времен войны, который служил пассажирским терминалом, пока сотрудники аэропорта проверяли мои проездные документы. Джерси — британская территория, но с окончания войны прошло всего четырнадцать лет, и Министерство внутренних дел требовало, чтобы я показывал документы перед посадкой на самолет: "Оттокар Прохазка (ранее — Прохаска) — находящийся под британской защитой житель Великобритании — родился в Австрии в 1886 году; ранее — гражданин Чехословакии и Польши — апатрид с 1948 года".

Они в вежливом недоумении пару минут чесали голову, затем поставили печать и разрешили нам пройти на взлетную полосу. Билеты ждали нас в Истли, их предварительно заказала сестра Эдит, так что без каких-либо еще задержек мы в спешке шли по выжженной траве — то лето оказалось одним из самых жарких, которое я пережил за все годы жизни в этой стране. Самолет стоял перед нами, завершая заправку. Это был восхитительно элегантный маленький двухмоторный "Де Хэвилленд": двенадцать пассажиров плюс пилот и стюардесса.

Когда мы с чемоданами в руках вышли на полосу, я понял, что несмотря на дурные предчувствия жены, я получу удовольствие от этого путешествия. В те дни люди редко летали, даже вполне обеспеченные вроде нас, и мой последний полет состоялся шестнадцать лет назад: ночью, над темными просторами Богемии, в брюхе бомбардировщика Королевских ВВС "Уитли" и с парашютом за спиной.

Когда мы приблизились к трапу самолета, улыбающаяся стюардесса пожелала нам доброго утра и попросила предъявить посадочные талоны. Тем временем в моей голове всплывали почти забытые воспоминания о тех летних деньках много лет назад, когда я шагал по траве далеких лугов и взбирался на борт летательных аппаратов куда примитивнее, чем этот, и предназначенных для куда менее невинных целей.

Нам указали места, на ряд дальше от перегородки кабины экипажа, напротив пропеллеров, и мы сели по разные стороны от прохода. Бедная Эдит побледнела и напряглась, а я потянулся через проход и для успокоения сжал ее руку. Сам же я откинулся на сиденье — гораздо более удобное, чем скрипучая плетеная корзина, в которую я уселся, когда впервые отправился в полет — и выглянул в иллюминатор, на залитое солнцем поле и безоблачное голубое небо.

У меня появилось странное чувство удовлетворенности. Несмотря на печальные обстоятельства нашего путешествия, я знал, что, по крайней мере для меня, эта часть поездки будет чудесной и позволит отвлечься от монотонности стариковских будней. Оставалось только надеяться, что радостное предвкушение передастся через прикосновение руки Эдит, для которой полет был чем угодно, только не весёлым приключением.

Остальные пассажиры заняли свои места, пилот вышел в переднюю часть салона, чтобы пожелать нам приятного путешествия — около сорока пяти минут, как он сказал, затем, словно фокусник, исчез за темно-зеленой шторкой, загораживающей проход в кабину экипажа. Стюардесса показала, как надевать спасательные жилеты (от этого Эдит вздрогнула и крепко закрыла глаза), потом, когда стюардесса заняла свое место в задней части салона, мы пристегнули ремни безопасности, а пилот запустил двигатели.

Я услышал потрескивание радио из кабины пилота, и через несколько минут на диспетчерской вышке мигнул свет, подав пилотам сигнал выруливать на бетонную взлетно-посадочную полосу: "Ausgerollt—beim Start" [1], как мы раньше говорили в австро-венгерской военной авиации.

На своем веку я повидал много всего удивительного и кошмарного. Но мало что мне кажется столь же захватывающим, как взлёт, даже сейчас я чувствую такой же восторг, как во время моего первого полёта на проволочно-бамбуковом "Голубе" несколько месяцев спустя после гибели "Титаника". Моя и без того давно ожидаемая смерть уже точно не за горами, но если перемещение из этого мира в другой похоже на взлет самолета, а я подозреваю, что это скорее всего так, то я бы нисколько против нее не возражал. Скорость нарастает, потом следует внезапный рывок, и воздух начинает жалить, а машина дрожит, пока поднимаются крылья; даже в самолёте с низкооборотным поршневым двигателем появляется чувство, будто тебя вдавливает в кресло; сердце замирает, когда шасси отрывается от земли. И всегда возникает неизменное беспокойство (уверяю, во времена моей молодости эта тревога была ненапрасной), что пилоту не хватит полосы для взлёта. Я был настолько этим поглощен, что чуть не забыл про сидящую через проход бледную и дрожащую жену.

Вскоре мы покинули аэродром в Истли и неуклонно поднимались в летнее небо, пилот сильнее обычного увеличил обороты двигателей (как мне показалось) из-за разрежённости уже разогретой атмосферы, но вел самолет настолько плавно и приятно, насколько только можно пожелать.

Я уселся, чтобы полюбоваться видом: внизу под нами виднелись дымоходы и портовые краны Саутгемптона; два трансатлантических лайнера в океанском терминале и сиренево-серый лайнер линии "Юнион-Кассл", заходящий в док; а дальше за портом – изрезанное побережье Портсмутской гавани, ее сверкающая серебряная гладь, усеянная кораблями. Каким бы печальным ни было положение дел в 1959 году, Британия в те времена все еще выглядела почти такой же великой военно-морской державой, как когда я впервые посетил это место более полувека назад.

Мы пролетели над Калшотской косой с ангарами для гидросамолетов и стоящими на приколе тральщиками и начали неспешно набирать высоту, чтобы миновать Нидлс и пролететь над Ла-Маншем. За пару минут мы проскользили над оконечностью острова Уайт и оказались над открытым морем, направляясь к Сент-Хелиеру. Прошло полчаса полетного времени.

Казалось, что Эдит немного успокоилась, так что я вновь погрузился в приятную задумчивость, убаюканный гулом двигателей и мягким завыванием ветра за бортом самолета. Мне было очень жаль, что полет не продлится долго.

Это блаженное, почти детское состояние удовольствия продолжалось еще где-то минут десять; пока я не начал замечать, глядя на нефтяной танкер вдалеке в сияющем море, что самолет стал слегка вилять из стороны в сторону, затем клевать носом вверх-вниз долгими, мягкими покачиваниями, как будто большое судно ныряет по волнам, набегающим от разыгрывающегося вдали шторма.

Я вновь взглянул в иллюминатор. Турбулентность? Точно нет: в последнее время стояла жаркая погода, но мы находились далеко от суши, да и утром, когда взлетали, дул лёгкий ветерок. Спустя пару минут тряски — такой слабой, что никто из пассажиров её не почувствовал— стюардесса отложила свой журнал и исчезла за занавеской, ведущей в кабину экипажа.

Когда она вышла, через минуту или чуть позже, я увидел на её лице улыбку, как у воспитательницы, которой у англичан принято внушать спокойствие, но на меня она подействовала так же, как если бы из-под двери повалил дым или с потолка начала бы капать вода.

Первое правило Прохазки, основанное на полувековом наблюдении за англичанами, состоит в том, что когда медсестра подходит к кушетке для осмотра и начинает вести отвлеченную беседу, то обычно это значит, что вам планируют сделать спинномозговую пункцию без анестезии.

— Итак, — весело спросила она, — надеюсь, все наслаждаются полётом?

Она говорила, как и все стюардессы в те дни, в манере школы Артура Дж. Рэнка [2]: с хорошей дикцией, образцом которой являлась ныне уже покойная актриса Джесси Мэттьюс, кажется, почти исчезнувшей в наши дни, наряду с классами по обучению красноречию и прениями в суде. Мы все согласились, что наслаждаемся полетом.

Я почувствовал, что мужчина передо мной немного занервничал, но остальные пассажиры не заметили ничего необычного, и я вместе с другими кивнул.

— Отлично, превосходно. — Затем последовала зловещая пауза, но улыбка не сходила с её лица. — Хотела бы спросить, кто-то из присутствующих когда-нибудь летал?

По бормотанию в салоне я понял, что примерно половина пассажиров уже имела опыт перелётов.

Слабая, едва различимая тень накрыла её сияющую улыбку.

— Нет-нет, я имею в виду, летал ли кто-то раньше на самолете. Ну? знаете: управлял самолетом, а не летал на нём.

Смысл этого вопроса дошёл не сразу, поэтому она продолжила:

— Я имею в виду, есть ли среди вас... хм... опытный пилот?

Вопрос холодком прошелся по салону и, по зловещему стечению обстоятельств, сопроводился креном на правый борт. Я взглянул на Эдит, находившуюся словно в трансе, на её лбу через пудру проступали маленькие капельки пота. Стало очевидно: что-то пошло не так. Я поднял руку и увидел, как улыбка на лице девушки застыла.

— Прошу прощения, но я квалифицированный пилот.

Она взглянула на меня, храбро пытаясь скрыть беспокойство. Разменяв восьмой десяток, я был ухоженным пожилым джентльменом, как мне кажется, и (хотелось бы верить) сохранил выправку бывшего морского офицера императорского дома Габсбургов, и обходился без трости, даже без очков.

Но всё-таки я думаю, что для беспокойства были другие причины: центрально-европейский акцент, густые белые усы и почти квадратное скуластое лицо. Одна из особенностей английского склада ума, которую я часто замечал, и сейчас не реже, чем в те ранние постимперские дни, это неспособность англичан воспринимать всерьёз представителей других национальностей. Будто англичане являются идеалом человека, до которого другие жители земли в большей или меньшей степени не дотягивают.

В моём случае из-за австро-чешского происхождения я находился в ряду третьеразрядных наций, ниже бельгийцев, но чуть выше португальцев и греков: далёкий, причудливый, странный, возможно, ненадежный, но определенно безобидный; моё место было во вселенной "Руперта из Хенцау" и поздних опереттах Рихарда Таубера, тип с моноклем и глупым акцентом.

Реакция стюардессы на моё вмешательство была вполне нормальной для англичанки, столкнувшейся с чем-то тревожным или нежелательным: она просто проигнорировала меня и продолжила, повышая голос и выглядывая что-то за нашими головами, будто ожидала увидеть капитана Линдберга в полном обмундировании, прячущегося шутки ради за сиденьями.

— Я спрашиваю, есть ли здесь опытный пилот?

Что ж, я тоже могу быть упрямым, да и дело приобретало серьезный оборот: крен самолета стал таким резким, что ей пришлось держаться за сиденье, чтобы не упасть.

— Прошу прощения, но я сказал, что я опытный пилот.

Она посмотрела на меня так, будто я сделал ей неприличное предложение, но по-прежнему со стеклянной улыбкой. Почувствовав, что мои навыки поставлены под сомнение, я решил уточнить:

— Вообще-то, у меня лицензия пилота с 1912 года, хотя я и не обновлял её с начала последней войны...

— Серьезно? Что ж, очень интересно, я спрашиваю, есть ли здесь кто-нибудь...

— Я был одним из первых пилотов Австро-Венгерских Военно-морских воздушных сил, и в качестве офицера-наблюдателя летал в составе ВВС Австро-Венгрии на итальянском фронте в 1916 году. Правда, с тех пор я не управлял крылатой машиной, и мне кажется, что поначалу у меня могут быть кое-какие проблемы с двухдвигательным самолетом. Но я вполне уверен, что смогу справиться с небольшим поршневым аппаратом вроде этого...

Если ранее попутчики не осознавали серьезность нашего положения, то теперь настал как раз такой момент: внезапное чудовищное понимание, что мы находимся в тысячах метров над серединой Ла-Манша, в крохотном летательном аппарате, где нет второго пилота, а в кабине произошло нечто ужасное.

И как венец катастрофы — их единственная надежда на спасение теперь в руках дряхлого сумасброда из Центральной Европы, который утверждает, что в последний раз летал еще с принцем Евгением Савойским во время войны за испанское наследство. Как будто желая это подчеркнуть, самолет вдруг на секунду или две накренился на крыло, в результате чего стюардесса потеряла равновесие и с криком ужаса приземлилась мне на колени.

— Я сказал, что я опытный пилот...

— Заткнитесь, ужасный старикашка! — прошипела она, когда самолёт вернулся в прежнее положение, и встала, поправляя униформу и пытаясь вернуть улыбку, в то время как у пассажиров начиналась истерика (Эдит, к счастью, потеряла сознание).

В конце концов мои услуги отклонили, а она скрылась за занавеской, потащив за собой пассажира, сидевший передо мной, рослого и молчаливого коммивояжера, торговца шлифовальными кругами. Как оказалось, он служил бортинженером бомбардировщика "Галифакс" во время войны.

Позже мы узнали, что пока самолёт стоял на взлётной полосе в Истли, в кабину залетел шмель, чтобы спастись от жары, и дремал за приборной панелью, пока мы не прошли над островом Уайт, после чего в тревоге вылетел — возможно, поздно осознав, что обречен на новую жизнь на островах Ла-Манша, и ужалил пилота в переносицу.

У того оказалась аллергия на пчелиные укусы, и не прошло и пары минут, как беднягу начало тошнить, а его лицо распухло до такой степени, что он практически ничего не видел. В конце концов с помощью бортмеханика-коммивояжера самолёт совершил посадку в Сент-Хелиере, где нас ждали пожарные машины и кареты скорой помощи. Когда мы спускались по трапу — я следовал за Эдит, которую без сознания выносили на носилках — стюардесса стояла у подножия трапа, снова обретя самообладание.

Она с улыбкой прощалась с пассажирами, извинялась за "несчастный случай" и желала более приятного следующего перелёта. В свою очередь пассажиры, которые двадцать минут назад чуть не отправились на тот свет, уверяли её, что полёт прошел удачно и не стоит волноваться по поводу того, что мы чуть было не спикировали в море.

Наступила моя очередь, последняя. Но для меня не нашлось утешающих слов: лишь неожиданно холодная улыбка и укоризненный пристальный взгляд, заготовленный для человека, от которого не ждут хорошего поведения, а он все равно умудряется исподтишка нагадить и подвести, хотя на него никто и не полагался.

— Боюсь, — сказала она, — что ваше поведение было просто позорным, других слов и не подберешь. Больше никогда, никогда, слышите меня? Никогда больше так не делайте. Если не можете удержаться от того, чтобы не расстраивать других пассажиров глупыми шутками, то лучше вообще не летайте. Боюсь, в этой стране так не принято себя вести.

Я часто удивлялся, как тогда, так и сейчас, той властности в голосе, которая с легкой естественностью исходит от англичанок верхнего среднего класса, неважно по рождению ли, или (как я подозреваю, в этом случае) поднявшихся из низов. Я прослужил более половины своей жизни кадровым офицером — на море, на суше и в воздухе. Я вел за собой людей под огнем на борту кораблей, в замкнутых помещениях подводных лодок и в десятках сражений от холмов северного Китая до парагвайских чако [3].

Тем не менее, у меня не было никакой надежды сравняться с непогрешимой уверенностью в голосе этой молодой женщины: словно только моральный урод или человек абсолютно лишенный порядочности мог ослушаться ее указаний. Полагаю, это результат трех столетий диктовки своих законов туземцам повсюду, куда только могли дотянуться пушки Королевского флота. Какая жалость, подумал я, что она родилась в эпоху, когда туземцы быстро приобретают пушки еще большего размера и лучшего качества.

Когда мы прибыли в дом моей свояченицы, то узнали, что мать Эдит умерла уже несколько часов назад, так что мы могли бы и не торопиться. Неудивительно, что Эдит настояла возвращаться морем, сказав, что скорее останется на Джерси на всю жизнь и будет при необходимости ночевать под заборами, чем снова полетит.

Инцидент и впрямь глупый, и я должен извиниться за то, что молол такой вздор и надоедал вам с этим. Но мне напомнил о нем тот глупый фильм по телевидению. И это заставило меня вспомнить о событиях, произошедших еще на сорок лет раньше, летом и осенью 1916 года. О короткой, но беспокойной карьере пилота императорского дома Австрии: неполные четыре месяца в австро-венгерских военно-воздушных силах, за которыми последовали девять недель в воздушном подразделении имперских и королевских военно-морских сил.

После того как сестра Ассумпта помогла мне подняться в комнату (я могу управляться на лестнице самостоятельно, но сестры предпочитают, чтобы меня кто-нибудь сопровождал), я вынул старый фотоальбом и начал пролистывать страницы.

Сестры привезли меня сюда в мае — прошлым летом в Илинге я ужасно страдал от бронхиальной астмы.

Планировалось, что я некоторое время отдохну у моря, но сестры не выказывали желания меня возвращать, и, так или иначе, долгая военная карьера научила меня тому, что нет ничего более постоянного, чем временное. Нет, я допускаю, что могу умереть и здесь, на берегу прекрасного океана, ведь он казался мне какой-никакой, но всё-таки родиной. Но давайте относиться к подобным вещам проще.

Как я понимаю, у сестер Вечного поклонения был договор с похоронным кооперативом Суонси и Западного Гламоргана на поставку покойников, и за каждые похороны они получали кой-какую мелочь в качестве пожертвований, так что за год в казне Ордена накапливалась приличная сумма.

В Илинге бы этого не разрешили, потому что капеллан Ордена, жестокий старый фанатик по имени отец Чогала, считал, что кооперативное движение является частью всемирного масонского заговора большевиков и евреев. Но здесь сестры были достаточного далеко от его наставлений, так что могли делать то, что считали нужным.

Я спросил настоятельницу, сможет ли она договориться с кооперативом о том, чтобы похоронить меня в море — никакого гроба, просто морской холщовый саван и пара привязанных к ногам кирпичей — но она была категорически против этой идеи. Поляки живут в основном на суше и привыкли, что у каждого человека есть могила, возле которой можно выразить скорбь (не думаю, что остался на свете человек, который будет скорбеть по мне), но, так или иначе, она сказала, что местный кооператив вряд ли возьмется за морские похороны после ужасного случая, произошедшего несколько месяцев назад, когда рыбак выловил гроб около Тэнби. Я решил, что мне придется смириться с участью корма для червей.

Но я опять отвлекся. Что там с фотоальбомом? Ну так вот, к нем фотографии с 1915 по 1918 год, я вел его с разрешения императорского и королевского Военного министерства в качестве основы для послевоенных мемуаров о службе на австро-венгерской подводной лодке. Альбом вернулся ко мне в мае по совершенно невероятному стечению обстоятельств, оказавшись в пожитках умершего в западной части Лондона украинского эмигранта.

Большая часть фотографий запечатлела мою карьеру капитана австро-венгерской подводной лодки: линиеншиффслейтенант, барон Оттокар фон Прохазка, ас-подводник Средиземноморского театра военных действий, кавалер высшего военного ордена старой Австрии — рыцарского креста Марии Терезии.

Именно эти выцветшие фотографии послужили основой для моих воспоминаний, когда несколько недель назад Кевин с Эльжбетой уговорили меня сделать аудиозаписи. Но одна фотография, всего одна, осталась с тех последних месяцев 1916 года, когда меня вынудили уйти с подводной лодки, и я чуть не угробил себя в воздухе. Тем вечером я рассматривал эту фотографию при свете прикроватной лампы.

На выцветшей серо-коричневой фотографии семидесятилетней давности была изображена группа людей на фоне аэроплана на освещенном солнцем каменистом поле, обрамленном парой деревянных домиков и парусиновых ангаров. Судя по листве на деревьях на заднем плане, было примерно начало сентября, а вдалеке виднелась низкая гряда выветренных, лишенных всякой растительности гор.

Двое мужчин в кожаных летных комбинезонах и шлемах с защитными очками в компании четырех механиков, облаченных в мешковатые серые мундиры и высокие фуражки австрийских солдат. Самый высокий из двух пилотов определенно я: стройный, уверенный в себе, с биноклем на шее и планшетом для карты в руке, настоящий габсбургский кадровый офицер.

В создании рядом со мной едва ли можно было признать человека: на полторы головы ниже, сутулый, кривоногий, с выпирающей нижней челюстью и хмурым лицом, выглядывающим из-под козырька летного шлема, как зверь из клетки зоопарка или циркового аттракциона.

Этим человеком был мой личный водитель, фельдпилот [4], цугфюрер [5] Золтан Тотт, ну или Тотт Золтан, как он сам себя называл, желая подчеркнуть венгерское происхождение.

Что касается аэроплана позади нас, даже не будь на нём черных мальтийских крестов на хвосте и крыльях, едва ли нужно быть экспертом в области истории авиации, чтобы узнать один из множества немецких двухместных разведывательных аэропланов времён Первой мировой войны: огромный, квадратный, без претензий на изящество или утонченность, лишь крепкий и практичный внешний вид, словно у породистой ломовой лошади.

Аэроплан стоит у нас за спиной на поле, негодующе возвышается на шасси с огромными колесами и как будто говорит: "Что ты там надумал, черт побери?" Короткий нос оснащен шестицилиндровым однорядным двигателем, а пространство между ним и передним краем верхнего крыла занимает неуклюжий коробчатый радиатор, Специалист без труда определит, что это австрийское изделие: точнее, модель "Ганза-Бранденбург CI".

Вообще-то по-настоящему знающий свое дело эксперт может сказать, что фотография сделана примерно в 1916 году, поскольку аэроплан без камуфляжной окраски, оставлен первоначальный цвет: поблескивает лакированной фанерой фюзеляжа и парусиной крыльев, последние настолько полупрозрачные (как я теперь замечаю), и, если внимательно приглядеться, можно заметить черные кресты на верхних крыльях, просвечивающие сквозь нижнюю часть крыла.

Можно также увидеть номер на фюзеляже, 26.74, а также название, "Зоська", доставшееся нам от какого-то предыдущего польского экипажа. Любопытно теперь думать, что это был, пожалуй, единственный аэроплан за всю историю авиации, управление которым осуществлялось на латыни.

Странно также, что простое прикосновение к зернистой поверхности выцветшей фотографии вызывает в памяти все запахи тех давних лет, как одна из детских декоративных наклеек (правнучка господина Домбровского показала мне такую прошлым летом), при царапании которой ногтем возникает острый запах мяты или корицы.

Я только прикоснулся к фотографии, и тут же повеяло запахами семидесятилетней давности, когда пролетаешь над теперь уже забытыми полями сражений австро-итальянского фронта: аромат утренней росы на помятой колесами траве аэродрома, запахи горючего, аэролака и смазки от пышущего жаром двигателя, теплый кисло-сладкий аромат фанеры из красного дерева, вонь кордита и свежей крови; тошнотворное зловоние тухлых яиц от взрывов зенитных снарядов.

Запах горящей древесины и полотна, висящий в прозрачном, холодном воздухе, иногда приправленный зловещим душком, как у подгоревшего на сковороде сала.

Я никогда не говорил, да особо и не думал об этом в последующие годы: мы проиграли войну, а я вообще потерял свою страну и карьеру, и мне пришлось с нуля строить новую жизнь.

Многие из этих воспоминаний вызывали у меня грусть — откровенно говоря, мне больно думать об этом даже сейчас, спустя много лет после тех событий. Я сильно сомневался, что это вообще кого-то интересует. Но юный Кевин и сестра Эльжбета сказали, что я один из немногих ныне живущих, кто помнит те дни.

Так что, возможно, теперь, когда я наконец-то завершил вспоминать свою карьеру подводника, то мог бы также рассказать о карьере пилота.

Вероятно, вам она покажется интересной, а мне поможет скоротать время, прежде чем гробовщики заколотят крышку моего гроба. Вы, вероятно, сочтете, что некоторые из моих рассказов выглядят неправдоподобными, но боюсь, я ничего не могу с этим поделать: Австро-Венгрия сама по себе была довольно неправдоподобной страной, а в 1916 году полеты все еще считались весьма эксцентричным делом. Причем настолько, что психиатрические тесты, которые стали обязательным условием для кандидатов в летчики во время Второй мировой войны, считались совершенно лишними во времена Первой, поскольку по определению у любого, кто добровольно пожелал летать, не все в порядке с головой, и даже если пока еще все в порядке, то скоро станет иначе.

Надеюсь, что мои байки хотя бы заинтересуют вас, и, возможно, дадут представление о том, каково было забираться в аэроплан в те годы, когда мужчины носили эмблему с двуглавым орлом Священной Римской Империи.

Глава вторая

Рыцарь на велосипеде

Впервые я заметил это утром, примерно через час после рассвета, когда поезд остановился, чтобы набрать воду на станции, в широкой, продуваемой сильными ветрами ложбине, известной в те времена как Адельбергский перевал, где железнодорожная линия из Вены пересекает последнюю горную гряду перед Триестом. Эхо глухих ударов, казалось, отражалось от поросших кустарником и выветренных известняковых склонов и доносилось до нас сразу со всех сторон: не отчетливый грохот или постукивание, как я ожидал, а слабое, зловещее, едва слышимое дрожание воздуха, нерегулярное, но непрерывное, как будто где-то далеко над горами трясут огромный кусок жести.

Это подсказало мне - если оставались вообще какие-либо сомнения — что мы приближаемся к зоне военных действий. Стояла последняя неделя июля 1916 года, и всего в десятках километров от нас, вдоль долины реки Изонцо, итальянская армия готовилась к следующему наступлению на линии обороны юго-западных границ нашей великой многонациональной империи. В это время я направлялся к расположению армий, стоявших прямо за Адельсбергом.

Вскоре, как и примерно еще тридцать миллионов человек, я стану гражданином нового государства, которое создали в центре Европы полтора года назад. Фронт длиной в сотни километров, но иногда шириной лишь в несколько метров, сейчас змеился от севера Франции через болота Волыни и горные хребты Альп — диковинная страна, чьи жители были исключительно мужчинами, в основном до двадцати пяти лет, с такой высокой смертностью, что уровень популяции мог поддерживаться лишь постоянной иммиграцией. Это странная, непонятная территория, где люди живут под землей, работают по ночам и спят днем, ведь их неминуемо поджидает смерть, стоит выйти наружу хоть на несколько секунд. Это была еще и голодающая страна, которая не производила ничего, но потребляла так много, что весь мир был вынужден ее кормить. Вскоре я пересек её границы и стал одним из граждан. И оставался им довольно долго.

Поезд снова выехал со станции в дымной пелене и вскоре прогромыхал по пяти тоннелям за Адельсбергом, где железная дорога пробивалась сквозь цепочку горных пиков. Через некоторое время поезд с визгом остановился у низкой платформы на станции Дивакка. За последние шестнадцать лет я много раз делал там пересадку, поскольку в Дивакке соединялись линии, ведущие по полуострову Истрии, и главная австрийская железная дорога к основной базе флота в Поле. Но тем утром всё было по-другому: я ехал только до Дивакки, здесь мне следовало сойти с поезда и направиться в малоизвестный городишко Хайденшафт, примерно в двадцати пяти километрах, а оттуда — в еще более сомнительное и богом забытое место под названием Капровидза, такую дыру, что я не смог найти ее даже на самых крупномасштабных картах региона Кюстенланд.

Мое прибытие в Дивакку в то утро отличалось от прежних поездок лишь тем, что теперь я сходил с поезда другим человеком. Раньше я путешествовал как обычный лейтенант военно-морского флота Оттокар Прохазка, сын чешского почтового служащего из небольшого городка на севере Моравии.

Теперь же, хотя я по-прежнему являлся всего лишь линиеншиффслейтенантом по званию, я стал кем-то гораздо большим по социальному статусу: Оттокар Прохазка, барон фон Страхниц, кавалер самого редкого и наиболее ценного ордена старой монархии за мужество в бою, рыцарского креста Марии Терезии. За несколько дней до этого император лично наградил меня в Шёнбрунне в знак признания моих заслуг той ночью несколько недель назад, когда я сбил итальянский дирижабль над Венецией, а также вдобавок торпедировал их подводную лодку.

Честно говоря, мне было тяжело свыкнуться с внезапным повышением до дворянского титула и сопутствующей славой. Прошлым вечером я пытался по-тихому покинуть Вену — отчасти потому, что всего два дня назад женился. Но тихое прощание с женой было невозможно, в особенности когда на Южном вокзале собралась такая толпа — охотники за автографами, фотографы со вспышками, дети, которых отцы держали на плечах, чтобы они могли на меня взглянуть. В конце концов, я не привык к такой популярности и был искренне рад, когда поезд запыхтел прочь со станции.

Но даже когда мы ехали на юг через Грац и Марбург, меня не оставили в покое. Когда я двинулся по коридору в скудный военный вагон-ресторан, офицеры теснились, чтобы пожать мне руку, хлопнуть по плечу и пожелать удачи на новом поприще, ведь (как утверждали венские газеты) командование подводной лодкой стало для меня слишком скучным, и я решил вызваться добровольцем в пилоты, "...единственную должность, на которой он вживую сможет показать свою несравненную доблесть на службе императору и отечеству".

Когда я наконец нашел хоть какое-то спокойствие в купе, то еще раз взглянул на орден, прикрепленный слева на мундире. Слишком маленький, чтобы вызывать такой ажиотаж, подумал я, когда рассматривал его на ладони: небольшой золотой крест, покрытый белой эмалью, с маленьким красно-бело-красным медальоном посередине, с надписью fortitudini (за храбрость) по кругу. Такая маленькая вещичка всего за несколько часов перевернула мою жизнь вверх дном до такой степени, что я начинал подозревать, будто злой волшебник подменил меня во время сна.

Ни минуты передышки мне не дали и в Дивакке — маленьком городке, расположенном на вершине известнякового плато, возвышавшегося над Триестом. Неведомым образом новости о моем прибытии домчались до жителей быстрее меня, и местные, по большей части словенцы, подготовили торжественную встречу. Едва сойдя со ступеней вагона на платформу, я увидел перед собой толпу. Не успел я осознать, что происходит, как над головой грянул марш Радецкого, и на своих плечах люди понесли меня до площади, прилегавшей к зданию вокзала.

Под радостные крики жителей и звуки имперского гимна "Боже, храни" местный бургомистр готовился преподнести мне огромный букет цветов. Отсалютовали жандармы и пожарные расчеты. Дома были украшены черно-желтыми и красно-бело-красными флагами, а на дальнем конце площади надпись на трех языках — немецком, словенском и итальянском— провозглашала: VIVAT ÖSTERREICH—NIEDER MIT DEN ITALIENERN! ŽIVELA AVSTRIJA—DOL S ITALIJANI! VIVA AUSTRIA—A BASSO GLI ITALIANI!— "Слава Австрии! Долой итальянцев!"

Скромная церемония подошла к концу, и вместе с ней, увы, иссяк и энтузиазм всего мероприятия. Взваливая кого-нибудь на плечи, стоит четко понимать, куда идти, а у организаторов торжественной встречи это понимание явно отсутствовало, и что со мной делать дальше, они не имели ни малейшего представления. После краткой, наполненной патриотизмом речи градоначальника и последовавших аплодисментов меня без лишних церемоний поставили обратно на землю, и все разошлись по своим делам. Я же стоял, сжимая в руках букет цветов и лист бумаги, дававший мне право на неограниченное времяпровождение в Дивваке. Сомнительное удовольствие, прямо скажем.

Я направился обратно к вокзалу, где жизнь вновь шла своим чередом военного времени — кто-то возвращался из отпуска, для кого-то этот отпуск лишь начался. Развернув бумагу с приказом, я прочел: "прибыть в расположение штаба эскадрильи 19Ф в 12:00 24.07.16, аэродром Хайденшафт-Капровидза". Так-так, на часах — восемь утра, так что в моем распоряжении еще четыре часа. Только вот как мне туда добраться? Поездом, в соответствии с приказом, я смог добраться лишь до Дивакки, так что вставал вопрос транспортировки моих вещей и, собственно, меня до Хайденшафта, затем до Капровидзы (где бы они ни находились). Я явно нуждался в профессиональном совете. Войдя в служебные помещения вокзала, я нашел дверь с табличкой "перемещения личного состава императорских и королевских сухопутных войск, офицерский и сержантский состав". Здесь наверняка мне помогут. Войдя внутрь, я обнаружил весьма неаккуратного вида штабс-фельдфебеля — взгромоздив ноги в ботинках на заваленный бумагами стол, тот дрых.

Перед ним был раскрыт экземпляр венского журнала сомнительного содержания под названием "Паприка". Стены кабинета были украшены красотками (вырезанными, видимо, со страниц всё того же журнала), чьи пышные формы не уменьшила даже война.

Я кашлянул. Штабс-фельдфебель, проснувшись, глянул на меня одним глазом, затем поднялся и, одновременно застегивая китель, весьма небрежно отдал честь.

— Разрешите доложить, герр, э... — некоторое время он недоуменно таращился на три нашивки на моем рукаве, — лейтенант, вы ошиблись дверью. "Личный состав флота" выше этажом.

— Нет, это не для меня. Я прикомандирован к военной авиации, к эскадрилье 19Ф, расположенной в Капровидзе неподалеку от Хайденшафта. Я понятия не имею, где это и как туда добраться, и буду крайне признателен, если вы мне поможете. Вы занимаетесь только летным составом или вспомогательным тоже?

— Разрешите доложить, и тем и другим, герр лейтенант.

— Отлично. Так как мне отсюда добраться до Капровидзы?

Штабс-фельдфебель потер подбородок — этим утром он не брился — и начал рыться в бумагах. Стало ясно: он полагает, что помогать кому-то, кто носит синий мундир, а не серо-зеленый, не его дело, даже если к этому мундиру и приколот орден Марии Терезии. Через продолжительное время он ответил:

— Боюсь, это не так уж легко, герр лейтенант. Обычно утром и вечером туда идет грузовик, чтобы отвезти и привезти людей с аэродромов в долине Виппако. Но вчера вечером у него сломался задний мост, так что до семи вечера никакого транспорта нет, — он немного помолчал, — хотя вот что, герр лейтенант, вероятно, я смогу вам помочь. Это, конечно, не входит в мои обязанности...

Так что в конце концов, как только я неохотно расстался с коробкой сигарет, нашелся способ доставить меня в Хайденштадт к полудню. Оказалось, что нужно вернуть мотоцикл курьера в подразделение, куда я назначен — эскадрилью 19Ф в Хайденштадте. Причина всего этого, как я узнал, в том, что вчера на станции венгерский солдат, едущий домой в отпуск, пожелал продемонстрировать своим товарищам крайнюю ненадежность итальянских ручных гранат, используя экземпляр, который прихватил домой как сувенир. В результате трое зевак погибли, а еще семеро получили более или менее серьезные ранения, а среди них и курьер эскадрильи 19Ф, стоявший рядом, чтобы забрать пакет документов с венского экспресса. Мотоцикл следовало вернуть в подразделение, но поскольку его поместили в сарай на другом краю города, мне пришлось подождать, пока его не доставил денщик.

Как раз хватало времени, чтобы освежиться. По пути к вокзальному буфету я начал понимать, на какую странную территорию попал: "прифронтовая зона", о которой я столько слышал и читал, находясь в Каттаро, но никогда не посещал. Станция была запружена солдатней всех национальностей многоязычной армии императора Австрии и апостолического короля Венгрии: мадьярами и словаками, боснийцами и тирольцами, русинами и хорватами. Все устало-одинаковые, и дело не только в потрепанных серых мундирах и буро-ржавой окопной грязи Изонцо, запекшейся на ботинках и обмотках, но и в остекленевшем апатичном взгляде, который, как я вскоре узнал, являлся неизбежным следствием длительного пребывания на фронте.

Этот взгляд мне еще раз довелось увидеть четверть века спустя, в нацистских лагерях смерти. Солдаты, собирающиеся в отпуск, утомленно толпились на платформах, а сержанты военной полиции орали, загружая их в поезда, которые на несколько коротких дней вернут их обратно к женам и детям, в грязные лачуги в венгерских степях или коттеджи в карпатских долинах. Для многих худолицых солдат-крестьян со свисающими черными усами отпуск, несомненно, окажется последним.

После провала нашего наступления на плато Азиаго в мае итальянцы готовили ответный контрудар при Изонцо. Солдаты, что сейчас сходили в Дивакке с поездов, которые привезли их из отпуска, как раз окажутся в первой линии окопов, чтобы его встретить.

Протиснувшись, наконец, к битком набитому буфету - питаться там могли только офицеры, да и то стоя - я попросил стакан чая (на деле, настойку из высушенных малиновых листьев) и кусок хлеба, что и составило мой завтрак, и огляделся. Лишь сейчас я осознал, как изменилась австро-венгерская армия за два года: тяжелые бои с русскими в Польше осенью 1914 года лишили ее тех, кто составлял костяк старого офицерского корпуса, заполнив поредевшие ряды наспех обученными "годовалыми" офицерами или юнцами, попавшими в армию прямиком со школьной скамьи.

Одно место у бокового столика было свободно, и я спросил у молодого лейтенанта, могу ли сесть рядом. Ему было не больше двадцати, но выглядел он гораздо старше, в пропыленном и порванном колючей проволокой кителе. Он не ответил и вряд ли вообще меня заметил, уставившись в пространство глубоко запавшими глазами. Губы его шевелились — он разговаривал сам с собой, одновременно помешивая чай дрожащей рукой. В этот момент он напоминал игрушку на детской площадке, повторяя одно и то же действие, пока кто-нибудь не нажмет кнопку.

Денщик вернулся с мотоциклом, как раз когда я покончил с завтраком. Подписав необходимые документы, я закрепил багаж и отправился в путь, радуясь, что догадался захватить из Вены пару летных очков — лето выдалось пыльное.

Мотоцикл оказался детищем "Лаурин и Клемент" без ножного стартера, так что пришлось разгонять его по главной улочке Дивакки и затем под чихание двигателя запрыгивать на ходу.

Я был рад тому, что получил возможность добраться до расположения своей части самостоятельно, а не ожидая попутный транспорт. Стояло прекрасное утро, июльская жара, отражающаяся от валунов и зарослей, еще не наступила. Я не спеша ехал по укатанной щебенистой дороге, наслаждаясь видами и оставляя за спиной клубы пыли, проезжая мимо Сеножеча, затем от Бирнбаумервальда до долины Виппако — внезапно раскинувшейся зелени посреди голых серых возвышенностей Карсо.

Удивительно, подумалось мне, как же мало машин на этой дороге. До линии фронта одной из крупнейших войн в истории — считанные километры, но по сравнению с мирным временем здесь ненамного больше транспорта. Мимо проезжали лишь длинные, узкие крестьянские тележки с одной оглоблей — черта, характерная для славянских народов от Словении до Владивостока.

Большая часть припасов для фронта на реке Изонцо шла либо из Лайбаха, либо из Триеста по железнодорожной ветке до Дорнберга. Так что, не беря во внимание аэродромы Святого Вита и Виппаха, армейский транспорт особо и не пользовался этой дорогой. Я обогнал несколько грузовиков, поднимавших клубы пыли, и пару марширующих колонн, но больше о войне ничто не напоминало — разве что пришлось остановиться перед группой русских военнопленных, чинивших дорогу. Выглядели они довольно приветливо и на прощание помахали мне, когда я раздал в приступе щедрости оставшиеся сигареты.

Их охранял только пожилой, бородатый ландштурмист из резервистов, который (я видел сам) оставил винтовку одному из своих подопечных, когда отошел в кусты за определенной надобностью. В остальном же долина Виппако представляла собой весьма мирную картину: обмелевшая летом река неспешно струилась между берегов из бледно-серой известняковой гальки под щебет птиц в ивовых зарослях, которых никак не беспокоил постоянный грохот артиллерии вдалеке.

Я всегда считал, что путешествия способствуют размышлениям, и тем утром был особенно благодарен за уединение и возможность все обдумать, учитывая головокружительное развитие событий на предыдущей неделе. Еще в прошлую среду утром я был национальным героем. Ура-патриотическая пресса превзошла сама себя в неистовой лести: "один из величайших подвигов всей войны" — так обозвала это "Рейхспост" не в последнюю очередь потому, что успехи австро-венгерского оружия на других фронтах этим летом оставалось стабильно плачевными. Но на той неделе помимо награждения рыцарским крестом Марии Терезии меня ждала еще одна церемония, ибо в субботу в Вотивкирхе я должен был вступить в брак с венгерской красавицей-аристократкой, графиней Елизаветой де Братиану, с которой обручился прошлой осенью. Елизавета работала медсестрой в Венском военном госпитале.

Но колесо фортуны вращалось с ошеломляющей скоростью. В три часа того же дня я обнаружил, что уже стою в Военном министерстве перед неофициальным военным трибуналом, и меня обвиняют в потоплении немецкой подводной лодки минного заградителя около Венеции, которую я по ошибке принял за итальянскую, и в убийстве собственного будущего шурина, входившего в состав ее экипажа. Родственники Елизаветы сразу же запретили наш брак под угрозой лишения наследства. Но свадьба все равно состоялась, не в последнюю очередь потому, что (как я недавно узнал) невеста находилась на втором месяце беременности. Поэтому на следующий день мы расписались в загсе, а семья лишила Елизавету наследства.

Что касается меня, Военное министерство попало в затруднительное положение. Хотя уверенности в том, что я потопил немецкий минный заградитель, у чиновников не было, они не могли противостоять требованиям Берлина немедленно предать меня военному трибуналу. В конце концов, самое лучшее, что смогли сделать, раз я не застрелился и не попал под трамвай, так это снять меня с командования подлодкой и отправить в австро-венгерские военно-воздушные силы на итальянский фронт. Тем самым (по мнению чиновников) я окажусь вне пределов досягаемости немецкого Адмиралтейства, по крайней мере, на некоторое время, и вполне вероятно, что навсегда, вскоре меня либо вернут обратно на флот, либо я до конца войны застряну в итальянском лагере для военнопленных, либо, что наиболее вероятно, присоединюсь к своему старшему брату Антону в неопределенной категории "пропал без вести в боевых условиях". Так или иначе, меня поместили в самую любимую папку австрийской бюрократии — "отложенное".

Только поспрашивав дорогу у горожан и солдат на улицах, мне удалось добраться до штаба моей родной теперь Девятнадцатой авиагруппы, расположенной на лугу к западу от маленького городка Хайденшафт (или Айдовщина или Айдуссина, как его называла основная масса жителей — словенцев и итальянцев). Почти настал полдень, и в похожей на корыто долине, спрятанной среди карстовых гор, стало уже очень жарко. Но прием, оказанный мне в канцелярии воздушных сил в Хайденшафте, немедленно меня охладил. Я ожидал некоторой настороженности сразу по приезду. Австро-Венгерская сухопутная авиация и авиация флотская в значительной степени оставались автономными мирками со своими начальниками, как правило, нечего общего друг с другом не имеющими. Конечно, аэропланы военно-морского флота действительно оказали серьезную поддержку армии на южном фланге во время последующих сражений в Изонцо, бомбя итальянские батареи и расстреливая противника в окопах.

Но поскольку в морской авиации эксплуатировались исключительно летающие лодки, то по понятным причинам пилоты старались сильно не удаляться вглубь страны. Так что большую часть времени эти два вида авиации жили сами по себе. Несколько армейских пилотов летали в морской авиации, но насколько я знаю, я оказался первым морским офицером, перешедшим на службу в армейскую авиацию.

Но даже в этом случае прием, который мне оказали на летном поле Хайденшафта, сильно выходил за рамки цивилизованной вежливости. Когда я прибыл к воротам, усталый и покрытый коркой пыли, то заметил, что караульные меня не приветствуют. Я уже собирался потребовать у них объяснить свое поведение, когда из караулки вышел адъютант. Я отдал честь, представился, засвидетельствовал своё почтение и хотел изложить свои соображения по поводу караульных, которые делали вид, что не узнали морского офицера.

Но только я открыл рот, как адъютант фыркнул:

— Ха, да это же наш мотоцикл. Откуда он у вас?

— Меня попросили вернуть его со станции в Дивакке.

— Наконец-то, давно пора.

Он схватился за руль и покатил его прочь, пока я пытался отцепить свой багаж.

— Подождите,— попросил я. — В моих приказах значится доложиться здесь командиру Девятнадцатой авиагруппы, а затем проследовать в вашу эскадрилью 19Ф в Капровидзу.

Адъютант остановился и обернулся.

— Мы имеем мало общего с тем местом, а что касается гауптмана Хейровски, то сомневаюсь, будет ли он рад вас видеть. На вашем месте я бы просто убрался и не стал его беспокоить.

— Что ж, хорошо, — сказал я, пытаясь держаться с достоинством, и снял с мотоцикла багаж. — Раз вы, видимо, не в состоянии поприветствовать меня, как подобает офицеру и коллеге, буду считать, что о прибытии я, согласно приказу, доложил, и отправлюсь на аэродром Капровидзы. Не окажете любезность, показав дорогу?

Адъютант, не оборачиваясь, неопределенно ткнул пальцем куда-то на юг.

— По дороге до железнодорожного переезда и мимо кладбища... — он внезапно остановился, осененный какой-то мыслью. — Фельдфебель!— проорал он в сторону поста охраны. — Вынеси-ка мне велосипед! К кретинам из Капровидзы прибыло пополнение.

Мне в руки выкатили велосипед.

— Окажите любезность, прихватите с собой, ага? Гауптман Хейровски стащил его в городе, чтобы подарить вашему герру командиру. Просил передать, что если гауптман Краличек захочет как-нибудь покататься — пусть приезжает, научим-покажем.

— Может, изволите изложить все это в письменном виде, если хотите, чтобы я передал такое своему командиру? — резко ответил я. — Сами понимаете — дуэли, суды офицерской чести и все такое.

Адъютант ухмыльнулся:

— Определенно. Под пружиной сиденья уже вложена записка. Что касается дуэлей между нашими командирами, то лично я сомневаюсь, что до этого дойдет... Но даже если и так, уж я точно знаю, на кого поставлю.

Стало ясно, что продолжать обмен оскорблениями бессмысленно. Усевшись на велосипед, к счастью, на колесах по-прежнему стояли резиновые шины, а не их эрзац-аналог из набитых коноплей брезентовых камер, я покатил по дороге до переезда.

Вскоре я выехал на проходившую по дну долины, мимо кукурузных полей, ровную дорогу, с обеих сторон которой росли тополя. Как я вскоре узнал, это было одно из немногих мест в долине Виппако, пригодных для обустройства взлетно-посадочных полос.

В паре километров от города я остановился и, прикрыв глаза, посмотрел вверх: на посадку заходил аэроплан, возвращавшийся на базу Девятнадцатой авиагруппы. Судя по всему, двухместный "Ллойд". Когда он с ревом пронесся над головой, я заметил, что от одной из плоскостей нижнего крыла остались лишь торчащие деревянные обломки и развевающиеся на ветру лоскуты ткани.

На пыльную дорогу упали капли чего-то темного, и еще одна угодила мне в лоб.

"Черт, масло!"— подумал я, надеясь, что оно не испачкало мундир. Я протер лоб платком.

Это оказалось не масло, а кровь.

По моим часам, я прибыл на летное поле Капровидза в шестнадцать минут первого. Похоже, никто против этого не возражал. Я доложился дежурному офицеру, а рядовой проводил меня в весьма потрепанную палатку. База эскадрильи 19Ф была не слишком впечатляющей: каменистая полоса более-менее ровного поля на берегу реки Виппако с пятью брезентовыми ангарами и двумя недостроенными деревянными, хибарой канцелярии, небольшим шатром— по всей видимости офицерской столовой, и несколькими рядами жилых палаток.

На краю поля тянулся ряд земляных и бревенчатых укрытий, предназначение которых от меня совершенно ускользало. Рядом стояли мотофургон и пара телег, а также полевая кухня и две тачки с канистрами для заправки аэропланов (в опасной близости от полевой кухни). Единственным аэропланом в поле зрения оказался двухместный "Ганза-Бранденбург", который выкатили из брезентового ангара. Аэроплан казался брошенным на полуденной жаре, маревом растекающейся по полю, даже цикады в зарослях у реки умолкли, а голые карстовые холмы на юге, казалось, танцуют и изгибаются, как морские волны.

Я положил багаж на одну из двух походных кроватей— солдат отрапортовал, что я буду делить жилище с оберлейтенантом Шраффлом. Затем я умылся и вычистил пыль с одежды, насколько смог, причесался и поправил галстук, прежде чем пойти в столовую. Я обнаружил лишь одного офицера в лётном обмундировании, он сидел ко мне спиной и курил трубку. Повар сообщил, что обед уже полчаса как закончился и остальные офицеры ушли отдыхать в тени кипарисов на другой стороне поля. Что касается еды, остались только мясные консервы с холодной картошкой и подогретый кекс. С максимальной вежливостью я взял свою порцию и присел за стол.

Офицер в летном комбинезоне обернулся, и мы тут же узнали друг друга. Это оказался Карл Ригер, бывший капитан 26-го егерского полка и близкий друг моего старшего брата Антона. Мы обменялись рукопожатием и обнялись, поскольку не встречались где-то с 1912 года. Первым делом я спросил про брата, который пропал без вести в Сербии в августе 1914-го, когда 26-й егерский полк был практически уничтожен в сражении при Лознице. С тех пор я опрашивал всех выживших в слабой надежде на то, что брат мог попасть в плен.

Но Ригер ничем не мог помочь: он свалился с дизентерией сразу после того, как армия Потиорека вторглась в Сербию, и лежал в госпитале в Сараево, когда полк встретил свой конец. Поскольку после госпиталя он уже не мог вернуться в свою часть, Ригер вызвался добровольцем в ВВС и служил офицером-наблюдателем на русском фронте перед тем как пройти подготовку на пилота. Теперь он служил в недавно созданной эскадрилье 19Ф, теоретически он был единственным офицером-пилотом в части помимо командира, остальные пилоты были унтер-офицерами.

— Я и сам здесь недолго, — объяснил он. — Прибыл только в прошлом месяце, когда это подразделение выделили из авиагруппы Хейровски в Хайденшафте. Как видишь, ангары до сих пор брезентовые, а капониры [6] закончены только наполовину.

— Что-что?

— Капониры. Те штуковины из бревен и мешков с песком на другой стороне.

— И для чего же они, черт возьми? Вы же не ожидаете, что итальянцы начнут артобстрел? Мы километрах в двадцати от линии фронта.

— Как будто опасаться стоит только обстрела! Они против боры. Сейчас, летом, всё не так уж плохо, но поверь, с приходом осени ветер завывает по всей долине. Прошлой зимой в Четвертой авиагруппе за пять минут списали всю эскадрилью, потому что оставили аэропланы снаружи, привязав всего-навсего к десяти колышкам и нескольким мешкам с песком. Один сдуло так далеко, что его едва нашли. Уверяю, нас матушка-природа врасплох не застанет, достаточно и недавних потерь от итальянцев, не хватало еще беспокоиться о повреждениях от ветра.

— А как обстоят дела в этой стихии? В смысле в воздухе?

Он машинально затянулся трубкой, прежде чем ответить.

— Не считая последние несколько недель— неплохо. Вообще-то в первый год войны мы хорошо контролировали ситуацию над Изонцо. Итальянцев почти не видели, что и неудивительно, раз у них было всего-навсего штук пятьдесят пригодных аэропланов на всю страну. Но после Пасхи всё стало хуже. Они понастроили кучу авиазаводов и скупают за границей что только могут достать, так что теперь мы сравнялись в количестве. Но не выдам секрета, если скажу, что последние несколько месяцев у них имеется превосходство в качестве. Думаю, наши ребята по-прежнему чуть-чуть их превосходят, если говорить о пилотах. Но недавно итальянцы получили от французов одноместные "Ньюпоры", и поверь, один стоит десятка, когда ты летишь на нашей допотопной этажерке: эти "Ньюпоры" шустрые, как мухи, а набирают высоту так быстро, что сложно в это поверить. Для эскадрильи 19Ф выдалось горячее лето. За это время из сорока одного пилота двадцать три погибли, получили ранения или пропали без вести, мы списали десять аэропланов: пять потерпели крушение, а пять сбили враги. Но что я все жалуюсь, Прохазка. Скажи лучше, с чего вдруг новоиспеченный кавалер Рыцарского креста Марии Терезии почтил наше скромное подразделение своим присутствием?

— Боюсь, меня направили сюда, не дав времени подготовиться.

— Совершенно не дали. Как раз перед обедом я заходил в канцелярию, и твои бумаги еще не прибыли, поступил только телефонный звонок из Военного министерства. Что ты натворил, старина? Тебя застукали в постели с женой наследника престола или как?

— Боюсь, мне не так повезло, — улыбнулся я. — Просто небольшие разногласия с морским департаментом. Похоже, на некоторое время меня отстраняют от службы подводником. Здесь я в качестве офицера-наблюдателя, хотя могу летать, если понадобится, у меня есть лицензия с 1912 года.

— Чудесно. Она тебе пригодится. Все пилоты кроме меня — унтер-офицеры.

— А как же командир?

Ригер криво улыбнулся.

— Командир? Боюсь, что нет. Он говорит, что полеты выходят за рамки его обязанностей как старшего офицера.

— Каких еще обязанностей? Разве в авиаподразделении главная обязанность командира не в полетах?

— В большинстве частей — да. Но только не в нашей. Подозреваю, что у нашего командира даже на краю тротуара голова закружится. В общем, сам всё поймешь, когда с ним встретишься, не буду пытаться повлиять на твое мнение. Но учитывая сказанное, советую как можно скорее начать летать, хотя бы и пассажиром. Жизнь нынче становится всё более безумной, и не раз уже случалось, что офицеру-наблюдателю приходилось самому сажать аэроплан, после того как убили пилота. Да, дорогой Прохазка, уверяю, что полеты над юго-западным фронтом — дело непростое, жизнь в ВВС несется стремительно, — он встал и взял свой кожаный летный шлем.— И кстати, не могу здесь рассиживаться. Надеюсь, ты меня простишь. Поговорим вечером. Командир передавал поздравления и сказал, что встретится с тобой в пятнадцать минут третьего, когда вернется из Хайденшафта. Кажется, он у печатников, ищет там какой-то новый формуляр. А мне пора взглянуть на аэроплан вместе с механиком. Утром машину вернули из ремонта, нужно удостовериться, что всё в порядке, прежде чем расписаться за нее. До встречи.

Ригер вышел, и я остался в одиночестве. Дежурный по столовой принес мне чашку черной и горькой жидкости из жареных желудей под названием "Kaffeesurrogat" [7], а я взял экземпляр "Винер Тагблатт". Сейчас я чувствовал себя куда лучше, чем пару часов назад, по время идиотской встречи, которую мне устроили в Девятнадцатой авиагруппе.

Стоило мне войти в палатку, как я наткнулся на знакомого, так что, возможно, назначение окажется крайне удачным — по крайней мере, пока я жив, чтобы получать удовольствие. Я посмотрел на часы: пять минут третьего. Нужно вернуться в свою палатку и сменить пропыленную дорожную форму на парадную для разговора с командиром.

Я вышел из переполненного ангара-столовой на слепящий солнечный свет, и меня сразу поприветствовал гул авиадвигателя. На поле садился аэроплан: судя по характерным скошенным внутрь распоркам на крыльях, "Ганза-Бранденбург CI". Он приготовился к посадке, примерно метрах в пятнадцати над землей, и двигался ровно, как и положено.

Но пока я за ним наблюдал, произошло нечто ужасное: аэроплан вдруг накренился на крыло и с грохотом врезался в землю, подняв столб пыли. Я решил, что пилот смог выровнять аэроплан, но машина внезапно выкатилась на поле, прямо перед моим испуганным взором, перекувырнулась через нос и проехалась по земле, до самых кустов и берега реки. Я помчался к месту крушения, а вместе со мной еще несколько человек из наземной службы.

Но когда мы приблизились, аэроплан вспыхнул ярким оранжевым шаром. Мы пригнулись и остановились у пожарища, огнем слегка опалило брови, мы подошли как можно ближе, чтобы понять, можно ли вытащить пилота.

В конце концов детонирующие патроны отогнали нас подальше от этого ада. К тому времени как привезли ручной насос для тушения, и тонкая струйка воды заплясала на обломках, всё почти уже выгорело, лишь дымились мотки проволоки и алели раскаленные стальные трубки, чернел обгоревший двигатель и перевернутые велосипедные колеса без шин.

Мы осторожно приблизились, боясь обнаружить то, что должны были обнаружить. Я чуть не споткнулся о кошмарный предмет, и только после этого его опознал. Он был жутко перекореженным и кошмарно улыбался, обугленные, еще дымящиеся пальцы хватались за головешки руля. Борясь с рвотными позывами, я опустился на колени, пытаясь не вдыхать вонь горелого мяса. Нетронутыми остались лишь ботинки и стальная оправа очков, а еще металлический жетон, свисающий на цепочке со скукожившейся шеи.

Не подумав, я наклонился, чтобы его забрать — и вскрикнул от боли. В конце концов, пришлось подсунуть под него палку и дернуть. Цепочка порвалась и отлетела, с шипением приземлившись на мокрую траву у берега ручья. Я подобрал ее. Это был обычный австрийский личный жетон: похожая на девичий медальон металлическая коробочка с выгравированным двуглавым орлом и бумагой с персональными данными внутри. Я открыл медальон и обнаружил, что бумага от жара стала коричневой, но ее по-прежнему можно было прочесть. Там значилось: «Ригер. Карл-Фердинанд. Род. в 1885 г. в Лейтмеритце. вер. католич». Всего пятнадцать минут назад я болтал за столом с этими чернеющими и дымящимися останками. Как он недавно отметил, в последнее время жизнь в ВВС течет стремительно.

На подгибающихся ногах я покинул место крушения. В подлеске у реки снова защебетали птицы, а два человека из группы наземного обеспечения — поляки, насколько я расслышал— направились туда с ручной тачкой, прикрытой брезентом, используемой для подобных случаев. Похоже, торжественность кошмарной задачи не навевала на них ужас. Как я узнал позже, они часто выполняли такого рода задания. Поблизости от места крушения они поравнялись с соотечественником, идущим в противоположном направлении.

— Ну что, этот совсем обуглился, Войтек?

— Полностью. Но ничего страшного — это всего лишь офицер.

Гауптман Рудольф Краличек, старший офицер эскадрильи 19Ф, был недоволен, что я прибыл на встречу с опозданием на три минуты и двадцать семь секунд. Меня еще трясло после увиденного всего несколько минут назад, я пробубнил извинения и доложил, что стал свидетелем крушения на другой стороне летного поля. Он раздраженно отмахнулся.

— Герр линиеншиффслейтенант, пожалуйста, не стоит беспокоить меня из-за таких пустяков.

— Но герр командир, ваш старший пилот оберлейтенант Ригер погиб...

Он в отчаянии закатил глаза за стеклами пенсне.

— О нет, только не он. Ригер, вы сказали?

— С вашего позволения, герр командир, оберлейтенант Ригер.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен, герр командир: сгорел до неузнаваемости. Я видел останки своими глазами и сам забрал его личный жетон.

Краличек поднялся из-за стола и выбрал мелок.

— Какой это был аэроплан?

— "Ганза-Бранденбург", только что из ремонта. Похоже, Ригер потерял управление во время захода на посадку. Насколько я мог видеть...

— Помолчите! — раздраженно рявкнул мой командир и повернулся к доске, занимающей всю стену его кабинета, где были приколоты квадратные листки с разноцветными зигзагообразными линиями, то поднимающимися, то опускающимися, и со стрелочками всех цветов радуги. Он держал в руке красный карандаш и бормотал себе под нос:

— Еще одним офицером-пилотом и аэропланом меньше. Черт побери, вот уж ничего хорошего. Ну как тут можно поддерживать порядок, когда они так себя ведут? Так-так... Фактическая и штатная численность за июль... Должна быть где-то здесь...— он провел на графике линию,— а теперь будет здесь. Ну почему этот идиот не мог разбиться в следующем месяце?

Пока гауптман Краличек усердно стирал и исправлял линии на своих чудесных графиках, я смог без помех его рассмотреть. Хотя я никогда особо не был приверженцем так называемой "мужественной модели" военного лидера — будто эффективный военный должен выглядеть как вождь клана викингов или греческий бог— но должен сказать, что этот явно был престранным образчиком командующего фронтовым летным подразделением в разгар мировой войны и меньше всего походил на военного.

Не могу сказать, что ему не хватало военного щегольства: скорее его было даже слишком много. Он был облачен в серо-зеленый полевой мундир, и я заметил, что тот вычищен и напрочь лишен каких-либо заплаток, которые были так широко распространены у фронтовых офицеров на третьем году войны. Я также обнаружил, что одет он не в краги и обмотки, как тогда было принято, а в довоенные брюки генштабовского покроя, тёмно-серые, с двойной красной полосой, идеально выглаженные, и кожаные туфли вместо полевых ботинок, как у нас.

При такой манере одеваться он скорее производил впечатление заместителя директора банка, нежели военного офицера: бледный, прилизанный и в очках, с аккуратно постриженными ногтями на маленьких ладонях, которые выглядели привыкшими к перу, а не к ручной гранате или кусачкам. Когда он повернулся ко мне лицом, я заметил на его воротнике значок военно-воздушных сил и три капитанские звезды — никаких крыльев пилота или офицера-наблюдателя. Прежде чем заговорить, Краличек аккуратно отряхнул мундир.

— Что ж, Прохазка, приветствую вас в эскадрилье 19Ф. Должен сказать, что это одно из самых эффективных воздушных подразделений вооруженных сил империи. И даю слово, что моя цель — сделать его самым эффективным. Скажите, Прохазка, в котором часу вы прибыли на аэродром Капровидза?

— В пятнадцать минут первого или около того, герр командир. В моем предписании написано в полдень, но из Дивакки не было транспорта, пришлось одолжить мотоцикл, и я должен был сначала доложиться в Девятнадцатой авиагруппе в Хайденшафте...

Гауптман поджал губы с выражением крайнего неодобрения.

— Герр линиеншиффслейтенант, — тихо произнес он, как будто я сказал что-то совсем неподобающее,— кажется, я услышал, как вы обозначили два варианта времени военного дня — "пятнадцать минут первого" и "полдень". Такое небрежное отношение ко времени, может, и приемлемо в австро-венгерских кригсмарине, не могу знать; но я хочу попросить никогда не использовать его здесь. Вы должны безотлагательно привыкнуть к точности часового механизма, с которой австро-венгерская армия ведет свои дела. Правильные военные формулировки — "двенадцать часов пятнадцать минут" и "двенадцать часов" соответственно — и будут использоваться все время, пока вы остаетесь в этом подразделении. Ясно?

Я ответил, что ясно.

— Отлично. До следующего приказа, и в ожидании прибытия ваших документов из Вены, ваша должность в этом подразделении — офицер-наблюдатель.

— Герр командир, с вашего позволения...

— Да, в чем дело?

— Герр командир, с готовность сообщаю, что я опытный пилот и имею почти четырехлетний опыт. Немного практики на современных аэропланах, и я вполне способен выполнять обязанности офицера-пилота. И еще перед смертью оберлейтенант Ригер сказал, что мне следует налетать несколько часов самостоятельно...

При этих словах он побледнел еще сильнее.

— Герр линиеншиффслейтенант, проявите сдержанность и оставьте при себе ценные предложения до тех пор, пока я вас не спрошу. Ваша основная должность здесь, как я понимаю, офицер-наблюдатель; значит, насколько мне известно, пока я не получу дальнейших приказов, именно этим вы и будете заниматься, даже если окажетесь последним оставшимся в живых опытным пилотом во всей двуединой монархии. Независимо от остального, любое другое решение означает посчитать полной ерундой распоряжения по укомплектованию личным составом, выпущенные в этом квартале императорским и королевским Военным министерством. Во всяком случае, мне больше нечего вам сказать.

Он сел за стол и вынул пачку листов бумаги, плотно исписанных цифрами, а также карандаш, линейку и арифмометр — вещь скорее похожую на перечницу с одними вертящимися ручками наверху— и просмотрел цифры в небольшом окошке сбоку. Он поднял голову.

— Да, вам есть что добавить?

Я порылся в нагрудном кармане кителя.

— Покорнейше сообщаю, что сегодня утром перед отбытием из авиагруппы 19 адъютант передал мне подарок для вас от гауптмана Хейровски. Велосипед, если точнее. Он прислонен к задней стенке этого барака. Еще он передал для вас сообщение.

Я вручил ему конверт, засунутый под велосипедное седло, и отдал честь настолько иронично, что рисковал получить обвинение в неповиновении. Краличек взял конверт. Я заметил, что его руки слегка дрожат.

— Э-э, случайно, не передавал ли он с письмом что-нибудь на словах?

— Имею честь сообщить, герр командир, что передавал; суть в том, как передал адъютант, что гауптман Хейровски готов научить вас ездить на велосипеде, если вы пожелаете.

Мой командир нервно улыбнулся, вскрыл конверт и вытащил из него листок бумаги. Гауптман тяжело сглотнул, пока читал, и посмотрел на меня с болезненной усмешкой.

— Да-да, Прохазка, мы с гауптманом Хейровски старые товарищи, вечно подтруниваем друг над другом. Не стоит воспринимать сказанное им серьезно. Он весьма способный офицер, даже если ему катастрофически не хватает военной точности. Могу вас заверить, мы относимся друг к другу с большим уважением. Во всяком случае... — Он разорвал письмо на мелкие клочки и бросил их в мусорную корзину. — Прошу меня простить, я должен продолжить с отчетами. У нас уже последняя неделя месяца.

Я отдал честь и собрался уходить.

— Да, кстати, Прохазка.

— Герр командир?

— Поручаю вам пока летать с фельдпилотом-цугфюрером Тоттом. Я жду от вас твердости в управлении этим человеком. Ему совершенно недостает дисциплины и уважения к военным приказам: на самом деле до такой степени, как я считаю, что вскоре придется направить его в окопы или даже под трибунал. В австро-венгерских военно-воздушных силах летная дисциплина уже печально ослабла, и пока я командую этим подразделением, моя главная задача — подтянуть ее. Как я понимаю, чем меньше непослушных выродков у нас в авиации, тем лучше для Австрии.

С этими словами он нацепил очки и принялся за работу над бумагами, с явным безразличием к моему уходу.

Я узнал за следующие несколько недель, что перед войной гауптман Краличек когда-то был одной из самых ярких восходящих звезд имперского и королевского Генерального штаба. Его пребывание в должности пехотного прапорщика было по меньшей мере непримечательным, отмечено лишь прискорбным инцидентом во время летних маневров 1906 года в Далмации, когда он упал с лошади перед эрцгерцогом Францем Фердинандом и несколькими тысячами зрителей, а потом снова поднялся и поставил не ту ногу в стремя, так что сел верхом задом наперед — лицом к хвосту.

Но его карьера как военного управленца была намного более многообещающей. В 1910 году, после получения самых высоких оценок за всю историю штабного колледжа в Винер-Нойштадте, его направили прямо в Военное управление железной дороги, департамент Военного министерства, ответственный за австро-венгерскую версию тех огромных, подробных планов мобилизации, благодаря которым гигантские армии призванных на военную службу переместятся в назначенные места во время войны.

В те дни, в докомпьютерную эру, это была чрезвычайно обременительная работа. В общем, поговаривали, и это не лишено оснований, что лучшие умы из штабного колледжа отправились в железнодорожные войска и закончили в изоляторах для сумасшедших, прежде чем им стукнуло сорок лет. Краличек блистал на этой трудной работе. Но когда роковой день наконец наступил, в конце июля 1914-го, все тщательно продуманные планы провалились. У монархии было два тщательных и подробных плана мобилизации, проработанных до последней секунды и до последнего солдатского шнурка: один для войны против России с заслоном против сербов; другой — для войны против Сербии с заслоном против русских.

Чего планы не принимали в расчет, так это возможность войны на оба фронта. В итоге это привело к месяцу, а то и больше полной неразберихи, когда два плана столкнулись друг с другом: грузовые вагоны катили пустыми, а тем временем истощенные солдаты шли вдоль железной дороги с пассажирскими вагонами, нагруженные их снаряжением и припасами; артиллеристы отправились в Сербию, когда их пушки оказались в Польше, а боеприпасы – в Тироле; воинские эшелоны тащились день за днем по жарким венгерским равнинам со скоростью восемь километров в час, а потом попросту сжигали буксы, пытаясь пройти Карпаты на скорости экспресса.

Мой кузен из Кракова — где восторг от войны с ненавистными русскими граничил с безумием — рассказал мне годы спустя, как он наблюдал эшелон с польскими резервистами, уходящий ранним августовским утром с центрального вокзала на фронт: солдаты забирались на увешанные флагами вагоны, нагруженные подаренными табаком и шоколадом, и уезжали со станции под громкие возгласы ликующей толпы и звуки гимнов Австро-Венгрии и Польши.

Кардинал-архиепископ стоял в полном церковном облачении, окропил их святой водой из эмалированного ведра и убеждал, что они примут участие в богоугодном крестовом походе против царской тирании и православной ереси. Поезд скрылся за поворотом, а потом задним ходом быстро вернулся обратно на станцию, где патриотический угар уже слегка поугас, и солдаты вышли на переполненные платформы.

Результатом всего этого явилась серия знатных пинков, которые русские и сербы отвесили императорской и королевской армии, а затем тайная чистка среди штабных офицеров, направленная на поиск козлов отпущения за эту ужасающую неразбериху. Должна была слететь парочка руководящих голов, чтобы не пострадал престиж правящей династии, и бедный Краличек (справедливо или нет, не могу сказать) оказался в числе тех, на кого пал дамоклов меч. И только внезапно выраженный интерес к авиации помог ему избежать немедленного назначения в пехотный батальон пополнения, шагающий к Карпатам, где русские решали, как лучше пробиться через перевалы в Венгрию.

Поэтому непосредственная опасность рукопашной с дикими сибиряками миновала. Но, в конце концов, бедный Краличек оказался перед перспективой, возможно, еще более ужасной для застенчивого человека вроде него: вынужденно парить в тысячах метрах над землей в хрупкой и ненадежной штуковине из деревяшек и ткани, управляемой каким-то безумцем, вполне вероятно страдающим от последствий серьезных черепно-мозговых травм.

Его срочные просьбы о переводе из авиации были отклонены, так что в итоге единственным выходом для него стало добиваться командирской должности в любом авиаподразделении и использовать свое старшинство в чине, чтобы его безупречная обувь все так же уверенно упиралась в твердую землю.

Метод выполнения этой задачи прояснился для меня за следующие несколько недель. Короче говоря, он заключался в том, чтобы избегать летных обязанностей — насколько мне известно, Краличек никогда не поднимался в воздух, заполняя всё свое время администрированием. Клянусь богом, в старой австро-венгерской армии хватало бумажной работы: бесконечное заполнение форм, оформление возвратов, получение разрешений и послаблений в отношении запутанного клубка часто противоречивых инструкций, регулирующих каждую деталь службы, вплоть до точных ежедневных норм рациона для кошек, которых держали для ловли мышей на военных складах.

Краличек как-то умудрился увеличить даже эту гору бумаг, изобретая отчеты и свои собственные статистические подборки, и даже сам создал и напечатал за свой счет официальные формы, о которых пока еще и не мечтало Военное министерство.

Таким образом, устроившись, как паук, в центре плотной административной сети, в которой полностью разбирался только он сам, Краличек явно надеялся просидеть всю войну в кабинете, шестнадцать часов в день, семь дней в неделю, обедая за письменным столом и отдыхая ночью несколько часов на раскладушке в специальной комнате, заканчивая работу намного позже, чем соловьи устраивались на ночлег в ивовых чащах у реки. А разве могло быть иначе, возмущался он, когда ему даже не назначили адъютанта в помощь?

Он забывал при этом упомянуть, что все три адъютанта, которые прибыли в Капровидзу с мая, уехали приблизительно через неделю в нервном истощении. Однажды возникли бы вопросы. Но имперская и королевская военная бюрократия реагировала медленно даже в военное время, и если повезёт, война закончится, прежде чем всё обнаружится. Тогда он смог бы вернуться к тому, что называл "надлежащей военной службой", то есть снова засесть за стол в Вене, составлять графики мобилизации и рассчитывать свои пенсионные начисления.

Мое первое официальное мероприятие в качестве офицера эскадрильи 19Ф состоялось следующим утром на кладбище в Хайденшафте. На подобных церемониях в последующие несколько месяцев мне пришлось присутствовать много раз, хотя так или иначе всегда удавалось избегать появления в главной роли. Гроб Ригера опустили в могилу, а мы стояли рядом с непокрытыми головами. Священник закончил молитвы, почетный караул дал три залпа в летнее небо, а потом мы, проходя мимо, бросили по горстке земли на крышку гроба. Даже запах ладана не до конца смог замаскировать слабый аромат жареного мяса.

За неполные три месяца присутствия здесь военной авиации у стены кладбища под чёрными кипарисами уже выстроился ряд из примерно двадцати деревянных крестов: распятия, в которых поперечной планкой служил белый пропеллер аэроплана с именем и званием покойного. Написанные чёрным готическим шрифтом не немецкие имена выглядели слегка странно: Страстил и Фонтанелли, Кёвесс и Ясински. Мы называли его "флигеркройц", крест авиатора. Им награждали часто, причём, что необычно для имперских и королевских вооруженных сил, и офицеров, и низшие чины без разбору.

Глава третья

Эскадрилья

Для меня немецкий язык не являлся родным, и одной из самых любопытных особенностей в старом австрийском варианте этого языка было его чрезмерное почтение к титулам и бесконечная изобретательность в создании сложных существительных, от которых можно сломать язык — монстры вроде "герр оберсектионсфюрерштелльфертретер" или "фрау дампфкессельрайнигунгунтернеймерсгаттин"— что уравновешивалось сокращением этих же самых громких титулов до отвратительных коротких усеченных слов вроде "крип", "кроб" и "фроп": слова, всегда звучавшие для моего уха так, как будто кто-то страдает морской болезнью.

Как будто нужно вылезти из кожи вон и приложить неимоверные усилия, оборудовав обычный дом мраморными лестницами и балюстрадами, достойными дворца, а затем тратить время, входя и покидая дом и добираясь с этажа на этаж по системе временных лесов и веревочных лестниц, свисающих из окон.

Имперские и королевские австро-венгерские воздушные силы в 1916 году были особенно богаты этими корявыми акронимами. Основная единица, флигеркомпание (эскадрилья) сокращалась в обычной речи до "флик"; подразделение, которое ремонтировало аэропланы каждой группы "фликов", "флигеретаппенпарк", сократилось до "флеп"; а подразделения, направляющие людей в эскадрильи, "флигерзатцкомпаниен", стали "флексами".

Единица снабжения тыла, "флигерматериалдепот", называлась "флемп"; а летные школы для офицеров и для других званий— "флош" и "фефлиш" соответственно. Были также подразделения с названиями "фебш" и "флобш"— хотя теперь, три четверти века спустя, сам Господь не поможет мне вспомнить, что же это означало.

Летом 1916 года каждая приблизительно из тридцати авиагрупп его императорского, королевского и апостолического величества состояла (на бумаге, по крайней мере) из восьми аэропланов — шести в эксплуатации и двух в резерве— и в общей сложности приблизительно из ста восьмидесяти человек личного состава: командира, старшего летчика, механика, адъютанта, восьми или девяти пилотов и такого же числа офицеров-наблюдателей и, кроме того, приблизительно из ста пятидесяти человек в наземных службах. Но проблема в том, что еще задолго до 1914 года австро-венгерская армия постоянно испытывала проблемы с финансированием и потому ежегодно могла набрать не больше половины требуемого числа призывников. А ужасающие потери начала войны еще больше увеличили разрыв между «бумажной» и фактической численностью подразделений.

Что касается аэропланов на фронте в Изонцо, то дела этим летом обстояли не лучше. Консервативная и скудно финансируемая императорская и королевская армия в предвоенные годы уделяла аэропланам очень мало внимания. То, что у двуединой монархии были военно-воздушные силы, вообще достойные так называться, почти полностью являлось заслугой одного энергичного офицера, хорватского генерал-майора инженерных войск по имени Эмиль Узелац — "наш Уз", так мы раньше называли его. Узелац — я встречал его несколько раз — выглядел типичным образцом всех многочисленных бравых хорватских болванов, составлявших столь высокий процент корпуса габсбургских кадровых офицеров за предыдущие три века: человек с квадратным черепом, непробиваемым выражением лица, слегка за пятьдесят, с густыми усами и постоянным расстройством желудка.

Но в действительности у старого Узелаца был удивительно живой и гибкий ум. В середине 1900-х он занялся парусным спортом — а затем самостоятельно обучился морской навигации и с первой же попытки получил лицензию капитана торгового корабля.

Необоримое желание летать возникло у него году в 1910-м, и хотя ему было уже хорошо за сорок, он начал учиться. И как только получил лицензию пилота, приступил к работе и стал без устали наседать на скептиков из Военного министерства, чтобы они ассигновали средства на создание военно-воздушных сил. Ему это удалось лишь частично, поскольку почти каждый раз, когда действительно получалось выбить из казны пару жалких крон на покупку аэроплана, приходилось ехать за ним во Францию или Германию.

Двуединая монархия не испытывала недостатка в хороших авиаконструкторах, скорее просто вообще не знала, как их использовать. Иго Этрих, Курт Заблатниг, бессмертный доктор Фердинанд Порше — все довольно быстро устали от попыток выжать деньги из австрийской бюрократии, чье отношение к авиации, вероятно, состояло в том, что, если Бог хотел лишить австрийцев возможности твердо стоять на земле обеими ногами сразу, он не создал бы Габсбургов, чтобы управлять ими. Один за другим изобретатели уехали работать в Германию, где официальное отношение к этим вещам было не таким ограниченным. Какая-никакая авиационная промышленность Австро-Венгрии начала давать результаты к 1914 году, но это были лишь слабые и болезненные ростки. Индустриализация поздно охватила нашу почтенную империю, а когда разразилась война, оказалось уже слишком поздно, чтобы преодолеть отставание.

К концу войны австро-венгерские аэропланы уже нельзя было назвать плохими: я считаю, что двухместный "Феникс" образца 1918 года мог дать солидную фору даже "Сопвич Кэмэл", хотя обходился дешевле, а авиадвигатели "Австро-Даймлер" были исключительно хороши. Но количество выпущенных самолетов всегда оставалось прискорбно низким, а производство двигателей — крайне нерегулярным из-за дефицита материалов и почти каждодневного отключения электричества. Когда в 1918 году прибыли эмиссары по вопросам перемирия, полагаю, они обнаружили забитые готовыми самолетами ангары в ожидании двигателей, которые так никогда и не поступили.

Думаю, огромной проблемой была невероятная императорская и королевская бюрократия. Люди бесспорно добросовестные и по-своему достаточно трудолюбивые просто не сумели мысленно приспособиться к двадцатому веку, вообще-то, порой казалось, что и к девятнадцатому они не совсем привыкли. Даже когда я прибыл в Хайденшафт в июле 1916 года и уже почти два года шла самая отчаянная и кровавая война в долгой истории монархии, официально считалось, что скоро она закончится, и потому нет никакой необходимости увеличивать военное производство для конфликта, который скоро себя исчерпает.

Вена не собиралась действовать в обход правил, уменьшать количество бумажной волокиты и понижать довоенные стандарты. Самой большой проблемой Узелаца в попытке получить хотя бы вполовину достойные аэропланы в нужном количестве явилось то, что вплоть до конца войны ведомство, ответственное за их поставку, было не военной, а гражданской организацией, называемой "Флигерарсенал", в Фишаменде на окраине Вены.

Ничто и никто в мире, казалось, не способен сдвинуть это ведомство с мертвой точки, чтобы ускорить неспешный довоенный темп и разрешить строительство современного аэроплана — даже коллективные угрозы фронтовых летчиков в 1917 году прийти с мешками гранат и уничтожить всех чиновников.

Даже после того как остальные воюющие государства осознали, что нужно выпускать аэропланы тысячами — причём в большинстве случаев те устаревали к моменту выпуска— в Фишаменде всё еще разделяли предвоенное мнение, что аэропланы будут заказываться каждый отдельно, как корабли, и подобно кораблям, они будут служить по двадцать пять лет. Даже в 1915 году в Австрии аэропланам всё ещё давали индивидуальные имена.

"Флигерарсенал" также гораздо больше, чем прочие упирал на идею (уже быстро испаряющуюся), что аэроплан можно использовать одинаково хорошо для любых целей, возлагающихся на летательный аппарат, будь то разведка, аэросъемка, корректировка артиллерийского огня, бомбардировка, обстрел наземных войск или уничтожение вражеских аэропланов.

Это убеждение еще существовало, хотя его порядком потрепали воздушные бои в небе над Францией, когда в конце 1915 года великолепные «Фоккеры Айндекер», первые в мире эффективные истребители, не вымели из своих носовых пулеметов все британские и французские военно-воздушные силы только потому, что их было еще мало. Уже начали выделяться специализированные типы аэропланов, и даже здесь, на австро-венгерском Юго-Западном фронте, уже сделали первые шаги в направлении создания авиаподразделений с особыми задачами.

Именно поэтому я присоединился не к 19 авиагруппе, а к эскадрилье 19Ф: Ф обозначало "Фернауфклерунг", или "глубинная разведка". Раньше все фронтовые эскадрильи прикреплялись к пехотным дивизиям, для которых обеспечивали артиллерийскую корректировку, аэросъемку и немного (как правило, не очень эффективно) бомбардировку и непосредственную поддержку войск. Но в феврале провели смелый эксперимент. Однажды рано утром с аэродрома Гардоло в Альпах, к северу от озера Гарда, в воздух поднялись три двухместных "Ллойда" и совершили четырехчасовой полет для бомбардировки Милана.

Результаты оказались настолько впечатляющими по сравнению со скудными затратами (массовая паника в городе, который до сих пор считался далеким от фронта), что высшее командование Австрии решило продолжить дальнейшие эксперименты в этом направлении. Война никогда не была особо популярна в Италии — их парламент решил вступить в нее в мае 1915 года с помощью небольшой уловки — и вполне возможно, что еще несколько дневных налетов на итальянские города могли бы накалить общественное мнение до предела.

Единственной проблемой здесь был наш император. Старый Господин ни в коем случае не являлся доброжелательным дедушкой из популярной сказки: он был столь же тверд, как большинство монархов старой школы и, как говорили, его ничуть не тронула резня в Сольферино, в то время как его противник Наполеон III находился в подавленном состоянии, когда на следующий день увидел ужасное поле битвы и вдохнул его смрад.

Полностью лишенный воображения Франц Иосиф несомненно был принципиальным человеком, и на его ограниченный взгляд было негуманно сбрасывать бомбы, даже случайно, на безоружных гражданских лиц, и особенно в таком городе, как Милан, который был австрийской провинциальной столицей на памяти еще живущих, и где сам император (по слухам) все еще имел счет в ателье по пошиву военных мундиров.

На самом деле само слово «бомба» было сказано, чтобы произвести сильное впечатление на этого обычно флегматичного и довольно недалекого старика: возможно, потому, что он потратил большую часть своей долгой жизни, отбиваясь от подосланных к нему наемных убийц. Аргументы, что бомбить будут исключительно военные объекты — бараки, оружейные заводы, железнодорожные склады и т.п. — абсолютно не поколебали его мнение; может быть, потому, что не обладая особым умом, он обладал гораздо большим здравым смыслом, чем большинство его советников, и инстинктивно чувствовал то, что нам, авиаторам, еще предстояло выяснить: сбрасывать бомбы с двух тысяч метров с помощью примитивных прицелов — одна из самых неточных техник, которые только можно представить.

Лишенный воображения старик, возможно, ощущал своими старыми костями то, чего мы, молодые, люди не ощущали: трясясь в воздухе в непрочных бипланах из дерева и парусины с их смехотворной бомбовой нагрузкой, мы на самом деле отправлялись в полет, который приведет через Роттердам и Дрезден к руинам Хиросимы.

Так или иначе, когда после ожидаемых бюрократических проволочек началось создание специального подразделения бомбардировщиков дальнего действия, было решено сформировать его из состава уже существующей Флик 19 под видом эскадрильи глубинной разведки. Вышло, прямо скажем, неплохо, но привело, помимо решения старых проблем, к возникновению новых — как с административной, так и с личной точки зрения.

Девятнадцатая авиагруппа, сформированная весной 1916 года, уже успела стяжать себе славу одной из лучших в составе ВВС. Во многом это заслуга ее выдающегося командира — гауптмана Адольфа Хейровски, того самого, с кем у меня не получилось встретиться в Хайденшафте, и который, судя по всему, был занят планированием кампании по оскорблению моего непосредственного командира гауптмана Краличека.

Хейровски воплощал собой образец австрийского офицера старой закалки, одного из тех немногих, кто пережил осень 1914 года под Лимановой и Красником. Великолепный фехтовальщик, лыжник и стрелок, Хейровски, не будучи гением, тем не менее, был необычайно храбр, безоговорочно предан дому Габсбургов и кристально честен.

Не обладая какими-либо летными навыками, он настоял на полетах в качестве наблюдателя, едва прибыв в расположение Флик 19. В течение месяца Хейровски умудрился подстрелить из своего охотничьего "Манлихера" два итальянских аэроплана. Не удовлетворившись подобным, во время пятой битвы при Изонцо, при нелетной погоде, он вызывался добровольцем по вечерам и в выходные (так сказать) сражаться в траншеях как пехотный офицер.

Такой человек, подобно своему императору, едва ли мог с одобрением отнестись к идее сбрасывать бомбы на города глубоко в тылу. Не говоря уже о риске для мирных жителей, он считал первейшим долгом военного летчика оказывать поддержку солдатам в окопах. Помимо этого, само административное устройство эскадрильи 19Ф было в определенной степени оскорбительным. Дело в том, что девятнадцатая авиагруппа находилась под командованием штаба ближайшего армейского корпуса — Седьмого корпуса эрцгерцога Йозефа, дислоцированный в Оппачьяселле, если я правильно помню. Мы же, будучи подразделением стратегической авиации, подчинялись напрямую штабу Пятой армии в Марбурге.

Больше всего профессиональный офицер терпеть не может именно такое положение — быть ответственным за подразделение, которым он непосредственно не командует. Представьте, что вас обязали выплачивать долги жены, которая уже годами живет с другим. В общем, не говоря уже о личных конфликтах, едва ли кто мог требовать от гауптмана Хейровски большой любви к этому, так сказать, незаконорожденному отпрыску.

Помимо профессиональной неприязни по отношению к 19Ф, Хейровски испытывал жгучую, можно сказать, на грани мыслей об убийстве, ненависть к Краличеку, не забывая презирать его еще и как штабную крысу самого жалкого пошиба. Конечно, едва ли можно винить беднягу Краличека в том, что его фамилия оказалась переделанным на немецкий лад чешским словом "крольчонок" (о чем Хейровски прекрасно знал, свободно владея этим и еще шестью-семью языками). Жаль лишь, что невзрачная, трусливая и робкая натура этого человека настолько соответствовала его имени.

Одно лишь присутствие подобного существа естественнейшим образом могло пробудить воинственные настроения такого человека, как Хейровски — словно ласки, обнаружившей перед своим носом кролика.

Мне рассказывали (по секрету, так как тогда еще существовала угроза военного трибунала) о позорной сцене, разыгравшейся на летном поле Хайденшафта, когда Краличек навестил Хейровски по какому-то вопросу. Спустя несколько минут гауптман пулей вылетел из канцелярии, преследуемый по пятам Хейровски, который, размахивая винтовкой и поднимая выстрелами пыль у ног Краличека, с воплями "беги и не оглядывайся, крольчатина!" загнал того в штабную машину. С этого знаменательного момента не проходило и дня без какого-нибудь изощренного оскорбления — вроде того предложения научить гауптмана кататься на велосипеде. Безнаказанность свою Хейровски прекрасно понимал, зная, что любая жалоба со стороны Краличека приведет к суду чести и, следовательно, выбору между дуэлью и позорным увольнением со службы.

Кроме нехватки аэропланов и организованности, австро-венгерские воздушные силы, куда меня временно направили в июле 1916 года, по-прежнему страдали еще от одного вредного недостатка, связанного с невероятным консерватизмом начальников.

В Военном министерстве до сих пор придерживались мнения, хотя оно и опровергалось на полях сражений, что задача офицера — командовать аэропланом, а управлять им — дело низших чинов, в лучшем случае сержанта. Проблема заключалась в том, как мне кажется, что хотя армейская бюрократия неохотно признавала необходимость военно-воздушных сил в том или ином виде, она не собиралась по этой причине допускать слабину в знаменитой австрийской дисциплине, которая за предыдущие два столетия привела к тому, что габсбургской армии давали пинка вражеские силы самых разных размеров — от Франции до Черногории. В особенности бюрократы не желали допускать никаких послаблений в отношении священного габсбургского офицерского корпуса — одного из двух столпов династии наряду с католической церковью.

К 1916 году это стало откровенным безумием: начиная с 70-х годов девятнадцатого века старая имперская аристократия уходила из армейской жизни, и ее место заняли простые люди вроде меня, внука богемского крестьянина. Даже до 1914 года австро-венгерский офицерский корпус был полностью буржуазным, и ужасные потери того года только усугубили это положение, добавив огромное число спешно произведенных в офицерское звание кадетов и добровольцев: молодые люди, которые до войны стали бы фармацевтами и школьными учителями и, конечно, вернутся к выдаче таблеток и обучению французской грамматике, как только все закончится.

Но Военное министерство, тем не менее, продолжало вести себя так, словно мы все были Шварценбергами и Кевенхюллерами, а с повязыванием священной черно-желтой шелковой портупеи (которую большинство новоиспеченных офицеров даже не потрудилось приобрести) могло сравниться лишь елеопомазание самим Папой Римским.

Тем временем низшие чины, не имеющие аттестата зрелости, позволяющего им претендовать на повышение, полностью лишились возможности стать офицерами, вне зависимости от того, насколько они способны и энергичны. Как я знаю, ни одного пилота из низших чинов в ВВС так и не произвели в офицеры, хотя в 1918 году в качестве особой награды аса Йозефа Кисса сделали кандидатом в офицеры, как только он погиб и больше не представлял угрозы.

Результаты этой тупости были явно видны в течение всей войны. Наши летчики храбро сражались, но уровень инициативы и предприимчивости обычно оставался невысок, даже по сравнению с немецкими воздушными силами, столь же кастовыми, как и наши, но поменявшими свои представления под напором событий, и уж конечно, нас никак не сравнить с британцами у Пьявы в 1918-м, когда нас подавила кучка аэропланов королевских ВВС, которыми управляли в основном младшие лейтенанты, чья храбрость оказалась поистине легендарной.

Конечно, скучнейшая рутина старой довоенной армии — в основном муштра и парады, поскольку это обходилось дешевле надлежащего обучения, производило впечатление на народ и требовало гораздо меньших умственных усилий — не готовила к войне, требующей исключительной самоотдачи и инициативы.

И вот, во второй день моего пребывания в эскадрилье 19Ф, вернувшись с похорон оберлейтенанта Ригера, я познакомился с человеком, которому предстояло стать моим личным "шофером" в ожидающих впереди отчаянных приключениях. Отвечающий за порядок полетов офицер сообщил, что мой первый вылет состоится следующим утром, чтобы сфотографировать склады боеприпасов у Пальмановы по срочному запросу из штаба Пятой армии. И я посчитал крайне важным подготовиться к долгому полету над вражеской территорией, и уж, по меньшей мере, познакомиться с человеком, который отвезет меня туда, а если всё пройдет благополучно, то и обратно.

Я застал фельдпилота-цугфюрера Золтана Тотта играющим в карты в тени ангара с наземной группой обеспечения нашей машины, двухместного аэроплана "Ганса-Бранденбург" (как и тот, в котором накануне превратился в пепел бедняга Ригер). Только что закончился обед, и солдаты воспользовались положенным по уставу часовым отдыхом. Увидев меня, они неохотно встали и отдали честь. Я уже встречался с фельдфебелем Прокешем, главным механиком в шестерке наземной команды аэроплана, но этот человек... Наверное, это какая-то ошибка.

Хмурый тип, шагнувший вперед, чтобы отдать честь и пожать мою протянутую руку... Нет, это невозможно.

Наверное, очень немногие люди сразу готовы спокойно вверить свою жизнь незнакомцу, да еще на высоте четырех тысяч метров над вражескими позициями, без парашюта. Но незнакомцу, выглядящему как воссозданная из челюсти и фрагментов черепа неандертальца реконструкция антрополога? Выступающая челюсть, ноги колесом и бочкообразная грудь — жуткая внешность, самый уродливый и нескладный человек, которого мне довелось видеть. Он глядел на меня из-под нависающих бровей, точнее сказать, одной длинной нависающей брови, похожей на карниз сельского дома.

Я плохо помню минимальные требования к росту в императорской королевской армии, но уверен, что даже для военного времени этот человек не дотягивал до них на целую голову. Даже когда он вставал навытяжку, чуть оторвав каблуки от земли, его макушка едва достигала моего плеча.

Назвать его похожим на обезьяну значило бы обидеть обезьянье племя. Я почти ждал, что он прыгнет на балки открытого ангара, начнет издавать бессмысленные звуки и швырять в нас ореховой скорлупой. Всё и без того было достаточно плохо, но цугфюрер Тотт еще не открыл рот для доклада.

Когда он наконец его открыл, это заставило меня позабыть о его внешности. Что же, спрашивается, могли означать эти ужасные звуки? Это немецкий или венгерский, или какой-то другой, совсем неизвестный язык? Это вообще человеческая речь? Нет, решил я наконец: слова были похожи на немецкую речь; казалось просто, что их выбирали наугад, тыкая булавкой по страницам словаря.

В теории командным языком старой императорской и королевской армии был немецкий. Даже если меньше пятой части населения империи говорили по факту на немецком как на родном. Хотя преимущественно полки вели обычные дела на языке большинства, каждый солдат австро-венгерской армии независимо от уровня грамотности или ума был обязан знать по крайней мере основной немецкий военный словарь: известные "Восемьдесят команд армии Габсбургов". Но в чисто венгерской части армии (в полках, из которых Тотта перевели в австро-венгерскую военную авиацию) немецкий язык использовался только для отвода глаз, если вообще использовался.

Даже в последние годы войны встречались венгерские полковники, которые с трудом понимали немецкий, не говоря уже о том, чтобы говорить на нем. Военно-воздушные войска спешно комплектовали из добровольцев всех национальностей империи, и вполне ожидаемо уровень письменного и разговорного немецкого языка часто оказывался очень сомнительным.

Но даже если и так, немецкий Тотта тем утром был понятен лишь ему одному. В конце мы обменялись формальными любезностями через молодого механика, который приехал из Бургенланда, к востоку от Вены, и знал и немецкий, и венгерский. На этой первой встрече выяснилось, что фельдпилот-цугфюрер Тотт не особо любит офицеров как класс, независимо от их национальности. Тем вечером у меня появилась первая реальная возможность поговорить с другими офицерами в эскадрилье 19Ф; то есть со всеми, за исключением гауптмана Краличека, который не присутствовал на обеде, так как, по его словам, должен работать над статистическим обзором. Я выяснил, что обычно он обедает в одиночестве в своем кабинете. Таким образом, после гибели Ригера председательство за столом перешло по старшинству к механику, оберлейтенанту Мейерхоферу.

Франц Мейерхофер был намного старше остальных, даже на год старше меня, и до войны был офицером запаса, его призвали из лишь в 1915 году. Еврей из Судетской области, в мирное время он управлял станкостроительной компанией в городе Эгер.

Он добровольно пошел в военную авиацию из желания летать, но прочно застрял на земле по той простой причине, что в австро-венгерской армии было крайне мало офицеров с таким глубоким знанием техники — слишком редкий образчик, чтобы рисковать его жизнью во время полетов. Я ощутил к этому твердому, спокойному человеку доверие и мгновенную симпатию, причины которой затрудняюсь определить.

Ещё одним "стариком" был оберлейтенант Шраффл, мой сосед по палатке. До войны он служил кадровым офицером в одном из первоклассных пехотных полков, и его дорога в военную авиацию была такой же, как у многих других офицеров в те годы: слишком серьёзное ранение, не позволяющее больше служить в пехоте, но он мог доковылять до аэроплана и взобраться в него. В 1914 году ему прострелили колено в Пшемысле, а потом, лежа в окопе, он получил серьёзное штыковое ранение от русского. Алюминиевый коленный сустав позволил ноге более-менее сгибаться, но он ходил с тростью, и ему требовалась помощь механика, чтобы забраться в аэроплан. Должен сказать, я плохо его знал. Он был довольно скрытным человеком, и в любом случае, на близкое знакомство не было времени.

Трое других офицеров: лейтенанты Баринкаи и Суборич и прапорщик Тельцель, были слишком молоды: всем не больше двадцати, прямо из гимназии — в армию. Должен сказать, мне они показались скучными; не в последнюю очередь потому, что только венгр Баринкаи знал какие-то языки, кроме немецкого.

Мне кажется, отношения сложились достаточно сердечные, но у этих молодых людей не хватало такта. Я наблюдал тревожную тенденцию восхищаться всем немецким и презирать империю, чей значок они носили. Прослужив офицером у Габсбургов шестнадцать лет, я за все это время ни разу не слышал высказываний ни на одном офицерском собрании, что чехи, поляки или итальянцы — менее преданные солдаты почтенного дома Австрии, чем этнические немцы или венгры.

Теперь я слышал об этом постоянно: намеки на чешские полки, которые перешли к русским на Восточном фронте, и слухи, что итальянская жена прямого наследника Зита поддерживает тайные связи с Антантой. Иногда мне даже казалось, что эти юные отпрыски передразнивают мой чешский акцент. Но я предположил, что, возможно, становлюсь слишком чувствительным.

В тот день я тщательно подготовился к запланированной на следующее утро аэросъемке в Пальманове: проверил карты, компас, пистолет и т.д., отыскал на складе свою кожаную летную форму — отметив с некоторой тревогой, что спереди на куртке имеются три кое-как заштопанные дырочки от пуль, а подкладка до сих пор щедро окрашена кровью.

Потом я устроил совещание со своим пилотом, чтобы обсудить маршрут и наши планы на завтра, хотя и пришлось использовать молодого механика в качестве переводчика. По дороге я встретил гауптмана Краличека.

— Ага, Прохазка, куда вы идете, позвольте полюбопытствовать?

Я испытывал искушение сказать, что это не его дело — мы с ним, в конце концов, одного звания, причем я получил своё на несколько лет раньше. Но он был командиром, поэтому я сохранил учтивость.

— Поговорить с фельдпилотом Тоттом, герр командир.

— С Тоттом? О чем, можно спросить?

Меня разозлила такая тупость, но я сдержался.

— О завтрашнем полете, герр командир.

— О полете, герр лейтенант?

Он выглядел озадаченным. Неужели он намеренно пытается разозлить меня или просто не понимает, что происходит вокруг?

— О полете, герр командир: завтрашнем утреннем полете над Пальмановой для аэросъемки по запросу из штаба армии. Конечно, вы помните.

— О да, конечно, этот полет. Но почему, боже ты мой, вы хотите обсудить это с Тоттом?

— Покорнейше сообщаю, герр командир, что цугфюрер Тотт должен завтра доставить меня туда и обратно. Я хотел обрисовать ему в общих чертах цель задания, показать возможный маршрут следования и узнать его мнение на этот счет.

Он замолчал и какое-то время смотрел на меня в замешательстве.

— Герр лейтенант, — наконец проговорил он, — герр лейтенант, я ослышался, или вы серьезно полагаете, что вам, австрийскому офицеру, следует обсуждать свои планы с рядовым?

— Да, а что, герр командир? Мне кажется само собой разумеющимся рассказать ему, что мы намереваемся делать, и выработать наилучший план. Кроме того, я не новичок в военной авиации, но на Юго-Западном фронте впервые. Тотт здесь уже несколько месяцев, как мне кажется, и пересекал итальянские границы бессчетное число раз. Так что он лучше других знает об опасностях и как их избежать.

— Герр линиеншиффслейтенант (он всегда использовал моё громоздкое полное звание, когда хотел меня разозлить), герр линиеншиффслейтенант, не могу знать, какой порядок в этих вопросах в императорской и королевской флотилии подводных лодок. Может, вы по очереди командуете лодкой с коком. В австро-венгерской военной авиации инструкции весьма четкие: офицер-наблюдатель отдаёт приказы, а рядовой пилот выполняет их, даже если ему прикажут на полной скорости врезаться в землю. У Tотта нет права ни на собственное мнение в этом вопросе, ни надобности его иметь. Он не должен знать, куда направляется, потому что вы отдадите ему приказ. А вы отдадите приказ, потому что вы — офицер, именно для этого офицеры и существуют, ясно?

После обеда я обсудил этот вопрос с Мейерхофером.

— Да, знаю, — сказал он, — по-дурацки так управлять военно-воздушными силами, если вас интересует моё мнение. Но предупреждаю, присматривайте за Тоттом: этот человек себе на уме, и один из его офицеров-наблюдателей уже погиб.

— И кто же?

— Офицер по фамилии Розенбаум, это случилось в конце мая над Гёрцем. Тотт заложил слишком крутой вираж, пытаясь увернуться от "Ньюпора", и Розенбаум просто выпал из «Бранденбургера» (Тотт называет аэроплан "Зоськой"), пробил крышу монастырской оранжереи и чуть не угодил прямо в монахиню, поливающую бегонии. Забавно, но можно было бы ожидать, что упав с двух тысяч метров, он взорвется, как хлопушка, но когда его нашли, на нем не было ни царапины. В общем, об этом до сих пор идут разговоры — похоже, что Тотт специально сделал мертвую петлю и выкинул его.

Мне следовало указать, что, выполняя мертвую петлю, аэроплан скорее пикирует вниз, а не вверх, так что пилот оказывается внутри петли, а не снаружи. К тому же за этот маневр отправляют под трибунал из-за слишком высоких нагрузок на машину.

— И как Тотт выкрутился?— поинтересовался я.

— Повезло. По пути домой наткнулся на "СП 2" — артиллерийский корректировщик, итальянский "Фарман" с толкающим винтом, скоро сами увидите массу таких. Даже жаль бедолаг, которым приходится в них летать — во время атаки они совершенно беззащитны, у них гораздо больше слепых зон, чем можно себе представить. В общем, Тотт решил в него не стрелять, а зашел в хвост и стал издеваться — стоило летчику попытаться снизиться, толкал хвост вниз, а если тот решал подняться — то вверх, короче говоря, просто изводил мерзавца и направлял всё дальше от дома, пока у того не кончилось горючее. Ему пришлось приземлиться в Сесане. Как я узнал, итальянец возмутился этим поступком — он оказался князем Умберто ди Кариньяно делла Новера или что-то в этом роде, прямо-таки образчиком аристократа-кавалериста. Сказал, что его вынудили сесть нечестными методами, вероятно, он бы предпочел, чтобы Тотт его застрелил, и потребовал немедленной репатриации под белым флагом. Потом взглянул на Тотта, приземлившегося рядом, и просто взбесился — его, аристократа, силой вынудил сесть какой-то "натренированный орангутанг", как он выразился.

— А потом что?

— Ну, Тотт вышел из себя и врезал ему по морде, итальянец и отключился. Конечно, это не положило конец разговорам: рядовой ударил офицера и аристократа, тем более после потери собственного офицера. Победу в воздухе ему не засчитали, а Краличек даже угрожал трибуналом. В конце концов, чтобы не держать пилота целый месяц на гауптвахте, его приговорили к восьми часам у позорного столба. Мы сказали, что Краличек не может так поступить, но Краличек хорошо знает устав, он ответил, что Тотт — всего лишь сержант, а значит, как младшего унтер-офицера на действительной службе его можно подвергать телесным наказаниям. Но было просто невыносимо смотреть, как прекрасный пилот восемь часов жарится на солнце со связанными над головой руками, как какой-нибудь деревенский мальчишка из Рутении [8], не позаботившийся вычистить винтовку.

Этот рассказ меня крайне опечалил и, признаюсь, немного встревожил. Не только императорская и королевская армия в 1916 году использовала унизительные наказания. Как я знаю, британская армия в те дни имела традиции привязывать нарушителя к колесу и стегать его несколько часов. Но применять такие методы к сержанту-пилоту во фронтовой части — это уже слишком. Однажды Тотт случайно выронил офицера. Возможно, следующий офицер выпадет преднамеренно?

Позже тем же вечером, перед сном, я поговорил с юным венгром, лейтенантом Баринкаи.

— О да, — сказал он на шепелявом немецком с венгерским акцентом. — Тотт, ну да, я мало с ним разговаривал, но вроде его перевели из венгерской саперной части. Насколько я понял, когда-то он был монахом, верите вы в это или нет, а может, и семинаристом в Эстергомском аббатстве. Кажется, его выкинули оттуда, когда застали на монахине на грядке с кабачками. К счастью для него, в ту неделю как раз случились события в Сараево, так что он просто отправился в армию, никто не задавал вопросов. Довольно забавно, как война сказалась на некоторых людях. Я как раз во второй раз пыхтел над аттестатом зрелости, задолжал кучу денег за карточные игры, а еще одна горничная заявила, что у нее будет от меня ребенок. И вдруг — бац! Объявили войну, я надел форму, и прощайте экзамены, прощайте долги, прощайте горничные. В газетах пишут, что война — это катастрофа для всего человечества. А как по мне — черт с ним, с человечеством, для Фери Баринкаи не было времени лучше.

Глава четвертая

Маленькая София

Следующим утром нас с оберлейтенантом Шраффлом разбудил в восемь склянок — прошу прощения, в четыре ноль-ноль — наш денщик Петреску, неграмотный румынский крестьянин из трансильванских деревень близ Клаузенбурга, места рождения моей жены. Нас представили лишь накануне, и глаза его округлились от удивления, когда он увидел меня рядом со Шраффлом.

Я надел синий морской китель, а также серо-зеленые бриджи полевой формы и обмотки, а позже обнаружил, что всего за пару часов он растрепал всей округе, что я — британский офицер, не иначе как сын английского короля, и "герр летнант Шраффл" только что подстрелил меня и держит в плену, дожидаясь выкупа — байка вполне безобидная, как я посчитал, пока на следующей неделе во время вечерней прогулки меня не окружила толпа местных жителей, вооруженных вилами. Они сдали меня деревенскому жандарму, решив, что я пытался удрать.

Мы спешно позавтракали кофе с хлебом и пошли по летному полю к двум нашим аэропланам. Там в бледном свете летнего утра нас уже ждали пилоты (Тотт и капрал-чех по имени Ягудка) и механики. Солнечные лучи еще не показались из-за горной цепи, нависающей над Хайденшафтом с севера и востока. Далекий грохот артиллерии стал громче — в окопах Изонцо начался ежедневный обстрел.

Прошлым вечером на основании разведданных о новой итальянской эскадрилье одноместных аэропланов вблизи Удине решили, что мы полетим вместе с Шраффлом— его аэроплан будет сопровождать наш в пятистах метрах сверху. Наша машина, "Ганза-Бранденбург CI" под номером 26.74, построенная в Штадтлау по лицензии компании "Феникс", именовалась Зоськой — "маленькой Софией" по-польски. "Большой Бранденбургер" считался лучшим австрийским двухместным аэропланом, и это послужило некоторым утешением в первом боевом вылете.

При его возможностях выполнять большинство боевых задач по меньшей мере удовлетворительно, летать на нём было легко— аэроплан чрезвычайно мощный, достаточно устойчивый для хорошей разведсъёмки и в то же время весьма быстрый и манёвренный, что давало по крайней мере шанс выдержать бой при нападении одноместного истребителя. Этим одним из лучших детищ блестящего, хотя и противоречивого конструктора Эрнста Хейнкеля мы были обязаны заводу "Бранденбургер", как и многим другим в имперских и королевских вооружённых силах, вследствие случайных административных решений и полумер; но ещё и благодаря провидению и воображению еврейского финансиста и энтузиаста авиации из Триеста Камилло Кастильоне, который с началом войны в 1914 году решил основную проблему авиапромышленности Австро-Венгрии — точнее, проблему почти полного её отсутствия— попросту росчерком пера выкупив в Германии целый завод вместе с главным конструктором.

Завод "Ганза-Бранденбург" под Берлином производил модели и прототипы, а потом их разрешили выпускать по лицензии на австро-венгерских фабриках. Система оставляла желать лучшего: австро-венгерская авиация обычно получала только те модели, которые герр Хейнкель не смог продать немецким военно-воздушным силам.

Но это все же лучше чем ничего, и "Ганза-Бранденбург CI" стал двухместным аэропланом-разведчиком, который верно служил нам до конца войны, только двигатели ставились помощнее. Как я припоминаю, в начале 30-х годов двадцатого века в чехословацких военно-воздушных силах все еще летала парочка. Машина, которая стояла перед нами в полутьме тем утром в Капровидзе, выглядела крепким, почти квадратным бипланом с любопытно скошенными внутрь распорками между крыльев.

Двигатель "Австро-Даймлер" мощностью сто шестьдесят лошадиных сил и радиатор полностью загораживали обзор пилоту спереди, поэтому Тотту приходилось вытягивать шею и как водителю выглядывать из окна машины.

Мы оба сидели в длинной общей кабине. Для обороны за моей спиной располагался облегченный пулемет Шварцлозе, который можно было по специальным полозьям перемещать вдоль задней полусферы, а для атаки — скажем, если впереди кто-то появится достаточно надолго, чтобы пострелять по нему — у Тотта имелся второй Шварцлозе, уже с водяным охлаждением, установленный на опоре поверх крыла так, чтобы стрелять, не задевая радиатор и пропеллер.

Глядя тем утром на аэроплан, я не был уверен, что вообще стоит тащить с собой второй пулемет. Из-за того, что обзор спереди пилоту закрывал двигатель, прицел состоял лишь из бронзового глазка и мушки, закрепленной где-то в межплоскостных распорках, а сам спусковой механизм (поскольку оружие располагалось намного выше пилота), представлял собой цепочку с грушей на конце, прямо как смыв в общественном туалете.

Что касается фотографирования (что и являлось нашей задачей в то утро), то я не предвидел особых проблем. Накануне я получил инструктаж, в той мере, в какой сочли нужной для офицера-наблюдателя, чтобы он мог управиться с фотоаппаратом для авиаразведки, и больше я уже ничего не мог поделать.

Из армейской фотолаборатории, расположенной в Хайденшафте, к нам в Капровидзу на велосипеде прибыл офицер с целью научить меня обращаться с фотоаппаратурой в полете. Узнав, что я с десяти лет увлекаюсь фотографией, он любезно согласился пропустить вводную часть (свойства световых лучей, преломление, химические свойства фотопластинки и тому подобное) и познакомить меня лишь с самим аппаратом. По его словам, устройство было настолько простым, что им могли пользоваться даже офицеры-кавалеристы.

Камера высотой примерно в метр крепилась объективом вниз, чтобы обозревать землю сквозь небольшое отверстие, расположенное сразу за сиденьем наблюдателя. Камера вмещала тридцать фотопластинок, и мне нужно было лишь дождаться, когда мы будем пролетать над целью ровно, на требуемой высоте и с нужной скоростью, и, работая рычагом, использовать все пластинки. Рычаг приводил в действие затвор и выбрасывал обратным ходом использованную пластинку в специальную коробочку, одновременно заряжая новую.

Задание выглядело просто: нам предписывалось пролететь над Пальмановой ровно в шесть тридцать, затем, держа курс на север, на высоте трех тысяч метров пролететь над железнодорожной веткой У́дине со скоростью сто километров в час, делая снимки каждые пять секунд.

Как я позже выяснил, необходимость в подобной точности обуславливалась тем, что итальянцы складировали вдоль железной дороги артиллерийские снаряды, готовясь к ожидаемому со дня на день крупному наступлению под Изонцо.

Офицеры разведотдела из штаба Пятой армии желали узнать точное количество заготавливаемых итальянцами боеприпасов, чтобы понять, по какой части Гёрца готовится удар.

При съемке нам надлежало выдерживать высоту и время, чтобы затем по положению солнца и длине теней можно было вычислить точную высоту ящиков со снарядами.

Как по мне, особого смысла в этом не было: во время артобстрела (под которым мне пришлось побывать пару раз, чего вам я искренне не желаю) вопрос, сбросит на тебя противник тысячу снарядов или всего девятьсот семьдесят три, представляет сугубо академический интерес. Однако же старушка Австрия обожала подобную бесполезную точность, а приказы, несмотря на всю их бессмысленность, положено выполнять.

Проигнорировав замечания гауптмана Краличека и воспользовавшись помощью юного механика-бургенландца, я провел краткий инструктаж с Тоттом, тыча пальцем в карту и ужимками демонстрируя, что нам предстоит делать.

Он что-то промычал, покивал и, похоже, в целом выразил согласие. Мы забрались в аэроплан и проверили системы: вооружение, камеру, компас, высотомер и прочее примитивное оборудование, считавшееся в то время необходимым.

Когда мы закончили, первые лучи солнца коснулись вершин плато Сельва-ди-Тернова.

Пастухи скоро начнут созывать свои стада, как они делали по утрам каждое лето в течение прошлых четырех тысячелетий, по-прежнему придерживаясь образа жизни, знакомого их коллегам из Древней Греции. И вот мы здесь, всего в нескольких километрах в долине, собираемся совершить авантюру, которая в самом начале двадцатого века, во времена моей не столь уж далекой юности, казалась абсолютно невероятной: то самое преступление, за которое боги покарали Икара. Все это было чрезвычайно опасно; но должен сказать, что в то же время удивительно захватывающе.

Системы проверены, и я обернулся, чтобы помахать рукой Шраффлу в другом "Бранденбургере". Он помахал мне в ответ, и я хлопнул Тотта по плечу, подавая сигнал, чтобы готовился к взлету. Учитывая наши языковые проблемы, некоторым утешением служило то, что в скором времени разговаривать станет совершенно невозможно, поскольку в воздухе мы могли общаться только жестами или, в лучшем случае, с помощью записок, нацарапанных в специальном блокноте.

Тотт кивнул, и я высунулся из кабины, привлекая внимание фельдфебеля Прокеша и двух механиков, ожидавших у носа аэроплана.

— Готовы?

— Готовы, герр лейтенант. Электрические контакты замкнуты?

Я бросил взгляд на панель переключателей.

— Контакты замкнуты. Подавайте.

Прокеш провернул винт, подавая воздушно-топливную смесь в цилиндры.

— Подано, герр лейтенант. Будьте добры разомкнуть контакты.

По моему сигналу Тотт щелкнул переключателем.

— Контакты разомкнуты. Запускаем двигатель.

Тотт начал процедуру запуска маленького магнето, называемого "кофемолкой", пока Прокеш проворачивал пропеллер.

Двигатель запустился с пол-оборота, взревев в полную мощь, выплюнув сгустки дыма и сине-зеленого пламени из шести выхлопных труб. Я дал ему минутку прогреться, кинул взгляд и убедился, что двигатель Шраффла тоже запущен, а затем махнул рукой механикам.

Они вытащили клинья из-под колес, отбросили их в сторону, а потом поднырнули под аэроплан и растянулись на нижних крыльях между распорками: по одному на каждую плоскость.

Поскольку двигатель и радиатор полностью перекрывали пилоту передний обзор, "Бранденбургеры" были известны сложностью руления на земле и постоянно врезались в столбы или другие аэропланы. Задачей механиков было указывать Тотту направление, после того как он толкнул ручку газа вперед и аэроплан запрыгал по заросшему травой каменистому полю.

Мы развернулись против ветра – в то утро он еле-еле дул с запада, и когда оба механика подали сигнал «впереди все чисто» и соскользнули с плоскостей крыла, Тотт дал полный газ. Воздух засвистел в ушах, "Бранденбургер", набирая скорость, прыгал по ухабистому полю. Взлетные полосы в те дни были короткими — аэропланы отрывались от земли на скорости чуть больше велосипедной: разбег сто пятьдесят метров или даже меньше, если мало груза.

Вскоре слабый крен и внезапное плавное покачивание дали понять, что земля осталась внизу. Тотт толкнул обратно ручку управления — не современный штурвал, а рычаг, двигавшийся взад-вперед, с небольшим деревянным автомобильным рулем сверху, и вскоре мы уже с правым креном оставили аэродром Капровидза внизу— требовалось сделать два круга над аэродромом: мера предосторожности против отказа двигателя, поскольку, если мотор заклинит, то лучше это выяснить сейчас, а не потом. Шраффл и Ягудка следом за нами набирали высоту.

Когда я увидел, что они тоже выполнили свои два круга, то выстрелил зеленой сигнальной ракетой, показывая, что все в порядке, и мы отправились вниз по долине Виппако в направлении Гёрца и вражеской линии обороны в холмах к западу от него. Мы легли на курс. Сможем ли мы проделать тот же путь в обратном направлении, станет ясно в ближайшие часа полтора.

Мы неспешно набирали высоту, летя вдоль широкой, холмистой долины Виппако, направляясь туда, где река впадает в Изонцо чуть южнее Гёрца. Наша цель— пересечь линию фронта на высоте трех тысяч метров, а затем на какое-то время повернуть на северо-восток, к Удине, чтобы запутать итальянских наземных наблюдателей, которые сообщат по телефону о нашей высоте и курсе, как только увидят нас над головой. Затем нам следовало повернуть на юго-запад и сделать круг, чтобы зайти на Пальманову со стороны Венеции, надеясь, что так нас примут за итальянский аэроплан и зенитные батареи нас не побеспокоят.

Пролетая над долиной Виппако, я сверялся с картой и отмечал города и деревни: Сантакроче и Дорнберг, Првачина и Ранциано. Негусто для навигации — главным образом мы ориентировались на железную дорогу и реку, чтобы запомнить их расположение для будущих полетов на случай плохой видимости и отсутствия времени свериться по карте.

Как предусмотрительно со стороны предыдущих поколений, подумал я, построить так много монастырей на вершинах гор вокруг Гёрца— Монтевеккьо, Сан-Габриэле и Монтесанто. Как скептик, я сомневался в их религиозной эффективности; но нельзя отрицать, что они являлись прекрасными ориентирами для навигации в воздухе. Построенные на вершинах гор и окрашенные в бело-желтые цвета, монастыри выделялись на фоне темно-зеленых сосновых лесов. Между тем, далеко на западе, среди лесистых холмов Изонцо, время от времени мелькали вспышки орудий.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда мы пролетали над Гёрцем: все еще нетронутым, несмотря на близость фронта.

Замок и собор с двумя куполами чётко виднелись в утреннем освещении, серебристая лента Изонцо ветвилась и убегала среди выжженных солнцем галечных берегов, пробиваясь к морю. Потом мы пересекли линии окопов, которые поднимались от дна долины до опустошённых лесов Подгоры и Монте-Саботино на западном берегу Изонцо. Если нас где-то и встретит зенитный огонь, то именно здесь.

Я со страхом всматривался вперед, потом увидел далеко в небе три промелькнувшие красные вспышки и клубы грязного, тёмного дыма. Меня накрыло чувство огромного облегчения. Огонь совсем слабый: как типично для итальянцев с их подкупающей некомпетентностью.

Если это всё, на что они способны... Вдруг я ощутил как будто мощный удар в спину: три или четыре снаряда последовательно разорвались прямо под нами, вышибив воздух у меня из легких и сильно подбросив аэроплан, словно игроки в бадминтон отбивали друг другу волан. Я с тревогой схватился за край кабины, а Тотт посмотрел вниз, пренебрежительно фыркнул и начал кидать машину то влево, то вправо, чтобы сбить прицел зенитчикам. Я поднял голову и увидел, что Шраффл, летевший как раз над нами, делает то же самое. Обстрел продолжился, но ни один снаряд не взорвался так близко, как первые. Через пару минут мы оказались уже за линией фронта и вне досягаемости зениток. Несколько клубов дыма висели позади в небе, как будто предупреждая: "На этот раз вам повезло, porci Austriaci [9], но в следующий...". Двадцать минут спустя мы уже приближались к Пальманове с запада.

Воздушная навигация всегда была довольно случайным делом по сравнению с навигацией морской, поскольку все происходит намного быстрее и в трех измерениях вместо двух. Полагаю, в основном и сейчас так, а в те далекие годы, семьдесят лет назад — тем более. Но даже если и так, то нужно быть полным идиотом, чтобы не узнать Пальманову, потому что во всей Европе вряд ли найдется другой город, столь узнаваемый с воздуха. Когда мы пролетали над ним, я присвистнул от восхищения и был настолько ошеломлен, что чуть не забыл сверить время и выровняться вдоль железной дороги для аэрофотосъемки.

Полагаю, что за прошедшие с тех пор годы рост пригородов и фабричных зданий, должно быть, испортил контуры города, но в то утро он предстал передо мной нетронутой чистотой форм, в которой оставили его строители: прекрасный город-крепость эпохи Возрождения раскинулся как звезда Давида, опоясанный земляными сооружениями — люнетами, равелинами и бастионами — всё это напоминало гравюру из трактата Леонардо да Винчи по искусству фортификации. Зрелище столь прекрасное, что я ожидал увидеть на соседних полях характерный росчерк, циркуль, линейку и медную табличку с надписью: "Senatus Serenissimae Republicae Venetii castrum et oppidum Palmae Novae aedificavit anno domini 1580" — "Город и крепость Палма Нова построен в 1580 году сенатом светлейшей республики Венеция" или что-то подобное.

Мне внезапно пришло в голову, что мы с Тоттом оказались среди очень немногих людей, которым посчастливилось увидеть город сверху, каким его проектировали архитекторы. Но перед нами в то утро стояли задачи поважнее, чем изучение военных укреплений шестнадцатого века. Когда мы выровняли аэроплан для полета вдоль железной дороги, ведущей к Удине, нас непосредственно беспокоили более технологически продвинутые и не столь эстетически приятные способы убивать людей.

Тотт направился вниз, пока стрелка высотомера не указала точно три тысячи метров, предписанные приказами. Я приподнял манжету летного комбинезона и взглянул на наручные часы. Даже в июле над Италией на такой высоте воздух был почти ледяным, и я почувствовал, как холод внезапно охватил кожу на запястье. Точно в срок: секундная стрелка приближалась к половине седьмого. По правде говоря, это оказалось слишком просто. Я мельком взглянул и увидел темные продолговатые снаряды, аккуратно сложенные вдоль железнодорожных путей на протяжении добрых двух-трех километров. Потом наклонился, чтобы приоткрыть люк в полу кабины. Как только стрелки часов указали на шесть тридцать, я потянул рычаг для первой съемки.

Мое внимание не полностью было приковано к срабатывающему каждые пять секунд рычагу камеры: как только мы покинули Капровидзу, я непрерывно поглядывал в небо над нами и позади на предмет чего-нибудь подозрительного. Должен сказать, имелись некоторые опасения. Как морской офицер я обладал отличным зрением, но подозревал, что привычка хорошего впередсмотрящего с подводной лодки никогда не смотреть прямо на горизонт, а всегда немного выше, совершенно неприменима в воздухе.

Должен также признать, я ощущал некоторую неуверенность в средствах защиты, если мы подвергнемся нападению сзади.

Восьмимиллиметровый "Шварцлозе" являлся основным пулеметом австро-венгерской армии примерно с 1906 года. Его выбрали после целого ряда отборочных испытаний, в которых он один смог удовлетворить строгие требования Военного министерства в отношении технических требований и цены. Полагаю, его было бы достаточно для армии мирного времени, но для ведения мировой войны это весьма ненадежная штуковина.

В то время как во всем мире большинство пулемётов использовали энергию пороховых газов, герр Шварцлозе выбрал в качестве импульса энергию отдачи, а затем решил (по какой-то совершенно необъяснимой причине) избрать полусвободную систему запирания затвора, хотя обычно считалось необходимым жестко запирать его во время выстрела. Эта двойная эксцентричность привела к сильно укороченному стволу пулемета Шварцлозе, а следовательно, к весьма посредственной дальности и точности стрельбы, не говоря уже о крайне живописных выбросах пламени при каждом выстреле.

Все это также потребовало массивной казенной части, похожей на миниатюрную наковальню, чтобы инерция отдачи не впечатывала её в лицо пулеметчика, а это, в свою очередь, означало еще большую потерю дальности стрельбы, потому что значительная часть энергии выстрела уходила на открывание затвора.

В результате скорострельность была низкой: приблизительно четыреста выстрелов в минуту на бумаге, но только три четверти этого на практике. И это касалось армейской версии: авиационный "Шварцлозе", установленный позади меня на рельсах и готовый к стрельбе, был еще большей посредственностью.

В отличие от превосходного "Парабеллума", стандартного оружия наблюдателя в немецких двухместных аэропланах, у "Шварцлозе" отсутствовал приклад, чтобы позволить стрелку держать цель, как бы резко пилот не маневрировал. Вместо этого у него имелась пара ручек, как у детского игрушечного самоката.

Кожух охлаждения был снят, что уменьшило вес, но одновременно затрудняло прицеливание, поскольку пулемет лишился мушки. Помимо прочего, приходилось стрелять очередью не более чем из двенадцати патронов, чтобы не перегреть ствол.

Боепитание подавалось из матерчатой ленты, рассчитанной на пятьсот патронов и упрятанной в механизм барабанного типа. По утрам лента впитывала влагу, накопившуюся за ночь, и на больших высотах даже летом намерзший лед мог привести к осечке. Но хуже того, конкретно наш пулемет был ранней модели— несомненно, списанный из армейских запасов — и каждый патрон смазывался из специальной автоматической масленки перед тем, как отправиться в ствол, иначе стреляная гильза могла и не вылететь.

На холоде смазка загустевала, и скорострельность даже исправного пулемета падала до двухсот выстрелов в минуту, напоминая по звучанию крайне утомленного дятла, которому приходится трудиться на жаре. Короче говоря, по моему личному мнению, для самообороны мы с тем же успехом могли использовать швейную машинку "Зингер". И то она была бы не в пример легче.

Однако казалось, что тем утром посреди летнего неба над равнинами Фриули нам этот бесполезный "Шварцлозе" так и не пригодится. Потянув за рычаг, я извлек тридцатую фотопластинку, проследил, как та звонко упала в короб, и с облегчением повернулся к Тотту. Прикоснувшись к его плечу, я жестом показал: "закончили, возвращаемся на базу".

Я был этому рад, потому что с запада стремительно надвигались облака: белые, похожие на цветную капусту кучевые громады на мгновение нависли над нами, но казалось, спускаются на нашу высоту. Я поднял голову и увидел, что аэроплан Шраффла исчез в дымке, вновь появился на секунду, а затем снова скрылся, когда мы повернули домой. Он видел нас, я уверен, но мы решили дать ему знать, что закончили. Я запустил белую ракету, и мы потеряли друг друга из вида.

Когда я в следующий раз увидел впереди аэроплан, примерно в трех километрах позади и чуть выше нас, мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять — это не машина Шраффла и Ягудки. Я не мог разглядеть, что именно это за аэроплан, но безусловно, не "Бранденбургер", чьи внутренние наклонные распорки безошибочно узнаваемы при взгляде спереди. Это был биплан, но какой — я не мог сказать, разве что он казался несколько меньше нашего, хотя слишком крупным для "Ньюпора" и безусловно, сравним с нами по скорости. Потом на той же высоте я увидел еще один, но примерно в двух километрах позади первого.

Кем бы они ни были, они видели нас и быстро догоняли. Сердце учащенно забилось, я развернулся и похлопал Тотта по плечу, он оглянулся, посмотрел, куда я указываю, и небрежно кивнул. Махнув кулаком вперед, я просигнализировал "полный газ". Тотт кивнул и немного передвинул рукоятку газа вперед. Я же с отчаяньем вернулся к пулемету, убрал зажим, удерживающий его на рельсе неподвижно, и рывком взвел затвор. Черт возьми, где же Шраффл и Ягудка? Они должны были сопровождать нас и сейчас маневрировать, чтобы накинуться на итальянцев, пока те заходят нам в хвост. И почему мы летим так медленно? Наверняка на полном газу "Бранденбургер" может и побыстрее.

Первый преследователь уже достаточно приблизился, чтобы я мог хорошенько его рассмотреть. Это был определенно итальянский двухместный биплан. Какой именно — понятия не имею, за исключением того, что у него был ротационный двигатель, а пулемет установлен на верхнем крыле, чтобы стрелять поверх пропеллера. Противники все еще находились вне зоны поражения, они слегка покачивались в небе прямо у нас на хвосте в попытке (как я полагаю) заставить нас понервничать, перед тем как бросятся убивать. Итальянец был меньше, и, очевидно, гораздо маневреннее, чем наша "Зоська", и, похоже, немного быстрее.

Хотя в то время я еще этого не знал, он собирался применить метод, позже ставший стандартным для уничтожения двухместных аэропланов-разведчиков. Противник сделает серию отвлекающих финтов, прямо как боксер, чтобы я не мог прицелиться, а затем нырнет вниз, в слепую зону под нашим хвостом, пока Тотт не отвернет в сторону, скажем вправо, чтобы дать мне прицелиться.

Тогда, прежде чем я успею выстрелить, итальянец уклонится влево и, воспользовавшись более высокими скоростными характеристиками и меньшим радиусом разворота, зайдет в атаку с другой стороны, пока я отчаянно буду пытался развернуть пулемет. Затем последует короткая очередь метров с двадцати прямо в брюхо нашего аэроплана. Очередь, которая даже если и не убьет нас обоих, несомненно, прикончит мотор, обрубит крыло или вспорет топливный бак, и бензин зальет горячий двигатель и воспламенится от искры с магнето, отправив нас, объятых пламенем, к земле и смерти. Но ни итальянский пилот, ни я не брали в расчет цугфюрера Тотта, который, как от него и ожидали, накренил "Зоську" немного вправо.

Я мельком увидел итальянскую машину у нас под хвостом: пестрые зелено-коричневые цвета, как я помню, и только собирался выпустить в аэроплан очередь, когда противник уже исчез под нами. В панике я обернулся к Тотту и почувствовал, как желудок и печень взлетели прямо к голове, когда Тотт вдруг дал полный газ и резко спикировал.

Затем меня резко вжало в пол, а аэроплан жалобно заскрипел в знак протеста: Тотт толкнул ручку управления от себя, входя в мертвую петлю! Я, разумеется, не был пристегнут: на откидном сиденье наблюдателя имелись плечевые ремни, но чтобы стрелять из пулемета, мне приходилось вставать, и ничто кроме силы тяжести не удерживало меня в аэроплане.

Я все еще с содроганием вспоминаю внезапный тошнотворный ужас, когда вдруг оказался вверх ногами, в трех тысячах метров над лугами и лесными массивами Фриули, судорожно хватаясь за бортики кабины, а двигатель кашлял и глох в верхней точке петли. Затем, когда я уже почти потерял хватку и едва не отправился в свободный полет навстречу смерти (я уже висел в воздухе, как гимнаст, выполняющий сальто на брусьях), нос аэроплана опустился вниз, и мы вынырнули из петли.

И тут я увидел перед нами итальянца, застигнутого врасплох и пытающегося выполнить тот же маневр. Сейчас я вижу это перед глазами так же ярко, как и в то мгновение, тем летним днем семьдесят лет назад, идеальный вид сверху в пятидесяти метрах впереди: черная V-образная маркировка в центральной части верхнего крыла, красно-бело-зеленый итальянский флаг на законцовках и хвостовом оперении, наблюдатель-итальянец отчаянно пытается задрать пулемет вверх в попытке выпустить в нас очередь... Но первым выстрелил Тотт. Принимая во внимание смехотворность наших прицельных приспособлений и крайне примитивную систему вооружения в целом, я думаю, что это до сих пор один из лучших примеров снайперской стрельбы в анналах истории авиации.

Передний "Шварцлозе" загрохотал, на нас посыпались горячие стреляные гильзы. Очередь примерно из десяти выстрелов настигла итальянца, когда тот находился в верхней части петли и корпус летательного аппарата испытывал максимальные перегрузки. Я полагаю, очередь разнесла основной лонжерон крыла, но не могу сказать наверняка: знаю лишь, что мы промчались мимо, уклонившись от столкновения, а итальянский аэроплан, казалось, застыл на крутом подъеме, на мгновение завис неподвижно, будто сомневаясь, стоит ли двигаться дальше.

А потом начал падать. Крылья смялись, как у подстреленной куропатки, он перекувырнулся и вошел в штопор, за пару секунд из хищного, быстрого биплана-истребителя превратившись в мешанину из ткани и деревянных планок. Когда мы потеряли его из виду, нырнув в облако, аэроплан уже распался на части: секции крыла и стойки летели отдельно.

Это оставило нас один на один с последним итальянским аэропланом, который кинулся на нас, по-видимому, нимало не смутившись судьбой напарника. Тотт отправил "Брандербургер" в пологое скольжение с легким креном, а я пытался перебросить пулемет налево, чтобы прицелиться в итальянца, который каким-то образом оказался над нами и метрах в семидесяти позади. И тут я вдруг понял: что-то не так.

Это было удивительно неприятное ощущение; тошнотворное осознание того, будто что-то пошло ужасно, необъяснимо неправильно: когда все обычные сопутствующие полету шумы кроме стрекота двигателя — свист ветра в расчалках, шепот рассекаемого воздуха— внезапно прекратились, и мы стали падать. Лоскутные поля и леса внизу начали бешено кружиться перед моими глазами, и меня осенила жуткая догадка. Мы свалились в штопор.

Полагаю, в те первые дни на заре авиации не было ничего столь же ужасного, как штопор, разве что кроме смерти в горящем аэроплане. Но даже возгорание бензина имело рациональное объяснение, а присущий штопору ужас в том, что сваливание происходило безо всякой очевидной причины.

Только что аэроплан послушно летел куда нужно, а в следующее мгновение— спиралью вниз, до крушения, словно картонная коробка, и совершенно перестает реагировать на отчаянные попытки пилота заставить его снова взлететь. Левый элерон, правый элерон, рули высоты вверх, рули высоты вниз, полный газ, пока двигатель со скрежетом не разваливается на куски — всё бесполезно.

Единственное, что оставалось — это в ужасе наблюдать, как приближается земля. Не многие пережили штопор, а у тех, кого достали живыми из-под обломков, как правило, крепко шалили нервы, и они никогда больше не летали. Как будто боги верхних слоёв атмосферы приговорили всех пилотов к смерти за наглость и презрение к законам гравитации, но соизволили оставить за собой выбор точного времени, когда приведут приговор в исполнение. Я мог лишь отчаянно цепляться за край кабины и крепко зажмурился, ожидая финального удара.

Думаю, мы свалились на добрую тысячу метров. Затем, так же внезапно, как и свалившись в штопор, "Бранденбургер" застонал, затрещал и снова стал слушаться рулей, полетел прямо и нырнул в облака. Что же касается оставшегося противника-итальянца, то никаких его признаков я не обнаружил. Тотт осматривал небо над нами, пока я с дрожью и белым от ужаса лицом поднимался с пола кабины. Тотта, казалось, вообще не обеспокоил наш кошмарный опыт, и он не выказывал особой благодарности за спасение столь чудесное, что даже я склонялся к мысли (по крайней мере, какое-то время), что бог все-таки существует.

А что касается экипажа итальянского аэроплана, сбитого нами тем утром, то я с трудом представляю, что они могли пережить такое падение. Когда у меня появилось время поразмыслить, мне стало жаль их самих и их семьи. Но, что бы вы делали на моём месте? В те дни до изобретения парашютов — убей или умри сам, и я полагаю, что умереть в воздухе все же предпочтительнее, чем задохнуться отравляющим газом в вонючем блиндаже или быть разорванным на куски случайным снарядом.

Как отмечал один древнеримский поэт, умереть за свою страну — это славно и благородно. Но будь у меня выбор, думаю, я предпочёл бы, чтобы за неё умер кто-нибудь другой. Мы благополучно приземлились в Капровидзе около восьми утра — к моему большому облегчению, поскольку фюзеляж нашей бедной "Зоськи" трещал и прогибался самым тревожным образом в результате диких перегрузок после Тоттовской воздушной акробатики. Даже со своего места я мог насчитать с полдюжины лопнувших расчалок.

Мы выбрались из этой переделки живыми — даже каким-то образом умудрились выйти из штопора. Но, вкусив прелестей пилотирования от Тотта, я теперь понимал, как лейтенант Розенбаум встретил свою смерть над Гёрцем. Если бы я чуть промедлил, когда бросил пулемёт и схватился за перегородку кабины, оказавшись в верхней точке петли, меня бы впечатало метра на два в глубину на пастбище где-то во Фриули. Когда мы заходили на посадку, я увидел, что неподалеку стоит мотоциклист в ожидании, когда разрядят фотокамеру, чтобы он мог забрать коробку с негативами и отвезти её в затемнённую комнату в Хайденшафте.

Мы вырулили к стоянке, и Тотт выключил двигатель, а команда механиков бежала к нам через поле. Внезапная тишина была ошеломляющей после почти двухчасового гула двигателя и рева ветра. Тотт поднял очки, и я увидел, что его глаза воспалены от напряжения, вызванного нашими дикими маневрами над Пальмановой.

Мы оба вымотались от сочетания волнения, высоты, нагрузки и вдыхания паров бензина в ледяном воздухе. Когда я спустился на поле, то заметил, что колени мои дрожат, а сердце все еще колотится после краткого воздушного боя и последовавшего за ним штопора. Франц Мейерхофер первым добежал до меня и похлопал по плечу.

— Ну, Прохазка, старина, вернулись целым, я погляжу. Засняли свой праздник?

Я улыбнулся.

— Да, премного благодарен, — ответил я, подписывая мотоциклисту квитанцию за фотографии, приложенную к боковой обшивке фюзеляжа. — Задание выполнено в точном соответствии приказу. Но это ещё не всё: Тотт на обратном пути сбил итальянский двухместник.

От авиамехаников послышались одобряющие возгласы, и самокритично заулыбавшийся Тотт был водружён на их плечи в ожидании триумфального шествия по аэродрому.

Они бы и со мной поступили так же, но дистанция между офицерами и рядовыми в императорской и королевской армии была слишком велика для того, чтобы они не постеснялись такой затеи, так что я шёл позади триумфальной процессии.

— А что случилось со Шраффлом и Ягудкой? — спросил я.— Они уже вернулись? Мы видели, как они скрылись в облаке где-то по эту сторону Пальмановы, но затем на нас напали итальянцы, и у нас появились другие заботы. Я бы сказал, они должны были вернуться раньше нас.

— На этот счёт не беспокойтесь: наверное, двигатель у них забарахлил, или они заблудились, или еще что-то, и они сели на другом аэродроме. Такое случается постоянно. Неприятности всегда где-нибудь поджидают. Уж лучше найдите, чем перекусить. Краличек сейчас занят месячным отчётом, так что пока не может с вами встретиться.

— А Тотт может пойти с нами выпить в столовой?

Мейерхофер почему-то засомневался.

— Нет-нет, думаю, не стоит: лучше не рисковать. Герр командир не любит, когда не по уставу, на грани и всё такое. Но Тотт может развлечь тебя в унтер-офицерской столовой, если захочет; против этого ничего не имею.

Так что я пожал на прощание руку моему верному пилоту и направился к своей палатке. Удалось урвать около часу столь необходимого сна, прежде чем меня, встряхнув, разбудил Петреску, сообщивший, что герр командир Краличек срочно желает меня видеть. Я спешно умыл в брезентовом тазу лицо (всё ещё был чумазым oт выхлопных газов), прошёлся по волосам расчёской и отправился на встречу к нему в кабинет.

Когда я подошёл отдать честь и доложить об успехе операции, то с первого взгляда понял, что гауптман Краличек недоволен. Он небрежным жестом поприветствовал меня в ответ и предложил сесть. Сам, однако, продолжал стоять; по существу, всё время разбора он прослонялся по комнате, держа руки за спиной и адресуя свои замечания углам кабинета, так что мне приходилось то и дело выгибать шею, чтобы его услышать. Первый его вопрос всплыл лишь после нескольких мгновений явной внутренней борьбы.

— Скажите-ка, герр линиеншиффслейтенант, сколько километров вы сегодня покрыли?

— Прошу прощения, герр командир, но я не знаю. Отсюда до Пальмановы примерно пятьдесят километров по прямой, но мы сделали крюк над Гёрцем, а затем удалились к западу, чтобы подойти к цели со стороны Венеции. Что касается обратного маршрута, я не знаю точно, где мы пролетали, так как находились в огневом контакте с противником.

— Иначе говоря, вы, офицер-наблюдатель, понятия не имеете, сколько вы пролетели в итоге? Это смахивает на халатность.

— Но герр командир, — возразил я, — согласитесь, точное расстояние едва ли имеет значение. Мы достигли нужной точки, выполнили задание и вернулись на базу, сбив по пути один аэроплан и успешно уклонившись от другого. Вряд ли важно, сколько километров мы при этом покрыли.

— Важно, герр линиеншиффслейтенант, крайне важно. Успех действий данного подразделения, как и всех операций, зависит от точности и тщательного ведения записей. Я хочу, чтобы в будущем ваше письменное изложение хода операции и сопутствующие отчеты содержали точные сведения, вплоть до сотни метров, касательно пройденного расстояния, для последующего сравнения с заявленными затратами топлива. Однако...— он повернулся, обращаясь уже к другому углу, — должен сообщить, что меня волнуют еще кое-какие моменты, касающиеся вашего устного доклада, по крайней мере, в том виде, в каком мне доложил только что оберлейтенант Мейерхофер. Вы, судя по всему, сбили итальянский аэроплан?

— Так точно, сбили. Точнее, цугфюрер Тотт сбил.

— Понятно. Какого типа?

— Герр командир, честно говоря, я не знаю. Определенно двухместник с ротационным двигателем, возможно, из семейства "Ньюпоров". Точно не могу сказать, но в наших каталогах я такого не припоминаю. Если отдел воздушной разведки желает, я могу набросать...

— Значит, вы не знаете, что это был за аэроплан? — резко перебил он.

— Нет. На тот момент все, что меня интересовало — это его маневры с целью зайти нам в хвост и сбить.

— Имеются ли у вас доказательства его уничтожения? Приказы штаба предписывают по возможности подтверждать факт крушения аэроплана и гибели его экипажа.

Ответил я не сразу — настолько был ошеломлен зашкаливающим идиотизмом подобного вопроса, не имеющего с реалиями воздушного боя ничего общего.

— Сожалею, герр командир, но почему-то я не подумал проследовать за ним к земле и сорвать с рукава пилота нашивку его эскадрильи. Так уж оказалось, что, едва избежав той же участи и имея на хвосте еще один аэроплан, мы решили все же избавить врага от нашего присутствия в их тылу. Наверное, стоит вернуться и спросить у них имя и адресок?

— Обойдитесь без острот, Прохазка, мне не до веселья. А то, что вопреки приказам, в которых ничего не говорилось о ведении воздушных боев, ваше самовольное столкновение с вражеским аэропланом привело к повреждению еще одной единицы, тем более меня не веселит. Особенно после того, как стараниями оберлейтенанта Ригера один из аэропланов позавчера был списан...

— Не говоря уже о списании самого оберлейтенанта Ригера.

— Помолчите. Еще раз, после потери одной машины, только выпущенной из ремонта, и после преступного обращения фельдпилота Тотта с другой фактическая численность эскадрильи 19Ф упала с шести аэропланов до четырех: двух "Ганза-Бранденбург CI" и двух "Ллойд CII". И я нахожу это крайне неподобающим. Из доклада офицера-техника, как я понял, следует, что ваша машина за номером 26.74, скорее всего, уйдет в ремонт минимум на две недели, так что подумайте... — он постучал указкой, похожей на дирижерскую палочку, по доске с графиком, — крепко подумайте, что вы натворили. Линия графика фактической и резервной численности машин за август должна быть здесь — вот здесь. А теперь она будет вот здесь.

— Герр командир, при всем уважении, пусть мы и повредили аэроплан, но вернули его на базу. Кроме того, мы успешно выполнили поставленную задачу и по пути сбили врага. Вам не кажется, что этого более чем достаточно, чтобы компенсировать незначительный урон? В конце концов, у нас тут война, а не задачка по статистике...

Я резко замолчал: последнее замечание вызвало у Краличека реакцию, которая у нормальных людей означала бы дикую ярость с последующим броском чернильницы в собеседника. Иначе говоря, он еще сильнее побледнел и поджал тонкие губы.

— Что-что? Да как вы смеете сомневаться в статистике?! Знание происходящего принесет нам победу в войне. Будь это не так, зачем бы мне за свой счет — за свой, на минуточку, счет!— разрабатывать и отпечатывать формуляры отчетности в дополнение к тем, что присылает Военное министерство? Затем, что я, герр линиеншиффслейтенант, озабочен эффективностью данного подразделения. И поэтому я, как раб на галерах, работаю в этом кабинете до глубокой ночи, не имея даже адъютанта, делая записи для штаба армии. В общем, — он победно глянул на меня поверх очков, словно приводя несокрушимый аргумент, — в общем, что касается вашего полета, итальянский аэроплан ничего не значит. Задачи 19Ф — глубинная разведка и бомбардировка, поэтому сбитые вражеские аэропланы не учитываются. И не будут учитываться, пока я не разработаю соответствующую форму отчетности. Тот аэроплан, что вы, как утверждаете, сбили, можете считать вашей личной победой — неподтвержденной, кстати. Это ваше дело. Но в моих отчетах упоминания об этом не будет. Боюсь, что подобные аномалии не в моей компетенции.

— Герр командир, называйте это аномалией или как хотите, и пусть у вас нет нужного клочка бумаги, чтобы все записать, но считаю своим долгом отметить, что победа имела место и принадлежит не мне, а цугфюреру Тотту. Итальянец был сбит благодаря его мастерству и меткости.

Он взглянул на меня со странной, довольной ухмылкой.

— Боюсь, что тут, герр линиеншиффслейтенант, вы неправы. Победа, если ее и стоит присуждать, должна быть присуждена вам как командиру аэроплана.

— Но стрелял только фельдпилот Тотт, из переднего пулемета. Я не сделал из заднего ни единого выстрела.

— Может так, а может и нет. На высоте, в неразберихе боя, легко ошибиться. Мне докладывали после вашего приземления, что стреляли именно вы.

— Этого не может быть. Если хотите, я покажу.

Краличек закатил глаза — так делают уставшие, но терпеливые люди, которым приходится нянчиться с проблемными родственниками пожилого возраста. Он вздохнул.

— Хорошо, раз вы так настаиваете. Но только недолго, я очень занятой человек, а помощников у меня всего двое, да и месячную отчетность скоро подводить.

Мы вышли на улицу. Краличек с невыносимой, но весьма нехарактерной для него бойкостью зашагал к "Бранденбургеру", который обслуживали фельдфебель Прокеш и другие механики. При нашем приближении они отложили работу и встали по стойке смирно.

— Фельдфебель, сказал Краличек, — покажите нам пулеметы с этого аэроплана.

Оба пулемета уже демонтировали и выложили на раскладную скамью, чтобы почистить.

— Откройте затвор переднего пулемета.

Прокеш сдвинул затвор назад, как было велено. Зарядная камора сияла чистотой, как будто из оружия вообще никогда не стреляли.

— Теперь оружие наблюдателя.

Затвор сдвинули, и стал виден ствол, забитый характерной серовато-черной копотью сгоревшего кордита.

— Вот. — Краличек повернулся ко мне, улыбаясь. — Что я вам говорил? Не беспокойтесь, понятная ошибка. Лучше вам сегодня лечь спать пораньше. Что касается этого вашего итальянского аэроплана, лучше заявить про него в отдельном донесении в штаб армии...

— При всем уважении, герр командир, я не имею ни малейшего желания про него заявлять, раз победа — не моих рук дело.

— Ну что ж, тогда все в порядке. Если не хотите заявлять, на нет и суда нет, так лучше всего, как я считаю. Такие хаотичные записи вносят бессмыслицу в упорядоченные сведения. Только безжалостно удалив подобные статистические неуместности, можно получить великолепную картину и добиться совершенной организации, которая принесет нам победу. Прошу простить, но сегодня утром я потратил уже достаточно времени на эти пустяки. Мне пора возвращаться.

— Герр командир?

— Да?

Он повернулся и снова посмотрел на меня.

— Между прочим, я хочу высказать полезное предложение.

— И что за предложение?

— Если расценивать все отдельные события этой мировой войны как статистически бесполезные, как вы их называете, тогда, возможно, мы бы решили, что войны вообще нет. В таком случае осталось бы только прекратить убивать друг друга и отправиться домой.

Он подумал несколько секунд, потом улыбнулся мне.

— Да-да, линиеншиффслейтенант: очень забавно, даже очень. Теперь, возможно, вы извините меня, наконец? У некоторых есть дела поважней, чем попусту тратить время, составляя остроумные сентенции. Что касается меня, как кадровый военный, я полагаю, что война — слишком серьёзная вещь для шуток.

Я заметил, что во время нашей беседы сержант Прокеш и команда механиков занимались своей работой, повернувшись к нам спиной, вместо того чтобы навострить уши, смакуя каждое слово и мотая на ус, чтобы вечером обсудить за ужином. Я почувствовал, что сцена, свидетелями которую они только что стали, их смутила.

Хотя они действовали по приказу, поменяв стволы двух пулеметов, но, несомненно, почувствовали, что стали сообщниками подлого мошенничества, им было стыдно за себя. Я прослужил в вооруженных силах более половины жизни и понял, что чувство чести ни в коем случае не является исключительной принадлежностью офицерских чинов.

Что касается меня, я побрел в столовую в подавленном состоянии. За все шестнадцать лет карьеры офицера благородного дома Австрии мой удел — служить под начальством редкостных болванов.

Но все это время я ни разу не встречал такой глупой тирании или просто некомпетентности, человека, который заведомо лгал или жонглировал другими офицерами или низшими чинами. Впервые до меня дошло, какое бедствие обрушилось на старую Австрию, когда жалкие существа вроде гауптмана Краличека пролезли на командные посты.

Проходя мимо канцелярии, я увидел Мейерхофера, спускающегося по ступеням. Я собирался поговорить с ним о своем недавнем разговоре с командиром. Но он заговорил первым.

— Нам только что позвонили из Вертойбы по поводу Шраффла и Ягудки. Они совершили аварийную посадку на поле поблизости.

— Как они?

— Ягудка погиб. Шраффл вроде невредим, но в глубоком нервном потрясении. Его везут на машине. Они прибудут сюда в любую минуту.

— Что произошло?

— Насколько я могу судить из разговора со Шраффлом, они потеряли контакт вами в облаках к востоку от Пальмановы, а несколько минут спустя увидели падающий аэроплан. Они посчитали, что это вы с Тоттом, поэтому дали полный газ, чтобы поскорее вернуться. Наверное, пересекли границу около Градиска-д’Изонцо приблизительно на высоте четырех тысяч метров, чтобы избежать зенитного огня — и одноместный "Ньюпор" свалился на них со стороны солнца. Первая же очередь попала в мотор, а пуля угодила в шею Ягудке. Они снизились где-то на тысячу метров. Из пробитого топливного бака все время лился бензин, потом Шраффлу удалось стащить Ягудку с места пилота и выровнять аэроплан. Бедняга был уже почти мертв — разорванная артерия, у Шраффла оставался единственный выход— сесть в поле с нашей стороны фронта. Чудо, что они не загорелись. Пропеллер крутился от ветра, и магнето, должно быть, искрило все время до посадки, добрых минут десять. В Вертойбе говорят, когда они добрались до места аварии, то нашли Шраффла на месте пилота, по щиколотку в луже бензина и уставившегося в пустоту. Довольно впечатляющий полет, даже по описанию: посадить заглохшую машину с умирающим пилотом в кабине, полной бензина. Хотя лучше уж он, чем я. Бедняге и так уже порядком досталось на войне, как ни крути. Его контузило взрывом снаряда на Саноке, а потом он еще и получил пулю в колено... Поговаривают, что он еще с тех пор был слегка не в себе.

Мы обернулись на звук автомобильного гудка. Большой серовато-коричневый штабной автомобиль, покачиваясь, ехал вверх по проселку от дороги из Хайденшафта. Автомобиль приблизился, и для Шраффла, сидевшего с ошеломленным, посеревшим лицом, открыли пассажирскую дверь. Его высадили и поддерживали два санитара. Шраффл все еще был в кожаной куртке от летного комбинезона, но я заметил, что галифе и обмотки на ногах пропитаны кровью, как одежда мясника. Его провели мимо, чтобы раздеть и уложить на раскладушку в нашей общей палатке. Когда санитары вышли, один из них заговорил с Мейерхофером.

— Офицер-медик считает, что с ним через некоторое время все будет в порядке, герр лейтенант. Он сделал укол, чтобы Шраффл заснул, и говорит, если в дальнейшем возникнут какие-то неприятности, нужно позвонить в больницу в Хайденшафте. У него шок, но, по словам врача, это пройдет, когда пострадавший немного отдохнет.

Шраффл так этого не пережил и никогда не оправился. В тот вечер он встал и немного поел, ни с кем не разговаривая, потом вернулся в постель и беспокойно проспал до следующего утра, когда наш общий денщик Петреску подбежал ко мне на летном поле.

— Герр лейтенант. Герр лейтенант, прошу вас, пойдемте скорей! Герру оберлейтенанту Шраффлу нехорошо.

Я пошел к палатке, а Петреску побежал за Мейерхофером. Я приподнял откидную полу палатки — и меня встретило ужасное зловоние коровника. Шраффл лежал, свернувшись на раскладушке, крепко обхватив голову руками, и плакал как маленький ребенок. Он обделался.

Пока мы с Мейерхофером пытались его разговорить, вокруг жужжали мухи. Казалось, он не видел нас, только таращил глаза и бесконтрольно рыдал, неуклюже всхлипывая. В конце концов мы вдвоем подняли его, по-прежнему лежавшего в позе зародыша. Когда подъехала скорая помощь из Хайденшафта, его погрузили на носилки.

Двери кареты скорой помощи закрылись, и мы никогда больше его не видели, только потом узнали, что ему поставили диагноз "полное умственное расстройство" и держат взаперти в палате для случаев острой контузии в психиатрической больнице Штайнхоф в окрестностях Вены. По моим сведениям, в 1930 году он еще находился там, а вполне возможно, что и десять лет спустя, когда СС начали программу "милосердного освобождения" для неизлечимых психических больных, оставшихся от предыдущей войны, попутно очищая койки, необходимые для новых пациентов.

Глава пятая

Гражданское население

Результат моего первого полёта над позициями противника оценить было сложно: в активе— тридцать удачных кадров авиасъёмки и один подбитый вражеский аэроплан, в пассиве— то, что один из наших аэропланов незначительно пострадал, а другой вышел из строя, ибо "Бранденбургер" Шраффла так сильно поколотило при аварийном приземлении под Вертойбой, что в конце концов инспекторы его списали: "восстановлению не подлежит" — если ссылаться на официальную австрийскую формулировку.

Таким образом, к концу июля 1916 года фактическая численность эскадрильи 19Ф сократилась до трех единиц, не говоря о том, что мы с Мейерхофером на следующие три дня или около того оказались вне игры, заполняя отчеты об аварии и бланки возврата, поскольку гауптман Краличек страшился надвигающегося "конца отчетного месяца".

Да и не столь уж многое я мог сделать на лётном поприще, потому что когда мы с Тоттом наблюдали, как разбитую "Зоську" грузят на вагон-платформу на железнодорожном вокзале в Хайденшафте, офицер-механик сообщил, что ее отвезут во флигеретаппенпарк [10] в Марбурге как минимум недели на две.

Будучи страной преимущественно аграрной, Габсбургская монархия и в лучшие времена не слишком полнилась умельцами, а опрометчивая политика призыва всех и каждого в 1914 году на войну, которая должна была закончиться к Рождеству, не способствовала делу, поскольку теперь многие потенциальные авиатехники и мотористы были заняты строительством железных дорог в Сибири или обглоданные воронами лежали на полях Польши. Авиаремонтным мастерским монархии катастрофически не хватало рабочих рук. Для постройки фюзеляжей аэропланов на заводы привлекались семидесяти- и даже восьмидесятилетние отработавшие своё столяры.

По прошествии двух лет войны, похоже, только тыловая бюрократия была в состоянии полностью укомплектовать свой штат. Невзирая на постоянно растущее число снабженческих ведомств и их непрекращающийся спрос на сотрудников, в министерствах и управлениях военных заводов нехватки людей не ощущалось. Одно из этих заведений уже прозвали "Палатой лордов" из-за многочисленных отпрысков аристократических семей, благополучно пристроенных туда на время войны.

Но будь даже авиагруппа на Юго-западном фронте полностью укомплектована людьми и аэропланами, наших сил все равно было бы недостаточно для испытаний, ждавших впереди тем летом 1916 года. Потому что в начале августа мы стояли на краю одной из самых запоминающихся и в то же время неизвестных трагедий двадцатого века: сражений при Изонцо. Я говорю "сражений", потому что на самом деле между летом 1915-го и октябрем 1917-го, когда итальянская оборона наконец рассыпалась у Капоретто, их прошло не меньше одиннадцати. Последнее сражение, однако, произойдет выше по реке, в горах на отрезке между Флитшем и Толмейном.

Десять предыдущих сражений шли в течение двух залитых кровью лет на одном из самых маленьких участков фронта за всю историю Первой мировой— каких-то тридцать километров между Гёрцем и морем — фронт столь крошечный, что человек с мощным биноклем, стоявший на горе Монте-Саботино на одном краю фронта, мог ясно видеть людей, двигавшихся по холмам над Монфальконе на другом.

Оглядываясь на те страшные, почти забытые теперь события, я полагаю, что не было более яркой иллюстрации — даже считая Верден и Пашендаль — к афоризму, что в первые три месяца генералы руководили Первой мировой войной, а потом война руководила генералами. Определённо, когда в мае 1915-го королевство Италия перешло на другую сторону и объявило войну своему бывшему австрийскому союзнику, политики и население этой страны ожидали быстрой и легкой победы над нашей склеротической старушкой-империей, уже вовлеченной в отчаянные и не слишком успешные кампании против России и Сербии.

Во всех итальянских газетах уверенно предрекалась "веселая прогулочка до Лайбаха", а то и до самой Вены. Но прежде чем пуститься в это приключение, итальянским политикам стоило бы посмотреть на Европу и увидеть, что колючая проволока и пулеметы раз и навсегда положили конец веселым прогулкам как до Вены, так и до Берлина, Парижа или чего угодно.

Неплохо бы им было и свериться с картами, потому как летом 1915-го года Италия была исключительно невыгодно расположена для ведения войны с Австрией. На протяжении всей четырехсоткилометровой границы, от Швейцарии до Адриатики, рельеф благоволил обороняющимся и препятствовал атакующим. О Высоких Альпах к западу от озера Гарда и говорить не стоит: за все три с половиной года эта великолепная девственная пустыня горных пиков и ледников не видела ничего серьезнее проволочных заграждений, протянутых по огромным и безмолвным ледовым полям, или лыжных патрулей, обменивающихся парой выстрелов, отдающихся эхом по ледяным долинам. Местность в горах к востоку от Адидже была не намного лучше.

Бои в Доломитовых Альпах в 1916-1917 годах шли ожесточенные, две армии схватились друг с другом, борясь за контроль над цепью пиков причудливой формы к востоку от Мармолады. Саперы месяцами вгрызались в скалы, чтобы заложить мины, навсегда изменившие форму нескольких горных вершин. Солдаты бились и умирали тысячами в жестоких сражениях выше облаков, чтобы захватить хребты, на которые до войны полез бы не каждый смелый альпинист.

Лавины и холод унесли, вероятно, не меньше жизней, чем вражеские действия. Но, несмотря на эпичность, война в горах Южного Тироля все же была мелкой операцией, поскольку даже если бы каким-то невероятным усилием итальянцам удалось выбить наши армии с первой гряды Альп, они лишь оказались бы перед второй, еще более высокой, за которой не было ничего жизненно важного для центральных держав, кроме закрытых ставнями окон туристических отелей Инсбрука.

Особняком лежал самый западный участок австро-итальянского фронта, простиравшийся вдоль долины Изонцо, от Карнийских Альп на юг до Адриатики, вдоль западной границы того, что потом стало Югославией. Так уж случилось, что живописная и быстрая горная речка, о которой вряд ли кто-либо раньше слышал, стала ни много ни мало как австро-итальянским фронтом: жалкая и уменьшенная пародия на куда более грандиозные разрушения, происходившие на Западном фронте, этакая развевающаяся ленточка из уничтоженных селений и затихших лесов, в которых сосны и каштаны сменились видами почерневших пней. Тянулась она на восемьдесят километров, витками спускаясь с Альп у Мальборгетто, змеилась через Флитш, Капоретто и Толмейн, доходя до Адриатического моря у Монфальконе, где летом 1916 года линия окопов рассекала судоверфь Кантьери, а ржавевший и испещрённый пулями корпус наполовину построенного океанического лайнера всё ещё сиротливо покоился на стапеле, осев посреди ничейной земли.

Ко времени моего прибытия в июле 1916 года фронт Изонцо в пяти последовательных сражениях уже поглотил около трехсот тысяч жизней. Но самое худшее еще ждало впереди. И хотя Юлийские Альпы не столь высоки как Доломитские, но горы, по которым Изонцо пробила себе путь, к северу от Гёрца были не менее трудным и невыгодными для атакующей армии. Поэтому оставалась только низинная область к югу: километров двадцать между долиной Виппако и морем, где река извивалась к западу, а затем к югу по краю плато Карсо.

Даже этот рельеф для атакующих был убийственно сложным (как и показали последующие события), но здесь было нечто такое — с итальянской точки зрения — чего не имелось ни на каком другом участке фронта: достойная цель. Всего в двадцати километрах вниз по Адриатическому побережью от Монфальконе располагался город Триест, самый крупный торговый порт Австро-Венгерской империи, где проживало сто двадцать тысяч этнических итальянцев, которые еще с 70-х годов девятнадцатого века занимали одно из первых мест в списке Italia irredenta [11].

Таким образом, в то роковое лето на Сомме итальянский главнокомандующий Кадорна оказался, как и ваш сэр Дуглас Хейг, перед свершившимся фактом, выбором, который определил не он: ему нужно было атаковать в каком-то направлении, а нижнее течение Изонцо оказалось как единственным местом, где он мог атаковать, так и единственным, где имелся хоть какой-то стратегический смысл для этого.

А его упрямство и самоуверенный характер довершили все остальное. Так что в течение последующих четырнадцати кровавых месяцев, как больной дизентерией, вынужденный держаться рядом с туалетом, Кадорна одержимо бился на этом крошечном фронте, бросив в жернова сотню тысяч человеческих жизней, а когда все они оказались перемолоты, бросил еще сотню тысяч. Повторялась та же мрачная, кровавая история, как и на Западном фронте: победа измерялась в метрах, а потери — в десятках тысяч. Бесконечные подкрепления, лишь усиливающие поражение, слепая тупость, ошибочно принятая за упорство; вершина стратегического просчета.

В последующие годы я часто слышал, как люди в этой стране издеваются над итальянской армией из-за бегства под Капоретто. Я же, видевший их мучения в следующих одна за другой тщетных и кровавых атаках, считаю чудом, что они выдержали так долго. Дивизия за дивизией солдат-крестьян вели на заклание, всегда без должной артиллерийской поддержки, как правило, плохо накормленных, зачастую без нормальных противогазов и кусачек, и даже без приличной обуви.

Личной одержимости всего одного военачальника уже достаточно для катастрофы, но маниакальная одержимость Кадорны атаковать у Изонцо зеркально отобразилась в подобии военного Folie à Deux [12] в его австрийском коллеге, генерал-полковнике Светозаре Бороевиче, бароне фон Бойна, командире Пятой армии в нижнем течении Изонцо.

Старик Бороевич никак не подходил под определение классического военного болвана империи Габсбургов: он имел репутацию способного штабного офицера и был одним из немногих австрийских генералов, добившихся хоть какого-то успеха в галицинской кампании осенью 1914 года. Но он отличался и крайним упрямством.

Офицеры звали его "дер Боско" [13], но многострадальные солдаты окрестили менее лестно: "der Kroatische Dickschädel" — "хорватский болван". Проблема Бороевича в том, что если у Кадорны была причина атаковать, то он сам страдал от противоположной мании обороняться. Не сдавать без боя ни пяди земли, чего бы это ни стоило. А если итальянцы что-то и захватывали, то отбить и немедленно контратаковать, невзирая на потери. Это был рецепт катастрофы: сильно затянувшегося, печального бедствия, которое в конце концов унесло жизни почти миллиона человек.

Я полагаю, для знатоков человеческой деструктивности фронт Изонцо никогда не сможет соперничать с барочным ужасом Вердена или Ипрского выступа: ни Австрия, ни Италия не являлись крупными промышленными державами, так что не могли докатиться до артиллерийской феерии, развернувшейся во Франции, где миллионы снарядов дождем сыпались несколько месяцев подряд, пока холмы не сравняли с землей.

Точно так же две вовлеченные в сражение армии оказались не столь воинственными, как их северные соседи: в то время как немецкий или французский пехотный батальон в 1916 году после потери девяти человек из десяти все еще продолжал сражаться, его итальянский и австро-венгерский эквивалент мог сдаться "всего лишь" после потери семидесяти пяти процентов личного состава. Тем не менее, хотя эти две армии военные историки условно окрестили как "умеренные", они умудрились нанести друг другу страшные потери.

Тогда для императорской и королевской армии итальянский фронт был особенным: единственным, где вплоть до ноября 1918 года войска всех национальностей австро-венгерской монархии (даже этнические итальянцы) с равным энтузиазмом сражались с презренными "итальяшками". С другой стороны, можно с уверенностью сказать, что немецко-австрийские войска отлично сражались на любом фронте. Что касается остальных, то мадьяры с небольшим энтузиазмом будут драться на сербском или румынском фронте против своих национальных врагов, но не проявят интереса стрелять в русских.

Точно так же поляков хлебом не корми, дай подраться с ненавистным московитами, но балканцы их мало заботили. Чешские и славянские полки были ненадежны на большинстве фронтов. Но в Италии все народности сражались если и не превосходно, то, по крайней мере, с энтузиазмом. Сейчас это может звучать немного странно, когда речь идет об энтузиазме в мужчинах, отправляемых на убой.

Но прошу, постарайтесь понять, что мы жили в другом, не столь пытливом мире. Даже в 1916 году те, кто прошел через кадетские корпуса старой монархии, вряд ли могли услышать слово «Италия», чтобы перед глазами не возник образ черного-желтого стяга Австрии, не послышались отголоски рева горнов и марша "Соммакампанья" и мерный топот ботинок на пыльных летних дорогах; Новара и Кустоцца, Мантуя-Пескьера-Верона-Леньяго.

Граф Радецкий, воин бравый,

Из Ломбардии лукавой

Клялся вымести врагов...".

Это была по-прежнему заманчивая перспектива, одна из тех, при которой (вполне естественно) кровавые потери при Мадженто и Сольферино всегда несколько преуменьшались, как и то, что с 1849 года всякая австрийская военная кампания в Италии в конце концов заканчивалась поражением и потерей территории, даже если поле боя оставалось за белыми мундирами.

В те последние дни июля шторм был готов вот-вот разразиться. Отдаленный непрекращающийся гул артиллерии превратился в постоянный устойчивый грохот, от которого дрожал воздух, когда итальянские пушки поливали снарядами наши окопы, от Монте-Саботино вдоль по долине Изонцо до Гёрца, а затем из Монте-Сан-Микеле вокруг западного края плато Карсо к прибрежным болотам Монфальконе.

Вспышки выстрелов, озарявшие ночное небо на западе, превратились в постоянное мерцание перегорающей электрической лампочки. Но для нас на аэродроме Капровидза это было время полнейшего бездействия. Не считая нескольких заявок на фоторазведку обороны противника из штаба армии в Марбурге, эскадрилья Ф19 сидела сложа руки из-за нехватки аэропланов. В последний день месяца штаб Пятой армии прислал запрос на дальнюю бомбардировку железнодорожного узла в Удине, столице провинции Фриули, в надежде — слишком оптимистичной, как всем нам показалось, — перекрыть поступление подкреплений на фронт.

Как только с ремонтной базы в Марбурге вернулся "Бранденбургер", лейтенант Суборич и прапорщик Тельцель со своими лётчиками были спешно определены к ночному вылету. Он вышел неудачным— бомбы упали в чистом поле, не нанеся ущерба. Они потеряли ориентацию— когда же нашли-таки цель, прожектора и зенитный огонь увели их в сторону, так что в конечном счёте жители городка Удине отказались поддаться всеобщей панике и бежать топиться в речке, как лемминги.

Один лишь Суборич сумел вернуться и написать рапорт. Тельцель и его пилот не вернулись и были объявлены пропавшими без вести, пребывая в этом статусе (как я узнал спустя много лет) до 1928 года, когда лесорубы обнаружили обломки аэроплана и груду костей в глуши соснового бора на холмах к северу от Кормонса.

Что касается меня, то, лишившись аэроплана, я оказался предоставлен самому себе и должен был как-то убивать время. Уверяю вас, на аэродроме Капровидза летом 1916 года это было нелегкой задачей. На летном поле еще в прошлом году растили ячмень, а теперь приспособили для полетов военной авиации, просто полдня погоняв по нему туда-сюда пехотный батальон, чтобы сравнять основные рытвины и ухабы. Бытовых удобств не было никаких, даже приличной столовой.

Единственной роскошью по сравнению с эскадрильей 19 в Хайденшафте было то, что мы находились на берегах Виппако. Вообще-то летом река обмелела, но в августовскую жару и пыль приятно иметь возможность искупаться, пусть даже вода едва доходит до колен. Должен сказать, я особенно этому радовался, поскольку мне приходилось носить флотский темно-синий саржевый китель — мой серо-зеленый летний мундир потеряла почта по пути из Каттаро.

Но в военное время офицер не может купаться более двух раз за день, а в моей палатке царила невыносимая жара, да ещё вскоре закончились книги для чтения; так что, когда я не был занят дежурством или заполнением бесчисленных бланков Краличека, у меня не оставалось иного выбора, кроме как исследовать окрестности. По правде говоря, в непосредственной близости к Хайденшафту исследовать было особенно нечего. До войны эта часть мироздания — графство Гёрц и Градишка, если величать её официально — оставалась малоизвестным и редко посещаемым местом: странный уголок Европы, где встретились и отчасти перемешались тевтонский, латинский и славянский миры.

Долина Виппако — умеренно плодородна, но каменистая область Карсо, расположенная к югу, была одной из наиболее поражённых нищетой частей монархии, которую можно сравнить с восточной Галицией или задворками Трансильвании — районом, где большую часть мужчин, призывавшихся каждый год в армию, отправляли по домам как слишком ослабленных недоеданием, чтобы выносить тяготы военной службы: у некоторых и к девятнадцати годам от роду ещё не начиналась ломка голоса.

Когда-то давно, возможно, еще в четырнадцатом веке, муниципалитет Хайденшафта (или Айдуссины, или Айдовшчины), очевидно, был местом примечательным, по крайней мере, судя по тому, что осталось от городских стен, которые когда-то его окружали.

Я даже смутно припоминаю, что "граф Хайденшафтский" фигурировал примерно пятьдесят седьмым среди шестидесяти с чем-то титулов, зачитываемых во время коронации императора. Хотя могу ошибаться: возможно, ко времени моего прибытия это место так долго оставалось в запустении, что даже придворный протокол Габсбургов больше не принимал его во внимание.

Определенно, город располагался в достаточно живописном месте, устроившись под известняковыми скалами Сельва-ди-Тернова, которые возвышались над ним на севере и востоке. Но в остальном был малопримечательным. На самом деле, я не совсем уверен, что его тогдашний статус "город" справедливо описывает Хайденшафт в 1916 году.

Он был одним из тех захудалых и сонных поселений, тысячами рассеянных в двуединой монархии, которые не совсем дотягивали по размеру до городов, но были слишком велики для деревень. Единственной причиной существования таких мест, казалось, была мания габсбургского государства втискивать всё в стандартные рамки, как под копирку. Кроме охристого цвета здания с государственными учреждениями— как всегда, самого большого в городе— имелись две улицы и полдюжина магазинов, небольшая городская площадь, обычная маленькая корсо — широкий бульвар с каштанами, пост жандармерии— и больше почти ничего. Здания выглядели по-итальянски, с полуразрушенной штукатуркой, широкими карнизами и реечными деревянными ставнями.

Но по-словенски на крышах лежала тяжелая красная черепица с прожилками из известняка, чтобы не снесло ураганом, а обе городские церкви, построенные в стиле сельского барокко, тем не менее, имели колокольни венецианского типа, увенчанные октагональными куполами — характерным признаком храмов Центральной Европы.

Война принесла с собой аэродромы, склады снабжения и полевой госпиталь в деревянных сараях прямо за городом. Но развлечения во внеслужебное время остались примитивными: парочка кафе, набитых теперь серо-зелеными мундирами, импровизированный кинотеатр под навесом у городской стены и два армейских борделя: "Офицерский" и "Солдатский".

Расставшись с девственностью в 1902 году в подобном заведении в бразильском порту Пернамбуку, я заходил в публичные дома лишь по делам службы. И даже не будь я с недавних пор женат на восхитительной женщине, которую любил до безумия, все равно офицерские бордели с их поддельным (без сомнения) шампанским и двадцатилетними новоиспеченными геррами лейтенантами, пытающимися выглядеть многоопытными солдатами удачи перед скучающими девицами, не вызывали ничего, кроме отвращения.

А что касается учреждения, предусмотренного Военным министерством для обычной солдатни, то когда я прошел мимо него, оно предстало передо мной как одно из самых неприглядных захолустий той специфической версии ада двадцатого века, известного как фронт. За эти годы, исполняя обязанности младшего офицера, возглавляющего отряды военной полиции, я повидал немало подобных мест в морских портах Средиземноморья.

Но как мне запомнилось, должен признать, в них не было такой уж вульгарности, а скорее царила веселая атмосфера безудержного веселья: матросы и морские пехотинцы всех национальностей смеялись и дрались друг с другом на улице среди сутенеров и аккордеонистов в этом рае для моряков, все еще известном (как я помню) в эдвардианском Королевском флоте как "Фидлерс грин" [14], а во французском флоте как "Рю д'Алджер".

Здесь же зрелище было невыразимо печальным: солдаты с пустыми глазами, получившие несколько часов отдыха от окопов, терпеливо стоящие в очереди по двое под присмотром унтер-офицеров из военной полиции, чтобы обменять пять крон на двухминутные объятья на засаленной простыне, а потом снова натянуть штаны и выйти на улицу.

Они ждали в пропыленной серой форме, будто животные в загоне перед тем, как отправиться на убой, терпеливо стояли в очереди, как вскоре, обвешанные гранатами и оружием, будут ждать своей очереди в окопах, чтобы по свистку приставить лестницы к брустверу и подняться по ним. Я думаю, ужас войны в век машин заключается не в последней степени в том, что даже в освященный временем солдатский блуд привносится конвейерная система.

Несомненно, горожане Хайденшафта извлекли из войны немало выгод, что стоя, что лежа. Но недовольства в этом регионе в любом случае не было. Под тонкой оберткой австро-итальянцев здесь скрывались в основном словенцы, а у них имелись все основания поддерживать габсбургскую Австрию, потому что альтернатива была куда хуже.

Итальянцы заявляли, что вся территория принадлежит им. Вообще-то эту область тайно обещали им Британия и Франция после окончания войны, и местные жители опасались, что их попытаются превратить в итальянцев, стоит только Италии наложить лапы на эти земли.

Беспокойство местных жителей, как через некоторое время выяснилось, оказалось вполне обоснованным, поскольку в 1920 году Италия аннексировала весь регион и начала рьяную кампанию против словенского языка и традиций, использую касторку и резиновые дубинки в качестве метода убеждения в превосходстве итальянской культуры.

Вена, со своей стороны, всегда рассматривала словенцев как "Dienervolk" [15] — малокультурных крестьян, не имеющих ни собственной литературы, ни интеллигенции. Но все же, я думаю, в Габсбургской империи тех лет никто не сражался так же храбро и так долго на службе старой доброй Австрии.

Этнографы тех лет говорили, что словенцы — изначальная ветвь всех славян, сохранившаяся в неизменном виде благодаря столетиям изоляции в горных долинах. Понятия не имею, насколько правдива эта теория. Возможно, как и большинство расовых теорий, это полная чушь. Но словенцы, несомненно, имеют характерную внешность: это крепкие люди с белокурыми волосами и правильными чертами лица, крупными губами, прямыми носами и серо-голубыми глазами.

Даже в 1916 году люди в деревнях еще носили так называемые "народные костюмы": широкополые фетровые шляпы, вышитые жилетки и широкие бриджи у мужчин и юбки с многочисленными оборками и корсажи у женщин, они просто никогда не видели ничего другого. Отношения между деревенскими жителями и австро-венгерскими ВВС были сердечными, несмотря на то, что время от времени в результате жесткой посадки страдал какой-нибудь стог сена.

Многие австрийские пилоты тех лет после крушения возвращались на летное поле, лежа на сене в крестьянской телеге, в сопровождении всей деревни во главе со священником и в окружении корзин со сваренными вкрутую яйцами и творожными пирогами, чтобы хорошо питаться в госпитале.

На личном уровне отношения были еще более теплыми, как я обнаружил однажды августовским вечером. Я как раз отправился на прогулку неподалеку от аэродрома, поскольку больше заняться было нечем. Во время крушения аэроплана в 1913 году я повредил правую голень, и хотя хирурги совершили почти чудо, иногда мне все же приходилось пользоваться тростью, а нога буквально каменела, если как следует не походить. Я возвращался по пустынной и пыльной улочке Капровидзы (или Копровицы, как называли ее местные) и заметил направляющегося навстречу мне цугфюрера Золтана Тотта.

А под руку с ним шла милая деревенская девушка лет восемнадцати или девятнадцати, блондинка, в вышитом корсаже с цветочным узором и яркой юбке с красными, голубыми и зелеными полосами, как у всех местных. За весенние подвиги Тотта недавно наградили серебряной медалью за храбрость, хотя и к большому неудовольствию гауптмана Краличека, и теперь она благородно позвякивала о военный крест на его лучшем кителе (в те дни мы еще носили медали на полевой форме, а орденские ленты складывали треугольником, согласно уставу).

Должен признать, вид у него был щегольский, и, проходя мимо, он отдал мне честь с едва заметной иронией, а девушка мило улыбнулась и пожелала приятного вечера по-немецки.

Забавно, подумал я, когда мы разминулись: удивительно, что может сотворить общество привлекательной женщины даже с самыми уродливыми мужчинами. Этот парень обычно выглядел как умственно недоразвитая горилла, но вот он идет под ручку с симпатичной деревенской девушкой, и та будто передает ему часть своего сияния.

Возможно, просто случайный романчик, решил я, деревенская девка поваляется с ним на сеновале за несколько крон — отвлечется от объятий местных парней. Но даже если и так, Тотт явно выбрал неплохой вариант. Не исключено, что он обладает этим непостижимым даром — очаровывать женщин.

Как выяснилось, я глубоко заблуждался относительно отношений Тотта с этой девушкой, мне даже стало стыдно за то, что я воображал такие сельские любовные утехи. На следующее утро, проезжая на велосипеде через Капровидзу, чтобы отправить письмо жене из почтового отделения Хайденшафта, я чуть не столкнулся с той самой девушкой. Она выходила из-за угла с корзиной яиц в руке. Она мило присела в книксене, улыбнулась, так что на щеках образовались ямочки, и справилась о моем здоровье на приличном немецком, хотя и с акцентом. Я ответил по-словенски, этот язык я неплохо знаю, поскольку он похож на мой родной чешский. Ее это привело в восторг.

Я узнал, что ее зовут Магдалена Лончарек, и она дочь деревенского кузнеца, который также продает велосипеды и держит мастерскую по ремонту сельскохозяйственной техники. По ее словам, она училась в монастырской школе в Гёрце и хотела стать учительницей, но с приближением фронта колледж закрыли. Она познакомилась с Тоттом в мае, когда он зашел в мастерскую ее отца, чтобы починить лопнувшую велосипедную цепь.

Они влюбились друг в друга с первого взгляда — бог его знает почему, ведь будь я девушкой, то при виде Тотта первым делом завизжал бы и бросился наутек — и с тех пор они неразлучны. Интересно, подумал я, как они общаются? Немецкий Тотта был просто кошмарным, и насколько я знал, он не говорил по-словенски, а она вряд ли знает венгерский.

— О, — объяснила она, — на латыни. Я учила ее до шестого класса, а кроме того, говорю по-итальянски, так что для меня это не проблема. А Золли, герр лейтенант, настолько умен, что и вообразить невозможно. А еще начитан, добр и заботлив. Наверное, во всем свете нет другого такого. До войны он учился в семинарии, как вы знаете, и хотел стать священником. Но теперь передумал. Когда закончится война, мы поженимся, и он займется делом моего отца вместе с моим братом, когда тот вернется из России. А еще мы планируем организовать авиапочту, Золли говорит, что когда всё закончится, будут дешево распродавать кучу аэропланов. У него столько таких идей, и он столько всего знает! Честное слово, герр лейтенант, вы и не представляете, как вам повезло, что с вами летает такая умница. — Она схватила меня за руку и посмотрела огромными голубыми глазами с длинными ресницами. Я невольно ощутил дрожь в коленках. — Прошу вас, герр лейтенант, обещайте, что вы за ним присмотрите, чтобы он остался цел и невредим. Не позволяйте ему рисковать!

Я промямлил что-то вроде того, что приложу все усилия, поцеловал ей руку, и мы расстались. Теперь я не вполне в этом уверен: в старой Австрии были четкие представления о том, какие знаки внимания кому оказывать, и офицер, целующий руку словенской сельской девушке, уж точно выходил за рамки приемлемого поведения. Но Магдалена казалась настолько непохожей на деревенскую девушку по сравнению с теми, что мне встречались — такая скромная и естественная, и в то же время грациозная и похожая на настоящую даму. И все же ухаживания на латыни... "O cara amatrix mea, convenire cum mihi hora septis ante tabernam..." [16]. Нет, это уже чересчур.

И вот второго августа мы с Тоттом получили приказ готовиться к полету на следующее утро. Учитывая временное отсутствие нашей машины, мы взяли один из бипланов "Ллойд CII". Нашей задачей было корректировать огонь артиллерии по рации. Но это оказалось не просто обычной разведкой для заурядной полевой батареи.

Нет, нам предстояло наводить одно единственное орудие в чрезвычайно сложной операции, далеко от нашего обычного сектора фронта, операции настолько деликатной и жизненно важной, что штаб Пятой армии настаивал: наблюдатель должен быть опытным артиллерийским офицером, знакомым с азбукой Морзе. По этой причине выбор пал на меня: я и впрямь был артиллерийским офицером, хотя и на борту линкора задолго до войны, и, как моряк, знал азбуку Морзе, хотя и не так хорошо, как профессиональный телеграфист, но все же достаточно для требуемой задачи.

С первого взгляда стало очевидно, что аэроплан "Ллойд CII" создан раньше прочного "Ганзы-Бранденбурга", конструкция явно довоенная, с длинными узкими крыльями и более острым, чем у "Бранденбургера", носом — вылитая рыба.

Как я понимаю, свое странное название он получил, поскольку строили его на заводе в Будапеште, в числе владельцев которого была пароходная компания "Австро-Ллойд". Длинная цепочка случайностей и поворотов судьбы связала название основанной в семнадцатом веке лондонско-валлийской кофейной компании с австро-венгерским военным аэропланом. Для меня последствием этого стало то, что и многие годы спустя я не мог смотреть на вывеску "Банк Ллойда" на Илинг-бродвей, не почуяв внезапный запах бензина и авиационного лака.

"Ллойд CII" выбрали для этой операции, поскольку несмотря на то, что он несколько медленнее "Бранденбургера" в горизонтальном полете и гораздо менее маневренный, его грузоподъемность выше, а максимальная высота полета — значительно больше (один из этих аэропланов летом 1914 года даже поставил рекорд высоты полета).

Возможность поднимать груз на большую высоту весьма пригодится на задании, как я понял, когда штабной офицер проинструктировал меня перед полетом, ведь нам придется перелететь через Юлийские Альпы, а точнее, над горой Монтенеро, две тысячи двести сорок пять метров над уровнем моря, а это почти предельная высота для двухместного аэроплана тех дней, в особенности, когда в него загружен беспроводный передатчик.

Пока что в 1916 году в гористом секторе фронта Изонцо к северу от Толмейна военные действия почти отсутствовали. В конце 1915 года прокатилось несколько стычек, а в пылу сражений итальянцы переправились через Изонцо и захватили за рекой несколько горных кряжей. Но в Альпах сама местность позволяла удерживать горы малыми силами. Большую часть времени, по правде говоря, мы просто скатывали валуны с тысячеметровых вершин на головы итальянцам.

Самое большее, чего с тяжелыми потерями удалось достичь итальянцам, так это переправиться через реку и подняться на несколько горных хребтов за ней, самый крупный — под названием Половник, встающий от излучины реки в Зеркоцции и переходящий в Монтенеро. Там обе армии и стояли весь прошлый год, часовые часто в пределах слышимости, но разделенные густыми рядами колючей проволоки на зацементированных в скалы столбах.

Обе армии старались усложнить жизнь врагу с помощью снайперов, минометных обстрелов и перестрелок патрулей, но масштабные военные действия генералы считали как невозможными, так и ненужными. В этом патовом положении работа артиллеристов превратилась в дуэль батарей, которые месяцами обменивались снарядами с настойчивостью и упорством муравьев и с тем же практическим результатом.

Иногда мы несколько недель тратили на то, чтобы затащить орудия по отвесным скалам и выпустить пару снарядов по ближайшей долине, а потом поспешно стаскивали артиллерию обратно. В некоторых местах через хребты даже пробили туннели, чтобы артиллеристы могли обстрелять закрытые горами цели.

Несколькими неделями ранее одно из подобных упражнений по поднятию тяжестей позволило итальянцам затащить три или четыре тяжелых гаубицы калибром как минимум двадцать четыре сантиметра выше узкой лесистой долины у западного склона Монтенеро, над деревней Капоретто, и они смогли стрелять через горную гряду. Самое чудесное в этом то, что нависающая гора полностью скрывала их от наших застав на вершине, в полутора тысячах метров выше.

А кроме того, их не могло достать и ни одно орудие на австрийской стороне фронта, все батареи располагались либо слишком близко, либо слишком низко, чтобы снаряды перелетели в долину на западном склоне. За прошедшие две недели итальянская батарея крайне усложнила жизнь караванам мулов и носильщиков, которые таскали по горным тропам провизию и боеприпасы на линию фронта. Итальянские заставы, хотя и находились ниже наших, имели прекрасный обзор местности к востоку от Монтенеро и, разумеется, давали указания той батарее по телефону.

В любом случае, даже после того как конвои стали перемещаться только по ночам, снаряды по-прежнему завывали над головами и со свистом проделывали воронки размером с дом, а также частенько вызывали приступ паники у животных и погонщиков, приводящий к полной сумятице. Вскоре деревья вдоль горных троп на восточном склоне Монтенеро были увешаны чернеющими внутренностями мулов и клочьями серой военной формы, иногда из оторванного рукава торчала рука или болталась среди сломанных сучьев голова.

Отряды снабженцев страшно волновались перед походом, даже по ночам, и поворачивали обратно при первом же свисте снаряда над головой. Если так будет продолжаться (как объяснил штабной офицер), императорская и королевская армия скоро не сможет удерживать вершину горы. Необходимо что-то предпринять.

Попытки бомбежки с воздуха не принесли результата, требовались более действенные меры. Пока итальянцы стреляли из-за горы, эти действенные меры предприняли на круглосуточно работающем заводе "Вооружения Шкоды" в Пильзене. В 1913 году "Шкода" уже построила гигантскую пушку: гаубицу калибром тридцать с половиной сантиметров, названную (с тошнотворной скромностью, обязательной в подобных случаях) "Schlanke Emma", то есть "Худышка Эмма".

Батарею этих монстров в августе 1914 одолжили немецкой армии, чтобы разобраться с укреплениями Льежа, сдерживающими продвижение немцев по Бельгии. В этой операции орудия показали свою эффективность, и в 1915 году построили более крупную версию калибром тридцать восемь сантиметров.

Теперь, в июле 1916-го, почти заканчивалось создание сорокадвухсантиметровой гаубицы, лучшей из лучших, и подыскивали место, где она сможет себя показать. А какое место может быть убедительнее, чем Юлийские Альпы, где нужно разобраться с итальянской батареей, ко всеобщему разочарованию находящейся вне пределов досягаемости, на противоположном склоне горы?

Огромное стальное чудовище подготовили и погрузили в специально укрепленный железнодорожный вагон для транспортировки в Файстриц, ближайшую к Монтенеро станцию. Потом закрытую брезентом махину выгрузили в обстановке самой строжайшей секретности под покровом темноты, и в разобранном на три части виде монстр начал медленное путешествие вверх по горам — ствол, лафет и крепеж по отдельности вез трактор с гусеничным ходом.

Деревни на пути эвакуировали для сохранения секретности, и когда процессия наконец добралась до того места, где дорога стала слишком крутой для тракторов, им на помощь пришли упряжки лошадей и лебедки. Последний километр путешествия занял два дня, тысячи солдат и русских военнопленных тянули веревки, потели и чертыхались, когда ботинки скользили по грязи, и наконец гаубицу установили на позицию для стрельбы в неглубокой долине чуть ниже линии леса на восточном склоне горы.

Там ее собрали и зацементировали в основание, еще два дня работы. Проложили небольшую железную дорогу, чтобы подвозить снаряды, каждый такой весил чуть больше тонны, и как только это было сделано (а также еще пара мелочей вроде бетонного бункера для защиты артиллеристов от контузии) зверюга была готова проучить наглых итальяшек и показать им, что австрийская артиллерия — это сила, с которой нужно считаться. Но монстр, засевший в сосновом бору и прикрытый камуфляжной сеткой, по-прежнему оставался слеп.

Нашей с Тоттом задачей в этой операции было снабдить его глазами. А как только он обретет зрение, обстрел начнется в восемь тридцать утра второго августа, когда солнце поднимется на достаточную высоту, чтобы разогнать туман, и западный склон горы выйдет из тени.

Нам предстояло наматывать круги над итальянской батареей на высоте трех тысяч метров и по рации наводить артиллерию.

Как мне сказали, это будет не похоже на легкую прогулку: итальянские гаубицы не обладали столь же разрушительной силой, как наше мощное орудие, но их там было четыре, и стреляли они быстрее, по выстрелу каждые три минуты по сравнению с пятью минутами орудия "Шкоды", которое приходилось заряжать с помощью небольшого подъемного крана.

Как только наша пушка выстрелит, она выдаст свою позицию итальянцам выше по склону, так что после начала дуэли вопрос будет заключаться в том, кто стреляет быстрее и лучше наводит на цель. Когда одна сторона точно определит местоположение другой, всё будет кончено, проигравшим останется только с позором покинуть позицию, иначе их разнесет на куски, как только накроет снаряд.

Когда в тот день в Капровидзе мы готовились к полету, стало ясно, что он сложится далеко не так просто, как казалось. Первая проблема — приличный вес рации. Начинка аппарата состояла из архаичной и хитроумной штуковины под названием искровой генератор. Работал он, создавая электрическую дугу между медными зубчатыми колесами, вращающимися вокруг электрода.

Как только зубец касался электрода, высекалась искра, и таким образом, если присоединить антенну, аппарат производил отвратительный резкий треск, как будто звук шел по колючей проволоке — в наши дни такой можно услышать от неисправного выключателя.

Принцип работы заключался в том, что оператор посылал сообщения азбукой Морзе, превращая этот мучительный шум в сигнал: долгий треск в качестве тире и короткий— в качестве точки. Одна только эта часть весила около тридцати килограммов.

Но к ней прилагалось и еще кой-какое оборудование. Питание подавалось с помощью динамо-машины, укрепленной на кронштейне под носовой частью аэроплана, в действие ее приводил кожаный ремень от вала пропеллера, и весила она около семи килограммов.

А еще антенна: двадцать метров проволоки со свинцовым грузилом на одном конце, чтобы во время полета тянулась за нами, плюс барабан, чтобы сматывать ее, когда она не используется — всего около десяти кило. Остальное оборудование состояло из усилителя сигнала, настроечной ручки, запасной батареи, амперметра, набора сигнальных ракет, пистолета и инструментов для ремонта. В целом рация, причем которая могла только передавать сигнал, а не принимать, весила около ста десяти кило. Иными словами, как толстяк в качестве третьего члена экипажа.

С учетом всего этого, вы, вероятно, поймете, с каким трепетом я изучал топографическую карту Юлийских Альп. Я весьма сомневался, что с таким грузом "Ллойд" сможет достичь своей хваленой предельной высоты в четыре с половиной тысячи метров. Да и три тысячи казались слишком смелыми ожиданиями, а это уже было слишком близко к некоторым пикам.

В той воздушной войне над Альпами много машин нашли свой печальный конец из-за потери высоты, их двигатели надрывались в разреженном холодном воздухе, а пилот тщетно пытался подняться над горной грядой. Еще одним тревожным последствием веса рации было то, что нам предстояло лететь безоружными, аэроплан просто не поднял бы еще и пулемет, да и места под него в кабине не осталось. Мы с Тоттом имели лишь пистолеты для самообороны.

Но все же на случай, если итальянцы отправят против нас "Ньюпор", кое-какое прикрытие предусматривалось. Один из трех впечатляющих истребителей австрийских ВВС, немецкий "Фоккер Айндекер" из Четвертой эскадрильи в Виппахе отправили на аэродром в Вельдесе, откуда он должен был сопровождать нас над Монтенеро.

Надо сказать, я был не особо этому рад: на прошлой неделе я поговорил со старшим по званию пилотом нашей эскадрильи, штабсфельдфебелем Зверчковски. Он недавно опробовал только что полученный "Айндекер", сравнив его с итальянским "Ньюпором", у которого несколько недель назад кончилось горючее над нашей линией фронта, и он сел в Просекко.

Ни в какое сравнение не идет, сказал он: единственное преимущество немецкого аэроплана в том, что его пулемет стреляет сквозь пропеллер. А во всех других отношениях машина была медленной и неповоротливой, с плохой подъемной силой, ограниченным обзором вниз из-за крыльев и крайне непрочной конструкцией.

"Ньюпор" же, напротив, настоящая дама из высшего общества, "eine echte Dame". Взлетает как электроподъемник, и проворный, словно кошка. Только одна вещь фельдфебелю не понравилась: пулемет установлен над верхним крылом, и его трудно перезаряжать в бою, а в магазине всего пятьдесят патронов. Но, учитывая остальные сильные стороны "Ньюпора", он сомневался, что понадобится больше пятидесяти патронов, чтобы сделать дело.

Глава шестая

Дуэль над горами

Думаю, никогда меня так не потрясала случайность человеческого существования, контраст между спокойным величием пейзажа и ничтожностью воинственных людей, как в то августовское утро. Пока мы летели на север вдоль долины Изонцо, над горными склонами внизу вспыхивали крохотные взрывы утреннего обстрела. Потом солнце наконец поднялось над вздымающимся впереди массивом Юлийских Альп и превратило клочки летнего снега на тройной вершине Триглава в розово-оранжевое сияние. До того нелепо, почти богохульно казалось сражаться за обладание этими бесстрастными горами, словно два штамма враждующих микробов оспаривали право владения гранитным валуном.

Возможно, присущее войне безумие было менее очевидным в степях Галиции, где марширующий солдат обычно возвышается надо всем, находящимся в поле зрения. Но все же, хотя для меня, удобно усевшегося наверху, в обдуваемой ветром кабине аэроплана в двух тысячах метрах над страдающим человечеством, нелепость всего этого была так очевидна, я сомневался, что эти философские размышления утешат несчастных в окопах и у батарей внизу.

Пока мы летели на север над Толмейном, я попытался определить основные ориентиры по карте. В инструкции гауптмана Краличека содержались точные приказы относительно операции. По одному ему известным причинам нам предстояло пересечь линии окопов под Монте-Саботино, на другом берегу реки у Гёрца, потом повернуть на север и лететь над удерживаемой итальянцами территорией, пока мы еще раз не пересечем линию фронта у Толмейна.

Но черта с два я собирался следовать инструкции. Одним из первых и самым главным правилом в карьере военного было научиться тому, как далеко можно зайти в игнорировании приказов, и я не принимал указания Краличека слишком серьезно.

Мы пролетели от Виппако до Гёрца, обогнули Сельва-ди-Тернова и плато Байнсидза, потом резко свернули вправо и следовали вдоль Изонцо до Толмейна, большую часть пути оставаясь в целях безопасности на нашей стороне глубокой долины. Во время той войны в Альпах одной из опасностей для аэропланов был обстрел не только снизу, но и сбоку, а и порой (хотя со мной, слава богу, такого не случалось) и сверху. В общем, "фронт"— слишком сильное слово для цепочки застав и рядов колючей проволоки, беспорядочно разбросанных на горных склонах у Толмейна. Мне удалось лишь понять, что линия фронта поднималась из долины Воллария к пику Мрзли Врх, а потом шла чуть ниже вершины Монтенеро перед нами.

Я хотел свернуть на северо-запад под Толмейном и лететь к Монтенеро, но заметил огонь зениток в нашу сторону от Мрзли и передумал, решив взять восточнее. Но как объяснить это решение Тотту? В таком свисте ветра было бессмысленно кричать ему в ухо, да и в любом случае он плохо понимал по-немецки. И тут меня осенило. Почему бы нет?

Я вытащил блокнот и карандаш и нацарапал: "Verte ad orientem XX grada, altitudiem sustine" [17]. Потом похлопал Тотта по плечу и показал записку. Он выглядел слегка удивленным, но кивнул и повернул штурвал, и как раз вовремя — слева с яркой оранжевой вспышкой и облаком черного дыма разорвался зенитный снаряд.

Я обрадовался, что удалось избежать неприятностей, но еще больше был доволен, что мы с Тоттом, похоже, наконец-то нашли общий язык, хотя и таким неудобным способом. Над "Худышкой Эммой" мы оказались в восемь двадцать пять, как и планировали.

Погода была хорошей, туман в долине на противоположном склоне горы быстро рассеивался. Похоже, стрельба начнется вовремя. Я нагнулся, чтобы включить передатчик, и увидел, как пробежала голубая искра, когда зубчатое колесо начало вращаться, потом наклонился в сторону, чтобы запустить белую ракету— сигнал радистам батареи, что я начинаю передачу. И бросил взгляд на лесные заросли и голые скалы внизу.

Хотя по карте я и знал, где находится пушка, но никаких признаков гаубицы "Шкода", скрытой в соснах, я не заметил. Эксперты по камуфляжу отлично сделали свою работу. Я отстучал азбукой Морзе буквы ВВС, как было согласовано, и увидел взлетающую из леса белую ракету — сигнал, что они приняли сообщение.

Потом возникла какая-то заминка, и мы сделали круг. Что-то явно пошло не так. Но нет, вот взлетела зеленая ракета — сигнал, что мы можем начинать. Огромное орудие зарядили и подготовили к выстрелу. Наша задача — найти ему цель.

А это, как я понял с самого начало, будет нелегко. Итальянцы не были дураками и тоже тщательно закамуфлировали батарею гаубиц в своей горной долине, даже повесили экраны из проволочной сетки в качестве звукопрерывателя, чтобы нельзя было вычислить ее местонахождение по звуку. Я также прекрасно знал, что как только над ними появится аэроплан, они прекратят стрельбу, пока тот не скроется.

А значит, нам крупно повезло, что одна из гаубиц впервые за день выстрелила именно тогда, когда мы показались из-за хребта. Я пропустил вспышку, но разглядел через бинокль остатки коричневого дыма от кордита после выстрела.

Я наспех нащупал руками в толстых летных перчатках карандаш, чтобы пометить позицию на карте, и отбил координаты ключом рации, пока Тотт поворачивал к югу. Это даст нашим артиллеристам область примерно в квадратный километр для прицела.

Как только они нанесут удар, я буду использовать примитивный буквенно-цифровой код, чтобы откорректировать обстрел. "Д" и затем количество метров при перелете, "Б" — при недолете, "Л" — если они попали левее и "П" — правее. Целью было завершить процесс сигналом "ПП" — прямое попадание. Насколько я успел изучить гаубицу "Шкода 42см", я сомневался, что понадобится больше одного сигнала "ПП".

Она говорит мало, как я понял, но зато приводит веские аргументы. Мы успели вернуться из-за гряды обратно, когда гаубица "Шкода" выстрелила в первый раз. Даже с тысячи метров сверху взрыв был таким огромным, что до сих пор стоит перед глазами. Конечно, я уже видел работу крупнокалиберных пушек, ведь до войны служил артиллерийским офицером на линейном корабле, до сих пор в качестве доказательства у меня сохранились легкие дефекты слуха в верхних регистрах.

Но я никогда раньше не видел, как стреляет настолько большое орудие, и уж тем более в это время не заглядывал практически ему в ствол. Меня поразило, что было видно, как от огромного оранжево-коричневого пятна, внезапно вспыхнувшего в темном лесу, расходятся волны, подобно кругам на воде, заставляя деревья гнуться и качаться, будто на них налетел ураган.

Несколько секунд спустя ударная волна настигла наш хлипкий аэроплан, и он запрыгал, как горный козел. На мгновение стал виден огромный снаряд, достигший высшей точки траектории над горным хребтом и теряющий скорость, прежде чем обрушиться на цель.

Я мог представить себе — без особого удовольствия — чувства итальянских артиллеристов, когда он несся к ним с ревом курьерского поезда, но упал выше по склону горы. С моей позиции это выглядело как извержение вулкана: круг скал и леса около пятидесяти метров в диаметре внезапно поднялся в воздух, будто под ним зашевелился гигантский крот, затем изверг огромное облако желтоватого дыма, в то время как могучие сосны разлетались, как спички.

Когда дым рассеялся, я увидел, что на краю долины взрыло яму размером с малый карьер, окружённую хаотически поваленными деревьями и окружностью в виде каменных осколков. Я отметил кратер на своей карте и подал знаки "Б200, Л300", чтобы обозначить недолёт в двести метров и сдвиг около трёхсот метров влево от цели.

Тем временем склоны подо мной покрылись вспышками и облаками дыма — итальянцы очухались, поняли, что происходит, и бросили все силы на то, чтобы найти виновника этого кошмара.

Телефонные линии, идущие с гребня горы, думаю, раскалились докрасна, когда итальянские наблюдатели передавали вниз данные о месте вспышки от выстрела нашей пушки, и теперь итальянцы устроили нам "веселую" жизнь, осознав, зачем мы медленно нарезаем круги вокруг горы.

Наше первое появление вызвало беспорядочный ружейный огонь — итальянские пехотинцы в своих выдолбленных в скалах траншеях стряхнули скуку еще одного дня на передовой, выпустив пару пуль в пролетающий аэроплан. Но теперь началась нешуточная стрельба: в дело вступили пулеметы, а затем и зенитная батарея в долине послала нам гостинцы.

Я просигналил Тотту, чтобы он поднялся повыше. В это время итальянские гаубицы дали залп. Снаряды упали с большим недолетом и не кучно, но прицел взят ужасающе точно. Итальянские наблюдатели на хребте, видимо, уже определяли направление по компасу, чтобы выявить позицию нашего замаскированного орудия.

И мы, и они знали, что там, среди деревьев, обливаясь потом и матерясь, артиллеристы изо всех сил стараются затолкать огромный снаряд в еще горячую казенную часть, затем возвращают тяжелый казенник на место и бешено крутят маховики, чтобы снова задрать вверх огромный ствол. Наш второй снаряд упал с еще большим недолетом, чем первый, рухнув прямо в русло потока, сбегающего в горную долину.

Полагаю, там до сих пор осталось озерцо, прерывающее течение реки и сбивающее с толку местных натуралистов. Мне хочется верить, что теперь, когда вокруг него снова выросли деревья, деревенские ребятишки из Капоретто приходят туда порыбачить и искупаться летним днем, не имея понятия о том, какие события происходили в этой тихой долине во времена молодости их прадедов.

Я отстучал "Б300", пока мы на вираже снова скользили прочь, чтобы переждать итальянский ответ. Ни один из соперников, конечно, не мог передвинуться: итальянским гаубицам, хотя (как мы поняли) и установленным на колесах, потребовалось бы несколько часов, чтобы орудие выкопали с огневой позиции и отбуксировали. Что же касается нашей пушки производства Шкоды, забетонированной в основание, то ее можно было высвободить только с помощью подрывных зарядов и отбойных молотков.

Противники могли лишь ждать ответного удара. Это было похоже на какую-то странную средневековую дуэль насмерть (может, даже описанную в балладе), чтобы установить, какой жених получит руку принцессы: два противника с замурованными ногами по очереди тыкают друг друга через бумажный экран и корректируют удары, только руководствуясь указаниями зрителей на галерке.

Итальянцы дали второй залп минуты через три, как раз когда мы снова подлетали к ним. Теперь он был более кучным и лег всего лишь в четырехстах метрах от нашей пушки. А наш третий выстрел опять улетел мимо цели, на двести метров дальше и на сто правее, чем нужно. Что там творится с нашими артиллеристами этим утром, черт их побери?

Стрельба из тяжелых артиллерийских орудий никогда не являлась точной наукой: полет снаряда меняется из-за ветра и плотности воздуха и точного химического состава каждого толкающего заряда, а к 1916 году австрийский кордит стал очень разнородного качества. Но даже с учетом этого их стрельба никак не соответствовала обычно высоким стандартам императорской и королевской артиллерии. Понимали ли они всю глубину опасности? Если нет, то более чем вероятно, что итальянская батарея найдет их прежде, чем они найдут ее.

Было нечто ужасающе, тошнотворно увлекательное в наблюдении за этой дуэлью монстров внизу с моей позиции в холодном звенящем воздухе в четырехстах метрах над ними: видеть гигантские вспышки, сотрясающие деревья, и внезапные султаны дыма, чувствовать, как аэроплан дрожит в воздухе, когда нас настигают ударные волны. Восседая здесь, как какой-то невозмутимый бог, отбивая морзянку и ставя карандашом крестики на карте, я мог слишком легко забыть, что через нескольких минут одна батарея или другая превратится в дымящуюся груду искореженной стали, перемазанной кровью и кишками примерно пятидесяти человек.

Что произойдет, если испортится связь, или если нас собьют итальянские зенитчики? Мы крутимся здесь уже минут десять. Итальянцы хорошо разбираются в радиосвязи и скоро могут уже ухитриться заглушить наш сигнал. Страшная железная логика войны брала верх.

Там, внизу, суетилось множество молодых итальянских солдат, которые в жизни не причинили мне ни малейшего вреда, и я бы с радостью счел их друзьями, если бы встретился с ними где-то в кафе.

Но вот я здесь, изо всех сил стараюсь принести им смерть, как будто они мои закоренелые враги. Когда я сижу здесь, в этом кресле, это звучит совершенно безумно; но в то утро, целую жизнь тому назад, это имело пугающий смысл.

В конце концов, мы одолели их, а не они нас: пятый снаряд нашей "Шкоды" приземлился прямо на краю стометрового круга, внутри которого, как я считал, взрывная волна выведет батарею из строя. После этого все произошло с ошеломляющей быстротой.

Дым развеялся на ветру, явив участок выкошенного леса. Но потом среди оставшихся стоять деревьев разразилась беспорядочная серия вспышек и всполохов огня. Обычная история, полагаю: в спешке, чтобы как можно быстрее заряжать и стрелять, командир батареи позволил складировать слишком много пороховых зарядов на позиции, так что когда воспламенился один заряд, от него занялся другой, что в конце концов привело к взрыву склада боеприпасов.

Надеюсь, что кто-то из итальянцев выжил, в ужасе переждав в окопе, пока мир вокруг разлетался на части. Но почему-то я сомневаюсь в этом: ведь я собственными глазами видел, как тяжеленную станину одной из гаубиц подбросило в воздух небрежно, словно детскую игрушку. Через несколько секунд огромное облако охристого дыма взметнулось в летнее небо, как какая-то непристойная ядовитая поганка.

К тому времени, как мы благополучно вернулись на нашу сторону Монтенеро, это облако наверняка уже заметили австрийские артиллеристы в своем укрытии внизу, оглушенные ударной волной и грохотом, даже несмотря на ватные шлемы. Я отстучал морзянкой "ПП", а затем в порыве патриотического ликования пустил белую и красные ракеты и отбил сообщение "В-И-В-А-Т." Наша миссия исполнена. Приказы предписывали, что когда стрельба прекратится, мы должны приземлиться на аэродроме второй эскадрильи в Вельдесе.

Маршрут поведет нас над длинным и узким Вохайнерзее, озером, лежащим в глубокой горной впадине пониже массива Триглав, примерно в десяти километрах восточнее. Я выключил передатчик и нацарапал другую записку на латыни, чтобы направить Тотта к Вельдесу, где мы приземлимся и немного отдохнем перед заправкой и дорогой обратно в Капровидзу — снова над итальянской линией фронта, если мы обратим внимание на таинственные приказы Краличека. Единственное, что меня озадачило — куда подевался проклятый "Айндекер".

Он должен был ждать нас над Монтенеро, но когда мы туда прилетели, я его не обнаружил. Неисправность двигателя? Расплывчатые инструкции офицера связи ВВС в Марбурге? Вероятно, последнее, подумал я: все мы оставались невысокого мнения о штабных офицерах. Во всяком случае, теперь это едва ли имело значение, ведь мы уже находились на пути домой.

Я впервые заметил точку в небе на северо-востоке, когда мы уже видели озеро Вохайнерзее. Должно быть, это "Айндекер", подумал я и вгляделся в него больше из любопытства. У меня тревожно екнуло сердце, когда оперев бинокль о край кабины, вместо ожидаемого силуэта моноплана "Айндекера" я разглядел безошибочно узнаваемый маленький биплан с ротационным двигателем, нижнее крыло заметно короче верхнего, на котором установлен пулемет.

Я бросил бинокль и нацарапал записку Тотту: "Festina— hostis insequitur nobis!" [18] Он обернулся и кивнул, но ничего не сделал. Я ткнул его в спину и написал: "Accelera, inepte!" [19] так яростно, что обломился кончик карандаша.

Пока мы неспешно двигались с беззаботным видом, нас стал нагонять "Ньюпор". Что нашло на этого придурка венгра? Хочет нашей смерти? Вскоре итальянец находился уже всего метрах в двадцати сзади, маневрируя чуть выше у нас на хвосте, теперь он уже заметил, что мы не захватили с собой пулемёт. Несомненно, он уже поздравлял себя с тем, что застал врасплох двух тупоумных австрийцев, и не слишком спешил с нами покончить, подобно тому, как кошка сначала играет с воробьём, прежде чем откусить ему голову. Я повернулся и потряс Тотта за плечо, чтобы он дал полный газ, и тут увидел, как итальянский пилот посмеивается, наблюдая, как его жертвы уже явно переругиваются.

Я вынул из кобуры свой "Штайр" с намерением предпринять хотя бы тщетную попытку обороны. Что касается Тотта, то он едва взглянул через плечо на итальянский истребитель. На лице его мелькнула недобрая полуулыбка дурачка. Потом он немного опустил нос аэроплана и дал полный газ.

Итальянец тоже опустил нос вниз, чтобы прицелиться, очевидно, полагая, что мы надумали уклониться от него пикированием. Он успел приблизиться настолько, что мне видно было, что язык у него от сосредоточенности зажат между белеющими зубами. Он опускал бы нос до тех пор, пока мы не окажемся у него в поле зрения— мишенью, которую уже не упустить— на расстоянии меньше пятнадцати метров, и тогда дуло пулемёта над его верхним крылом замерцает оранжевыми вспышками. Пожалуй, это стало бы последним, что я увидел бы на этом свете.

И всё же, несмотря на нависшую смертельную угрозу, вид этого "Ньюпора" я счёл весьма привлекательным, наверное, потому, что близкая опасность обостряет все чувства. До чего же милое сооружение, подумалось мне, столь утончённо французское: окрашенное в убедительный серебристо-серый цвет с чёрной окантовкой крыльев, с итальянским красно-бело-зелёным триколором на руле направления. Такое приятное на вид и при этом смертельно опасное, как ядовитая змея.

Я уже ждал, что итальянец вот-вот откроет огонь, но Тотт толкнул вперёд рычаг газа и ещё немного опустил нас носом (над ветрозащитой у него было приделано автомобильное зеркало, и он всё время искоса следил за итальянцем). Итальянец засмеялся и тоже опустил нос, чтобы вернуть цель в зону досягаемости.

Тотт в ответ сделал пике ещё чуть более крутым. Итальянец последовал за нами: если мы рассчитывали своими нырками улизнуть, то вели мы себя ещё более по-клоунски, чем поначалу казалось. Его нос опустился, и он дал очередь, которая затрещала у нас над верхним крылом, местами продырявив обшивку.

С бесстрастностью судьи Тотт увеличил угол наклона и полностью открыл дроссель. Теперь мы неслись вниз под углом в сорок пять градусов, навстречу кобальтовой синеве озера. Итальянец дал еще одну очередь и чуть не попал. Теперь мы наверняка погибнем — либо от пуль, либо утонем в озере.

Я в ужасе огляделся, пока в ушах свистел ветер. Увидел, что ткань на крыльях начала рваться и натягиваться, а корпус угрожающе скрипел, перекрывая рев двигателя. Потом я посмотрел вверх на итальянца, все еще пытающегося прицелиться.

У нас оставалось всего несколько секунд, чтобы выровнять аэроплан, а когда мы это сделаем, то попадем в прицел, и нас разнесут в щепки. Но тут нижнее крыло противника слегка прогнулось, сначала на концах, а потом и ближе к корпусу. Итальянец попытался выровняться, но слишком поздно — со страшным треском верхнее крыло "Ньюпора" оторвалось и отлетело назад, вращаясь в воздухе, как гигантское перекати-поле.

Итальянец просвистел мимо нас, потеряв контроль над разваливающимся аэропланом, а Тотт тем временем налег на штурвал, чтобы вытащить нас из пике, успев всего в нескольких метрах над озером. Я решил, что наш собственный аэроплан тоже рассыплется от напряжения, но каким-то образом нам удалось выровнять его, а потом вернуться и сесть в том месте, где мы разминулись с преследователем.

Это был усеянный цветами альпийский луг между двумя сосновыми лесами у озера. Тотт посадил аэроплан в сочную траву, и стадо коров разбежалось в панике с громким звоном колокольчиков. Мы выпрыгнули из "Ллойда", как только он остановился, и осмотрели останки крушения, пока к нам бежали солдаты с соседнего поля.

Вот уж не думал, что такая хрупкая штуковина, как аэроплан, может так глубоко завязнуть в земле. На поверхности остались лишь ободранные крылья и часть хвоста "Ньюпора". Что до пилота, то его нигде не было видно. Мы вошли на прохладную и молчаливую поляну соснового бора, ковер хвои скрадывал звук шагов. Тотт остановился и схватил меня за руку.

— Vide [20], — сказал он, указывая куда-то.

Утро было безветренное, но одна сосна слегка подрагивала.

Мы посмотрели наверх. С ветвей в тридцати метрах наверху медленно капала кровь. В конце концов пришлось одолжить у стоявшего рядом саперного батальона двуручную пилу и свалить дерево, чтобы вытащить пилота.

Его жетон сообщал, что это сержант-пилот Антонио Патинелли двадцати трех лет из Феррары. Ради его похорон мы остались в Альтхаммере и проследили, чтобы всё прошло как надо: почетный караул, флаг над гробом и итальянский гимн по специальному разрешению командующего корпусом. Это самое меньшее, что мы могли сделать для врага, чья стойкость оказалась сильнее конструкции машины.

Мы были уверены, что он и его товарищи сделали бы то же самое для нас, если бы мы поменялись местами. Когда я немного успокоился после утреннего возбуждения, то отвел Тотта в сторонку на беседу на смеси латыни и военного немецкого.

Я обнаружил, что на латыни он говорит неплохо, хотя и с заметным венгерским акцентом, времени от времени он запинался, чтобы подобрать нужные слова для описания неизвестных в античности явлений. Мне хотелось расспросить его, поскольку после отчаянной утренней авантюры в моей голове всплыли мысли относительно событий несколько дней назад над Пальмановой.

— Di mihi, O Toth [21], — сказал я,— как, черт возьми, вам удалось вывести нас из штопора?

Мне страшно хотелось узнать, как у него это получилось. Английский авиатор, майор Хоукер, летом 1914 года сообщал о том, что вывел машину из штопора, но начавшаяся война не позволила его расспросить, как он это сделал. А теперь тот же трюк исполнил Тотт, и я подозревал, что это не было чистой удачей. Тотт ненадолго задумался и ответил:

— Res facilis est [22], — сказал он, ухмыляясь своей раздражающей улыбочкой. — Я снизил скорость, а потом начал вращаться... вот так, — он вытянул руки и резко опустил их в стороны. — Aviator vulgarus тоже попытался задрать крыло вот так. Но он уже начал сваливаться, так что стало только хуже. Nihil bonum est [23], — он покачал головой. — А я позволил аэроплану несколько раз крутануться, поставил рычаги управление в центральное положение и потянул за штурвал — gubernaculum dexter sinister dexter [24], вот так. И больше никакого штопора, — широко улыбнулся он.

— Ясно, — сказал я. — И вы сами это придумали?

— Разрешите доложить, герр лейтенант, так точно. Inveniego ipse. Цугфюрер Тотт Magyarus est [25], — он постучал себя по виску. — Хорошие мозги, cerebrum bonum habet, nicht wahr? [26]

Я немного подумал, а потом подозвал венгерского сержанта, занимающегося нашим аэропланом. Я не был уверен, насколько хорошо Тотт понимает немецкий, раз уж говорил он на нем настолько ужасно, и не хотел, чтобы он воспринял мои слова неправильно. Я также понимал, что через шестнадцать лет после школы я не очень уверенно слагаю импровизированные речи на латыни.

Сержант согласился выступить в роли переводчика, чтобы я мог высказаться по-немецки.

— Отлично, Тотт. Дважды летая с вами и после этих ваших слов, я пришел к выводу, что вы опасный безумец и, возможно, для наших ВВС представляете большую угрозу, чем для противника. Вы только что подвергли риску наши жизни и один из аэропланов венгерского королевства, безрассудно вступив в бой с вражеским одноместником, явно в противоречии с моим приказом, а несколько дней назад, также по собственному разумению, чуть не угробили нас, намеренно пустив в штопор. Я мог бы отправить вас под трибунал в обоих случаях, если бы захотел. Тем не менее, мне, как профессиональному пилоту, вы кажетесь исключительно одаренным, и к тому же моя система указаний о том, как вам вести аэроплан, весьма слаба, будь то приказы на латыни, немецком, венгерском или хоть на разговорном готтентотском. И поэтому я решил с сегодняшнего дня, пока мы летаем вместе, передать вам командование аэропланом в воздухе. Я буду давать вам лишь общие указания до полета о том, куда мы направляемся, а способ добраться на место оставляю на ваше полное усмотрение. Я знаю, что за подобное предложение меня могут отдать под трибунал, поскольку технически аэропланом командую я, но мне кажется, что существующая система не годится для военных действий, и мы должны идти в ногу со временем. Но я ставлю два условия. Во-первых, вы никому не скажете ни слова о нашем соглашении, во-вторых, если на вас вдруг накатит непреодолимое желание покончить с собой, будьте любезны сначала сообщить об этом мне, чтобы я мог выйти на следующей остановке. Если вы и впрямь желаете умереть и оставить вашу очаровательную девушку в одиночестве, то я предложил бы вам приставить пистолет к виску или попроситься в окопы. Оба способа куда дешевле и не включат меня в официальную сводку погибших. Хотите, чтобы я повторил все это на латыни? Может быть, записать на пергаменте и заверить личной печатью?

Он ухмыльнулся и кивнул, обозначив, что всё понятно и так. И с этого дня историческое соглашение вошло в силу. По крайней мере, одним аэропланом его императорского, королевского и апостолического величества командовал человек, сидящий в кресле пилота, вне зависимости от того, что написано в инструкциях.

Остаток дня мы провели в Вельдесе, пока чинили "Ллойд". После пике части корпуса разошлись, а двигатель стрекотал как соломорезка, но механики из Второй эскадрильи заверили нас, что могут залатать его достаточно для того, чтобы мы добрались до дома. А в тот день, еще в Вельдесе, мы получили личную телеграмму от генерала Бороевича. В самых теплых выражениях он поздравлял нас обоих с тем, что с нашей помощью удалось уничтожить итальянскую батарею, которая так долго была бедствием для наших войск.

Мы приземлились в Капровидзе на следующий день рано утром. Гауптман Краличек уже нас ждал, стоило лишь Тотту заглушить двигатель. Командир был явно не в настроении. Вообще-то дошло даже до того, что он поставил ногу на ступеньку у фюзеляжа и приподнялся, чтобы отчитать меня, пока я еще сижу в кабине. Его бледное лицо в очках уставилось на меня, пока я снимал шлем. Я отдал честь.

— Доброе утро, герр командир. Вы рано встали, как я вижу. Чем могу помочь?

— Прохазка, я хочу знать, что всё это значит.

— Что именно, герр командир? — улыбнулся я.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я — о вашем проклятом неподчинении приказам.

— Прошу прощения, но о каком неподчинении вы говорите, герр командир? Мы с цугфюрером Тоттом выполнили свою задачу в точности...

— Будь вы оба прокляты, я отдам вас под трибунал и расстреляю за трусость! Вам приказали лететь на место задания над позициями врага и вернуться тем же маршрутом, и не жаться за нашей линией фронта. Вы виновны в том, что попытались избежать контакта с врагом, и в этом вся правда.

Я глубоко вздохнул и посчитал до десяти — меня переполняло желание прибегнуть к насилию.

— Герр командир, я проигнорирую ваше обвинения в трусости: с моей точки зрения, "жаться" можно в канцелярии, никак не в воздухе. Что до приказов следовать до Монтенеро с западной стороны фронта, то их высказали не особенно четко, и я решил, что такой маршрут просто показался в то время оптимальным. Если вы потрудитесь взглянуть на карту, то заметите, что самый прямой путь отсюда до места проведения операции почти полностью пролегает по восточной стороне окопов. Не вижу причин рисковать всей операцией, летая без оружия над итальянской территорией.

На это он чуть не взорвался от ярости, плюясь, как отсыревший фейерверк.

— Не видите причин? Да кто вы такой, чтобы оспаривать приказы, дегенерат! Весь смысл существования подразделения дальней разведки в том, чтобы пролететь как можно больше километров над вражеской территорией. Вы бы добавили как минимум сотню километров к нашему результату за август!

— Понятно. Могу ли я поинтересоваться, нельзя ли одолжить немного километров в сентябре? Или, может, взять неиспользованные у какой-нибудь другой части, чтобы свести дебет с кредитом? Я точно знаю, что Четвертая эскадрилья в Виппахе простояла на земле почти весь июль. Они наверняка согласятся, если как следует попросить.

— Молчать! Да еще вы сбили итальянский аэроплан, что противоречило приказам не вступать в бой.

— К вашему сведению, герр командир, это враг вступил с нами в бой, а не мы с ним. И мы его не сбивали — он пытался последовать за нами в пике и развалился в воздухе.

Новые сведения, похоже, только еще больше разъярили Краличека — насколько я понял, уничтожение вражеского аэроплана без помощи пуль ничего не добавляло к его месячному расчету использованных боеприпасов. Наконец, он слегка успокоился и снова смог заговорить.

— Герр линиеншиффслейтенант, как ваш командир, я запрещаю вам всю неделю покидать этот аэродром. А вашего пилота приговариваю в пяти дням гауптвахты на хлебе и воде. Начиная с этой минуты!

Он развернулся и собрался уходить.

— Ах да, герр командир.

— Что еще? — раздраженно оглянулся он.

— Я решил, что вам будет приятно на это взглянуть, — я покопался в карманах летной куртки. — Это телеграмма с поздравлениями от человека, называющего себя командующим Пятой армией, некоего Бороевича или что-то в этом духе. Может, вы даже захотите зачитать ее на утреннем построении.

Он сцапал телеграмму, разорвал ее на мелкие кусочки и зашагал к своей канцелярии. Клочки бумаги колыхались на траве летного поля. Когда я выбрался из аэроплана, то увидел, что вокруг собрались ухмыляющиеся механики.

Любой опытный вояка скажет вам, что для солдата стать свидетелем перепалки между двумя офицерами одного ранга — это одно из величайших удовольствие, которое только может доставить военная служба.

Глава седьмая

Великое достижение

Думаю, если бы мне захотелось, я бы мог покопаться в сборнике армейского законодательства и оспорить свое наказание в виде пятидневного ограничения в передвижениях. Но мне было плевать, как и Тотту на пятидневную гауптвахту на хлебе и воде.

Для этого его пришлось бы перевезти в штаб армии в Марбурге, поскольку у нас не было подходящего помещения, а майор из военной полиции местной пехотной дивизии твердо стоял на том, что надо действовать по уставу, и отказался дать право эскадрилье 19Ф соорудить собственную тюремную камеру. К тому же на той неделе было много гораздо более важных проблем, потому что на следующий день, 4 августа, после интенсивной девятичасовой бомбардировки итальянская Третья армия начала давно ожидавшееся наступление, шестое сражение у Изонцо, плавное перетекшее в седьмое, восьмое и девятое: эта серия столкновений затянулась до самой зимы.

После двух дней тяжелых сражений итальянцы захватили Монте-Саботино на другом берегу реки у Гёрца. К восьмому числу наши позиции по обе стороны от города пали под свирепым шквалом огня, и той ночью командование Пятой армии решило отодвинуть линию фронта назад из страха быть атакованными с фланга.

Таким образом, утром 9 августа итальянская армия с триумфом вошла в пустынный, но почти нетронутый город Гёрц: безусловно, самая стоящая победа Антанты за весь этот насыщенный кровью год. Со взятием Гёрца бои переместились на юг и на подходы к Триесту. Началось сражение за плато Карсо, и с ним и один из самых ужасных эпизодов той четырехлетней бойни.

Думаю, что одной из примет двадцатого века непременно станет то, как названия самых заурядных и безвестных мест на всей божьей земле стали синонимами такого ужаса, что сами слова, казалось, переворачиваются и прогибаются под весом страданий, выпавших на их долю.

Помню, как в детстве я навещал бабушку и дедушку из разорившегося польского дворянства, живущих в небольшой усадьбе к западу от Кракова: как мы сошли с поезда в типичном грязном польском провинциальном городишке и наняли единственный видавший виды фиакр; и как, покачиваясь, со скрипом тащились около пяти километров по ухабистой дороге через ровные поля у Вислы и проехали мимо небольшого склада военного обмундирования, построенного на земле, которую дед продал Военному министерству примерно в 1880 году.

Помню, это едва ли стоило внимания: пять-шесть деревянных хибар, окружённых ветхим забором, с воротами в чёрно-жёлтую полоску, которые время от времени открывал скучающий караульный, дабы принять воз брюк и мундиров из еврейских потогонок в Бельско-Бяле. То был 107-й склад военного обмундирования Освенцима, по-немецки Аушвица. В 1919 году скопление хибар перейдет к польской армии, которая его немного увеличит; а затем, в 1940-м, к новым и более целеустремлённым хозяевам, которые серьёзно его расширят и нанесут это место на карту, так сказать.

То же самое было на этом унылом известняковом плато к востоку от Изонцо летом 1916 года: места, о которых никто не слышал (Сан-Мартино, Добердо и Монте-Эрмада) неожиданно оказались полевыми крепостями, вокруг которых бушевали титанические сражения: жизни сотнями тысяч растрачивались ради мест, которые были лишь точками даже на карте крупного масштаба: холмы, за которые погибли целые дивизии, обозначались на карте лишь высотой над уровнем моря.

Так это произошло в Вердене тем летом. Я видел несколько фотографий в иллюстрированном приложении несколько месяцев назад: поля сражений вокруг Мёзы спустя семьдесят лет. Даже сегодня огромные пространства по-прежнему пустуют, поскольку непрерывный артобстрел и отравление газами так сильно перепахали верхний слой почвы и испортили землю, что пейзаж представляет из себя полупустыню из камней и старых воронок, покрытых (где вообще хоть что-то растет) хилым кустарником.

Полагаю, главное различие между Верденом и Карсо в том, что Карсо всегда походил на пейзаж, напоминающий о "Триумфе смерти" Брейгеля, даже прежде чем до него добрались армии. Мне кажется, что во всей Европе вряд ли найдется клочок столь же бесполезной земли, чем Карсо — или "Крст", как его называли немногочисленные местные жители, преимущественно словенцы, как будто это место слишком бедно даже для того, чтобы содержать в названии гласные.

Это было холмистое, изъеденное эрозией плато из низких известняковых холмов, лишенных деревьев, травы или любой другой растительности, за исключением нескольких скудных участков ивняка и утесника, которым удалось пробиться корнями сквозь трещины в скале. Немного почвы находилось по причуде природы в похожих на лужи пустотах в скале, названных "долинами", ярко-красного цвета, как пятна свежей крови. Редкая дождевая вода исчезала будто по волшебству в выбоинах в скале, и снова появлялась в десятках километров, где подземный поток выходил на поверхность.

Выжженное солнцем все лето и продуваемое холодными ветрами всю зиму, плато Карсо страдало от печально известной боры — внезапного, сильного северного ветра с побережья Адриатики, который за считанные минуты усиливается в этих краях почти до урагана, и даже сдувал товарные поезда на открытых участках железнодорожной ветки Вена-Триест. В лучшие времена Карсо было таким местом, что даже раннехристианский отшельник не решился бы там поселиться.

Но как поле брани это был сущий ад: продуваемая всеми ветрами серо-коричневая пустошь из дроблёных камней, заляпанных запекшейся кровью и грязновато-желтыми остатками тротила.

Изысканный ужас сражения при Карсо — местная особенность, отличавшая его в те годы от других мест крупной бойни — это огромное число раненых, потерявших зрение; не так и удивительно, ибо каждый разрыв снаряда отправлял со свистом во всех направлениях острые как нож каменные осколки.

Вскоре каждый камень, каждая маленькая деревушка этой дикой местности будут охвачены агонией: места вроде разрушенной рыночной площади в Саградо, где приблизительно тысяча итальянцев вылезла из траншей навстречу смерти, остатки бригады, которая только что была отравлена фосгеном; или небольшая долина, ведущая на плато из деревни Зельц, известной как "Кладбище венгров", после того как весь батальон гонведов забрел в неё в дыму и суматохе контратаки и был уничтожен до единого солдата итальянскими пулеметами.

Перед войной, если бы плато Карсо принадлежало мне, я радостно продал бы его за гульден. Теперь же целые армии жертвовали собой из-за него, как будто здесь сокрыты все богатства мира. Перед войной на обветренных холмах Файтьи Гриб, Косич и Дебели Врх никто не бывал, о них знали лишь несколько словенских пастухов. Теперь бесплодные склоны и овраги стали могильником целого поколения.

Когда великий английский драматург описал клочок земли, где даже негде схоронить убитых [27], полагаю, он, наверное, имел в виду Карсо.

Летом 1916-го тела лежали повсюду, видимые через любой траншейный перископ: жалкие, забытые ошметки валялись среди скал или растянулись вдоль линий колючей проволоки, где упали. Лишь бешено бренчали посмертные колокола из консервных банок, которые наши солдаты вешали на колючку в качестве сигнализации. Даже наверху, за тысячу метров над полями сражений чувствовался зловещий, сладковатый запах разложения.

По злой иронии он слегка напоминал (для моего обоняния во всяком случае) запах перезрелой земляники. Много лет спустя моя вторая жена Эдит купила ароматическую помаду именно с таким синтетическим ароматом земляники. Это навеяло столько тревожных воспоминаний, что пришлось попросить больше ей не пользоваться. Да, я говорю так, как будто видел все это. Но потом я и впрямь увидел это вблизи, так что разницы никакой.

Район Карсо был крошечным — возможно, всего десять километров — так что мы, авиаторы, видели его целиком вполне прилично, когда летели над этим ужасным серовато-коричневым пейзажем: неглубокие долины под нами, объятые дымом и залитые оранжевым пламенем; изредка, когда пелена рассеивалась, мы снижались и видели череду крошечных пятнышек — людей, несущихся вперед среди разрывов снарядов: дьявольские зеленовато-желтые облака ядовитого газа и внезапные белые вспышки гранат и черные шипящие вихри огнеметов. Солдат, мчащихся вперед, чтобы убить или изувечить друг друга гранатами и саперными лопатками, чтобы захватить или отбить еще нескольких квадратных метров этой отвратительной пустоши.

Воспоминания преследуют меня по сей день: явная сокрушительная глупость всего этого. Почему мы это сделали? Почему мы позволили так с собой поступить? Я был там, а вы нет, поэтому интересно, могли ли бы вы мне объяснить. Я был этому свидетелем, но все же иногда думаю, что, возможно, понимаю меньше, чем вы, там не бывавшие.

Всю вторую неделю августа сражение бушевало к западу от нас. Итальянцы захватили Гёрц и теперь атаковали холмы Монте-Сан-Микеле на северном краю и Дебели Врх на южном краю откоса Карсо, пытаясь пробиться выше к плато.

Наши солдаты на линии фронта ужасно страдали в окруженных горами траншеях, день и ночь под таким обстрелом, что невозможно было доставить еду и воду или эвакуировать раненых. Довольствуясь иногда чашкой воды в день в этой летней жаре и пыли, преследуемые огромными, откормленными на трупах мухами, они держались изо всех сил, контратаковали по приказу и безвестными умирали тысячами за своего далекого императора и короля.

В то время как на расстоянии нескольких километров разыгралась эта мрачная трагедия, эскадрилья 19Ф сидела сложа руки на поле у Капровидзы и от скуки и разочарования пожевывала кончики усов. Мы находились в состоянии готовности — вот почему нас с Тоттом на самом деле не сильно коснулся приговор об аресте — но больше почти ничего не происходило.

Конечно, мы нуждались в аэроплане: один "Бранденбургер" вернулся из ремонта, но "Ллойд", на котором мы летали на артиллерийскую операцию в Монтенеро, был неисправен. Во время пикирования Тотт увеличил обороты двигателя до уровня, когда гильзы цилиндров безвозвратно повредились, так что машина теперь стояла в ангаре в ожидании замены двигателя.

У нас осталось три рабочих аэроплана — два "Бранденбургера" и "Ллойд". И все же мы чувствовали, что есть работа, которую мы могли выполнять для поддержки страдающих в окопах товарищей. Флик 19 в Хайденшафте принимала активное участие в боях с первого дня. Ее самолеты часто возвращались продырявленными пулями, чтобы явить очередное покрытое одеялом тело на носилках и добавить еще один крест из пропеллера к быстро растущему ряду на кладбище.

Нас всех это чрезмерно раздражало — сидеть в ожидании телефонного звонка. Мы находились под командованием штаба Пятой армии, а не местной дивизии, и казалось, будто Марбург полностью забыл о нашем существовании.

Наконец, в субботу, после того как пал Гёрц, чаша терпения переполнилась: весь офицерский корпус — за исключением меня, я находился в заключении на базе — оттолкнул в сторону протестующего Краличека и двинулся по дороге в Хайденшафт, чтобы предложить свои услуги Флик 19. Хейровски с ними не увиделся — он в тот день был в воздухе над Градиска-д’Изонцо, где подстрелил "Ньюпор" из охотничьего ружья — но вернувшись, послал краткий ответ, что Флик 19 — подразделение, дерущееся на передовой, и он воспользуется услугами (как он выразился) "модных фотографов и убийц гражданских лиц", лишь когда погибнет его последний летчик.

Когда они вернулись, Краличек закатил истерику и угрожал отдать всех под трибунал за мятеж. В итоге оберлейтенант Мейерхофер, временно исполняющий обязанности старшего пилота, собрал всех в столовой и составил коллективное письмо (полагаю, вы так это называете) к генерал-полковнику Бороевичу.

Оно выражало преданность благородному дому Австрии до последней капли крови и в доказательство преданности предлагалось положить наши жизни, если не в воздухе, то (в случае необходимости) в окопах на передовой, где мы будем сражаться до последнего вздоха, встречая пули, снаряды, штыки, огнеметы или отравляющий газ.

Все мы подписались, даже несчастный Краличек, которого вытащили из его конторы, и чья реакция на показанный документ напомнила реакцию человека на ранних стадиях водобоязни, наткнувшегося на стакан воды.

Рука Краличека явственно дрожала, когда он это подписывал, а все мы стояли вокруг него (подпоясанные черно-желтыми поясами и с прицепленными саблями) для моральной поддержки.

Ответ генерала пришел на следующий же день — он поблагодарил нас за верность императору и королю, но сообщил, что обученных пилотов не хватает и нельзя бросаться их жизнями, не задумываясь о будущем. В конце Бороевич пообещал нам столь желанных сражений, которые в любом случае последуют в ближайшие недели.

Поэтому для нас начало августа протекало в Капровидзе вполне мирно, пока пушки грохотали на западе, а ветер иногда доносил отчетливый запах сгоревшей взрывчатки, смешанный (поскольку стояли жаркие дни) с кое-чем менее приятным. Мы зачастую наблюдали над головой итальянские аэропланы, но приказы запрещали нам делать хоть что-то, пока в один прекрасный день Мейерхофер вместе со штабсфельдфебелем Зверчковски не поднялся в воздух, чтобы облетать "Бранденбургер", только что вернувшийся из ремонта.

Они отсутствовали примерно час, и когда вернулись, то перед ними летел большой, громоздкий биплан с толкающим винтом. Это был итальянский "Фарман SP2" — артиллерийский корректировщик, который они заметили над Добердо и вступили с ним в бой.

"SP2" был ужасным аэропланом во всех отношениях: довоенная французская конструкция, устаревшая еще в 1914 году, которую итальянцы построили по лицензии в огромных количествах, как часть чрезвычайной программы по созданию военно-воздушных сил из ничего. Полагаю, это была та же ошибка, которую лорд Бивербрук сделал поколение спустя: оборудовал авиационные заводы и выпустил огромное количество устаревших машин.

Итальянцы теперь пытались найти применение этим запасам, но при этом впустую разбрасывались жизнями своих авиаторов, потому что "SP2" представлял из себя не более чем смертельно опасную ловушку: слишком медлительный, чтобы сбежать, и неспособный быстро набрать высоту, слишком неуклюжий, чтобы быстро сманеврировать, и с таким узким сектором огня из пулемета наблюдателя в передней кабине, что больше походил на летающую слепую курицу.

Мейерхофер и Зверчковски сначала дали очередь из переднего пулемета и слегка повредили противника, потом позволили итальянскому наблюдателю немного пострелять в ответ (как того требовали правила чести), а затем держались в стороне, наблюдая за событиями. Видя, что путь к отступлению через свою линию фронта отрезан, и их просто собьют, если они и дальше продолжат сопротивление, наблюдатель-итальянец наконец встал в кабине и поднял руки; весьма разумно, согласились мы.

Итальянцев сопроводили, чтобы познакомиться и обменяться рукопожатиями со всеми нами: лейтенант Бальбони и капрал-пилот Скаранца. Их чувства были предсказуемо смешанными: подавленность из-за пленения и перспективы долгого заключения за колючей проволокой, но и радость от того, что остались в живых — участь довольно редкая для экипажа "Фармана".

Мы посочувствовали им, когда увидели пробитую пулями машину, и все согласились (я переводил для остальных, бегло говоря по-итальянски), что это просто позор — посылать мужчин на смерть в таких жалких скорлупках.

— Вы знаете, что обозначает "SP2", лейтенант?” — спросил меня наблюдатель. "Seppultoro per due" — могила для двоих.

— Нет-нет, — возразил со смехом пилот, — это значит "Siamo perduti"— мы пропали!

В тот вечер мы развлекали их за ужином, а на следующее утро помахали на прощание, когда штабной автомобиль увозил их в лагерь для военнопленных.

В конце концов, единственной потерпевшей стороной стал Краличек, чьи отчеты за август оказались испорчены по трем пунктам:

а) еще одна вражеская машина сбита подразделением, в задачи которого это не входит;

б) итальянцев сбил аэроплан, который официально не существовал, так как его уже исключили из документов ремонтной базы, но еще не приняли обратно на баланс эскадрильи 19Ф; и

в) серьезнейшее нарушение из всех — аэроплан сбил офицер, который не относился к боевому лётному составу подразделения.

Как мы узнали позже, Краличек предлагал посадить итальянцев обратно в аэроплан и отправить с эскортом домой, лишь бы не иметь дела с таким административным кошмаром.

Таким образом, дни проходили в праздности, на опаленном солнцем поле в попытках найти хоть какую-то тень, когда горячий, раздражающий ветер с Карсо кружил по земле солому с пылью и раздувал края палаток. Жизнь не баловала нас развлечениями: лишь чтение и игра в карты, а еще прослушивание граммофона лейтенанта Суборича в соседней палатке.

У него был приличный переносной граммофон, который ему купила мать; но к 1916 году пластинок в Австрии не хватало (торговая блокада приостановила ввоз шеллака, из которого они делались, а подходящего заменителя не нашлось), да и музыкальные вкусы лейтенанта были ограничены.

Это было постоянное, невыносимое повторение дуэта "Спорт и только спорт" из неудавшейся оперетты Легара 1914 года или что-то подобное — под названием "Наконец одни", если я правильно помню — с Губертом Маришкой и Мицци Гюнтер, пронзительно кричащей, как курица-несушка.

Бесконечно раздражающая музыка: одна из тех невыносимо навязчивых маршеобразных песен, столь любимых венскими композиторами легкой музыки в 1913-1914 годах, когда по всей Европе распространилась внезапная мода на глубокие вздохи и общую открытую сердечность, затронув даже мрачную, неисправимую старую Австрию. Музыка вернулась много лет спустя (вспоминается мне), как "Свободная и молодая", когда Легар пытался возродить свою старую оперетту, только чтобы вновь увидеть, как она провалилась, заслужив забвение через пару вечеров.

Пластинки в то время изнашивались быстро, но эта словно была сделана из карбида вольфрама: всё играла и играла, пока я не начинал рвать на себе волосы в клочья, стараясь не смотреть на свой пистолет в кобуре, висевший на опорном шесте палатки.

Именно так я и помню лето 1916 года на фронте Изонцо: яркий свет солнца, ворчащий стон ветра и звук авиационных двигателей; беспокойное колыхание парусиновой палатки и Мицци Гюнтер, визгливо поющая "Спорт и только спорт" в сопровождении вездесущего громыхающего оркестра из мощных взрывов на западе.

Кроме дела с захваченным "SP2", единственным примечательным событием тех первых дней августа стало прибытие нового шеф-пилота взамен бедняги Ригера. Он прибыл на служебной машине однажды утром, сразу после завтрака.

Кроме меня встретить его было некому, и когда он вышел с багажом из машины, то показался мне одним из приятнейших молодых людей: двадцати с небольшим лет, среднего роста, изящного сложения, с прекрасными светло-каштановыми волосами и нежными, довольно грустными глазами, какие встречаются у композиторов и поэтов.

Он искоса взглянул на меня, вежливо улыбнулся в приветствии и отдал честь. Затем немного повернул голову — и тут я увидел, что левой стороны лица у него нет; на месте скулы и виска — нагромождение бугорков, и морщинистый шрам вокруг глазного яблока, которое, казалось, готово вывалиться на щеку.

Я невольно вздрогнул и постарался больше не смотреть. Моя жена Елизавета последние два года проработала в отделении челюстно-лицевой хирургии в Венском мединституте, и она показывала множество душераздирающих фото, как это выглядит "до того". Что ж, это был, ясное дело, один из случаев "после того": одно из тех менее серьёзных повреждений, когда хирургам удалось в значительной степени подправить лицо, чтобы армейская медэкспертиза вновь признала его обладателя "годным к службе".

Он пожал мне руку — несомненно, заметив, что, подобно всем с ним общавшимся, я старался не смотреть ему в лицо — и представился как фельдпилот оберлейтенант Светозар фон Поточник. Мне довелось побеседовать с Поточником в тот вечер и в последующие несколько дней, и должен сказать, я сразу счел его одним из самых обаятельных людей, с которыми до той поры сталкивался: тактичный, с чувством юмора, скромный и наделённый способностью выражаться точно и искренне. И ещё он обладал незаурядным умом. Шаг за шагом я узнал его историю.

Родился он в 1894 году в небольшом городке Правницы, что на южном склоне Каринтии, где его отец преподавал в школе химию. И конечно же, в начале века та гимназия в Правницах стала яблоком раздора в условиях Австро-Венгерской империи, из-за острых споров о языке преподавания в школе, поскольку местное словенское население требовало равенства с немецкоговорящим.

Эти гнусные склоки длились годами, причём школа надолго закрывалась из-за беспорядков, бойкотов и блокад, перемежавшихся шумными скандалами в венском Рейхсрате, когда немецкие и словенские депутаты от Каринтии метали друг в друга чернильницы. По меньшей мере, три имперских министра образования ушли в отставку в связи с делом о гимназии в Правницах. Наконец, в 1908 году, к невыразимому отвращению немецких националистов во всей империи, Вена уступила и официально сделала школу двуязычной.

Но пока длилось это безумие, для семьи Поточника события развивались в другом направлении. Будучи человеком изобретательным, доктор фон Поточник, обречённый на долгие периоды вынужденного отпуска, осуществил революционный метод синтеза аммиака. В конце концов он сумел его запатентовать и продать патент синдикату CIVAG, который купил его на условии, что доктор переедет в Германию и запустит первую производственную линию.

Поэтому в 1909 году его семья распродала имущество и переехала в Мангейм, не слишком тепло распрощавшись с дряхлеющей Австрийской империей, с такой лёгкостью уступавшей наглым требованиям представителей низших рас. В результате детство Поточника прошло в Германии.

Выдающийся ученик и талантливый поэт, он преуспел в музыке, хотя больше интересовался богословием и моральной философией.

Примерно в 1910 году он также присоединился к "Вандерфёгелю", любопытному движение среди идеалистической немецкой молодежи, которая отклонила ценности кайзеровского Рейха и вместо этого направилась на поиски подлинного и естественного: пения птиц в лесу, церковных колоколов в альпийских долинах, рюкзаков, традиционных кожаных штанов и гитары вокруг походных костров, бега босиком по утренней росе и всякой прочей чепухи, благодаря которой (должен признаться) я начал ценить молодежь, проводящую время за игрой в бильярд в заполненных дымом австрийских провинциальных кафе.

В 1914 году Поточник собирался поступить в Геттингенский университет и изучать философию. Но война добралась туда раньше. Подобно миллионам других юношей в Германии, он рвался в бой, переполняемый пламенным желанием самопожертвования в войне, которая (как они полагали) шла не за территории и за не амбиции династий, а была проявлением могущества, молодости и силы духа; почти крестовый поход, сулящий Германии заслуженное место в мире и разрывающий кандалы, выкованные для неё стареющими нациями.

Разумеется, относительно его национальности были официальные оговорки: он по-прежнему формально считался австрийцем. Но в конечном счёте ему разрешили поступить на службу в германскую армию, "по пришествии административного подтверждения". Он поступил в Академический легион и почти тотчас же, после весьма кратковременной подготовки, был брошен в битву на Ипре с заданием взять штурмом деревню Лангемарк.

Числом восемнадцать тысяч они вышли в то утро на заливные луга, на ходу распевая "Оду к радости" Бетховена. Вернуться суждено было менее чем двум тысячам. "Убиение невинных" — так это назвали. На другой день патруль обнаружил Поточника среди груды трупов; левая сторона лица у него была раздроблена пулей.

Следующие полгода он провёл в госпитале в Германии, а затем его перевели в специализированное отделение челюстно-лицевой хирургии, организованное при Венском университете профессором Киршбаумом и его коллегами.

Моя жена Елизавета была одной из сестёр милосердия при его лечении. Его худо-бедно подлатали, подправив скулу костной пересадкой и создав металлический мост к верхней челюсти. Но пластическая хирургия была тогда, в свои всё еще экспериментальные времена, примитивна, ещё не было антибиотиков, и хирурги могли восстановить только функцию, а не внешность.

Но в середине 1915 года его поджидал ещё один неприятный сюрприз: германский военный министр — вероятно, заключивший, что человек с именем вроде Светозар фон Поточник не годится в солдаты Рейха — и не пожелал удовлетворить его заявление на службу в германских вооружённых силах. К моему удивлению, оказалось, что его это не слишком расстроило.

— Разумеется, — сказал он мне в общей палатке после ужина, — лишиться возможности служить в немецкой армии оказалось разочарованием, особенно после того, как у меня появился интерес к лётному делу. Их военная авиация лет на пять опережает нашу во всех отношениях. Но если честно, сейчас для меня большой разницы нет. Все мы сражаемся за общий Германский Рейх, а австрийская кокарда на кепи значит для меня не больше, чем баварская или саксонская. Германия и Австрия под вражескими ударами сплавляются в единый стальной брусок, который в горниле войны выковывается в ещё не виданное миром оружие. Я действительно с большим удовольствием летал бы на Западном фронте, воюя с англичанами и французами. Но опять-таки: у нас будет достаточно куража на Юго-Западном фронте и уже скоро, как только в войну вступят американцы. И в любом случае, я по-своему рад защищать эти края.

— Какие, австрийское Приморье?

— Нет, Каринтию, мой родной край. Защищать южные границы Германии от латинян и славян. Вот чего я никогда не мог объяснить в северной Германии: мы, немцы, живущие на границах Рейха, гораздо лучше понимаем, что значит быть немцем, чем те, кто удобно устроился в Дармштадте и Маннгейме и никогда в глаза не видел те волчьи стаи, что нас окружают.

— Кажется, вы хорошо знаете, за что сражаетесь, — вставил я.

— Конечно, знаю. А вы за что сражаетесь, Прохазка, могу я спросить?

— Я? Не могу сказать, что я когда-нибудь особо задумывался об этом. Просто сражаюсь за Австрийский императорский дом потому, что это моя работа, я принёс присягу. Да и всё равно, в последние два года я был так занят мыслями о том, как это делать, что не слишком задумывался зачем. Я кадровый морской офицер, а такие вещи решать политикам.

— Совершенно верно. Простите, что говорю об этом, но вот в чём проблема: вы, профессиональные военные, всегда храбро дерётесь, только, к сожалению, вам недостаёт глубокого понимания того, за что вы воюете. Может, и я был бы таким же, если бы рос в нашей загнивающей империи и прошёл через кадетскую школу. Но я, можно сказать, видел будущее Германии — фабрики, заводы, города. И к тому же у меня было много времени для чтения, пока я лежал в госпитале: Ницше, Дарвин, Трейчке, Бернарди, много чего. Именно тогда я впервые по-настоящему понял, почему лежу в постели без половины лица. И я поклялся посвятить свою жизнь Великой Германии. В этой войне куется немецкая революция. Теперь её ничто не сможет остановить, даже поражение, и она перевернёт вверх дном весь мир.

— На мой взгляд, вы, похоже, социалист.

Он улыбнулся, рот у него перекосился в сторону восстановленной челюсти. Я понял, какая у него была приятная улыбка, прежде чем ему изуродовало лицо. Его глаза были не как у сумасшедшего фанатика, а как у провидца и мечтателя.

— Может и так, мой дорогой Прохазка. Но я германский социалист во вторую очередь, а в первую — германский воин.

Возможно, это было проявлением моего дурного нрава, но в этом месте я не смог сдержаться и не вставить, что кое-кто может счесть имя "Светозар фон Поточник" довольно странным для воина Великого Немецкого Рейха.

Очевидно, об этом его уже спрашивали раньше. Он усмехнулся и ответил мне с обычной своей спокойной искренностью.

— У всех должно быть имя, Прохазка, а имя передаётся по мужской линии повсюду, кроме, может, маленьких и диких африканских стран. Согласен, что "Светозар" звучит ужасно: когда я родился, моя мать увлекалась романтическими романами и считала, что это имя лучше подходит к фамилии Поточник, чем Виллибальд или Энгельберт, которые выбрал отец. Что касается Поточника, то это не говорит ни о чем, кроме как о капле славянской крови. Скажите, Прохазка, как давно, по-вашему, в Европе используют фамилии?

— Точно не скажу. Наверное, с пятнадцатого века? По-моему, в верхнем Тироле людей всё ещё называют по профессии.

— Ладно, с пятнадцатого века, значит, если уж говорить наверняка, двадцать поколений назад?

Я кивнул.

— Ну вот, я недавно с этим разбирался, тогда теоретически это получается где-то более двух миллионов предков. И только один из них должен был иметь фамилию "Поточник", чтобы передать её мне. И вообще, он не обязательно был славянином — мог бы быть и немцем, похищенным в приграничном набеге и взятым в неволю хорватами. У меня нет ни малейшего сомнения, что я чистокровный германец.

— Понятно. Тогда где же именно моё место в этом крестовом походе Великого Немецкого Рейха? Всё-таки, по отцу я чех, а по матери — поляк, и, как вы сами слышите, до сих пор говорю по-немецки с акцентом.

— Ну, раз уж вы меня спрашиваете, я сказал бы, что став австрийским офицером, вы автоматически отдали свой голос за германскую культуру.

— Я понял. А вы мне позволите быть к ней причастным?

— Конечно, быть немцем — это не только вопрос крови и почвы, но и культуры. Римляне — самые первые немцы (кстати, я недавно прочёл об этом книгу) — никогда не были против того, чтобы варвары становились римскими гражданами, после того как предоставляли достаточные доказательства своей преданности. Пограничным народам вроде чехов и поляков после войны будет предложен выбор: стать частью Немецкого Рейха или немецкими протекторатами за его пределами. Или, если вас не устраивает ни одна из этих альтернатив, то убраться подальше и присоединиться к вашим славянским братьям за Уралом.

— И вы думаете, они добровольно примут такой выбор?

— Я в этом не сомневаюсь. Посмотрите на всех этих чехов в австро-венгерской армии, они недавно двумя руками голосовали за Россию. Что касается остальных, не думаю, что у них есть большой выбор. Разве британцы спрашивали когда-нибудь у народов Индии, хотят ли те быть частью Британской империи? Признак по-настоящему сильной нации — то, что при решении этих вопросов ей не нужны урны для голосования. Англичане и французы заинтересовались демократией только тогда, когда силой захватили всё, что хотели.

— Но неужели, Поточник, вы не заметили, что в этом пангерманском крестовом походе некоторые лучшие наши воины — славяне? Взгляните на боснийцев, например. Или на словенцев — сомневаюсь, что во всей империи вы найдёте более храбрый и преданный народ.

Он усмехнулся.

— Храбрый и преданный! Если бы вы их видели в Правницах, во время того "гимназического дела", они бы вам, уж конечно, не показались особенно храбрыми и преданными. Это же совершенно замечательная наглость — глупый маленький народец, этнографический пережиток, без литературы, истории, без собственной культуры, оспаривающий права ведущей мировой нации. Полный абсурд. Нет такого народа — словенцы, а их язык — мошенничество, обезьянья трескотня, которую сделал похожей на человеческий язык епископ, говоривший на немецком — обращённый еврей, кстати — чтобы создать врагов Германии и держать её под каблуком у Рима. Словенская нация, ещё чего — их и миллиона нет, они не что иное, как толпа неграмотных мужланов в фетровых шляпах и дурацких костюмах. Им претендовать на равенство с народом Гёте, Шиллера и Бетховена — всё равно что воробью равняться с орлом. Дарвин доказал, что в природе нет равенства, есть только сильные и слабые.

— Должен ли я понимать так, что вы предлагаете расстрелять всех словенцев, как только мы выиграем войну? Это кажется довольно-таки паршивой благодарностью после того, как они за нас сражались.

— Конечно, нет: так называемые словенцы продолжат существовать сколько угодно. Но без равенства в немецкоязычных областях, это наверняка, и с немецким языком как обязательным предметом во всех школах с самого низкого уровня.

— Думаете, они будут этому рады? Вы о них говорите, будто о колонии в Африке.

— Возможно, так и есть. Если они в конечном счете вольются в Германию, то, откровенно говоря, мы сделаем для них доброе дело. Если честно, Прохазка, у этих малых народов нет будущего: у словенцев, чехов и остальных. Они существуют так долго, потому что империи Габсбургов удалось продержаться почти столетие. С этого момента будут учитываться крупные нации, война демонстрирует это как нельзя лучше. Жестоко поглотить их в Великой Германии? Гораздо хуже для них, в конечном счете, если мы этого не сделаем, ведь итальянцы так и ждут, чтобы их проглотить. Мы открываем им современный мир, заставляя догонять остальную часть Европы после тысячи лет дремоты. Это наша германская миссия: подталкивать отсталые народы в двадцатый век. "Deutsche Wesen soll die Welt genesen"— немецкий характер должен исцелить мир.

На следующее утро в канцелярии на лётном поле Капровидзы наконец-то зазвонил телефон. Мы были готовы к новому эксперименту в наведении артиллерии по радио с воздуха. До высшего командования дошли новости о нашем успехе в Монтенеро в начале августа, и планировалась новая операция, чтобы ослабить натиск на наши войска в Карсо.

Старый броненосец береговой обороны "Прага" стоял около Полы и собирался двинуться в Триестский залив 14 августа для обстрела многочисленной группы складов боеприпасов, обнаруженных при аэрофотосъемке в лесу около железнодорожной линии между Саградо и Рончи.

Корабль должен был бросить якорь около Систианы, открыть огонь из четырёх орудий калибра 24 см, максимально задрав стволы, и попытаться поразить склады в надежде вызвать общую детонацию, поскольку, как сказали наши артиллерийские эксперты, итальянцы, вопреки требованиям безопасности, сложили снаряды слишком близко друг к другу. Требовалась корректировки огня по рации — цель находилась на удалении двенадцати километров от берега и была скрыта от наших корректировщиков крутым береговым откосом Карсо. И, кроме того, для этого был нужен офицер-наблюдатель, знакомый с морскими сигналами и артиллерийским делом.

Выбор был очевиден, поэтому Тотту и мне приказали приготовиться к вылету на следующее утро. Нам предстояло лететь на "Ллойде", поскольку в фюзеляж "Бранденбургера" не поместились бы все принадлежности беспроводной радиостанции. Кроме того, чтобы облегчить вес, мы снова должны были лететь невооружёнными.

Я не слишком этому обрадовался, помня нашу встречу с "Ньюпором" над Монтенеро, поэтому решил на этот раз взять с собой для защиты что-нибудь помощнее, чем пистолет "Штайр". Правда, кавалерийский карабин Манлихера — не намного лучше, но это могло дать нам шанс, если позволить врагу подобраться поближе.

Что касается радиостанции, то мы узнали, что не придётся брать на борт громоздкий искровой передатчик, которым мы пользовались в Монтенеро. Вместо него нас снабдят последним словом немецкой радиотехники: ламповой радиостанцией "Сименс-Хальске".

Этот аппарат (как нам сказали) — более хрупкий, чем искровой передатчик, и почти такой же тяжёлый, но его можно точнее настроить, и вдобавок он позволит нам не только передавать, но и принимать сигналы, что избавит от прежней мороки с белыми, красными и зелёными ракетами.

С этим, по крайней мере, было довольно просто — установить днем радио и подняться в воздух для обмена серией проверочных сигналов с наземной станцией на аэродроме Хайденшафт. Чудеса начались, когда мы приземлились и обнаружили, что нас поджидает офицер морской связи, чтобы скоординировать планы на завтра.

Первым делом выяснилось, что морские карты не углубляются в материк до местоположения наших целей, а имперские армейские карты этого района не только сделаны в другом масштабе, на них ещё и другая координатная сетка. В конце концов, мне пришлось придумать "подкладку"— лист прозрачной бумаги с нанесённой на него морской сеткой, чтобы мы могли наложить её на армейскую карту.

Эту проблему было решить достаточно просто. Гораздо сильнее оказались различия в морской и армейской практике подачи сигналов артиллерии.

"Праге" потребовалось бы держать майора артиллерии в качестве офицера связи. Однако этот офицер не знал азбуки Морзе, так что пришлось бы назначить ему морского телеграфиста. Но в таком случае стали возникать вопросы субординации между армией и флотом.

Военно-морское самолюбие не допустит, чтобы армейский офицер отдавал прямые приказы экипажу линкора в море, так что морской корветтенкапитан был бы обязан передавать инструкции от майора корабельному радисту. Точно так же армейскому офицеру не позволено отдавать приказы непосредственно командирам орудийных башен "Праги".

Вместо этого (так в конце концов решили) он будет передавать необходимые координаты и угол возвышения корабельному артиллерийскому офицеру как "рекомендации", а тот передаст их командирам орудийных башен уже как приказы. Точно так же приказ "Огонь!" уважительно передадут военно-морскому офицеру связи, который затем передаст его командирам орудийных башен.

Более того, на случай, если что-то пойдет не так и службы начнут сваливать вину друг на друга, было решено дублировать все приказы в письменном виде. Подозреваю, лишь то, что сам я являлся морским офицером, избавило меня от старшины-телеграфиста, втиснутого вместе со мной в кабину аэроплана, чтобы передавать сигналы на корабль. Фактически, в процессе превращения моих наблюдений в выстрел из пушки была задействована цепочка не менее чем из семи человек. Такую систему контроля артиллерийской стрельбы могла изобрести только габсбургская Австрия.

Другой недостаток этой операции, по крайней мере, с нашей точки зрения, состоял в том, что наша рация "Сименс-Хальске" была ультрасверхсекретной. Сначала Краличек даже собирался запретить перемещать ее через линию фронта из страха, что ее захватят.

Лишь после битого часа объяснений с использованием диаграмм, что вести корректировку артиллерийского огня на своей стороне линии фронта довольно бессмысленно, он смилостивился, но с условием, что мы полетим с большим зарядом взрывчатки, закрепленным на установке, который взорвет ее (и нас), если мы разобьемся.

Вот так мы с Тоттом за целое поколение до появления японских камикадзе оказались в аэроплане вместе с двумя килограммами экразита, австрийской марки тротила, привязанного к рации киперной лентой и готового взорваться, если мы ударимся о землю. Весьма жизнеутверждающе.

Однако получилось так, что наша прекрасная новая радиоустановка в тот день почти не использовалась. Взлёт из Капровидзы задержался почти до десяти утра из-за тумана над целью (известно, что в низовьях Изонцо туманно даже летом). Так что только около одиннадцати мы пересекли границу рядом с Гёрцем и направились на юг, сделав полукруг над Градиска-д’Изонцо и Саградо, чтобы приблизиться к цели со стороны суши.

Нам, несомненно, предстоял тяжёлый полёт — начиная с Гёрца, вокруг регулярно рвались зенитные снаряды, а как только туман над аэродромами рассеется, нас начнут преследовать итальянские одноместные аэропланы. Поскорей бы закончить и отправиться домой — летать средь бела дня над вражеской территорией, без оружия и со здоровым куском взрывчатки, мне совершенно не нравилось.

Мы добрались до цели на высоте две тысячи метров под беспорядочным зенитным огнём — лишь для того, чтобы обнаружить, что цели больше нет. Пока мы кружили над лесной вырубкой, я внимательно изучил её в бинокль. Не осталось никаких сомнений— склад боеприпасов почти исчез.

Сравнивая эту сцену с аэрофотоснимком двухдневной давности, я мог различить — по бледным прямоугольным пятнам на траве— где были штабеля снарядов, покрытые брезентом, но почти все они теперь исчезли. Я рассмотрел вереницу похожих на жуков грузовиков, подпрыгивающих на ухабах лесной дороги и увозящих снаряды к жаждущим подкрепления огневым позициям.

Я установил переключатель радиоустановки на передачу, надел наушники и отстучал сообщение "Снарядов нет — запрашиваю, что дальше". Последовал сигнал подтверждения с "Праги", далёкая серая тень над ярко-синим простором Адриатики, и ничего больше.

Тем временем мы продолжали беспокойно кружить, уворачиваясь от снарядов. Я представлял себе замешательство и смятение, воцарившиеся в боевой рубке старого линкора. Но сейчас для нас, летающих медленными кругами, словно учебная мишень для расчётов итальянских батарей, это было слабым утешением. Я уже почти решил взять дело в свои руки и направиться домой, когда Тотт взволнованно обернулся и дёрнул меня за рукав. Он указывал в южном направлении.

Я едва поверил своим глазам. Там действительно виднелось кое-что заслуживающее гораздо больше нашего внимания, чем место, где когда-то находилась цель. Тотту не понадобилось никакого приказа, чтобы повернуть и дать полный газ. Это был итальянский дирижабль, летящий в сторону границы над Монфальконе. По моим оценкам, приблизительно в шести километрах от нас и тысяче метрах над нами. По крайней мере, чтобы достигнуть его, потребовалось бы восемь минут кругами набирать высоту, не говоря уже о сокращении дистанции.

Но казалось, что стоит попытаться. Тем летом дирижабли представляли для меня некоторый интерес. Я заслужил свой орден Марии Терезии частично за то, что в июле сбил такой же полужесткий итальянский дирижабль к югу от Венеции. Это были не такие большие дирижабли, какими обычно бывают эти хитроумный штуковины: конечно, никакого сравнения с немецкими "Цеппелинами". Газовый баллон всего один, мягкие обводы и жесткость придавал длинный V-секционный киль из алюминиевых балок, двигатели и контрольные гондолы снаружи.

Итальянцы построили довольно много таких дирижаблей — на самых больших было по девять или десять человек экипажа — и в прошлом году пытались их использовать при воздушных налётах, но не особенно успешно. И вот сейчас один из них плыл здесь, нагло, среди бела дня, выставляя напоказ всем окрестностям свою бледно-жёлтую, похожую на жабу тушу. Такое нахальство не могло остаться безнаказанным.

Когда мы стали подниматься вверх, к дирижаблю, я осознал — единственная проблема в том, что кроме карабина Манлихера с пятью обоймами у нас не было средств нападения на дирижабль, мы могли разве что протаранить его. Что касается итальянцев, они были хорошо оснащены для обороны. Видимо, в каждой гондоле экипажа располагалось по пулемёту, если судить по дождю из пуль, лившемуся на нас, как вода из садового шланга всякий раз, когда мы пытались сманеврировать в пределах их досягаемости.

В те дни у дирижаблей имелось одно преимущество над аэропланами— способность набирать высоту. Чтобы подняться на тысячу метров, аэроплану требовалось пять или шесть минут трудиться, выписывая круги, а дирижаблю — просто сбросить водяной балласт — и он пойдёт вверх, как ведьма на метле. Но по какой-то причине, которой мне никогда не понять, итальянцы пренебрегли этим способом оторваться, остались на той же высоте и позволили нам подняться над ними. К нашей радости, мы увидели, что пулемёт наверху аэростата отсутствует.

Поэтому мы кружили некоторое время, как краснокожие индейцы вокруг повозки поселенцев, пока я не расстрелял в оболочку дирижабля весь боекомплект. Однако без видимого результата. Думаю, что у вас, как и у меня в то утро, есть определенные представления о том, как лопается дирижабль — с первого удара, словно детский воздушный шарик, проколотый булавкой.

Так вот, забудьте об этом. Давление газа в оболочке дирижабля на самом деле ненамного выше, чем в окружающей атмосфере, а утечка водорода из нескольких крошечных пулевых отверстий, вероятно, может продолжаться несколько дней, прежде чем дирижабль просто начнёт терять форму. И когда мы в сопровождении прощальных брызг очередей из носовой гондолы набирали высоту после последнего бесполезного захода, я отчаянно искал какой-нибудь другой способ атаки.

И тут меня осенило: радиоустановка. Она весила сорок килограммов, но с аэродинамической точки зрения оставляла желать лучшего и сплошь состояла из неровных краев и острых углов. Я принялся лихорадочно откручивать провода и откреплять подрывной заряд, когда Тотт развернулся для нового захода на дирижабль.

Похоже, он почувствовал, что я задумал, и в пологом пикировании повёл ревущую машину вдоль раздутого, как свинья, дирижабля. Я чуть не надорвался, втаскивая радиоустановку на окантовку борта кабины и стараясь крепко держать её в воющем воздушном потоке, а потом, когда решил, что настал подходящий момент, швырнул её в воздух. Аэроплан подпрыгнул и накренился, неожиданно освободившись от груза, и прошло несколько секунд, прежде чем Тотту удалось выровнять его, чтобы мы могли приблизиться и оценить результаты нетрадиционного бомбометания — конечно, если таковые имелись.

Мы увидели, что радиоустановка, падая вниз, почти не задела дирижабль. Почти, но не совсем— примерно в трети от хвоста в ткани зияла большая, около двух метров длиной, прореха. Оболочка уже начала сдуваться, и, кружась сверху, мы видели, как она потихоньку колышется. Что касается итальянцев, они явно поняли, что что-то пошло не так, и попытались развернуться и перебраться через границу на свою территорию, прежде чем разобьются.

Но безрезультатно — стремительно сдувающийся дирижабль почти неуправляем, да к тому же ещё налетел юго-западный ветер. Они старались изо всех сил, но неслись всё глубже на территорию Австрии, на ходу теряя высоту. А мы, выжидая как коршун, кружили над ними, чтобы увидеть, где упадёт жертва.

Наконец, спустя двадцать минут дирижабль ударился оземь в тылу, неподалёку от деревни Логавек, которая была так далеко от Карсо, что никто даже не удосужился переписать на итальянском её название. Крушение получилось продолжительное и неряшливое. Дирижабль целый километр волочился по земле, как подстреленная куропатка, оставляя обломки на каменных стенах и кустарнике, прежде чем его остатки не остановились между строений фермы. В заключение оболочка и разбитый киль изящно задрапировали крышу каменного коттеджа.

Мы кружили в поисках места для посадки. Поблизости раскинулась долина необычно больших размеров, метров двести в длину и ровная от многолетнего возделывания земли.

Мы решили приземлиться наудачу, несмотря на убойный заряд взрывчатки на борту. Тотт затормозил "Ллойд" лишь в нескольких метрах перед крутым, скалистым краем пропасти, и мы выпрыгнули, чтобы добраться до фермы, намереваясь захватить оставшихся в живых, пока они не пришли в себя после катастрофы.

У меня был пустой карабин, а у Тотта — пистолет "Штайр". От них не много пользы, но я подумал, что, по крайней мере, можно спокойно вынудить итальянцев капитулировать, если они еще не пришли в себя после крушения.

Но уже оказалось слишком поздно. Я высунул голову над каменной стеной, чтобы взглянуть на обломки — и был вынужден быстро втянуть ее обратно, когда прогремевшая пулеметная очередь отразилась эхом в скалах. Итальянцы забаррикадировались в каменной пристройке, забрав оружие с дирижабля.

Без сомнения, они надеялись продержаться до сумерек, а затем ускользнуть незамеченными. Фронт к северу от Гёрца среди лесов Баинсидзы был не такой сплошной, как на Карсо, и так или иначе, в этих краях проживало более чем достаточно этнических итальянцев, чтобы дать им приют и обеспечить гражданской одеждой. Наши войска добрались бы до нас в конечном счете (весь фронт Изонцо, должно быть, наблюдал за падающим дирижаблем), но чтобы нас найти, потребовалось бы время. Очевидно, задача состояла в том, чтобы удерживать итальянцев на месте, пока не прибыло подкрепление.

Я подполз как можно ближе к надворной пристройке, где прятались авиаторы, и обратился к ним. К счастью, подумал я, после четырех лет в австро-венгерской Морской Академии я свободно владел итальянским языком. В ответ прогремела еще одна короткая очередь, выпущенная наугад, насколько я понял. Я попробовал еще раз.

— Друзья...

Я сделал паузу в ожидании новых выстрелов. Но ничего не произошло. Я продолжил:

— Друзья, итальянские авиаторы, мы не собирались вас убивать. — Раздался одиночный выстрел, но я все равно продолжил. — Пожалуйста, поймите: вы теперь глубоко на австрийской территории, повержены в справедливом бою, не опозорив себя. Вы сделали все, что страна вправе от вас ожидать, и не должны жертвовать жизнью настолько бесполезным способом, уцелев после крушения. Вы окружены и находитесь в меньшинстве... (Я должен добавить, что у меня слегка перехватило дыхание от этой наглой лжи), поэтому, прошу вас, будьте разумными и сдавайтесь. К вам отнесутся со всей любезностью и в строгом соответствии с Гаагской конвенцией и законами войны: клянусь честью, я лично обещаю вам это, как офицер благородного дома Австрии.

Наступило долгое молчание, потом зазвучал чей-то голос. Я различил пьемонтский акцент.

— С вами есть мадьяры или боснийцы?

Прикусив язык, я заверил невидимого собеседника, что среди моих людей лишь один венгр и ни одного боснийца.

— А почему вы спрашиваете? — прокричал я.

— Потому, что прекрасно известно — венгры носят тесаки, которыми снимают скальп у пленников. Что касается боснийцев, они мусульманские бандиты и превращают пленных в евнухов, чтобы продать турецкому султану для охраны его гарема. Все это знают, он сам буквально на днях прочитал об этом в "Курьере".

Я ответил, что насколько мне известно, наш единственный венгр никогда в жизни не владел тесаком, уже не говоря о том, чтобы снимать им скальп. Что же касается боснийских торговцев евнухами, мусульман или из других религий, таких людей нет под моим командованием (я мог бы добавить, что, по моим сведениям, боснийцы очень редко захватывают пленных; но это было бы чрезвычайно бестактно в подобных обстоятельствах).

Когда я закончил, голос, кажется, всё ещё звучал малоубеждённо. Тем временем из каменного коттеджа, на который приземлился дирижабль, уже около пяти минут раздавался голос женщины, истерично кричавшей на словенском. Она то и дело прерывалась, чтобы попросить о помощи каждого из святых церковного календаря, начиная со святой Анны, матери Пресвятой Богородицы. Она дошла уже до славянских апостолов, святых Кирилла и Мефодия, и пронзительные вопли между молитвами с каждой минутой становились громче.

В этот момент одна из многочисленных коз, общипывающих куст вокруг фермы, смело взобралась по каменной стене, выглянула сверху — и рухнула секунду или две спустя, изрешеченная пулеметной очередью. Было ясно, что итальянцев по-прежнему нужно было убедить в безнадежности их положения.

Меня резко дернули за рукав. Это Тотт подполз к стене с пистолетом в руке.

— Magnum fragorem face — бум! — auxilio Ekrasito [28]. Я на мгновение в замешательстве уставился на него, а потом понял о чем он. Конечно: о куске взрывчатки.

Мы отползли назад вдоль стены и побежали к "Ллойду", который стоял в глубокой долине вне поля зрения итальянцев. Тотт схватил брусок экразита и детонаторы, а я сорвал антенный провод и батарею аварийного питания радиоустановки.

Потом мы бегом вернулись к надворной постройке и навалили камней из стены поверх заряда взрывчатки. Когда все было готово, мы вскарабкались по стене, волоча провода за собой, и спрятались. Я посмотрел на Тотта, и он кивнул в ответ. Во мне совсем не было уверенности, что это сработает... Я прикоснулся двумя концами провода к клеммам батареи.

Все сработало. Раздался весьма впечатляющий взрыв, и нам с Тоттом пришлось прижаться к стене в поисках укрытия, когда с неба градом посыпались камни.

Стадо коз разбежалось во всех направлениях с паническим блеянием, когда вокруг посыпались обломки камней. Из дома раздался пронзительный крик, сопровождаемый горячими призывами к Святому Блазиусу из Рагузы "ora pro nobis" — молиться за нас. Я подполз к надворной постройке и выкрикнул:

— Выходите и сдавайтесь. Ваше положение безнадёжно. Наша артиллерия накроет эти здания. Это был предупредительный выстрел. Стоит лишь мне подать сигнал, и следующим выстрелом вас разнесет на куски.

Моральное давление на экипаж дирижабля подействовало, как я и надеялся: в скором времени из надворной постройки вышел человек в кожаном летном комбинезоне с белым носовым платком на палке. Всего уцелевших в крушении оказалось десять, никто не получил повреждений кроме механика, который выпал из гондолы двигателя, когда они ударились о землю, и сломал ногу.

Тотт дал ему морфий из аптечки первой помощи аэроплана, пока я вел переговоры с командиром дирижабля, армейским капитаном лет около тридцати. Он сухо меня поприветствовал, потом увидел с некоторым удивлением, что на мне военно-морская форма (я сбросил летную куртку из-за жары), и потребовал вызвать местного армейского командира.

Я ответил, что если ему интересно, сейчас я командую личным составом в близлежащем районе — что было чистой правдой, поскольку из личного состава здесь был только я один.

— Тогда где остальные? — возмутился он.

Вежливо, как только мог, я заявил, что это не его дело.

Итальянец настаивал, что я обязан немедленно обеспечить надлежащий конвой военнопленных, как это изложено в международной конвенции об обращении с военнопленными. И вообще — ни он, ни его экипаж, ни обломки дирижабля — за которые, кстати, он потребовал расписку — не намерены сдаваться никому ниже него рангом.

Я объяснил, что являюсь линиеншиффслейтенантом Австро-Венгерской империи, и насколько мне известно, это соответствует званию капитана итальянской армии, во всяком случае, это равно гауптману в нашей. После чего он сменил тему и заявил, что как офицер итальянского кавалерийского полка — и весьма замечательного полка, по его словам — он не может согласиться формально капитулировать перед морским офицером — этого не позволяет честь армии. Я выразил ему своё сочувствие, но сказал, что в сложившейся ситуации он не в том положении, чтобы ставить условия.

И пока длился весь этот спектакль, я думал — где же наши, чёрт бы их побрал? Они наверняка видели падение дирижабля. Когда же к нам доберётся подмога?

Переговоры шли так, что я почувствовал — если итальянские пленные поймут, что нас здесь только двое, то вполне могут пересмотреть прежнее намерение сдаться. Я мог даже предвидеть вероятное изменение обстановки, в результате чего они потащат Тотта и меня с собой через границу, в плен.

И как будто этих проблем было недостаточно, теперь мне к тому же пришлось иметь дело с фермером и его женой.

Она наконец справилась с испугом настолько, что смогла выйти из коттеджа. Я и по сей день считаю ее самой толстой женщиной, какую я когда-либо видел — она была похожа на ходячую ярмарочную палатку в полосатом национальном платье.

Оболочка дирижабля вяло колыхалась над коттеджем, оставшийся внутри газ собрался в носовом отсеке. Но жене фермера до сих пор почти удавалось затмить её своими габаритами. Её муж был небритым, кривозубым словенским крестьянином с белыми, как у моржа, усами. Он стоял передо мной с обмякшей, изрешечённой пулями тушей козы в руках, как Богоматерь с мёртвым Христом.

— Kompensat,— выдохнул он беззубым ртом,— koza mea e ganz kaput... capria moja ist finito... totalverlust, capisco? — Он потёр сложенные вместе большой и указательный пальцы, потом указал на разрушенную крышу своего коттеджа. — Casa mea je auch havariert! Pagare... geld... penezy!

Короче говоря, он был глубоко возмущён тем, что случилось с его козой и домом и требовал компенсации на трёх языках — итальянском, немецком и словенском.

Я постарался, как мог, ответить на словенском.

— В самое ближайшее время, господарь, оценщик военного ущерба будет извещён и должным образом разберётся с вашим требованием, можете быть уверены... А теперь, с вашего позволения, извините меня...

А капитан дирижабля уже задавал мне довольно дерзкие вопросы о том, как именно австрийцы сбили его дирижабль под названием "Город Пьяченца", как выяснили мы позже.

Очевидно, он не видел, как мы с Тоттом приземлились рядом с ними после аварии, и не связывал нас с атаковавшим его аэропланом. Я начал подозревать, что он искал оправдания — их нечестно сбили, или что-то вроде того — которое позволило бы ему совместить прежнюю речь благородного офицера с нынешним намерением расправиться с нами и бежать... Тут наконец-то, к огромному своему облегчению, я услышал шум мотора грузовика на дороге.

Это была группа солдат. Когда они вылезли из грузовика и приблизились к нам, я с некоторой тревогой увидел, что это венгерские гонведы, и у некоторых на ремнях висят устрашающего вида кривые ножи, или "fokos", полюбившиеся мадьярам как оружие для сражения в окопах. Увидев их, итальянский капитан побледнел, потом с укоризненным видом обернулся ко мне, навсегда заклеймив меня взглядом как обманщика и бесчестного человека. После чего мы передали дело армии.

Итальянцы вполне мирно вскарабкались в грузовик, а раненого на скорой помощи отправили в госпиталь. Грузовик подпрыгивал, удаляясь по дороге, и они махали нам на прощание. Я понимал — независимо от мнения командира, члены экипажа испытывали огромное облегчение, выбираясь отсюда целыми и невредимыми. Дирижабли, наполненные водородом, легко воспламенялись, и очень немногим удавалось выжить, будучи сбитыми.

Таким образом, насколько нас это касалось, с делом было покончено. Я подписал несколько бумажек для фермера и его жены, которая уже задыхалась, и потому перестала вопить и призывать святых. Потом мы с Тоттом вернулись к нашему аэроплану, чтобы вылететь на аэродром Капровидзы. И, если позволите, вот так я достиг того, что, видимо, может считаться моей единственной претензией на оригинальность за сотню с лишним лет земной жизни — я единственный человек, насколько мне известно, сбивший два дирижабля.

Глава восьмая

Карсо

Из всего этого получилось просто чудесное повествование, когда я на аэродроме Капровидзы делал тем вечером доклад гауптману Краличеку. И дело даже не в том, что я сбил летательный аппарат легче воздуха, когда для этого не было даже соответствующих форм отчетности, но и полностью испортил его отчетные графики всего августа.

Инструкции военно-воздушных сил ясно гласили, что при учете воздушных побед пилотов один дирижабль соответствует пяти машинам тяжелее воздуха. Это означало, что новый, неохотно введенный Краличеком график уничтоженных воздушных судов противника в августе так резко устремлялся вверх, что даже сам дирижабль не мог бы набрать высоту с такой скоростью. В конце концов Краличеку пришлось приклеить дополнительный лист миллиметровки над основным, чтобы всё уместить.

Это само по себе уже было достаточно плохо, но когда я рассказал ему, что мы бомбардировали дирижабль радиоустановкой, его и так обычно бледная физиономия приняла синюшно-белый оттенок рыбьего подбрюшья.

— Вы... вы... что? — пролепетал он, ошеломлённо заикаясь.

— Осмелюсь доложить, я сбросил на него радиоустановку. Я расстрелял в эту штуку пять обойм, но безрезультатно. Больше мы ничего не могли сделать, разве что протаранить его. Но в чём проблема? Уничтожение вражеского дирижабля несомненно стоит рации по любому обменному курсу.

— Что значит «стоит рации», вы, ненормальный! Этот радиотехнический прибор был сверхсекретной единицей оборудования, бесценной для врага. А вы взяли и бросили его на их территории! Боже милостивый... Вы понимаете, что вас могут отдать под трибунал за разглашение противнику военной тайны?

Я попытался уверить его, что после падения с высоты примерно три тысячи метров такой хрупкий предмет, как рация, практически взрывается от удара, превращаясь в тысячу неопознаваемых фрагментов. Но его это не убедило — к несчастью, он припомнил случившийся в мае странный инцидент, когда офицер-наблюдатель Тотта, бедный лейтенант Розенбаум, свалился примерно с такой же высоты, приземлившись в оранжерее женского монастыря в Гёрце, мёртвый, но без единой царапины. Краличек помолчал некоторое время, неодобрительно разглядывая меня сквозь очки. Наконец, слабая самодовольная ухмылка вернула некоторый цвет его лицу.

— Герр линиеншиффслейтенант, — сказал он самым напыщенным тоном, — дорогой герр линиеншиффслейтенант, должен сообщить, что у вас очень серьёзные неприятности. И у вас есть только один выход. Я задержу свой отчёт об этом постыдном инциденте при условии, что вы и цугфюрер Тотт при первой же возможности вылетите и попытаетесь найти обломки рации. Если вам удастся вернуть её, даже разбитой, тогда Военное министерство, возможно — подчёркиваю, лишь возможно — удовлетворится тем, что взыщет с вас её стоимость, эээ, дайте подумать... Семь тысяч пятьсот восемьдесят крон. Если же вам не удастся её найти — боюсь, мой отчёт о её потере будет отправлен в штаб Пятой армии самое позднее завтра вечером. Вам ясно?

Я возразил, что это совершенно нелепое задание. Не говоря даже об опасностях приземления близ границы, в тылу врага, я не имел представления, где выбросил рацию, где-то плюс-минус километр, а если бы даже имел — она либо разбилась на бесчисленные осколки о скалы Карсо, либо потонула в глубоких болотах Изонцо.

Однако война есть война, и приказ командира есть приказ, особенно если он подкреплен угрозой военного трибунала. Так что на следующее утро с первыми лучами солнца мы с Тоттом отправились с аэродрома Капровидза на задание, выглядевшее самым опасным за всю мою трехнедельную карьеру офицера-наблюдателя.

Сравнив наши воспоминания о вчерашних событиях и сверив их с картой, мы в конце концов сузили зону поисков до двух квадратных километров болот и пастбищ между городом Монфальконе и рекой Изонцо, к югу от дороги на Червиньяно. Мы смогли связаться по телефону с несколькими передовыми наблюдательными постами, и они более или менее это подтвердили, вместе с впередсмотрящими с "Праги", которые определили наше местоположение, завидев рядом с дирижаблем.

Даже после этого я не надеялся в утро не найти ничего, кроме смерти или плена. Район поисков был всего в паре километров от итальянских позиций, и, несомненно, там будет полно солдат и пушек.

Лучшее, на что мы могли рассчитывать, что абсолютное, неприкрытое нахальство нашей миссии — лететь средь бела дня на сверхнизкой высоте над территорией врага — это так ошеломит итальянцев, что собьет им прицел.

Мы пересекли линию фронта восточнее Градиска-д'Изонцо, воспользовавшись утренним туманом, затем широким полукругом повели "Ллойд" на пастбище в слабонаселенном болотистом районе к югу от Червиньяно.

Там мы прождали почти до десяти утра, когда солнце уже разгоняло с равнин последние клочья тумана, затем снова взлетели и зашли на Монфальконе с запада, держась на низкой высоте и надеясь сойти за итальянский аэроплан, если нас заметят. Вот тут и началось веселье. Первые два пролёта над зоной поисков прошли благополучно — за исключением того, что я не увидел и следа рации, обшаривая землю под нами через бинокль.

Но в третий раз, прочесывая южное направление, мы прошли над палаточным лагерем, и какой-то часовой заметил чёрные кресты под нашими крыльями. Они открыли огонь, среди палаток внезапно замелькало множество ярких маленьких вспышек.

К ним присоединились пулемёты, посылая в нашу сторону трассирующие очереди, а вскоре полёт уже сопровождали взрывы и клубы дыма от зениток. Пока зенитчики определяли дальность, рвущиеся вверху и впереди снаряды швыряли нас из стороны в сторону, как мальчишки на улице пинают пустую консервную банку.

Затем я увидел её, прямо посреди поля: помятая, деформированная металлическая коробка, размером и формой похожая на нашу рацию. Я дал сигнал Тотту развернуться и садиться.

Даже по высоким стандартам Тотта это был великолепный образец пилотажа — развернуть аэроплан и посадить его под огнём, в квадрате размером примерно сто на сто метров.

Я могу лишь предполагать, почему мы остались в живых — то ли итальянские артиллеристы решили, что подбили нас, то ли подумали, будто мы сошли с ума. Во всяком случае, их огонь ослаб достаточно надолго, чтобы я сумел выбраться из кабины и подбежать к металлическому ящику.

Действительно, это были остатки рации. Корпус разбился от удара, а его содержимое разлетелось в радиусе добрых пятидесяти метров. Я увидел одну чудесным образом уцелевшую радиолампу и металлическое основание другой.

Я знал о радиоустановках достаточно, чтобы понимать — эти лампы действительно представляют интерес для вражеской военной разведки, так что я подобрал их и побежал обратно к "Ллойду". Он был наготове, двигатель молотил на холостом ходу. Едва я добрался до аэроплана, на краю поля появились первые итальянские солдаты. Они закричали, потом стали стрелять.

Задыхаясь и в замешательстве забыв про страх, я быстро взвёл пулемёт Шварцлозе и дал пару очередей, удерживая их на расстоянии, пока Тотт разворачивал по ветру нос аэроплана и давил на рычаг газа.

Пока мы в болтанке набирали высоту, вокруг свистели пули. Вопреки всем ожиданиям, нам удалось это сделать — мы нашли остатки рации и подобрали достаточно обломков, чтобы убедить самого упертого офицера контрразведки — эта штуковина разбилась вдребезги, никто и никогда не сможет определить, как она работала.

Вскоре выяснилось, что это была самая простая часть нашей затеи. Едва мы поднялись в воздух и направились к Лисертским болотам, как итальянская зенитная артиллерия снова взяла нас на прицел. На этот раз они не намеревались позволить нам вырваться.

Мы пролетели над разбитыми, лишёнными крыш зданиями Монфальконе, направляясь к краю плато Карсо, в безопасное место — к нашим рубежам среди холмов к северо-востоку от города. Вокруг рвались снаряды. Потом случилось неизбежное— вспышка и сильный оглушительный удар в правый борт, что-то врезалось мне в плечо.

Когда я пришёл в себя, а Тотт снова выровнял аэроплан, я увидел, что нижнее правое крыло раздроблено и превратилось в клубок планок и лохмотьев обшивки. Кроме того, фюзеляж и крылья изрешечены осколками снаряда. Один из осколков, как я позже узнал, прошёл через плечо моей лётной куртки и слегка задел кожу под ней, оставив слабый коричневый след от ожога, который у меня остался и по сей день.

Но это еще не самое худшее — двигатель захлебывался, пар и кипящая вода с шипением вырывались из радиатора над верхним крылом. Мы уворачивались от обжигающих брызг, а Тотт изо всех сил пытался удержать аэроплан в воздухе. Мы теряли высоту, а впереди на нас надвигался голый и низкий известняковый хребет мышиного цвета. Камни были испещрены воронками от снарядов и покрыты тёмными полосами проволочных заграждений.

Мы приближались к печально известному горному кряжу Швиньяк. Этот Швиньяк, на словенском — что-то вроде "Холм-свинья", и в самом деле изрядно походил на спящую свинью. Вряд ли он мог кого-нибудь заинтересовать перед войной — просто пустынный, разрушающийся известняковый хребет, такой же, как сотни других гребней на плато Карсо— унылая куча камней, да кустарник, едва способный обеспечить пропитание стаду тощих коз.

Но с начала 1916 года за это место шли самые ожесточенные бои на австро-итальянском фронте, его постоянно бомбардировали и перезахватывали, и линия фронта перемещалась вверх-вниз по пустынным склонам.

Австрийский оплот на северном краю Карсо, Монте-Сан-Микеле, был взят уже неделю назад, но южный оплот здесь, на краю Адриатики, стоял твердо, к сильному неудовольствию генерала Кадорны, который явно намеревался захватить наши позиции — холм 144, Швиньяк и Дебели-Врх — и обойти австрийцев с фланга.

Таким образом, мы с Тоттом угодили в одну из самых горячих точек европейской цивилизации 1916 года. Оставался единственный вопрос: сможем ли мы достаточно долго удерживать "Ллойд" в воздухе, чтобы приземлиться на нашей стороне?

Ответ оказался таким: почти, но не совсем. Двигатель заглох, когда мы пересекли итальянские передние траншеи, и мы наконец ударились о землю, пролетев приблизительно две трети нейтральной полосы, как раз перед первой полосой наших проволочных заграждений.

Сначала я решил, что нам это не сильно поможет, услышав пугающе оглушительный хруст разламывающегося шасси аэроплана, а днище заскользило среди нагромождения скал, которые в этих краях считались землей. Думаю, на самом деле нас спас удар о внешний ряд колючей проволоки, остановивший нас, как тормозной трос на палубе авианосца, прежде чем мы успели проскользить довольно далеко на разваливающемся на куски аэроплане.

Во всяком случае, я помню лишь резкий толчок при торможении, потом — как меня отбросило от Тотта, и мы вдвоем перелезли через борт с порезами, синяками и ушибами, но в целом невредимые, и нырнули в укрытие в ближайшую воронку, когда вокруг засвистели первые пули.

В воронке мне тут же инстинктивно захотелось выкарабкаться обратно, невзирая на трескотню пуль наверху. Даже под градом свинца в двух метрах над головой было потрясением обнаружить, что воронка уже занята.

Что касается ее обитателя, он, по-видимому, не возражал против вторжения и лишь приветственно ухмылялся. С первого взгляда было очевидно, что он находится тут уже довольно долго. Однако я всегда считал удивительным, как быстро человек привыкает к тому, от чего в других обстоятельствах покрылся бы мурашками отвращения. И это вдвойне верно, если (как в нашем случае) приподнять голову над краем воронки, чтобы поискать другое укрытие, определённо означало тут же этой головы лишиться.

Мы с Тоттом быстро сошлись во мнении, что в целом мертвые менее опасны, чем живые, и устроились поудобнее, стараясь не смотреть на нашего компаньона, лежащего на спине у противоположного края, уставившись пустыми глазницами в безоблачное голубое небо. Думаю, это был итальянец, но не уверен.

Обе армии носили серую форму, наша — слегка синеватого оттенка, а их — зеленоватого, но месяцы солнца, дождя и пыли давно уже стёрли эти различия. В любом случае, я не собирался проводить посмертное расследование — в покойниках есть молчаливая завершённость, от которой такие мелкие вопросы, как национальность, делаются смешными.

Я обдумывал наше положение. Мы оба пережили крушение невредимыми, и я предполагал — если на оставшиеся дневные часы мы скованы вражеским огнём, то, должно быть, ниже по склону наши люди так же удерживают итальянцев, так что до нас они не доберутся.

Когда мы только заползли в воронку, рядом разорвался небольшой снаряд, но с тех пор было тихо, из чего я заключил, что противник будет ждать до темноты, а затем вышлет наряд, чтобы снять с обломков аэроплана всё, представляющее хоть какой-то интерес. Я к тому времени намеревался поджечь его и уйти.

А пока нам предстояло просто лежать в воронке под обжигающим солнцем и с трупом за компанию, считая часы до заката.

Я посмотрел на часы: одиннадцать тридцать пять. Значит, придется поджариваться здесь еще десять часов, прежде чем станет достаточно темно для побега. Во рту уже пересохло от волнения и напряжения. Мы с Тоттом попытались устроить тень, навесив летные куртки на пару кусков колючей проволоки, натянутой между обломками винтовки, найденной на дне ямы.

Мы стали ждать, стараясь не обращать внимания на огромных мух, заметивших нас и начавших собираться в рой. Меня озадачило, что при наличии в округе множества интересных объектов, которые мог найти и самый нечувствительный нос, эти насекомые уделяли столько внимания живым.

Помимо зловония, у этой пустоши была и другая особенность, которая произвела на меня впечатление, пока мы лежали там в то августовское утро — это невообразимый шум.

Как я полагаю, на Швиньяке это называлось "затишьем" — поскольку обе армии на какое-то время выдохлись, сражаясь за эту высоту. Но даже сейчас снаряды непрерывно свистели и грохотали над головой, выискивая тропинки и окопы в тылу и бредущих по ним потеющих солдат, отряженных на доставку обеда на передовую.

Непрерывно трещали винтовки, словно на стерне после сбора урожая горел сухой хворост. Казалось, одного выстрела достаточно, чтобы вызвать перестрелку, не утихающую несколько минут. Почти как лай деревенской собаки ночью, заставляющий лаять всех остальных псов в округе, пока не устанут. Я подумал, если это затишье, каково же тогда, когда действительно шумно? Однако посреди этого грохота иногда, как ни странно, можно было разобрать обычные бытовые звуки вроде бряцания туалетного ведра в соседнем окопе. Иногда кто-нибудь ломал на дрова ящики или свистел. Звуки напоминали нам, что этот унылый склон, ещё два года назад безлюдный, как арктическая тундра, теперь кишел людьми, точно городская улица.

Около полудня шум выстрелов стих настолько, что я, не веря своим ушам, услышал слабые звуки, доносившиеся с переднего края, примерно в двухстах метрах вверх по склону. Это был скрипач, наигрывавший мелодию "In Prater blühn wieder die Bäume" [29], очень популярную в то лето 1916 года. Её сентиментальные звуки производили странное впечатление в этом похожем на склеп месте, не говоря уже о том, что у меня от самой этой музыки сводило челюсть.

Хотя оперетты по большей части доставляли мне удовольствие, я никогда не испытывал особого интереса к слащавым пьескам в стиле Шраммеля, всегда вызывавшим в воображении образ толстого чиновника, рыдающего воскресным вечером над пол-литровой кружкой вина в венском хойриге-гарден [30]. Во всяком случае, даже с такого расстояния было слышно, что музыкант не особенно хорош — возможно, для своих товарищей он был даже худшим испытанием, чем зловоние и мухи.

Потом где-то ниже по склону послышался тяжёлый глухой удар. Через несколько секунд, взглянув вверх, мы увидели в небе объект, похожий на пивную бочку с плавниками, летящую к нам с искрящемся шлейфом позади.

Предмет исчез из вида, а спустя мгновение весь склон холма содрогнулся от мощного, как миниатюрное землетрясение, взрыва, такого сильного, что нас оглушило взрывной волной, а обломки аэроплана (я едва мог видеть его над краем воронки) на миг поднялись в воздух. Это взорвалась выпущенная из миномета фугасная бомба, которые итальянцы в последнее время производили в больших количествах — около двух килограммов тротила, смешанного с кусками металлического лома и упакованного в бочку.

Когда к нам вернулся слух, я услышал трубящий вдалеке, в наших окопах, горн — сигнал вызова санитаров-носильщиков. Очередные потери, подумал я. Этим вечером батальонный писарь сделает короткую запись: "Спокойный день на позициях. Никаких происшествий. Четыре человека убиты фугасом".

Что касается скрипача — он на время прекратил играть, без сомнения, нырнув в ближайшее укрытие при первых звуках подлетающей бомбы. В прошлом я часто страдал от музыкантов-любителей, которыми военные корабли просто кишмя кишат, но в целом считал сбрасывание на них бочек из-под горючего, начиненных взрывчаткой, несколько чрезмерным способом выражения неодобрения.

Так мы лежали примерно до двух часов, страдая от солнца, жажды, мух и зловония, исходящего от поля боя. Потом внезапно Тотт схватил меня за руку и стал на что-то показывать.

Воронка находилась на склоне, поэтому один её край был ниже другого. Я мог видеть только небо, если не желал подставлять макушку снайперу. Но с изумлением обнаружил, что яркая летняя синева затянута туманом. Сначала я подумал, что это верхушка полосы тумана, надвигающейся с Триестского залива — явление, необычное для этого времени года, но вполне возможное.

Затем, к своему ужасу, заметил, что туман имеет зловещий желтоватый оттенок, и легким ветерком его несет вверх по склону холма в нашу сторону. Это было облако отравляющего газа, и мы находились прямо на его пути!

Нам одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Это была тошнотворная затея, и лишь угроза неминуемой смерти могла заставить нас её исполнить. Мы чуть все не бросили, когда труп развалился на части, едва мы попытались поднять его за истлевшую одежду.

Но мы поплотнее прижали к лицам носовые платки, стараясь не смотреть, и наконец нашли то, что искали среди разлагающегося снаряжения: полотняную сумку с чем-то упругим внутри. Мы успели в последнюю секунду, вытащив маску, когда первые клубы газа начали просачиваться в яму.

Следующие несколько минут однозначно были не из самых приятных в моей жизни — дышать по очереди через лицевую часть испорченного противогаза, провонявшего трупным запахом, и бог знает насколько эффективного, после того как несколько месяцев провалялся под открытым небом.

Я до сих пор не знаю, что это был за газ, помню только приторный запах, как у гниющего ананаса, от него жгло глаза и болело в груди.

Мы старались сидеть неподвижно, чтобы в кровоток попало как можно меньше газа, и выползли на край воронки, предположив — что бы это ни было, газ тяжелее воздуха и будет собираться на дне. Как только облако стало рассеиваться, мы нырнули обратно в укрытие.

За облаком мчались неясные фигуры, а выше по холму раздавались крики и беспорядочная пальба. Мы лежали, вжавшись в землю, и надеялись, что нас примут за покойников, если заметят. Боже милостивый, когда же стемнеет? Меня нисколько не привлекала эта игра в солдатики.

Приблизительно через пять минут, когда последнее облако газа рассеялось, вдалеке, у наших позиций, прогремело два взрыва, а затем раздалась стрельба. С риском для жизни я решил взглянуть через край воронки в направлении наших окопов. Возможно, подоспела помощь.

Я услышал крики, потом увидел мелькающие среди воронок верхушки касок. Это были новые немецкие каски — "вёдра для угля", что означало австрийские штурмовые подразделения. Несмотря на многочисленные ранения в голову во время сражений при Изонцо, Военное министерство всё ещё лишь подумывало о производстве австро-венгерских стальных касок, но появились они уже только в последние месяцы войны. А пока что, несколько тысяч стальных касок закупили у наших германских союзников, но до сих пор они выдавались только Штосструппен — специальным фронтовым отрядам, выполнявшим самые опасные и трудные задания на передовой.

В любом случае, это означало, что нас скоро найдут и сопроводят к своим, даже если придется все равно подождать темноты. Может, у них есть с собой фляжки с водой? Я заорал: "Мы здесь!", стараясь перекричать шум, а потом скатился обратно в яму.

Этот вопль едва не стал моими последними словами. Посыпались камни, и какой-то предмет шлепнулся в нашу воронку. Я оторопело вытаращился на него. Это была ручная граната догорающим с тихим шипением запалом.

Если бы это зависело от меня, мы оба уже были бы на том свете, но рефлексы прирожденного пилота заставили Тотта подскочить, схватить ее и выбросить из ямы, после чего он сразу нырнул обратно. Перелетев через край, граната взорвалась, и куски раскаленного металла яростно застучали по камням. Я не мог пошевелиться от испуга. Но это был еще не конец.

Секундой позже кто-то упал на меня и повалил на землю. И вот уже я лежу, а в горло мне вцепилась рука существа столь омерзительного, что от одного взгляда на его лицо меня оставили последние силы: какая-то помесь кузнечика, свиньи и лошадиного черепа, дьявол со средневековой картины.

Другой рукой существо занесло над моей головой дубинку, намереваясь вышибить мозги.

— Стойте!— охрипшим от газа и жажды голосом заорал я.

Рука замерла, потом медленно опустилась, а её владелец слез с моей груди. Он опустился на колени и сдвинул стальную каску настолько, чтобы можно было опустить отвратительную маску с хоботом, жестяной банкой и парой огромных плоских чёрных окуляров. Под ней оказалось потное красноватое лицо, однозначно немецкого типа, с короткими светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. Прежде чем вернуть каску на место, он вытер лицо рукавом кителя. Два его спутника отпустили Тотта, потом тоже сняли маски.

— Хорошо, что ты кричал по-немецки, — сказал он, — а то ещё немного, и я бы тебе голову проломил. Это ты швырнул гранату обратно?

— Нет, он, — я показал на сидящего рядом Тотта.

Командир Штосструппен улыбнулся.

— Неплохо, совсем неплохо. Может, присоединитесь к моей команде? Мы нашли бы применение людям с такой быстрой реакцией.

Он обернулся ко мне. Я заметил, что хотя на вороте у него был значок эдельвейса — элитных тирольских альпийских войск Ландесшютцена, говорил он с явным судетским акцентом.

— В любом случае, позвольте представиться, — сказал он. — Оскар Фримл, оберлейтенант второго Ландесшютценского полка. В настоящее время — командир двадцать восьмого штурмового отряда, входящего в Четвёртый пехотный полк "Хох-унд-Дойчмайстер". Рад знакомству.

Это проявление вежливости от человека, минуту назад едва не убившего нас обоих, показалось мне несколько наигранным. Однако я промолчал. Мы просто пожали друг другу руки, я представил Тотта и себя, потом поблагодарил его и его людей за то, что пришли на помощь. Он улыбнулся. Довольно нервная, уклончивая улыбка, подумал я.

— Не за что. Мы не знали, что вы здесь. Наблюдатели сказали, что ваш аэроплан сбит, и мы решили, что вы убиты или в плену у итальяшек. Мы вышли после газовой атаки посмотреть, не сможем ли уничтожить кого-нибудь, пока они попытаются сбежать. Наши многих перебили, а остальных вычистили из окопов.

— И много их там было?

— Полагаю, около сотни.

— А что, для Штосструппен сражаться с врагом втроём против ста — обычное дело?

— Не столь уж необычное. Боевой дух и находчивость — вот что главное в такой войне. В окопах десяток настоящих солдат может справиться с тысячей новобранцев — или даже с двумя тысячами, если это итальянцы. Трусливый сброд, драться кишка тонка — то есть, кроме нескольких ударных подразделений Ардити [31]. Я так понимаю, некоторые из них неплохи, но они носят бронежилеты, а от этого пользы мало, слишком тяжелые. Мы, как видите, за лёгкость в бою.

На этот счёт он говорил чистую правду — у них не было ни винтовок, ни снаряжения, только солдатский ранец, набитый ручными гранатами, на одном плече, респираторная коробка противогаза — на другом, и короткая, устрашающего вида дубинка с шипами.

Фримл заулыбался, показывая свою версию этого оружия. Оно состояло из деревянной рукоятки, короткой, туго скрученной стальной пружины и стального же шара, утыканного гвоздями, на конце. Я обратил внимание на ряды зарубок на ручке.

— Вот, смотрите — нравится? — спросил он. — Я её специально сделал. Гораздо лучше, чем стандартная...

Он наклонился и поднял итальянскую стальную каску, помятую и ржавую, которая, как я предположил, когда-то принадлежала мёртвому солдату — французского образца, с высоким гребнем на макушке.

Фримл положил каску на камень и резко ударил по ней дубинкой. Верхушка шлема вдавилась внутрь, как яичная скорлупа.

— Неплохо, правда? И к тому же совсем бесшумная. Многие даже не поняли, чем именно их ударили. Я ею прикончил не меньше пятидесяти человек, хотя в последнее время уже сбился со счета. Только в тот день на Сан-Мартино прибавил на свой счет человек двадцать. Мы обложили около двух сотен итальяшек в бомбоубежище. Они пытались сдаться, но мы просто плюнули из огнеметов в вентиляционные отверстия. Как же они там выли... Отличное было времечко: я стоял у входа и колошматил их по головам одного за другим, когда они выскакивали оттуда с полыхающими волосами. Жалкие отбросы из призывников, в основном, всем не больше двадцати лет.

И он улыбнулся каким-то идиллическим воспоминаниям.

— Сколько вам лет, герр лейтенант?— поинтересовался я. На вид ему было лет тридцать пять.

— Исполнилось двадцать три.

— И вы планируете дожить до двадцати четырех такими-то темпами?

К моему удивлению, вопрос его совершенно не смутил.

— Поживем — увидим, — ответил он с улыбкой. — Я верю, что пули находят трусов и слабаков, так что, может, мне и повезет. Я был ранен девять раз, но до сих пор ничего серьезного. В любом случае, выживу я или нет, не имеет особого значения. Главное, чему научил меня фронт, что в этом веке "мы"— это всё, а "я"— ничто. И что, если я умру? Кровь и нация будут жить дальше, как жили до меня. Мы, окопные бойцы,— голубая кровь рода человеческого, стальные пантеры, лучшие образцы, которые когда-либо рождала человеческая раса, без страха и без жалости. Дьявол побери остальных, стадо новобранцев, испорченных городской жизнью и жидовской культурой. Они ни на что не годны, кроме как следовать за атакой и удерживать уже взятое. Это бойцы переднего края ведут человечество вперед.

Я рискнул высказать мнение — робко, поглядывая на дубинку, — что при текущем уровне потерь, если Штосструппен действительно являются авангардом человечества, примерно в 1924 году мы регрессируем к началу Каменного века.

— Типичная точка зрения солдата мирного времени, — ответил он. — Такие люди, как вы, не могут справиться с этой войной, а, на мой взгляд, большинство кадровых офицеров не может, — потому что вы рассматриваете такого рода войну, тотальную войну, как некое отклонение. Что ж, нет, фронт — это будущее: постоянная война, дарвиновская борьба за выживание, в которой побеждают только сильнейшие и с чистейшей кровью.

Вот она, современность, подумал я про себя: не прошло и двадцати лет столетия научного прогресса и рациональности, как люди уже дерутся в этой жуткой глуши, с оружием в руках и идеями в головах, больше подходящими для мрачного средневековья.

— Так или иначе, — сказал я наконец, — нам лучше вернуться с вами прямо сейчас или дождаться темноты? В мои представления о приятном времяпровождении не входят солнечные ванны в обществе трупа.

Фримл на секунду выглядел сбитым с толку, а потом оглядел останки мертвого итальянца, будто только что их заметил.

— А, вот с этим? — рассмеялся он. — Вы быстро привыкнете к подобному зрелищу, да и к намного худшему, если пробудете на фронте какое-то время. Это же просто ерунда, всего лишь гниющая плоть, возвращающаяся в землю, из которой вышла...

Тут рядом с нами раздался ужасающий грохот, от которого перехватило дыхание, а над головой с воем пронеслись осколки камней. Когда мы пришли в себя, я сунул пальцы в уши, пытаясь остановить звон в ушах. Фримла это очень позабавило.

— Музыка войны, герр лейтенант, оркестр битвы. Судя по звуку, это был двадцатисантиметровый. Вы к этому совсем скоро привыкнете, так что замечать перестанете...— Он встревоженно умолк. — Тихо, — прошептал он, — что это?

Я снова обрел слух и понял — то, что я принял за звон после взрыва, на самом деле голоса, звучащие неподалёку. Говорили на итальянском, и довольно громко. Мы сосредоточенно слушали. Кажется, там, в воронке рядом с обломками аэроплана, атакующие оставили двоих солдат для охраны — до наступления ночи и прибытия трофейной команды. Судя по голосам — пожилой резервист и юнец-новобранец.

Кто бы это ни был, с их стороны, конечно, неблагоразумно разговаривать так громко средь бела дня, когда хищники вроде Фримла и его людей бродят по полю боя. Фримл присел, напрягшись как кошка, преследующая птицу. Он медленно вытащил гранату из вещмешка, потянул чеку у основания ручки, подождал несколько мгновений, которые показались мне вечностью — и бросил ее изящной дугой куда-то вдаль. Прозвучал приглушенный взрыв с облаком белого дыма, потом на какое-то время настала тишина.

Потом раздались стенания. Это было невозможно слушать. Похоже, что пожилого резервиста убило на месте, но юнец был еще жив. Если в кино показывают людей, которые сгибаются, падают и лежат неподвижно, ни секунды не сомневайтесь, что это лишь приукрашенная идея Голливуда о смерти в бою.

В действительности в шестидесяти или семидесяти килограммах мышц, крови и костей имеется большой запас жизни, даже когда их взорвали, опалили огнем и пронзили сотней осколков раскаленного металла. Началось всё с молитв Святой Богородице, затем Богу, Иисусу и святым, затем призывы к собственной матери. После второй гранаты крики стали лишь громче, пока наконец не перешли в стон, затем совсем прекратились.

— Ладно, — сказал Фримл, — нам сейчас лучше возвращаться. Я не хотел использовать вторую гранату. Итальянцы скоро вызовут на нас артиллерию, если заметили дым. Пойдемте. Выбирайтесь и следуйте за мной.

Итальянцы действительно увидели взрывы гранат: первый снаряд прилетел, когда мы только покинули воронку. После этого у меня остались лишь весьма туманные воспоминания о событиях, поскольку вокруг рвались снаряды, а мы как безумцы прыгали от воронки к воронке. Мы скатились в старую траншею и полубегом, полуползком продвигались по ней, спотыкаясь. И я благодарен всем сердцем, что у меня не было времени присматриваться.

Наконец мы нашли вход в туннель под колючкой, который Фримл и его спутники использовали для вылазок, и поползли по нему на животах, как кролики в зарослях утесника. Казалось, что уже прошло несколько часов, когда мы, наконец, услышали окрик австрийского часового.

Мы были в безопасности. Наши хозяева — девятый батальон Четвертого имперского и королевского пехотного полка, "Хох-унд-Дойчмайстер", выходцы из Вены. Я уже видел старых Дойчмайстерс в 1913 году, гордо марширующих по Рингштрассе на большом параде в честь столетия битвы при Лейпциге. Это был другой мир, и они были другими людьми.

Старая австро-венгерская армия отличалась от остальных армий Европы отсутствием полков гвардейской пехоты. Однако австрийские военные обычно признавали, что четыре тирольских кайзеровских егерских полка являлись элитными, а после них Дойчмастерс был самым лучшим полком пехоты, сформированным из лучших призывников каждого набора.

Все они давно сгинули, погибнув в Польше и Сербии. Их ряды пополнялись уже несколько раз, и Дойчмайстерс из 1916-го были убогой пародией на своих предшественников предыдущих двух лет: тщедушные, недоедающие и совсем юные призывники из серых трущоб венских предместий.

В потрепанной военной форме они выглядели крайне жалко, даже с поправкой на то, что уже так много времени провели в окопах Карсо.

Как я заметил, одно из главных тревожных последствий пребывания на передовой — все похожи друг на друга как близнецы: безжизненные, перекошенные лица и глубоко запавшие глаза. Видимо, батальон удерживал этот участок без отдыха с начала августа, его потери возмещались подкреплениями по ночам или когда ослабевал артобстрел.

У находившихся здесь с начала шестого сражения при Изонцо (примерно треть батальона) был тот самый особенный остекленевший взгляд — результат долгого пребывания на фронте.

Моя вторая жена Эдит была медсестрой во Фландрии в 1917-м, и она рассказывала об ужасающих контузиях, когда люди полностью с ходили с ума, как бедняга Шраффл. Но судя по наблюдениям во время недолгого пребывания в траншеях на Швиньяке, мне кажется, все выжившие на передовой в той войне, должно быть, получили легкие нарушения психики. Кроме всего прочего, в ушах стоял отвратительный шум.

Как мне кажется, во Франции грохот взрывов хотя бы приглушался почвой. Здесь, на плато Карсо, снаряды взрывались прямо среди скал, с ярко-желтой вспышкой и сильным, резким ударом, от которого голова звенела, как поминальный колокол. Это сводило с ума; невозможно вынести, если не отключать мозг и не выполнять все действия автоматически.

Адъютант батальона "Дойчмайстер", которому нас передал Фримл, с самого начала был с нами очень учтив. Он поздоровался со мной раньше, чем я его узнал — молодой офицер по имени Макс Вайнбергер, сын венского музыкального издателя. Мы встречались однажды, в конце 1913 года, на одном из литературных вечеров моей тёти Алексии, но теперь я не смог его узнать, серого от пыли и фронтового изнеможения.

Он сказал, что теперь, на начало августа, он — единственный, оставшийся в живых из командного состава девятого батальона. Но всё же он нашёл время организовать нашу отправку в тыл, вместе с партией пленных, захваченных после недавней атаки на окопы.

Я заметил, что он заботится об их благополучии и поставил трех часовых у блиндажа. Я счел это излишним, поскольку пленные не выказывали никакого желания бежать, скорее наоборот, были рады убраться подальше от войны.

— Это не для того, чтобы они не сбежали, — доверительно сказал он мне. — Они здесь, чтобы защитить говнюков от Фримла и его банды. Позавчера мы загнали двадцать человек в блиндаж, собирались забрать их, когда откроют заградительный огонь, а один из людей Фримла бросил туда гранату, просто так, поразвлечься. Потом он по-свински ухмыльнулся во весь рот и сказал, будто уронил случайно. Я собирался его арестовать, но Фримл поднял шум и заявил, что у полковых офицеров нет власти над Штосструппен... — он улыбнулся, — и тем более когда они грязные евреи вроде меня.

— Судя по вашим словам, оберлейтенант Фримл — сложный гость.

— Сложный? Да он абсолютно чокнутый, для нас он опаснее, чем итальянцы. Он устраивает заварушку, куда бы ни отправился, а мы потом расхлебываем, уворачиваясь от бомб. Каждый раз, когда он уходит, мы надеемся, что его прикончат, но он всегда возвращается. Он не в себе, а половина его людей кончили бы на виселице, как обыкновенные убийцы, не будь этой треклятой войны. Вы знаете, как он принимает в штурмовики? Они должны вытащить чеку из гранаты и держать ее на своей каске, стоя по стойке смирно, пока она не взорвется. Наверное, он несколько десятков убил этим трюком. А теперь я слышал, что его представляют к ордену Марии Терезии. Будь я кавалером рыцарского креста Марии Терезии и узнай, что и этого головореза тоже наградили, то вернул бы орден следующей же почтой.

Этим вечером мы с Тоттом направились по окопам обратно. Нас контузило, мы исцарапались о колючую проволоку, в груди у меня болело от воздействия газа, но с другой стороны, мы нисколько не пострадали во время аварийной посадки на нейтральной полосе, а я не потерял лампы от рации, спрятанные в лётной куртке. В группе нас было около тридцати — проводник, Тотт и я, пленные итальянцы, плюс трое тяжелораненых на носилках и два трупа, которые мы заставили нести итальянцев.

Оба покойника стали жертвами того миномётного обстрела около полудня — две накрытые одеялами фигуры и две пары пыльных сапог безжизненно покачивались, пока мы тащили носилки по кучам битого камня и прижимались к стенкам траншей, чтобы пропустить отряды, доставляющие продовольствие.

Рядом с одним из тел на носилках лежали разбитые остатки примитивной скрипки, сделанной из бензиновой канистры. Увидев её, я устыдился своих утренних непочтительных мыслей о музыкантах-любителях.

Как только мы перешли через гребень Швиньяка и оказались в мёртвой зоне на другой стороне, где нас не видел враг, я смог выпрямиться и оглянуться на невероятную мешанину землянок и убежищ на противоположном склоне.

Весь этот безумный троглодитский городок, беспорядочно выстроенный из подручного камня, мешков с песком и цементом, древесины и рифлёного железа, раскинулся по безопасному склону унылого известнякового горного хребта, как затерянный в Андах город инков или каменные гробницы какой-то давно забытой цивилизации в Аравийской пустыне.

В каком странном мире мы живём, подумал я. Раньше мы хоронили стариков, когда они умирали, а теперь молодые люди должны похоронить себя заживо, чтобы остаться в живых.

Неотвратимость этого произвела на меня сильное впечатление, когда мы вышли из защитного укрытия Швиньяка. Итальянцы не могли нас видеть, но их артиллерия по-прежнему перекидывала снаряды через гребень. Мы не успели и глазом моргнуть, как снаряды с воем посыпались с неба и разорвались на окрестных скалах, осколки горячего металла и щепки разлетелись по траншее.

Проводник знаком указал всем укрыться в убежище, пробитом в стене каменной траншеи и прикрытом железнодорожными шпалами. Мы влезли внутрь, оставив снаружи только мертвых. Проводник, батальонный посыльный, венский парень лет девятнадцати, был выбран не из-за телосложения (образчик недоедания в трущобах), а за ловкость и хитрость в умении уворачиваться от снарядов.

Следующие полчаса, пока не закончился артобстрел, мы, скрючившись, просидели там. Проводника, похоже, это не слишком беспокоило. Один из итальянцев пустил по кругу сигареты, и проводник закурил свою так безмятежно, будто мы ждали трамвая на Марияхильферштрассе.

— Горячий вечерок, — отважился я, когда рядом разорвался снаряд, осыпав нас пылью и осколками. Паренек немного поразмыслил, выдыхая дым с выражением полнейшего блаженства на лице: прошли месяцы с тех пор, как мы видели сигареты без сушеного конского навоза.

— Осмелюсь доложить, что сегодня не так плохо, герр лейтенант. На той неделе тяжелый снаряд угодил прямо в отряд пополнения. Так мы их ложками отскребали.

Я понял, что он не преувеличивает: внезапно я заметил почерневший человеческий палец под настилом укрытия.

— Нет, — продолжил он, затягиваясь сигаретой, — большинство дней похуже этого.

— Как же вы тут выдерживаете, неделю за неделей?

Проводник рассмеялся.

— Ну, справляемся, герр лейтенант, как-то обходимся. Всё зависит от того, к чему ты привык, я думаю. Я вырос в Оттакриге, восемь человек в одной комнате, отец три года без работы, так что на самом деле тут не так плохо. Запах почти такой же, еда получше и регулярнее, если полевую кухню не взорвут по дороге, и места для сна в нашей землянке примерно столько же. Так что в целом жизнь не так плоха, если не загадывать больше чем на двадцать секунд вперед. У меня брат в Одиннадцатой армии в Альпах, так он говорит, там просто санаторий, не считая того, что итальяшки нет-нет, да пальнут из пушки и убьют кого-нибудь. Он надеется, что война продлится до его выхода на пенсию.

Я обнаружил, что наши итальянцы так же реалистично относятся к войне. Крестьяне из Базиликаты с печальными и честными смуглыми лицами и траурными черными усами, они были похожи на людей, не ждущих от жизни особого веселья — и не обманувшихся в своих ожиданиях. Со своим венецианским австро-итальянским я едва понимал их речь.

Но из понятого заключил, что их вовсе не переполняет пылкий героизм. Я спросил одного из них, самого старшего, куда они предполагают наступать. Он ответил, что понятия не имеет, и это его меньше всего волнует; знает только, что старшие офицеры и военная полиция взыщут с них, если они не двинутся вперед по первому же свистку.

— Pah! La guerra— cosa di padroni! [32] — сплюнул он. Его спутники тоже сплюнули, проклиная прихоть командиров, оторвавших их от семей и небольших земельных участков и пославших бороться за плато Карсо — "il Carso squallido", унылое Карсо, так они называли его, непристойно жестикулируя и ожесточенно сплевывая. Потом они перешли к оскорблению политиков и журналистов, которые послали их в этот бардак.

— Политика, — сказал итальянец, — грязное дело. Наша Италия — как скоростной экспресс: останавливается только перед выборами. В промежутке мы видим лишь налоговых инспекторов и сержантов во время призыва.

— А как же насчет ваших угнетенных братьев в Триесте, стонущих под австрийским гнетом? По крайней мере, об этом пишут ваши газеты.

— Мы не читаем газет, мы же неграмотные, — с непередаваемой гордостью ответил старый солдат. — А что касается жителей Триеста, они нас не волнуют ни на грош. Спасут ли нас они, когда придут помещики и ростовщики и попросят освободить наши участки? Я скажу вам, лейтенант, сражение за Триест волнует меня не больше, чем за Нью-Йорк.

Солдат помоложе его прервал:

— Нет, Беппо, честно так честно. Лично я скорее бился бы за Нью-Йорк, чем за Триест: мой брат живёт в Бруклине и посылает нам денежные переводы.

Все засмеялись, и мне подумалось, что это очень удачное замечание.

— Хорошо, — спросил я, — если война стоит вам поперек горла, почему же вы продолжаете воевать?

Они сочли это чрезвычайно забавным. Один вытянул палец и медленно обвел всех вокруг, глядя вдоль пальца как в прицел и приговаривая:

— ...Sette, otto, nove...PAFF! diciasette, diciaotto, diciannove... PAFF! [33]

Из этого я заключил, что королевство Италия, самопровозглашенный наследник древнего Рима, переняло у своего предшественника много методов в области военной дисциплины. Спустя несколько недель после этих событий мне случилось упомянуть про оберлейтенанта Фримла офицеру-механику эскадрильи 19Ф Францу Мейерхоферу, который был также родом из Судетских земель.

— О, тот головорез? — сказал он, — "ангел смерти фронта Изонцо", как называют его в документах? Забавно, но мы вместе учились в школе в Эгере. Он лет на шесть младше меня, но мой брат учился в том же классе.

— Каким он был тогда?

— Скорее изгой, как сказал мой брат: его всегда дразнили, он не ходил на каток и не играл в футбол как остальные. Оставил школу после выпускного экзамена и стал агентом по страхованию жизни. И впрямь странно, что война делает с людьми.

Я наткнулся на Фримла в последний день 1916 года на новогодней вечеринке в Вене. Его незадолго до этого наградили орденом Марии Терезии, но он, очевидно, находился в очень плохом состоянии: нервы стали совсем ни к черту. Он погиб спустя несколько недель после возвращения в окопы: от укуса змеи, насколько мне известно.

Помнится, очень странное было дело, судя по тому, что я слышал про расследование. Фримл снял ботинки после атаки, улегся в койку в своей землянке, и его укусила носатая гадюка, спрятавшаяся под одеялом. Его люди говорили, что змея, вероятно, там зимовала, но вызвали эксперта по змеям, который утверждал, что носатые гадюки не зимуют. Тогда солдаты изменили показания и предположили, что она спряталась там во время бомбардировки. В таком случае, говорил эксперт, это должна быть очень напуганная рептилия и явно заблудившаяся, потому что носатые гадюки водятся не на севере Динарского нагорья, а примерно в трехстах километрах южнее.

Военные прокуроры пытались повесить дело на хорватского солдата из штурмовой роты Фримла, но остальные бойцы сговорились, и достаточно доказательств по обвинению в убийстве так и не удалось получить.

Мне кажется, к лучшему, что Фримла настигла такая смерть: неприятно думать, что он снова в гражданской одежде и опустился до продажи страхования жизни на улицах Эгера с пружинной дубинкой в одной руке и портфелем в другой. Trincera-crazies, или конченные психи, так называли их итальянцы. Думается, трагедией Европы стал не погибший оберлейтенант Фримл, а те, кто выжил.

Глава девятая

В тылу

На следующее утро мы узнали, что объявлены пропавшими. Пост наблюдения на гребне Дебели-Врх ранее видел "Ллойд", возвращавшийся на лётное поле Капровизды — двухместный аэроплан под зенитным огнём над Монфальконе, как он приземлился на ничейную полосу Швиньяка. Кроме того, я с негодованием обнаружил, что мой командир, гауптман Краличек, пошёл ещё дальше и доложил, что мы погибли в бою, а моей жене в Вену уже отправлена телеграмма.

Так что мне срочно пришлось запрыгнуть на велосипед, прямо в изодранном летном комбинезоне, утомленному до костей и покрытому траншейной грязью, мчаться на телеграф Хайденшафта и телеграфировать, что со мной все в порядке. Потом было возвращение в Капровидзу с проклятиями в адрес моего командира, и несколько часов столь необходимого сна. В голове по-прежнему звенело от взрывов снарядов, а легкие болели от последствий газовой атаки.

Через несколько часов, когда меня разбудил денщик Петреску, я все еще чувствовал себя побитым. Снаружи у палатки ждал штабной офицер.

Я вышел, небритый, щурясь на солнце. И тут мою руку стал горячо жать полковник, офицер связи из штаба Пятой армии, прибывший из Марбурга для встречи со мной. Он поздравил меня с выдающимся мастерством во время вчерашнего уничтожения дирижабля "Город Пьяченца" и объявил, что я вместе со своим пилотом должен присутствовать этим вечером в Хайденшафте, где нас представят наследнику престола, молодому эрцгерцогу Карлу. Он посещал войска в этом районе и выразил желание встретиться с нами.

Я упомянул потерянную рацию и сообщил, что накануне нам удалось отыскать некоторые её детали, хотя, выполняя это задание, мы потеряли аэроплан и чуть не лишились жизни. Похоже, полковник удивился.

— Совершенно секретная? Мне об этом ничего не известно. Я поговорю с офицером технического подразделения, но насколько я в курсе, эти ламповые установки исключены из списка секретных в прошлом месяце. Должно быть, произошла какая-то канцелярская ошибка. Как бы то ни было, не беспокойтесь об этом — ваш командир, вероятно, был дезинформирован.

Итак, мы вымылись, побрились и привели себя в порядок. Потом мы с Тоттом уселись в штабную машину и направились на городскую площадь Хайденшафта, где нас представят будущему императору, когда он будет принимать почётный караул. Чтобы поприветствовать эрцгерцога и его свиту, на маленькой площади собралась изрядная толпа.

Когда он в своём серо-зелёном Даймлере подъехал к нам, я впервые как следует разглядел человека, который, несомненно, скоро должен стать нашим правителем. Хрупкий молодой человек с миловидным, хотя и слабовольным лицом, в военном кителе — австрийская полевая форма "Карлблузе", его фирменный знак, позже широко подхваченный многими членами кайзеровской фамилии как признак благосклонности к фронтовым офицерам. Однако, когда мне удалось разглядеть его поближе, я заметил, что форма отлично скроена и пошита из гораздо лучшей ткани, чем наша.

Молодой эрцгерцог пожал мне руку — странное рукопожатие ладонью вниз, которому меня заранее обучил адьютант. Для этого мне пришлось протягивать свою руку ладонью вверх, словно выпрашивая чаевые. Он задавал обычные незначительные вопросы — как давно я в офицерском звании, откуда родом и тому подобные.

Потом он расспросил меня о подробностях атаки на итальянский дирижабль, а также о нашем вчерашнем подвиге — приземлении на линии фронта для поисков деталей рации. Должен признать, я умолчал о некоторых событиях — вроде того, как мы обыскивали разлагающейся труп, отчаянно пытаясь найти противогаз.

Я полагал, что членов императорского дома ограждают от ужасных реалий жизни и смерти в окопах даже более, чем широкую публику, и чувствовал, что он посчитал бы эту историю — как и убийственные подвиги оберлейтенанта Фримла — слишком огорчительной и невыносимой.

Однако я постарался не забыть побольше рассказать о мужестве и смекалке Тотта, выбросившего ручную гранату из воронки, исключив упоминание о том, что гранату бросили с нашей стороны.

Престолонаследник поинтересовался, почему я оставил службу на подлодке ради авиации. Я, со своей стороны, готовился выдать ожидаемые ответы: искал еще более опасный способ послужить во славу благородного дома Австрии, и так далее и тому подобное. Но потом вдруг подумал, а почему я должен это говорить? Может, у меня случилось сотрясение мозга во время вчерашнего артобстрела, но в голову закралась дикая мысль: почему бы для разнообразия не сказать ему правду?

В нашей почтенной монархии лжи и полуправды было более чем достаточно, подумал я, и более чем достаточно придворных холуев, чтобы фильтровать реальность. И кто больше нуждается в правде, чем этот молодой человек, во власти которого вскоре окажутся пятьдесят пять миллионов человек?

Итак, я сказал, что пошёл в авиацию не по собственной воле, а по воле начальства, чтобы оно выкрутилось из ситуации с затонувшей немецкой подлодкой; и хоть я и не возражал рисковать каждый день своей шкурой в качестве офицера-наблюдателя австро-венгерских ВВС, но считал, что мои таланты больше пригодятся на море.

Наследник сочувственно выслушал, кивая и повторяя: "да, да". Похоже, выражение озабоченности отпечаталось на его лице еще в материнской утробе. Он подвел итог разговору, заметив, что, по его мнению, была совершена несправедливость, затем пожал мне руку на прощание и перешел к цугфюреру Тотту.

Я знал — отныне и до конца моих дней командный состав габсбургской армии будет относиться ко мне с подозрением. Обращение через голову непосредственного начальника и жалоба его руководителю — едва ли не самое отвратительное преступление против негласных законов воинской службы.

Иногда так можно поступить, но лишь в самой тяжёлой, экстремальной ситуации и с пониманием, что к жалобщику до конца жизни будут относиться недоверчиво. И вот я, младший морской офицер, совершил самое грубое нарушение приличий, обратившись к человеку, столь близкому к вершине. Вряд ли я мог бы совершить более возмутительный поступок, разве что пожаловаться самому императору.

И причем пожаловался совершенно напрасно — из своего опыта общения с членами королевской семьи я прекрасно знал, что он, вероятно, тут же забыл об этом.

Престолонаследник много говорил с Тоттом на венгерском. Позже я спросил его на латыни о том, что сказал эрцгерцог. Тотт ответил, что не имеет ни малейшего представления — он думал, что наследник пытался говорить на венгерском, но совсем не был в этом уверен.

Но, по крайней мере, в этот день на мрачной маленькой площади Хайденшафта было и кое-что яркое. В приказах по поводу встречи говорилось, что мы можем привести с собой членов семьи. Что ж, ближайшие члены моей семьи находились в Вене.

Но не у цугфюрера Тотта — вместе с ним пришла его словенская подруга, очаровательная Магдалена. Она прекрасно выглядела в своей праздничной национальной одежде — лучшее платье, корсаж со шнуровкой, да ещё кружевная шляпка на голове и цветные ленты в волосах.

В предписании говорилось: "Женщины в нарядной одежде или национальных костюмах", и глядя на неё, я искренне радовался, что она выбрала последнее, получился восхитительный всплеск радости и цвета посреди однообразия серой военной формы, как зимородок посреди стаи городских воробьёв. Позже ее представили эрцгерцогу, и, сделав самый изящный реверанс, она разумно и уверенно ответила по-немецки на его вопросы.

Эрцгерцог перешёл к кому-то другому, а его место немедленно занял долговязый и аристократичный молодой адъютант с похожими на зубную щётку усами и дурацкой ухмылкой — главный штабсгауптман, князь фон-и-цу Штайер-Вюрмишгартен и Ротенфелс или что-то вроде того.

Он полностью проигнорировал Тотта, вынужденного стоять перед ним навытяжку, как рядовой. Однако, похоже, заинтересовался юной Магдаленой, даже предложил повезти её на прогулку в своём автомобиле, а после — может быть, лёгкий ужин, он знает один отель в Марбурге?

Я наблюдал, затаив дыхание — нападение на офицера в военное время каралось смертной казнью. Но мне не стоило беспокоиться — Магдалена любезно улыбнулась и звонким голосом объявила:

— Да, ваша светлость, я лишь простая деревенская девушка, а вы — князь. Но боюсь, ваша светлость, вы смотрели слишком много оперетт — мы, простые деревенские девушки, не так просты, как когда-то. Но если ваша светлость жаждет общения с местными юными дамами, я могу предложить вам адрес очень милых девушек.

Князь выглядел разочарованным. Но, как настоящий солдат, он, кажется, признал эту неудачу и был готов удовольствоваться вторым сортом. Поэтому, прежде чем откланяться и покинуть нас, должным образом занес в блокнот этот адрес. Когда он отошёл подальше, я спросил:

— Могу я поинтересоваться, Gnädiges Fräulein, что за адрес вы ему дали?

Она очаровательно хихикнула.

— Задний вход унтер-офицерского публичного дома на виа Гориция. Должно быть, когда появится его автомобиль, там будет настоящий переполох. Надеюсь, он получит удовольствие.

Она повернулась к Тотту, взяла его под руку и подтолкнула локтем в бок.

— Quod dices, O Zolli? Princeps maxime fatuus est, non verum?

Что значило "Что скажешь, Золли? Этот князь полный кретин, да?

Должен сказать, я был этим несколько шокирован, хотя и исполнен определённого восхищения. От воспитанной в монастыре деревенской девушки из Словении я не ожидал бы даже знания о самом существовании таких мест, как армейские бордели, не говоря уже об их адресах.

После приема мы с Тоттом пошли повидаться с медиком в Хайденшафте. Мы оба страдали от болей в груди и тошноты. Глаза покраснели и воспалились, а Тотт еще и страдал от сыпи на шее.

Медик диагностировал последствия отравления ядовитым газом и дал каждому из нас предписание на незамедлительный двухнедельный отпуск, дабы уехать куда-нибудь на чистый воздух. Доктор сказал, что это скоро пройдёт — он считал, что это некая производная фосгена, и по-видимому, нужно вдохнуть довольно много фосгена, чтобы надолго им отравиться — но рекомендовал нам обоим на некоторое время держаться подальше от фронта.

— Нервное напряжение, со всеми пилотами такое случается. Слишком большая высота, перевозбуждение и вдыхание паров бензина. Да-да, я знаю, что бедолагам в окопах приходится куда хуже, но там это больше вопрос выносливости, и у них есть поддержка товарищей. А в воздухе вы совершенно одни, и поверьте мне, напряжение очень быстро дает о себе знать.

Так что я отправил Елизавете телеграмму в ее госпиталь в Вене и в тот же вечер сел на поезд в Дивакке. Елизавета должна была на некоторое время взять отпуск, да и в любом случае скоро ушла бы с работы из-за беременности. Но мы хотели побыть вдвоём, а я сомневался, удастся ли это в столице, поэтому велел ей упаковать чемоданы, чтобы провести отпуск в моём родном городке Хиршендорф, в северной Моравии. Она никогда не встречалась с моим отцом, так что это была прекрасная возможность совместить отпуск для выздоровления с выполнением сыновнего долга.

Мы встретились следующим утром на вокзале Франца Иосифа. Не прошло и месяца с нашей последней встречи, но её красота всё равно поразила меня, как в первый раз, когда мы познакомились в прошлом году в Будапеште.

Я всегда считал, что красота женщины — это в гораздо большей мере вопрос личности, чем внешнего вида. Правда, Елизавета была, несомненно, очень хороша в этом втором смысле, как и многие венгерские женщины (хотя в её случае среди предков числились румыны, итальянцы, русские и даже шотландцы).

Но её тёмно-зелёные глаза и тёмно-каштановые, почти чёрные волосы и изящный овал лица были бы ничем без весёлости, ума и грациозных манер, освещавших их изнутри. Она бросилась ко мне, как только я вышел из фиакра, который привёз меня с Южного вокзала.

Она была в летнем платье и шляпке, с зонтом в руках — в нерабочее время военным медсёстрам разрешалось носить гражданскую одежду. Она обняла и поцеловала меня, потом отстранилась, чтобы рассмотреть.

— Ну, вижу, ты всё-таки живой, несмотря ни на что. Кому пришло в голову послать мне ту телеграмму?

— Да уж. Могли бы подождать. Это была мелкая авария, можно было хотя бы связаться с подразделением, оборонявшим тот сектор, где мы приземлились. Боюсь, это мой командир. Я бы ему за это шею свернул, но когда вернулся на аэродром, его там не было. Тебя это очень расстроило?

Она слабо улыбнулась.

— Не могу сказать, что когда я открыла телеграмму, это доставило мне особо приятные ощущения — пока не взглянула на дату. К счастью, доставку, похоже, задержали, и я открыла твою телеграмму первой. Но твой командир— Кралик, или как там его — похоже, большой мерзавец. "Мой печальный и почётный долг сообщить вам, что ваш муж погиб, как отважный пилот, на поле воинской славы... "— кто в здравом уме станет писать такую чепуху спустя два года после начала мировой войны? Казалось, он почти радовался, что тебя убили — будто бы мне следовало послать в армию благодарственную телеграмму за то, что меня во второй раз сделали вдовой.

— Ты подумала, что меня убили?

— На самом деле нет — в глубине души я чувствовала, что с тобой всё в порядке. Я просто знала — женская интуиция.

— Ты же понимаешь, что полёты — опасное дело. Я не писал тебе, как много людей и машин мы потеряли в эти последние недели, или о том, какие у меня были проблемы.

— Мне это хорошо известно. В последнее время к нам в госпиталь поступает много обгоревших и разбившихся авиаторов. Но всё же я знала, что с тобой всё будет хорошо. Не спрашивай, почему, просто знала. На тумбочке у моей кровати рядом с твоей фотографией стоит образок Пресвятой Девы, и я каждое утро и каждый вечер молюсь, чтобы она хранила тебя.

— Я думал, ты во всё это не веришь.

— Не верю. Но это — как с тем человеком, что несколько лет спустя после землетрясения бродил по Мессине, продавая таблетки против землетрясений. Когда его арестовала полиция, он спросил, что ещё они могут предложить. Я думаю, мои молитвы своей силой хранят тебя в воздухе и защищают от пуль. Это звучит безумно, но я уверена — это работает. Всё равно я больше ничего не могу для тебя сделать. Когда мы были в горах Трансильвании, я пыталась уговорить тебя дезертировать, даже договорилась, где тебе прятаться до конца войны, но ты и слушать не стал — честь австрийского императорского дома, долг перед матросами и всё такое. Так что, боюсь, за неимением лучшего, это единственное, чем я могу тебя защитить.

— И я уверен, это меня защитит.

Она улыбнулась.

— Что же, давай взглянем на светлую сторону. Ты не получил ни единой царапины, так что представляю, как мастерски ты летаешь. И, кроме того, с каждым днём всё ближе конец войны. Конечно, она не может продолжаться слишком долго. В газетах писали, что французы потеряли миллион человек при Вердене, так что можешь быть уверен — немцы потеряли ещё больше. Такими темпами скоро совсем никого не останется. Австро-венгерская армия посылает теперь людей на фронт после четвёртого или пятого ранения, прямо из госпиталя. Так больше не может продолжаться. И между нами — Пресвятая Дева и я намерены чертовски постараться, чтобы ты увидел, как это закончится.

Я немного помолчал, прижимая к себе её тёплое тело. Я думал про умирающего итальянского солдата, который стонал и плакал, после того как Фримл бросил в воронку гранату. Несомненно, и его семья, и девушка молились и ставили свечи за его спасение, даже когда он истекал кровью в той мрачной яме. И много ли пользы это ему принесло?

Как и у большинства людей, прошедших через войну, остатки моих прежних религиозных верований в конце концов разрушились под шквалами огня. Ошеломляющая чудовищность всего этого так поражала воображение и находилась так далеко за гранью нормального восприятия, что все никчёмные рецепты утешения от священников и богословов казались мне похожими на бессмысленное звяканье жестяных консервных банок на проволоке после боя.

Паровоз с сильно изношенными сцепными осями медленно тащил битком набитый ободранный поезд. Паровоз топили лигнином, этот бурый уголь давал почти столько же тепла, как сырая газетная бумага. Мы уныло ползли мимо деревень Моравии, через Линденберг и Прерау, это заняло большую часть дня.

День стоял серый и тусклый, совсем не августовская погода — унылое лето в северных Альпах. Пока мы тащились мимо полей, даже такому городскому человеку, как я, нетрудно было понять, что урожай в этом году будет скудным. В самом деле, и самый тупой городской житель заметил бы просветы земли между стеблями ржи на полях, и то, что урожай собирали в основном старики, женщины и дети, изредка — солдаты, находящиеся в отпуске, да несколько партий русских военнопленных.

Пока ехали в дребезжащем поезде, мы с Елизаветой разговаривали совсем мало. Купе было переполнено, проход забит солдатами, направлявшимися в отпуск. Мы оба устали, но всё же нам вполне хватало того, что мы вместе — две ничтожные пылинки, ненадолго прильнувшие друг к другу, пока ураган не унёс их прочь.

В тот вечер мы рано прибыли на станцию Хиршендорф, обнаружив к величайшему сожалению, что нас ждут организационный комитет и городской оркестр. Прозвучали приветствия и речи, и меня пригласили на следующий день, 18 августа, на городскую площадь на празднование по поводу 86-летия императора. Я мысленно простонал, но вряд ли смог бы отказаться.

День рождения кайзера, важная дата австрийского года с незапамятных времён, теперь, кажется, стал неизменным праздником, вроде Рождества или Дня поминовения усопших. Как самый знаменитый сын города Хиршендорф — и к тому же кавалер рыцарского креста Марии Терезии — я, понятно, не мог отказаться. Репортёры "Хиршендорфских новостей" уже приставали ко мне по поводу интервью, и кто-то спрашивал насчёт открытия военной экспозиции. Нам стало казаться, что с таким же успехом мы могли остаться в Вене.

Город, где я родился и вырос, был совсем маленьким — всего лишь увеличенная версия Хайденшафта: типичный австрийский провинциальный городок конца девятнадцатого века с мощеной площадью, большой барочной церковью с куполами в форме луковиц и зданием государственных учреждений в любопытном тяжеловесном неоитальянском стиле, неизменно окрашенным в темно-желтую охру — отличительный цвет всех общественных зданий двуединой монархии.

Как у всех подобных провинциальных городов, его жизнь до войны была неразрывно связана с сельской местностью вокруг. В моем детстве каждый всегда по запаху узнавал, откуда ветер: теплый сладкий аромат солода, когда южный ветер дул с пивоваренного завода; острый, чистый и сильный запах смолы, когда восточный ветер дул с лесопилок; и странный, кисловатый запах навоза с патокой от свеклы, когда западный ветер дул с сахарного завода.

Теперь все изменилось, поскольку приближался третий год войны. Правда, лесопилки еще работали как раньше, даже по три смены в день, чтобы переработать тысячи деревьев, варварски срубленных в силезских лесах для досок и пиломатериалов на постройку крыш землянок и вагонов для боеприпасов.

Что касается свекольного завода, его перепрофилировали под производство артиллерийских снарядов. Токарные станки визжали день и ночь как души проклятых, выпуская оболочки снарядов, которые отвозили к хлипким разросшимся сарюшкам за несколько километров от города, чтобы заполнить взрывчаткой.

Большая часть оставшегося трудоспособного населения города — то есть женщины — теперь работала на заводах по производству боеприпасов, и их легко было отличить по жёлтому как масло цвету лица из-за вдыхания целый день паров тринитротолуола. Заработная плата была хорошей, говорили они, но им платили бумажными и металлическими деньгами, которые с каждой неделей всё больше обесценивались.

Что касается пивоваренного завода, тот по-прежнему работал, более или менее. Но когда-то крепкое и высоко ценимое светлое пиво "Хиршендорфер" с головой оленя на этикетке теперь стало жалким пойлом из-за нехватки ячменя: бледно-соломенного цвета, с пеной как у мыла и едва отличающееся от воды из-под крана, ведь почти весь получаемый при брожении спирт забирался на военные нужды.

Для меня удивительно, что кто-то ещё пил эту дрянь. Но предполагаю, что тогда, в конце лета 1916 года, ничего другого особо и не предлагалось. Резина и медь стали далеким воспоминанием. В прошлом году приходская церковь святого Иоганна Непомука по приказу правительства добровольно пожертвовала свои колокола военной экономике. Теперь было нелегко найти даже кожу для обуви, так что как только довоенная обувь разваливалась, женщины надевали стучащие деревянными подошвами брезентовые чудовища.

Что касается одежды, шерсть предназначалась для военной формы, а хлопок стал недоступен из-за блокады, так что оставался лен (который теперь в больших количествах уходил на обшивку аэропланов) или, на крайний случай, пенька, волокно крапивы или бумажная ткань, у которой была неприятная особенность рваться во время дождя.

Елизавета рассказала, что несколько месяцев она и другие медсестры каждый день много времени тратили на стирку бинтов — вот только бинты теперь рвались от постоянного многократного использования и заменялись креповой бумагой или волокном, сделанным из ивовой коры: "во всех отношениях лучше хлопка", написал журналист в "Рейхспост".

Когда я показал эту бодрую статейку Елизавете, ее глаза вспыхнули яростью, и она выдала несколько незнакомых мне слов на венгерском, но определенно не из тех, что полагается знать приличной девушке, получившей образование в монастыре.

До сих пор, как мне говорили, в сельской местности особых сложностей с продуктами не ощущалось, даже если бакалея вроде чая, кофе и шоколада, а также мыло, давно имели ненавистную приписку "эрзац", "суррогат" и "kriegs" [34]. Но теперь уже масло, молоко и мясо оказались в дефиците, и ходили слухи, что скоро не будет хватать даже ячменя и картофеля.

Я побеседовал со старым лесником Йозефом Индржиком, мужем моей няни Ганушки. Мы сидели в гостиной его дома.

— Да, мастер Оттокар, — сказал он, потирая костлявый подбородок, — без сомнения, эта их война — скверное дело. Я дрался в составе старого 54-го полка ещё в шестьдесят шестом, и это было нелегко, но, по крайней мере, через шесть недель мы проиграли, и всё было кончено. Кто бы мог подумать, что эта война так затянется? Помяните моё слово, в этом году будет плохой урожай. Говорят, это из-за британской блокады, только на мой взгляд, это очковтирательство. Это потому, что людей и лошадей от земли оторвали. И Вена с их военными ценами. Такие низкие цены установили, что деревенским больше невыгодно выращивать на продажу, только для себя и немного на чёрный рынок. Да, молодой человек, если хотите знать, старый дурак в Шенбрунне на этот раз объявил ненужную войну... — он ухмыльнулся, — и если хотите, можете привести сюда жандарма, арестовать меня за эти слова. Я ему покажу свою старую армейскую расчётную книжку и рану, что получил при Траутенау.

Однако я обнаружил, что изменения материального положения в жизни этого маленького городка несравнимы с переменами, произошедшими с людьми, как будто силы человеческого духа тоже оказалось недостаточно и её заменили эрзац-версией. Я не слишком много бывал дома в последние годы. В 1900-ом я поступил в императорскую и королевскую Морскую Академию в Фиуме, два года спустя умерла мать, а в 1903-ом мой брат Антон поступил в армию кандидатом в офицеры.

Отец остался в Хиршендорфе и принял на себя обязанности заместителя окружного суперинтенданта почтовой и телеграфной связи, а в свободное от работы время возглавлял местное пан-германское националистическое движение. За эти годы я время от времени навещал его, заезжая домой, хотя моим родным городом, если для моряка такое возможно, теперь стала Пола. Я делал это, главным образом, из сыновнего долга.

С моим отцом всегда было нелегко ужиться, так что с годами эти визиты становились всё более редкими. В последний раз мы встречались в Вене в июле, когда его пригласили на церемонию моего награждения рыцарским крестом Марии Терезии, а потом, два дня спустя, на моей свадьбе. Получилось так, что свадьбу отложили, или, точнее, провели гораздо скромнее и в пригороде, а старику дали телеграмму, чтобы не приезжал.

Не то чтобы у него были серьёзные возражения. Он не одобрял этот брак с позиций евгеники — смешивать добрую германскую породу с этими венгеро-румынскими мелкими аристократами из Трансильвании — хотя и он, и я определённо были славянскими крестьянами с квадратными лицами.

Он высказывал замечания о "вырождающихся полукровках, аристократии умирающей Габсбургской империи, отбросах Европы, что собрались в Вене и властвуют над чистокровными светловолосыми крестьянами и бюргерами германских окраин".

В сущности, крест Марии Терезии его тоже не слишком интересовал. Высшую военную награду старой монархии он называл "бесполезной габсбургской жестянкой, сделанной евреями-лавочниками в Вене". Думаю, он не питал особенной личной неприязни к Елизавете — в конце концов, не её вина, что она вырождающаяся полукровка-аристократка — но и тёплого отношения к ней не испытывал.

Когда-то, прежде чем обратиться к германскому национализму, отец был чешским либеральным националистом, и, всё ещё отчасти оставаясь чешским демократом, он не слишком жаловал графинь, даже когда (как в данном случае) графиня отказывалась от своего титула, а снобизмом в ней и не пахло.

Во всяком случае, сейчас у старика на уме были дела поважнее, чем новая жена его сына — он только что стал местным организатором недавно сформированного в этой части Моравии Германского народного союза. Я счёл это показателем того, насколько в 1916 году Габсбургское государство впало в старческий маразм, раз смотрело сквозь пальцы на то, что провинциальный государственный служащий немаленького ранга по совместительству становится функционером немецкой радикальной националистической организации, пусть пока и не политической партии, но до этого уже недалеко.

В прошлом в Вене с большим подозрением относились к любой националистической активности, в том числе и германской, и ни минуты не потерпели бы её от государственного служащего. Согласно старой доктрине, любой, поступивший на службу Австрийскому императорскому дому, лишался национальности.

Справедливости ради, следует сказать, что почти все жили согласно этим высоким идеалам. Но теперь, после двух лет войны и цепи унизительных поражений, устранённых только немецкими войсками и немецким образом мыслей, дуалистическая монархия быстро превращалась в духовную колонию Великого германского рейха, уже распростёршегося от Фландрии до болотистых берегов Тигра.

Утверждалось, что Германский народный союз — не более чем патриотическая организация немецкоговорящих граждан Австро-Венгерской империи. Но заглянув в наш дом на Ольмутцергассе, в это было трудно поверить. Он превратился в храм богини Германии, более того, с оттенком поклонения Одину.

На стенах висели портреты Гинденбурга и Людендорфа, задрапированные чёрно-красно-золотыми стягами. Под ними — портрет германского кайзера, размером чуть поменьше. Чёрно-красно-белые прусские гирлянды украшали полноразмерное изображение оберлейтенанта Брандиса, героя в остроконечном шлеме. Считалось, что он практически в одиночку захватил форт Дюмон при Вердене. Повсюду — плакаты Немецкой флотской ассоциации, седьмого военного займа и Германской женской лиги. Плакаты призывали Бога покарать Англию, а народ — отдавать своё золото в обмен на сталь.

Обширная карта Европы целиком закрывала одну стену. На ней немецкая и австро-венгерская империи поглотили большую часть Бельгии и большой кусок северной Франции и слились в одно темное однородное пространство серо-зеленого цвета, окруженное колючей проволокой и границами с ощетинившимися штыками.

Под картой готическим шрифтом было написано: "Рейх для девяноста миллионов. Он наконец-то родился, чтобы жить вечно".

В прихожей, в нише, где прежде стояла фамильная статуэтка мадонны, теперь разместился деревянный пьедестал, увенчанный германским железным шлемом, вроде тех, какие за несколько дней до этого носили оберлейтенант Фримл и его мародёры, только с прорезью для монет наверху. Табличка, прикреплённая к пьедесталу, гласила: "Уже строится самый совершенный образ нашего века. Его не создают художники, он выкован из германской стали и объединён германским духом".

Всё это сильно удручало.

В тот первый вечер, когда я повёл Елизавету на прогулку, худшее ещё ждало нас впереди. В городе царила в высшей степени тягостная атмосфера. Насколько я помню, это место никогда не было особенно приятным — подобно многим маленьким и большим городам старой империи, эту территорию оспаривали две, или, в данном случае, три нации — немцы, чехи и поляки. Каждая дала городку собственное имя, каждая объявляла его исключительно своей собственностью.

В предвоенные годы усиленный контроль со стороны Австрии, её жандармов, чиновников, а в чрезвычайных случаях — австрийских солдат в казармах на улице Троппау, поддерживал в Хиршендорфе неустойчивое спокойствие, лишь изредка прерывавшееся случайными беспорядками.

Но теперь, когда Австро-Венгрия воевала в альянсе с Германской империей, немецкая диаспора недвусмысленно давала понять, что она здесь главная и намеревается оставаться главной. В предвоенной Австрии немцы чувствовали себя незащищённым меньшинством в стране, которую когда-то считали своей законной собственностью.

Но теперь обстановка изменилась — чехи, поляки, словенцы и прочий наглый сброд стали теперь меньшинством — и очень ничтожным меньшинством — в Великом немецком девяностомиллионном рейхе.

Конечно, летом 1916 года немцы не упустили возможность впихнуть это послание в глотку негерманцам. Городская чешская газета была закрыта чрезвычайными полномочиями, военные арестовали и интернировали многих чешских националистов. Местной польской организации запретили проводить митинги, она попала под надзор полиции.

Скульптуру "Душа Австрии" тоже убрали из сквера посреди городской площади. Эта скульптура никогда не имела особого успеха. Её установили в 1908 году по указу Вены, чтобы отметить шестидесятилетний юбилей правления императора и попытаться способствовать распространению некой концепции, называемой "австрийской идеей", среди враждующих субъектов монархии. Заказанная в студии скульптора Энгельбрехта, она изображала грациозную обнажённую девушку в характерном пластичном стиле "венский сецессион". Женщина держала на весу меч, выглядевший очень громоздким, вверх рукоятью, как будто кто-то по рассеянности забыл его в трамвае, и она пытается привлечь внимание.

Это была вполне невинная скульптура, и даже довольно изящная и приятная взгляду, пусть никто до конца и не понимал, какое отношение обнаженные девицы с мечами в руках имеют к старушке Австрии. Но каким-то образом вместо продвижения духа единства и взаимной терпимости она только разжигала страсти у враждующих группировок.

Все нации стали одержимы идеей присвоить статую себе, и любимым способом было, прокравшись среди ночи с банками краски, нарядить девушку в полосатый купальный костюм: у немцев — черно-красно-золотой, у чехов— красно-бело-синий, и у поляков — просто красно-белый.

Муниципальный отдел по уборке, должно быть, за многие годы потратил тысячи крон на средства для снятия краски и проволочные щётки. Но теперь "Души Австрии" больше не было. И её, и другую статую, имперского генерала, князя Лазаруса фон Регница, "отличившегося в боях против турок" отправили на переплавку, на обтюрирующие пояски для артиллерийских снарядов, а её место заняла уродливая деревянная "памятная колонна" — омерзительный мемориальный столб с бюстом фельдмаршала фон Гинденбурга наверху и медальонами с изображениями Людендорфа, кайзера, Фридриха Великого, Бисмарка, Вагнера и других немецких героев по бокам.

Колонна была утыкана железными гвоздями, вбитыми теми, кто жертвовал деньги на военный заём и в другие патриотические фонды. Старая австрийская монархия, возможно, бестолковая и слабоумно-деспотичная, была государством, ориентированным на людей, и неизменно демонстрировала хороший художественный вкус. Теперь нас, казалось, поглотила грубая германская вульгарность — надменная напыщенность "крови и железа", всё более безумная гигантомания и полное отсутствие чувства меры.

А вокруг этого идола германского бога войны, установленного на городской площади Хиршендорфа, ковыляли его жрецы: солдаты в поношенной форме, наслаждающиеся, возможно, последней побывкой дома, женщины в черном, чьи мужья и сыновья уже отправились на последнюю побывку, измученные работой домохозяйки с недокормленными детьми и мужчины в уродливой синей форме для раненых, некоторые с пустыми рукавами, многие в темных очках и с белой тростью, кое-кто на костылях, и один безногий, передвигающийся на маленькой тележке на колесах.

Сидя на террасе кафе-отеля "Zum Weissen Löwe" [35] за чашкой чая из листьев малины, мы с Елизаветой увидели, как на стену правительственного здания на противоположном конце площади клеят объявление. В нем говорилось, что накануне в тюрьме Ольмуца казнили пятерых местных, в 1915 году дезертировавших к русским и схваченных в Волынии в мундирах Чешского легиона.

Думаю, по закону полагалось лишь объявление, именно так поступили бы до войны. Но теперь его сопроводили пятью фотографиями, на каждой — крупным планом человек с почерневшим лицом, болтающийся на виселице.

На следующий день прокламацию сняли, чтобы не омрачать празднование дня рождения императора. Естественно, я должен был присутствовать, в лучшем флотском мундире, с портупеей и крестом Марии Терезии, гордо красующимся на груди.

Стоял душный, облачный день, в воздухе чувствовалась приближающаяся гроза. Толпа, как я заметил, собралась намного меньшая, чем обычно в день рождения императора. Из-за войны местный гарнизон смог предоставить военный оркестр, состоявший лишь из пенсионеров, одного из которых хватил удар прямо во время исполнения "Марша принца Евгения", и его пришлось унести на носилках.

Кроме того, обычное сборище местной элиты было очень немногочисленным. Фактически, оно почти полностью состояло из самых почтенных городских евреев — доктор Литцман из местного госпиталя, герр Бирнбаум, нотариус и мой старый друг детства, герр Зановер, книготорговец и секретарь местного исторического общества. Что до верхушки германских националистов вроде моего отца, все они под тем или иным предлогом не явились.

В общем, это было весьма вялое и безжизненное действо. Поздравлениям в адрес нашего многоуважаемого монарха не хватало убеждённости. Все присутствующие выглядели безразличными, просто исполняющими необходимые формальности. Наконец, оркестр заиграл имперский гимн — прекрасный старый "Gott Erhalte" Гайдна. Как обычно в подобных случаях, запел хор местных школьников. Но после первых нескольких тактов я почувствовал: что-то пошло не так.

Доктор Литцман, стоявший на трибуне рядом со мной, прекратил петь и испуганно оглядывал площадь. Хор и толпа не пели "Боже, храни нашего кайзера, Боже нашу страну защити". Вместо этого несколько сот глоток ревели "Германия, Германия превыше всего, превыше всего в этом мире...".

Ужин в этот вечер состоял из картошки с дряблой квашенной капустой и отвратительных на вкус ломтиков чего-то, похожего на спрессованные опилки— экономка отца сказала, что это приготовлено из древесных грибов. Закончив, мы с Елизаветой оставили отца, втыкавшего разноцветные флажки в карту, отмечая успехи немецкой армии в балтийских областях, и отправились на прогулку по Ольмутцской дороге, чтобы вдохнуть свежего воздуха — одного из немногих ресурсов, ещё не заменённых эрзац-версией. Нам было о чём поговорить.

— Когда ты уволишься из госпиталя? — спросил я.

— Думаю, в следующем месяце. К тому времени мой живот, наверное, увеличится так, что я не смогу его больше прятать, даже под этими ужасными белыми халатами, которые нам приходится носить. Вот — она положила руку на свой живот ниже талии— вот, можешь пощупать. Он пока ещё не выпирает, но можно ощутить внутри что-то твёрдое. — Она засмеялась. — Я всё думаю, кто это будет — мальчик или девочка. Слушай, разве это не замечательно?

— Было бы замечательно, если бы не война. Не лучшее время, чтобы заводить детей. Бедный малыш может никогда не увидеть отца. Кругом такой ужас.

— Не будь таким старым занудой, Отто. Хорошего времени, чтобы рожать детей, не было с сотворения мира. И какое время подходит для этого лучше, чем нынешнее, когда человечество пытается уничтожить себя? Иметь детей — значит, плюнуть в глаза Людендорфов, и кайзеров Вильгельмов, и Круппов, и всех остальных торговцев смертью, которые убили бы всех нас, если бы могли.

— Для чего ты так хочешь иметь детей — чтобы они тоже стали пушечным мясом на фронте следующей войны?

— Нет, иметь детей, которые, может быть, будут умнее нас и когда-нибудь вышибут из седла этих военачальников. Мне все равно — да здравствует материнство, наша единственная надежда на лучший мир.

— Ты хочешь быть матерью, даже если меня убьют?

— Особенно если тебя убьют — по крайней мере, твоя частичка останется жить, напоминая мне, каким ты был.

— Что же, по-моему, это обнадеживает. А как же теперь твоя медицинская карьера? Дети, говорят, требуют много времени, а няньку сейчас нелегко найти — все женщины собираются идти работать на военные заводы.

— О, я справлюсь, а война когда-нибудь кончится. Приемные родители лишили меня наследства, когда я за тебя вышла, но я пока не нуждаюсь в деньгах. Отец перед смертью создал трастовый фонд в Цюрихе для нас с братом, а когда Ференц погиб, всё перешло ко мне. Мы справимся, не беспокойся. Может, после войны ты оставишь флот и найдешь какую-нибудь хорошую работу — станешь инженером, или еще что. Ты умный человек, а свои способности растрачиваешь на то, чтобы заставлять хорватских рыбаков заправлять койки и полировать медь. А если хочешь — можешь сидеть дома и качать вместо меня колыбель.

— Ты вернешься в госпиталь после рождения ребенка? Моя тетя приглашает тебя пожить у нее на Йозефсгассе, и Франци отлично управляется с детьми. Бедная девочка так глупа, что ее не взяли на снарядный завод. А профессор Киршбаум говорил мне, что придержит для тебя место.

Она помолчала, глядя на скошенные поля.

— Нет. Я не вернусь в госпиталь, только не в качестве медсестры, по крайней мере, пока идет война. С меня хватит.

— Ты всегда говорила, что твои пациенты — самое главное.

— С тех пор я изменила свое мнение.

— Почему? Раньше ты всегда была такой самоотверженной.

— По нескольким причинам. Прежде всего, я поняла, чем мы на самом деле занимаемся в военных госпиталях.

Она повернулась ко мне, заглянув своими ярко-зелеными глазами в мои.

— Не верь всей той чуши, что пишут о нас, медсестрах, в газетах: "ангелы в белом" и тому подобное, выхаживающие наших юных раненых героев, возвращающие им здоровье. Это больше не так — если вообще когда-нибудь было так. Мы лишь восстанавливаем их настолько, чтобы можно было опять послать их обратно в окопы и снова взорвать, вот и всё. Я тебе скажу: наша работа — это не медицина, это ветеринарная хирургия. Удивительно, что мы пока не пристреливаем самых тяжелых раненых. Хотя доктор Навратил говорит, в некоторых полевых госпиталях так и делают — дают тяжелораненым двойную инъекцию морфина и оставляют на всю ночь в одиночестве.

Я не поверил своим ушам.

— Обратно в окопы? Даже твоих пациентов? Не может быть.

— Это факт: даже тех, за которыми я ухаживаю. У всех тяжелые ранения головы — чаще всего с реконструкцией лица — и власти обнаружили, что как только их залатают, чтобы мозги больше не вытекали из ушей, они обычно в состоянии стрелять. Я и правда думаю, что Военное министерство заинтересовано в том, чтобы убрать подальше с глаз получивших тяжелые ранения в лицо, как только они выписываются. Ведь если они на фронте, то, по крайней мере, публику не шокируют.

В уголке ее глаза показалась слеза.

— Этой весной в моей палате лежал один мальчик, Эмиль Брайтенфельд. Он был прапорщиком королевских егерей, и в Польше пулей ему оторвало половину нижней челюсти. Мы почти год восстанавливали его лицо. Профессор Киршбаум и стоматолог сделали металлический мост, но он никак не приживался и причинял раненому сильную боль. А в июне пришли люди из отдела проверок Военного министерства и сказали, чтобы мы больше не тратили на него время — он полностью годен к службе, лучше ему не станет, а койку он занимает, и на фронте катастрофически не хватает офицеров. Так что его снова услали на действительную службу, на русский фронт. Мы отправили его с бутылкой болеутоляющих таблеток в кармане шинели.

— Что же с ним стало?

— Его убили через месяц. Как раз перед этим он написал мне, сказал, что его больше не волнует, жив он или мертв. На самом деле, если после войны ему пришлось бы жить с половиной челюсти — лучше уж умереть. Солдаты заботились о нем, как могли, даже разминали еду, как для ребенка, чтобы ему не нужно было жевать. Но, в конце концов, его нашла пуля. Мне об этом написал его сержант. Эмилю только двадцать два исполнилось. А незадолго до моего отъезда пришла секретная директива от Военного министерства. Похоже, в будущем нам не следует растрачивать ценные ресурсы на лечение тяжелораненых, а вместо этого сосредоточить усилия на тех, кто сможет принять участие в боевых действиях. Надеюсь, все они будут гореть за это в аду. Еще пара таких лет — и наша армия будет полностью состоять из калек и умалишенных контуженных.

Она помолчала, задумавшись.

— Я думаю, может, это и правда отличная идея — пусть в их войне сражаются люди, которым больше нечего терять.

Пока мы шли домой в вечерних сумерках по пыльной и светлой деревенской дороге, мне неожиданно пришла в голову мысль.

— Слушай, Лизерль, а в твоей палате лежал когда-то парень по имени Светозар фон Поточник? Его ранило в лицо, когда он воевал вместе с немцами во Фландрии, в 1914-ом. Кажется, он провел много времени в Вене, у профессора Киршбаума.

Она резко остановилась.

— Поточник? Откуда ты его знаешь?

— Когда его выписали, он вступил в Австро-венгерскую армию, и теперь он шеф-пилот эскадрильи 19Ф в Капровидзе. Я с ним не слишком много разговаривал, но кажется, он довольно порядочный человек, хоть у него голова и забита Великой Германией. У него светлая голова, и он был бы очень красив, если бы не потерял половину лица.

Елизавета немного помолчала.

— Да, я довольно хорошо его знала. Вообще-то до того, как я встретила тебя прошлым летом, мы почти были помолвлены. Сначала он мне очень нравился, но чем больше я узнавала его, тем нравился всё меньше и меньше.

— А что с ним не так?

— Не могу точно сказать. Он умен, как ты и сказал, красиво говорит. Очень вежливый и любезный, когда хочет таким быть. Но что-то с ним не так. И в конце концов я пришла к выводу, что у него с головой не всё в порядке. Может, дело в ранении в голову, а может, он был таким и раньше, я даже не знаю.

— У вас это было серьезно?

— Ну да, по крайней мере, я сначала им очень увлеклась. Пациенты в нас влюбляются, в нашей работе это профессиональный риск. Обычно за неделю мне делали не меньше трех предложений, пока я не вышла за тебя замуж и не получила это защитное кольцо. Но он для меня был особенным. Дело в том, что это он меня отверг, а не наоборот.

— И как это произошло?

— Это случилось однажды вечером, в парке. К тому времени он уже стоял на ногах, в военной форме вместо больничного халата. Я как раз сменилась с дежурства, и мы сидели и болтали о разных пустяках. И через некоторое время заговорили об обручении. Мы не пылали страстью, скорее, просто нравились друг другу. Если он и казался немного странным, я объясняла это тем, через что ему пришлось пройти, и думала, что могла бы провести свою жизнь рядом с ним. Мы перешли к разговору о браке, о том, чем хотели бы заниматься после войны, и я решила, что он собирается сделать мне предложение. И тут он у меня спросил... нечто очень необычное.

Она остановилась.

— И что он такое сказал?

— Ой, это такая глупость, мне так неловко об этом говорить... Пожалуйста, не спрашивай.

— Что же это было?

— На самом деле, это так нелепо, что я даже сейчас не думаю... Ну, мне просто смешно даже вспоминать об этом.

Теперь я уже был страшно заинтригован и умирал от любопытства.

— Прошу, скажи мне, Лизерль, что он спросил? Я не отстану, пока не узнаю. Между мужем и женой не должно быть секретов. Я же рассказал тебе обо всех старых любовных интрижках, когда ты попросила.

— Ой, ну если тебе так нужно знать... — Она почти задыхалась, пытаясь подавить смех. — Этот идиот спросил, какого цвета у меня соски. Ну вот, смотри, я краснею, даже просто рассказывая тебе об этом.

— Боже правый, с чего он у тебя такое спросил?

— Должна сказать, меня это тогда слегка озадачило. По существу, я какое-то время даже не знала, что и ответить — настолько была ошарашена. "Дурачок, — сказала я, как только мне удалось подавить смех, — ну нельзя же задавать приличным девушкам такие вопросы. И с какой стати тебе это нужно знать? У тебя что, хобби такое? И вообще, что ты имеешь в виду под цветом? У большинства женщин, я думаю, соски более или менее розового цвета, так что вряд ли конкретный оттенок имеет большое значение". Но он не унимался: уселся, пристально глядя мне в глаза, весь такой серьёзный, и спросил: — "Да, но они тёмно-розовые или светло-розовые?"

— Чего же этакого он добивался?

— Да, я тоже об этом задумалась. Я даже уже собралась звать на помощь, вдруг он совсем рехнулся и сейчас набросится на меня. Но как только я пришла в себя, он снова задал этот вопрос, и я ответила, что хоть у меня по-настоящему и не было возможности сравнить — в монастыре мы мылись в нижних рубашках — если ему, на самом деле, интересно, думаю, они у меня совсем темные, я ведь наполовину румынка, и кожа у меня довольно смуглая. Тогда этот идиот выпрямился и кивнул сам себе, словно говоря — так я и думал, а потом объявил, что мы никогда не сможем пожениться. "Почему?" — спросила я. "Потому, что научно доказано, темные соски у женщины — это признак латинского, а возможно, даже еврейского происхождения. Настоящий чистокровный немец никогда не допустит разбавления своей крови путем смешения с другими расами. У женщин чистой нордической расы соски всегда светло-розовые".

— Понятно. И что ты на это ответила?

— Плакать я не стала. Когда оправилась от удивления, просто рассмеялась и сказала ему, что он либо шутит, либо совсем чокнутый, и что в обоих случаях я не желаю иметь ничего общего с человеком, который сортирует род человеческий по крови, подобно заводчику скаковых лошадей. В общем, я сказала, что, если ему нужна племенная кобыла германской породы с крупом во всю стену и блондинистыми прядями, закрывающими розовенькие соски, то лучше пусть даст объявления в газеты Зальцкаммергута. Вот ведь нахальный ублюдок! И что плохого, кстати, в еврейской родословной? Не знаю, есть ли это во мне, но в семействе Братиану было понемногу всякого, так что не удивилась бы, если бы нашлось и это.

Я немного поразмыслил.

— Да, пожалуй, это действительно выглядит странновато, Лизерль. Но это еще не окончательное доказательство безумия. Все мы в каком-то смысле безумны, и я часто замечал, что даже самые рассудительные люди порой имеют о чём-нибудь странное мнение. Когда я впервые вышел в море юнгой, наш старый капитан Славец фон Лёвенхаузен был отличнейшим моряком, о встрече с которым можно только мечтать, мы готовы были идти с ним хоть на край света. Но он был помешан на том, чтобы экипаж сбривал волосы на ногах — заставлял нас это делать каждый месяц, считая это профилактикой малярии.

— Да, я понимаю. Но все же думаю, что Поточник совсем ненормальный. В нынешней Германии так много странных людей — местные политики, и власти, и поклонники Вотана, и солнцепоклонники, и вегетарианцы, и поборники расовой чистоты — что на них и внимания уже не обращаешь. Но знаешь, если такой неглупый человек, как Светозар фон Поточник, может всерьез верить, что ценность личности определяется цветом сосков, значит у нас нет надежды. Говорю, тебе, он сумасшедший. Я это и раньше подозревала, но не обращала внимания на своё чутьё. А к нему весьма полезно прислушиваться. И через неделю я встретила тебя.

Она обернулась ко мне.

— Тебе ведь не важен цвет моих сосков, да, Отто? Уверена, у тебя было много возможностей для сравнения.

— Любовь моя, если они твои — пусть будут хоть зеленые или синие, мне все равно.

Мы продолжили прогулку, и она прижалась ко мне.

— Ты такой милый. Я так и знала, что ты что-то такое скажешь.

Мы отправились в Вену в последний день августа. Мы решили, что Елизавета подаст заявление об уходе из госпиталя через месяц и переедет жить в квартиру моей тети Алексии на Йозефсгассе. Я же собирался вернуться к летной службе и надеялся, что цугфюрер Тотт, "Зоська" и Пресвятая Богородица общими усилиями смогут удержать нас в воздухе. Так что мы попрощались с моим отцом.

Он не обратил внимания на наш уход, поскольку склонился над картой мира, расстеленной на обеденном столе, и погрузился в изучение брошюры о планах Германии построить гигантский судоходный канал через Кавказ и Гиндукуш к верховьям Ганга, чтобы корабли могли проходить от Роттердама до Калькутты напрямую.

Он поинтересовался моим профессиональным мнением морского офицера об этом проекте и остался весьма недоволен комментарием, что это довольно дорогой способ избежать морской болезни.

Мы взяли фиакр до вокзала и поймали местный поезд до узловой станции Ольденберг, где сели на экспресс Краков-Вена.

Через пару минут после того, как поезд отошел от станции Грюссбах, он с лязгом и содроганием остановился посреди соснового бора. Некоторое время кроме шипения пара не было слышно ни звука. Потом в лесу раздались выстрелы и взрыв ручной гранаты. Мы тревожно ждали.

Спустя несколько минут мы услышали голоса и скрип сапог рядом с железнодорожным полотном. Группа из пяти-шести жандармов в желтых шлемах и с винтовками за плечами сопровождала пленного. На вид ему было лет девятнадцать или двадцать, взлохмаченные волосы, лицо в кровоподтеках, одет в потрепанную армейскую шинель, руки связаны за спиной. Полицейские тащили его за собой на веревке, обвязанной вокруг шеи, и пинали ногами всякий раз, как тот спотыкался и падал. Они исчезли из вида, и поезд снова тронулся.

В наше купе зашел кондуктор.

— Бога ради, что все это значит? — спросил я, пока он компостировал билет.

— Ничего особенного, герр лейтенант, просто небольшие проблемы дальше по пути.

— Что за проблемы?

— Бандиты, герр лейтенант. — он понизил голос, — по крайней мере, мы так должны говорить. Все знают, это дезертиры.

— Дезертиры здесь, так далеко от фронта?

— Точно, дезертиры. Приезжают домой в отпуск и не собираются назад возвращаться. Здесь, в лесах, их теперь много. Живут тем, что фермы грабят, хотя я слышал, многие фермеры дают им еду и прячут в своих амбарах. Паршивые грязные чехи — я бы всех богемцев перестрелял. Им только дайте шанс — они бы все сбежали.

Глава десятая

Бумажные аэропланы

Я вернулся на аэродром Хайденшафт-Капровидза в первый день сентября 1916 года. За время моего двухнедельного отсутствия мало что изменилось. Шестое сражение за Изонцо выдохлось где-то двадцатого августа, когда у итальянцев иссякли снаряды. За эти две недели они захватили город Гёрц и продвинулись максимум на пять километров по плато Карсо, приобретя в итоге более-менее выровненную линию фронта длиной в десять километров, сбегавшую от Гёрца в неглубокую лощину Валлоне и выходящую к морю чуть восточнее Монфальконе.

Победа стоила им более шестидесяти тысяч жизней, и столько же нам — поражение. Теперь стороны собирались с силами перед следующим раундом.

Эскадрилья 19Ф выполнила некоторое количество разведывательных полетов по запросам штаба армии, а также несколько бомбардировок, потеряв один "Бранденбургер" вместе с прапорщиком Балтассари и капралом Индраком при попытке разбомбить транспортный узел в Тревизо. О моих первых неделях после возвращения рассказать особо нечего. Цугфюрер Тотт уехал в отпуск к родителям в Венгрию.

Мне бы очень хотелось поподробнее расспросить его об этом, поскольку сама мысль, что у Тотта есть родители, весьма меня захватывала, вызывая в голове образы существ, сидящих на полу пещеры вокруг костра и обгладывающих кости зубров.

Но моя латынь для этой задачи не годилась. Да и Тотт, хоть и безукоризненно корректный в отношениях с офицерами — по крайней мере, пока не выкидывал их из аэропланов — всё же не любил обсуждать личную жизнь с посторонними. Погода уже начинала портиться, осень наступала намного раньше обычного. По словам местных, это предвещало суровую зиму. Утренний туман и низкие облака делали полёты по большей части невозможными. Рядовые пилоты называли это "погодой авиаторов"— они не носили чёрно-жёлтые портупеи, а значит, не обязаны были делать вид, что стремятся погибнуть. Но к середине месяца, когда пришла пора северного ветра, туман и облачность стали рассеиваться.

Восемьдесят пять лет назад, изучая метеорологию в Военно-морской академии, я точно понял механизм возникновения боры. Насколько я помню, это как сифон в туалетном бачке — холодный воздух собирается за горными хребтами Балкан, пока часть его не перетечёт через перевал, а потом первый поток увлекает за собой вниз остальную массу воздуха.

Помню, знаком опасности служила хорошая видимость и низкая белая шапочка облаков над далекими горными пиками. Несколько часов неподвижности и какое-то неясное ощущение грядущего в атмосфере, потом внезапный свист — и завывающая буря сотрясает палатки, стремительно тащит всякую всячину по лётному полю, а персонал старается перекатить аэропланы в капониры.

Из-за боры полёты на пару дней становились невозможными, несмотря на то, что ярко светило солнце, а воздух делался ясным и прохладным. Мы это знали. Но, к сожалению, знали это и итальянцы. Бора редко дует западнее Изонцо, так что они могли взлетать и садиться как угодно, а мы были крепко привязаны к земле. Кроме того, бора — необычный ветер, поскольку, хоть и дует чрезвычайно сильно, но только низко, у земли, примерно до тысячи метров или около того.

Мы, эскадрилья 19Ф, поняли это однажды утром в середине сентября, сразу после завтрака. Проснувшись, мы обнаружили, что палатки дико хлопают, а воющий ветер дует в долину с Сельва-ди-Тернова. Но метеорологи из штаба армии предупредили нас накануне вечером, так что всё было надёжно закреплено, а аэропланы откатили в укрытия. Досадно, что в день с такой прекрасной видимостью нельзя летать, но так уж обстояли дела — человек предполагает, Бог располагает.

Я пробрался сквозь бурю по лётному полю, придерживая одной рукой полу куртки, другой — фуражку, чтобы попасть в раздуваемую ветром палатку-столовую. Завтрак, привычно скудный, состоял из эрзац-кофе и "военного" хлеба, можно только задаваться вопросом, сколько же в нем на этот раз опилок.

Я прочёл в "Вестнике Триеста", что Западный фронт решительно противостоит мощным британским атакам — то, что вы называете сражением на Сомме, а мы— сражением при Анкре. После завтрака мы с Мейерхофером отправились в мастерские, проверить наш "Ганза Бранденбургер" - "Зоську", вчера вечером прибывшую из ремонта.

Мы вышли из палатки в бушующий шквал, и тут Мейерхофер остановился, вслушиваясь, и поднёс руку к уху.

— Что такое? — крикнул я, чтобы он услышал сквозь ветер.

— Странное дело, — ответил он, — я мог бы поклясться, что слышал шум моторов. Не может быть, при таком-то ветре. Ты слышишь, что-нибудь, Прохазка?

Я прислушался. В самом деле, через шквалы боры я смог теперь расслышать работающие двигатели аэропланов, и не один или два, а очень много.

— Смотри! — крикнул он, показывая вниз, в долину, в сторону Гёрца. — Не может этого быть — только не в такую погоду!

Там, высоко над долиной, вероятно, на высоте три или четыре тысячи метров, летела группа из восьми или девяти аэропланов.

Ясно было, что не наши. Большие бипланы с двухбалочными фюзеляжами и тремя двигателями — итальянские тяжёлые бомбардировщики "Капрони". На аэродром обрушились первые бомбы, вздымая фонтаны земли и камней, и мы нырнули в укрытие, в специально вырытые окопы.

Вокруг нашего лётного поля располагались зенитные пулемётные гнёзда, но они могли справиться только с низколетящими аэропланами. Они расстреливали в небо ленты патронов, совершенно безрезультатно. Мы выглянули наружу, рассматривая разрушения вокруг, и тут к нам в окоп спрыгнули двое — Поточник и Зверчковски, оба в лётной экипировке.

— Идём! — выкрикнул Поточник сквозь грохот, — давайте, поможете нам их догнать!

Мы вскарабкались наружу и побежали к укрытию, где с десяток солдат под визг ветра старались выкатить "Бранденбургер". Нам как-то удалось удержать и выровнять его, и фельдфебель Прокеш раскрутил пропеллер, а Поточник взобрался на место наблюдателя.

Двигатель взревел, мы все крикнули: "На удачу!", и аэроплан, на каждом крыле которого висело по пять-шесть человек, раскачиваясь как пьяный, двинулся через лётное поле, сначала вперёд, потом в сторону, снова вперёд, и его подхватил ветер. Не тут-то было — как только наземная команда отпустила крылья, жестокий порыв ветра попал под эту хрупкую штуковину снизу и опрокинул её набок.

И через мгновение аэроплан перевернулся и разбился, врезавшись в один из деревянных ангаров. Мы бросились туда и вытащили из-под обломков двух человек, испуганных, но к счастью, невредимых. Гул двигателей теперь постепенно затихал под ударами ветра — атакующие выполнили свою работу и повернули назад, к Триесту, домой. Мы безрадостно огляделись.

Погиб только один человек, но ангар вместе с единственным остававшимся "Ллойдом СII" был разрушен. На лётном поле, как напоминание нашего бессилия, всё ещё дымились усыпавшие его воронки от бомб. Всё это было чрезвычайно унизительно.

Однако, как гласит пословица, нет худа без добра. Одна бомба упала в конце ряда офицерских палаток и уничтожила ту, что стояла рядом с моей. Граммофон лейтенанта Суборича нашли невредимым, но осколок пробил коробку с пластинками.

К моей непередаваемой радости, среди потерь оказалась и пластинка "Спорт и только спорт". Теперь, когда Мицци Гюнтер больше не вопила, на лётное поле Капровидзы снизошла блаженная тишина. Я был почти готов написать письмо в Итальянский авиационный корпус и поблагодарить за предоставленную мне возможность сохранить рассудок.

Потом, когда с 17 сентября снова разгорелись военные действия — началось так называемое Седьмое сражение при Изонцо — пошли осенние дожди. И если бора — это первый из двух стихийных капризов области Карсо, то система стока воды — второй.

Под унылым плато лежал целый скрытый мир гротов и подземных рек. Его оценили только в 1916 году, когда при рытье окопов и укрытий внезапно обнаружилась неизвестная сеть пещер и проходов в известняке. Пока человеческие существа, словно насекомые, толпились на поверхности, сражаясь и умирая, вода терпеливо капала со сталактитов, как и десять тысяч лет назад, спокойно, терпеливо, совершенно равнодушно к империям, королевствам и генералам, втыкаюшим в карты флажки. Однако иногда этот скрытый мир давал о себе знать. Осенью на Карсо проливной дождь лился неделю за неделей, превращая дороги в корыта ржавой красной грязи, в которых с проклятиями барахтались люди и мулы, плетущиеся вперёд с поклажей. А на голой скале большая часть дождевой воды бесследно исчезала, будто её и не было, едва смочив эту сухую равнину.

Проснувшись однажды утром, мы обнаружили на лётном поле Капровидзы сверкающий слой воды. Таинственные подземные озёра, питавшие притоки Виппако, наконец переполнились, и теперь как через переливную трубу избыток воды стекал вниз, в долину.

В те первые недели сентября мы летали нечасто — немного разведки и фотографирования, когда в облаках появлялись просветы, или артиллерийская корректировка, если о том просил штаб армии.

Кроме того, мы выполняли несколько серий бомбардировочных налётов на итальянский тыл по ночам, повреждая тот или иной железнодорожный узел, чтобы попытаться сорвать поставки на фронт.

В этих ночных рейдах была своя магия — очарование тайных железнодорожных прогулок моего детства, когда можно было купить билет и попасть на день в Ольмутц или Тренчин, или даже в Прагу — времени хватало, чтобы выпить лимонада и съесть пару сосисок в станционном буфете. Для нас полеты в основном были безопасны — на этой стадии войны итальянцы не больше других знали о ночных полётах — но на самом деле для врага они тоже не представляли большой опасности.

Совершенно вне зависимости от навигационных проблем, немаловажной причиной почти полной безвредности этих рейдов стало то, что в середине месяца, в отчаянии взглянув на линию графика "Общий вес сброшенных бомб", резко упавшую из-за плохой погоды в начале сентября, гауптмана Краличека внезапно осенило — он мог бы поправить ситуацию, рисуя график не по весу бомб, ежедневно сбрасываемых на вражескую территорию, а по их количеству! Таким образом (как он нам объяснил), если аэроплан вылетает в рейд, допустим, с четырьмя двадцатикилограммовыми бомбами вместо двух сорокакилограммовых, статистическая эффективность рейда одним махом удваивается, а линия графика немедленно взлетает вверх, как ракета.

Все мы вышли после его доклада в чрезвычайно подавленном настроении, зная, что на склад боеприпасов в Марбурге уже отправлена телеграмма, требующая снабдить нас самыми маленькими авиационными бомбами из имеющихся в наличии.

Это были старые пяти — и десятикилограммовые модели, пролежавшие там с 1915 года по причине своей полной бесполезности, поскольку точность попадания бомбы обычно прямо пропорциональна ее весу. Мейерхофер сделал все возможное, умоляя Марбург по телефону утопить весь запас в ближайшей реке и сказать Краличеку, что у них нет ничего меньше двадцатикилограммовых.

Но было уже слишком поздно. Очевидно, офицер артиллерийской службы снабжения, отвечавший за склад, был только рад выгрузить излишки боеприпасов этим идиотам из Капровидзы вместо того, чтобы продолжать учитывать их в собственных ежемесячных инвентаризациях. Вагон с боеприпасами, покрашенный в красный цвет, прибыл на вокзал Хайденшафта на следующий день.

Отныне, рискуя своими жизнями в бомбардировочных рейдах над Италией, мы могли утешаться единственной мыслью — вероятно, на земле никому не причинено никакого вреда. Мейерхофер с сожалением говорил, что наш единственный шанс повлиять на исход войны — если одну из наших мелких бомб угораздит упасть прямо Кадорне на голову.

Первая из моих ночных экскурсий состоялась в третью неделю сентября. Покачиваясь, мы ушли в сторону заката с лётного поля Капровидзы с восемью десятикилограммовыми карбонитовыми бомбами, сложенными на полу кабины, у меня под ногами. Нашей целью был городок Гемона в предгорьях Альп, а задачей — разбомбить железнодорожную станцию, и заодно (хотя это не указывалось явно в инструкциях) вызвать тревогу и отчаяние в итальянском тылу, панику на миланском фондовом рынке, кровоточивость почвы, затмение луны и появление двухголовых телят у коров по всей Ломбардии-Венеции.

Единственная проблема заключалась в том, что, подобно большинству живущих в 1916 году, у нас не имелось ни малейшего опыта ночного пилотирования, как не было и пригодных приборов за исключением ненадежного магнитного компаса и пары приборов для определения высоты полета и угла крена.

Несколькими днями ранее я провел несколько экспериментов с использованием морского секстанта для определения курса по звездам, но даже будучи опытным морским навигатором, каковым себя считал, обнаружил, что действовать без видимой линии горизонта — задача безнадежная, более того, для необходимых вычислений не было ничего, кроме громоздкого "Навигационного альманаха". До секстанта с пузырьковым уровнем и расчетных таблиц оставалось еще двадцать лет, и, говоря откровенно, даже и тогда от них не будет большой пользы. Той ночью луны не предвиделось, так что, в конце концов, лучшее, что смогли сделать мы с Тоттом, это лететь на запад, пока не обнаружим реку Тальяменто, перепутанные рукава которой тускло мерцали под нами в свете звезд, напоминая полуразмотанный клубок серебристой нити.

Потом мы повернули и полетели вдоль русла реки, извивающейся по лесам и холмам, до тех пор, пока она не вильнула на запад. Ночной полет в открытой кабине биплана над вражеской территорией — странное гипнотическое состояние. Отсутствие каких-либо ощущений, ровный рев двигателя, порывы холодного ветра и мерцание пульсирующего пламени шести выхлопных труб, как я заметил, вызывают легкую сонливость, в которой нелегко сконцентрироваться на навигационных знаках. Я решил толкать Тотта в плечо каждые пять минут, чтобы не дать ему уснуть.

В те времена даже опытный пилот одномоторного аэроплана мог очень легко потерять чувство равновесия, особенно если ночь облачная. Из-за крутящего момента винта аэроплан постепенно заваливался на левый борт, пока не опрокидывался и не падал вниз.

Теперь итальянцы имели достаточный опыт воздушных налётов, были осторожны и использовали светомаскировку, поэтому отчетливо видны были только отблески двигательных топок на железной дороге, да несколько огоньков на товарной станции, по которым мы и смогли найти Гемону.

Окоченев от холода, несмотря на несколько слоев одежды, я негнущимися руками изо всех сил старался подтащить первую бомбу к борту кабины. Внезапно меня ослепила яркая вспышка. Это были итальянские прожекторы.

Вокруг нас пронеслись первые зенитные снаряды, Тотт накренил машину направо, и я выронил бомбу. Полагаю, зенитный расчёт, должно быть, услышал, что она со свистом падает вниз — весьма необычно было наблюдать, как лихо они отключили свет. Я увидел внизу красную вспышку взрыва, а Тотт зашёл на второй круг, чтобы повторить оказанную любезность. Я одну за другой вывалил за борт оставшиеся бомбы.

Мы на полной скорости ушли в ночное небо, и лучи прожекторов напрасно пересекались позади. Я увидел, что мы подожгли здание, судя по рвущимся в небо искрам — деревянный пакгауз.

Непросто было приземлиться на неровное лётное поле Капровидзы при тусклом свете нескольких факелов, сделанных из жестянок из-под бензина, наполовину наполненных отработанным маслом, с фитилями из тряпок. Мы отправились поспать хоть несколько часов, прежде чем я написал и сдал отчёт о рейде. Потом я пошёл в ангар, где "Бранденбургер" осматривали после вылета. Фельдфебель Прокеш отдал честь и сказал, что, возможно, мне стоит кое на что посмотреть.

Он молча указал на фанерный фюзеляж аэроплана. Поперёк места наблюдателя с обеих сторон было две дыры размером с ладонь, точно напротив друг друга. Аэроплан навылет пробило куском шрапнели, когда рядом разорвался зенитный снаряд. Если бы я не встал, чтобы вывалить первую бомбу на борт кабины, он обязательно прошил бы меня где-то на уровне почек.

Гауптман Краличек был занят составлением своих сводок, и потому я не мог сделать ему устный доклад почти до полудня. Я нашёл его в ещё более раздражённом состоянии, чем обычно.

— Ну, Прохазка, вы нам на этот раз хорошенький беспорядок устроили.

— В каком смысле, герр командир?

— Вы бомбили не Гемону, а Толмеццо. И то был не вокзал, а кирпичный заводик.

— Позвольте спросить, герр командир, а какая разница? Если речь идёт о бомбардировках итальянского городка, то он, на мой взгляд, мало чем отличается от других; а что касается цели, нам не довелось поразить вокзал, как намечалось, зато кирпичи, как мне представляется, для итальянцев — необходимое подспорье в их военных приготовлениях.

— Разница? В бланке отданных мной указаний на бомбардировку в графе "Местонахождение цели" ясно значилась Гемона, а в графе "Задание"— "атаковать вокзал". Там ничего не сказано про кирпичи на задворках Толмеццо. Если бы вы сказали, что уклонились от интенсивного огня над местом цели и полетели дальше бомбить что-то другое, это было бы приемлемым, хотя и достойным сожаления. Но в вашем отчёте— который теперь передан без моего утверждения в штаб армии — вы категорично утверждали, что атаковали Гемону, хотя на самом деле бомбили Толмеццо. Он у меня здесь, на бланке, заполненном вами по приземлении — всё чёрным по белому написано. Я это рассматриваю как серьёзное нарушение дисциплины.

— Но герр командир, ориентироваться ночью на аэроплане — это почти наугад, все это знают...

— В эскадрилье 19Ф это не так — вам даются цели, и я надеюсь, впредь вы либо будете их поражать, либо предоставите очень веские причины, почему не способны это сделать. Объяснение "не смог найти цель"— просто неприемлемо, вам понятно? Точная отчётность — суть эффективности операций. Но совершенно независимо от этого, в штабе армии я узнал, что ваша атака на кирпичный завод стала для нас причиной серьёзных проблем.

— Позвольте спросить, как такое возможно?

— Железнодорожная станция — государственная собственность, нападения на неё разрешены Гаагской конвенцией 1907 года. Кирпичный завод — частная собственность, поэтому, согласно условиям той же конвенции, его запрещается атаковать. Но более, гораздо более серьёзным этот случай делает тот факт, — он поправил очки, — что, как теперь выяснилось, данный кирпичный завод был собственностью австрийского подданного — некоего герра Враницки из Южного акционерного общества производителей кирпича в Клагенфурте. Управляющий завода позвонил ему сегодня утром через Швейцарию, сообщил о нападении, и как я понял, страховщики отказываются платить на том основании, что полис не включает военные действия, совершённые силами его собственного государства. Он уже посетил Военное министерство с жалобой, и говорят, намерен предъявить лично вам иск о причинённом ущербе.

Так что после того случая я особенно заботился о том, чтобы во время подобных ночных налетов сбрасывать бомбы над чистым полем неподалеку от цели. Также я усовершенствовал безотказную систему точного бомбометания в ночное время. Нам выдавали бланк с указанием цели до взлета, Латисаны, к примеру. Как правило, мы совершенно не могли найти Латисану, или в конце концов сбрасывали бомбы где-нибудь неподалеку от места, предположительно похожего на Латисану.

Вернувшись из рейда, я шел в палатку поспать несколько часов, затем от руки писал рапорт, оставляя пропуски для названия населенного пункта, который мы атаковали. Далее я снова спал до полудня, а проснувшись, посылал своего денщика Петреску на велосипеде в Хайденшафт за дневным выпуском "Вестника Триеста".

В нем обычно содержался репортаж, полученный от Рейтерс из Цюриха, озаглавленный "Наши героические летчики бомбят город Порденоне" — или Удине, или Портогруаро, или что-то еще, чаще всего что угодно, кроме Латисаны. Я отпускал Петреску, дав пару крейцеров на чай, и вписывал название, предположим, Порденоне, и порой добавлял несколько убедительных деталей из статьи, прежде чем отдать рапорт в канцелярию для перепечатки.

Потом я заполнял форму отчета для Краличека, вставляя что-нибудь вроде "Невозможно поразить исходную цель из-за сильного зенитного огня" напротив Латисаны, и вписывая "Порденоне" в графу "Выбрана вторичная цель". Это великолепно работало. В самом деле, вскоре я получил особое упоминание из штаба Пятой армии — благодарность за выдающуюся точность бомбардировок.

Я быстро сделался опытным практиком в искусстве ретроспективной авиационной навигации — то есть, добираться из места дислокации не куда следует, а куда сумел. Но я потерял чувство стыда, и меня это больше не волновало. Мы с Тоттом считали своей задачей лишь точную ночную бомбардировку нужной страны.

Однако, учитывая все обстоятельства, то, что мы не слишком много могли летать в начале сентября, было, наверное, совсем неплохо, поскольку вдоль линии фронта Изонцо итальянцы разместили теперь много специальных эскадрилий одноместных аэропланов. Эти эскадрильи истребителей были в 1916 году совершенно новой идеей.

Когда в 1915 году немцы вывели на Восточный фронт свои новые "Фоккер Айндекер", они предпочли, чтобы аэропланы действовали поодиночке — каждый рыскал, как сокол, на своём участке фронта и нападал на любой попавшийся аэроплан противника. Но этим летом в небе над Верденом французы наконец-то справились с ними, сформировав специальные эскадрильи одноместных истребителей — знаменитые "Эскадрильи де Шассе", возглавляемые пилотами вроде Нунжессера или Фонка.

Всегда готовые держать нос по ветру немцы ответили тем же, сформировав собственные специализированные истребительные части — Ягдстаффельн, позволившие компенсировать относительную малочисленность Военно-воздушных сил Германии, перемещаясь к той линии фронта, где верховное командование что-либо планировало, а затем просто расчищая небо от вражеских аэропланов в течение пары недель или около того. Той осенью 1916 года итальянский воздушный корпус также взял на вооружение эту идею. Особыми эскадрильями одноместных аэропланов производства компании "Ньюпор" командовали такие пилоты, как Баракка и Руффо ди Калабриа. Культ асов-истребителей достиг даже малозначимых и отдаленных участков австро-итальянского фронта.

Но пока — только с одной его стороны. На нашей стороне фронта официальная доктрина гласила: аэроплан, заслуживающий упоминания, должен быть способен выполнить любые поставленные перед ними фронтовые задачи, даже если в результате все эти задачи выполнялись не слишком хорошо.

Нам говорили, что генерал Узелац сделал в Вене всё возможное, чтобы получить ассигнования на австро-венгерский одноместник, способный противостоять "Ньюпору". Но до сих пор так ничего и не появилось. Закупка аэропланов оставалась делом снабженцев, а не фронтовых пилотов.

Пока мы сражались, сквернословили и умирали среди вони пороха, бензина и горящей плоти, застольные авиаторы сидели в своих кабинетах в Военном министерстве, невозмутимо-спокойные, как боги, выше человеческих страданий, и обменивались меморандумами и служебными записками со своими приятелями-бюрократами из Фишеменда. Они утверждали, что только устранившись как можно дальше от этих вульгарных скандалов — "военных беспорядков", происходящих в Изонцо, они могли бы прийти к административно корректным решениям о том, как лучше потратить деньги налогоплательщиков.

А пока, похоже, нам придется исполнять свой долг на неповоротливых двухместных "Бранденбургах". Это было опасным делом, даже когда итальянцы на своих "Ньюпорах" действовали по двое или в одиночку. Но сейчас, когда они стали собираться в группы, предполагаемая продолжительность наших жизней довольно резко снижалась, настолько, что даже оберлейтенант Фримл, для которого ни своя, ни чужая жизнь ничего не стоили, теперь сказал бы, что нам грош цена.

Наши собственные силы одноместных истребителей состояли ровно из трёх аэропланов "Фоккер Айндекер", неохотно проданных нам немцами. Большую часть времени они проводили на базе в Виппахе, на земле, поскольку Четвертая эскадрилья больше не могла достать касторового масла, используемого в качестве смазки в роторных двигателях.

Но даже поднимайся они в воздух почаще, особой пользы бы не принесли. Даже в 1915 году "Айндекер" не являлся выдающимся аэропланом, а сейчас, в бою один на один, немного стоил, даже если за штурвалом «Ньюпора» сидел пилот-недоучка.

В любом случае, "Айндекерам" запрещалось действовать западнее линии фронта. Немцы по-прежнему беспокоились, что союзники захватят и скопируют секретный механизм, позволявший пушке "Айндекера" стрелять сквозь пропеллер, поэтому они согласились продать их со строгим условием, чтобы аэропланы всегда оставались на нашей стороне фронта.

Плохая погода ранней осени и отсутствие исправных аэропланов поставили крест на большей части полётов в третью неделю сентября. Кроме того, это стало причиной заметного снижения почти всех линий практически на всех графиках, украшавших стены кабинета гауптмана Краличека — особенно крайне важной красной линии "Километры налёта по вражеской территории", которая для нашего командира была критерием эффективности эскадрильи 19Ф как боевой единицы.

Наконец, через три дня после возобновления крупномасштабных боевых действий на Карсо, 20 сентября Краличек больше не смог выносить этого напряжения. Командование Пятой армии больше не желало беспокоиться об организационных мероприятиях, когда их результаты были столь ничтожны, и возможно поэтому предоставило командиру эскадрильи 19Ф полную свободу действий в планировании операций с дальними бомбардировками — теперь он мог бомбить всё, что пожелает, при условии, если предварительно представит свои планы для утверждения верховного командования, а его аэропланы не требовались где-то в другом месте для фоторазведки.

Результатом стал смелый план, настолько смелый, что с первого взгляда было ясно — кто бы его ни изобрел, он полагал, что воплощать задумку станет кто-то другой. На следующий день все действующие силы эскадрильи 19Ф в виде четырёх "Ганза-Бранденбургеров" должны были вылететь в рейд на крайнем пределе дальности полета — к городу Верона, примерно в двухстах пятидесяти километрах за итальянской границей.

Что нам следовало там делать, когда (и если) мы доберёмся до Вероны, имело для нашего командира второстепенное значение. В наших полётных заданиях на тот день небрежно указывалось фотографирование железнодорожного узла и казарм, но даже если бы нам удалось подобраться на такое расстояние, чтобы идентифицировать их, маловероятно, что мы смогли бы это сделать.

Рейд пройдёт при свете дня, поэтому в каждом аэроплане придётся разместить наблюдателя и пулемёт для защиты, а наша бомбовая нагрузка при таком радиусе ограничится двумя десятикилограммовыми бомбами в каждом. Как мы поняли, гауптман Краличек выбрал целью Верону и решил послать туда четыре аэроплана исключительно из-за того, что 4 х 250 км х 2 = 2000 км, а этого хватило бы, чтобы поднять график налёта километров туда, где он находился в середине августа.

Мой вежливый вопрос — почему бы нам просто не посылать четыре ночи один аэроплан летать кругами, пока бак не опустеет, был встречен озадаченным взглядом из-за круглых очков. Вот в чём проблема с людьми такого склада ума, как Краличек — я всегда обнаруживал, что тратить на них сарказм бесполезно, их интеллект мог только следовать от А к Б и от Б к В.

Никто из нас не был уверен, что мы готовы даже совершить этот полет и вернуться, не говоря уже о том, чтобы попутно сделать что-нибудь стоящее. Никто не позаботился нас предупредить, но все знали, что в отчетах разведки сообщалось о присутствии новой итальянской эскадрильи одноместников, недавно прибывшей на аэродром Сан-Вито, восточнее Пальмановы, прямо на нашем пути.

Эту недавно сформированную эскадрилью возглавлял легендарный майор Оресте ди Каррачоло. Думаю, в 1916 году асы-истребители были, как и танки, большим новшеством в области ведения войны. Или, возможно, всё это было просто рекламной кампанией, не могу сказать. Так или иначе, они удовлетворяли глубинные потребности общества. Серые безымянные пехотинцы могли гибнуть миллионами, их травили газами, взрывали и сжигали живьём, безжалостно, как крыс в норах.

Но в небе над этой устрашающей бойней, словно чтобы дать застывшему воображению публики то, за что можно ухватиться, лётчики-асы быстро приобрели статус оперных певцов. Даже тогда, летом 1916 года, производились вкладыши в сигаретные пачки, альбомы фотографий и первые заказные автобиографии, утолявшие жажду публики в героях, которым можно поклоняться в этой самой чудовищно негероической войне из всех, что когда-либо видел мир.

Фонк, Гинемер, Бёльке, Иммельман — даже в покрытой налётом традиций старой Австрии газеты уже присвоили титул "Орла Триеста" военно-морскому пилоту-истребителю Годфри Банфилду. И на фоне всего этого однажды ранним сентябрьским утром мы, офицеры из Капровидзы, рассматривали за завтраком вырезку из швейцарской газеты, передавая из её из рук в руки. Там было фото невысокого, коренастого человека в форме офицера итальянской армии, стоящего рядом с истребителем "Ньюпор".

На аэроплане красовалась эмблема — свирепый чёрный кот с длинными когтями, а статья была озаглавлена "Итальянский чёрный кот готов прыгнуть на австрийцев". Из текста заметки следовало, что журналист бернской газеты взял интервью у майора Оресте ди Каррачоло — скульптора, путешественника, дуэлянта, гонщика и авиатора.

Мы узнали, что хотя майор и не был кадровым офицером, а возраст его перевалил за сорок, он поступил добровольцем в Итальянский воздушный корпус в 1915 году. С тех пор он сделал головокружительную карьеру как лётчик, на его счету уже с десяток сбитых аэропланов, включая один из наших "Фоккеров Айндекеров" и двухместный "Хальберштадт" из немецкой эскадрильи, который недолго взлетал из Вельдеса. Но судя по всему, такого поворота в его карьере вполне можно было ожидать — ясно, что майор ди Каррачоло был персонажем вроде кондотьеров итальянского Возрождения.

В свои ранние годы он в основном был скульптором, помогая становлению футуристического движения, и поставил несколько скрюченных монументов из белого мрамора на площадях итальянских городов, а также наслаждался дружбой и покровительством Родена.

Особенно превозносился его "Памятник героям Адовы", в такой степени, что похвалы почти затмевали тот факт, что в битве при Адове целую итальянскую армию разгромили босые абиссинцы императора Менелика.

Но ему удавалось временами отвлекаться от резца и молотка, чтобы участвовать в жизни литературных салонов, наслаждаться благосклонностью множества хозяек этих салонов, и много раз драться на дуэлях, иногда успешно, иногда нет, с их мужьями. В статье говорилось, что одно из подобных осложнений вынудило его на несколько лет отправиться жить в дикую горную окраину итальянской колонии Эритреи.

Во время пребывания в Африке он открыл крупное озеро в рифтовой долине, был чуть ли не до смерти искусан умирающей львицей, потом спас ее детёныша и приручил, так, что львенок ходил за ним как собака. Он водил гоночные автомобили, примерно в 1910 году самостоятельно научился летать и участвовал в войне Италии против Турции, где, как утверждал, стал первым человеком, сбросившим бомбу с аэроплана — на турецкий пароход в гавани Бенгази.

Оказалось также, что в 1914 году он с группой отчаянных единомышленников попытался подтолкнуть нерешительное итальянское правительство, спровоцировав войну с Австрией. Они достали корабль, оружие и собрались отплыть из Римини, чтобы атаковать остров Черзо, когда их арестовали подоспевшие карабинеры. Каррачоло получил пять лет, но в итоге отбыл только несколько месяцев, поскольку Италия объявила войну Австрии в мае 1915 года.

Потом он организовал подобную экспедицию к адриатическому островку Лисса, которую я сам невольно сорвал в прошлом июле, когда моя подлодка U8 торпедировала возглавлявший атаку итальянский крейсер.

В общем, его биография выглядела весьма внушительно. По его собственным словам, майор ди Каррачоло пылал страстным желанием вычистить Габсбургского орла из остававшихся разобщёнными с Италией Триеста и Далмации, а также из Южного Тироля. У него не было к нам личной неприязни, заверял он швейцарского журналиста. "Австрийцы — храбрые и решительные воины, — сказал он, — но они плохо организованы и не слишком хорошо экипированы, а теперь к тому же остались в меньшинстве. Думаю, могу обещать им горячие деньки, когда за дело возьмётся эскадрилья 64а".

Некоторые наши молодые офицеры отнеслись к статье пренебрежительно, как к пустому бахвальству итальянца, но я нисколько не сомневался, что майор так же хорош в деле, как и на словах. Я надеялся, что до тех пор, пока я летаю на "Бранденбургере", мы с ним никогда не встретимся в воздухе.

Однако нам суждено было встретиться, и гораздо раньше, чем я предполагал. После целой недели тумана и дождей день 21 сентября выдался солнечным, хотя с запада и набегали небольшие облака. Четыре "Бранденбургера", нагруженных горючим и бомбами, с хлюпаньем преодолели полузатопленное лётное поле Капровидзы и тяжело поднялись в небо.

Мы медленно набирали высоту — аэропланы не только несли тяжелый груз, но пропитались влагой и застоялись за эти несколько недель под дождём и туманом на лётном поле. Наконец, мы оказались почти над линией окопов, восточнее Гёрца и, продолжая подниматься вверх, выстроились в боевой порядок. Нам следовало лететь в форме ромба, с дистанцией примерно в пятьдесят метров. Ведущим назначили аэроплан оберлейтенанта Поточника, Тотт и я — на правом фланге, новый офицер, лейтенант Донхани, на левом. Замыкающий аэроплан вёл штабсфельдфебель Зверчковски с лейтенантом Суборичем в качестве наблюдателя.

Строй в форме ромба был нужен для того, чтобы аэропланы не потерялись, сбившись с курса. Кроме того, мы надеялись, что сможем оказывать друг другу огневую поддержку, если нас будут преследовать итальянцы. Вышло так, что им и не понадобилось гнаться за нами — они уже ждали нас с того момента, как мы пересекли границу, кружась на высоте тысячи метров над нами и выбирая удобную позицию, чтобы лучше использовать солнце.

Всё произошло так быстро — наши тени, как призраки, скользили над белыми облаками, лежащими в пяти сотнях метров под нами, и тут сверху, со стороны ослепительно яркого солнца, на нас стремительно ринулись шесть или семь чёрных точек. Мы оказались в меньшинстве, и единственная надежда на спасение была внутри облаков. Я развернулся, взвёл пулемёт и увидел, как аэроплан Поточника качнул крыльями, призывая нас следовать за ним, а потом направился вниз и нырнул в белый пух облака.

Но "Ньюпоры" нас опередили — прежде чем мы успели спрятаться, два оказались под нами, чтобы подстрелить, если мы попытаемся пикировать. Первой жертвой стал аэроплан Донхани. Я развернулся и, поспешно прицелившись, дал пару очередей, пытаясь помешать "Ньюпору" пристроиться в хвост Донхани. И тут мой Шварцлозе заклинило. Я открыл затвор и неуклюжими руками в толстых перчатках постарался устранить неисправность.

Мне это удалось, но помочь Донхани я уже не успел — слишком поздно: из кожуха двигателя "Бранденбургера" внезапно вырвалось оранжевое пламя. Больше мы не могли ничего сделать, только беспомощно наблюдать, как аэроплан, охваченный огнём, завалился на правый борт и ушёл в облако, оставив за собой плывущий в воздухе шлейф жирного чёрного дыма.

Но времени, чтобы просто смотреть, не оставалось, и я развернул пулемёт на итальянца, приближавшегося со стороны правого борта. По пути он стрелял по нам, но Тотту как-то удалось резким рывком свернуть в сторону и нырнуть в облако — как раз в тот момент, когда наш двигатель чихнул и начал глохнуть. Я подумал, что пуля перебила топливный насос, но это уже не имело значения — мы снижались сквозь липкую влажную муть, с захлёбывающимся из последних сил двигателем. Спустя полминуты, к тому времени, как мы вышли из облака снизу, двигателю пришёл конец, ветер устрашающе выл в расчалках аэроплана, пропеллер вхолостую крутился в воздушном потоке. В этой внезапной наступившей напряжённой тишине я впервые услышал шум моторов других аэропланов и сухой треск выстрелов над нами.

Мы снова вышли из облака на свет, и я с опаской огляделся вокруг. И никого не увидел. Наверное, итальянцы ринулись в погоню за Поточником и Суборичем. Я посмотрел вниз, пытаясь сориентироваться. Я сразу заметил знакомый контур Гёрца прямо под нами.

"Что ж, — подумал я, — раз уж итальянцы напали на нас при пересечении линии фронта, то у калек хотя бы есть какой-то шанс доползти до дома". Я дал сигнал Тотту поворачивать назад, к линии фронта, потом подтащил две бомбы к борту кабины и сбросил. Если бы нам удалось избежать внимания итальянских истребителей и зенитных батарей, мы могли бы вернуться обратно.

Мы всё ещё находились на высоте около трёх тысяч метров, а наша граница— примерно в пяти километрах к востоку. Возможно, аэропланы в 1916 году и были примитивными, медлительными и хрупкими штуковинами, но, по крайней мере, могли хорошо планировать. Я стоял за пулемётом, осматривая небо вокруг. Может, нам удастся просто уйти незамеченными...

И тогда я увидел тень, пикирующую на нас из облака. Я стиснул зубы и развернул пулемёт — больше из чувства собственного достоинства, чем в надежде поразить атакующего. Двухместник даже с работающим мотором имел мало шансов против "Ньюпора". А планируя как сейчас, мы были жалкой и лёгкой мишенью, неспособной ничего сделать, только плавно скользить вниз, примерно на половине максимальной скорости.

Итальянец приближался к нам сзади, маневрируя для смертельного удара. Потом, к моему удивлению, маленький серый аэроплан свернул влево и сбросил газ, чтобы лететь рядом с нами. Пилот помахал мне, и я увидел на боку аэроплана знакомую эмблему— когтистого чёрного кота. Тот самый майор ди Каррачоло собственной персоной. Он поднял руку в лётной перчатке и указал вниз. Я догадался, что он даёт сигнал — лететь на нашу сторону границы, с ним в качестве эскорта.

Сейчас это может показаться эксцентричным, но в те дни такое рыцарское поведение отнюдь не было редкостью. К 1916 году война в воздухе уже стала весьма жестокой, совсем не такой, как легендарные дуэли джентльменов. Однако в то время люди летали не более десятилетия. Подниматься в небо было всё ещё не менее опасно, чем воевать в нём. Поэтому нет ничего удивительного в том, что авиаторов в некоторой степени связывало чувство общности, которому линия фронта не препятствовала.

Полагаю, даже в последние месяцы 1918 года, во Франции, где воздушные бои уже давно из дуэлей превратились в огромные и беспощадные воздушные карусели с участием сотен аэропланов с каждой стороны, всё ещё существовала общая тенденция предоставлять подбитый аэроплан воле судьбы, а не добивать его.

Так или иначе, майор ди Каррачоло сопровождал до границы, и по дороге отогнал другой "Ньюпор", собравшийся нас атаковать.

Мы пересекли границу, он качнул крыльями на прощание, развернулся и улетел, оставив нас скользить вниз. Мы приземлились на пастбище, недалеко от селения Биглия, при этом самым худшим, что случилось при посадке, была лопнувшая покрышка. Сняв панели, закрывающие двигатель, мы обнаружили, что дело не в повреждении, полученном в бою, а в засорившемся топливном фильтре.

Тем же вечером в Капровидзе мы уныло сидели в палатке-столовой. Рейд Краличека на Верону обернулся катастрофой, которая дорого нам обошлась. Тотт и я вернулись лишь с несколькими дырами от пуль, но остальным повезло куда меньше. Поточнику удалось кое-как дохромать домой на изрешеченном пулями аэроплане и с умирающим наблюдателем. Но при этом он, по крайней мере, сбил один из атаковавших его "Ньюпоров".

Что касается Суборича и Зверчковски, они разбились недалеко от Ранциано, пытаясь попасть домой. Суборич остался цел и отделался лишь несколькими синяками и порезами, но Зверчковски предположительно получил перелом таза, а их аэроплан разбился вдребезги. О судьбе юного Донхани и его пилота просто не было смысла гадать — в 1916 году, как правило, никому не удавалось выжить при падении с четырёх тысяч метров в горящем аэроплане.

Определённые пределы, за которые не должна заходить некомпетентность, существовали даже в австро-венгерской армии, и с фактическим уничтожением целой эскадрильи такой предел был достигнут. Тем же вечером гауптмана Краличека вызвали в Марбург для дачи объяснений офицеру Пятой армии по связи с ВВС и лично генералу Узелацу.

Он, как положено, отбыл следующим утром на штабном автомобиле, в брюках из лучшего ателье для штабных офицеров, в сверкающем мундире и с толстой папкой статистических выкладок под мышкой, намереваясь продемонстрировать, что несмотря на потерю за прошедшие восемь недель девяти аэропланов и пяти экипажей ради ничтожных целей, управление эскадрильи 19Ф по-прежнему является самым скрупулезным во всём имперском и королевском воздушном флоте.

А пока нас как неприкаянных сиротинушек бросили на лётном поле Капровидзы пребывать в неопределённости и решали, что же с нами делать — то ли пополнить подразделение новыми аэропланами и пилотами, то ли, как хотел гауптман Хейровски из эскадрильи 19, присоединить нас к его подразделению. Мы, оставшиеся в живых офицеры, испытывали по этому поводу неоднозначные чувства.

— Это с самого начала было глупой затеей, — говорил тем вечером Поточник, сидя в палатке-столовой и потягивая двойной шнапс, чтобы придать твёрдость рукам, ещё дрожавшим после утреннего боя. — Дальняя бомбардировка при дневном свете — напрасная трата времени. Если собираешься бомбить города — надо это делать ночью, внезапно, всеми имеющимися силами, а не посылать четыре аэроплана, засунув в каждый по паре не то бомб, не то консервных банок.

— Согласен, — сказал я, — но проблема ночных бомбардировок в том, что как они не могут видеть тебя, так и ты не видишь их. Бросать бомбы наугад — значит подвергать возможной опасности невинных людей. Даже при дневном свете точно сбросить бомбы на цель достаточно трудно.

Поточник пристально взглянул на меня, по своему обыкновению, отворачивая изувеченную половину лица. В его глазах, обычно задумчивых, появилась заинтересованность.

— Не существует такого понятия "невинные люди". Это война, а не игра в крокет. Мирный житель по ту сторону границы — точно такой же наш враг, как солдат в окопах, и точно такая же законная цель.

— Но это чудовищно... В Гаагской конвенции ясно сказано...

— К чёрту Гаагскую конвенцию и все прочие законы, придуманные для нас латинянами и англо-саксами. Мы сражаемся в войне двадцатого века, а не в одной из жалких летних кампаний Людовика XIV во Фландрии, где дамы выходили понаблюдать за боем с помоста для зрителей. И мы не цивилизованные бойцы, мы — германские воины, потомки тех, кто уничтожил римские легионы в Тевтобургском лесу, а оставшихся в живых принес в жертву своим богам. Хотел бы я, чтобы до наших генералов с заплывшими жиром мозгами дошло, что происходит с допустимыми целями и военными законами. Ты только посмотри, как мы передали этим итальяшкам Гёрц — подарили нетронутым целый город, "чтобы избавить его от дальнейшего разрушения". Говорю тебе, немецкая армия такого не потерпела бы — может, итальяшки и взяли бы Гёрц, но там бы камня на камне не осталось, прежде чем они бы туда вошли. Каждый дом бы взорвали, каждое дерево срубили, каждый колодец отравили, каждый подвал заминировали.

— Бога ради, Поточник, зачем мы тогда воюем? Если мы должны выигрывать войну такими методами, тогда я, честно говоря, предпочёл бы сто раз проиграть.

— Ну, так мы и проиграем, нутром чую. Уже слишком много всего против нас, а скоро ещё и американцы прибавятся. Но я тебе обещаю — Германия проиграет эту войну только для того, чтобы в следующий раз подняться и победить. Она пока только в планах, настоящая война, а не это жалкое уродство, война, в которой мы избавимся от кайзеров, краличеков и прочих застольных вояк и сможем драться по своим собственным правилам.

— Думаешь, в этой войне у нас совсем нет надежды на победу?

Он улыбнулся — такой знакомой приятной улыбкой.

— Только между нами, дорогой Прохазка — совершенно никакой. Я ещё зимой 1914 года, когда лежал в госпитале, понял, что Германия уже проиграла. Мы с самого начала совершали слишком большие ошибки, нам с ними не справиться. Мы проиграем через два года, может, через три, враги сейчас для нас слишком сильны. Немецкое верховное командование испробовало всё — огнемёты, отравляющий газ, подводные лодки, и всё такое. Но всегда неудачно.

— По моему опыту, за использование такой дряни, как отравляющий газ, мы заслуживаем поражения.

— Беда не в том, Прохазка, что мы применяли такую дрянь, а в том, что делали это нерешительно. Точно так же, как и воздушные налёты — понемногу, по частям, без плана. — Он наклонился через стол и взглянул мне прямо в глаза. — Лично мне наплевать на использование отравляющего газа или бомбардировок больниц и приютов. На самом деле, будь моя воля, я бы специально в них целился и сбрасывал бы бомбы с отравляющим газом на города, если так надо для дела. Страх - оружие не хуже любого другого, а мирные жители для него — лучшая мишень. Только если мы намерены его использовать, следует это делать максимально эффективно — не булавочные уколы четырьмя-пятью аэропланами против городов с сотнями тысяч человек, а рейды с сотней или тысячей аэропланов против городов в десять тысяч — налететь из голубого неба и улететь спустя пять минут, оставив вместо города пылающее кладбище. И пусть гадают, какой город у нас в меню на завтра. Вот как я понимаю войну — бить безжалостно, жёстко, без предупреждения. Если враг твой оскорбляет тебя — приди ночью, взорви его дом, перережь горло его жене и детям, отрави его собаку. И тогда в будущем он оставит тебя в покое.

Я молчал. Я всегда считал Поточника немного чудаковатым, мечтательным германским поэтом-философом, возможно, с некоторыми странными убеждениями, но в целом — вполне порядочным человеком. Но сейчас он проповедовал это убийственное безумие с убеждённостью вегетарианца-догматика или новообращённого христианина.

Как будто соседский породистый спаниель, всегда игривый и ласковый, внезапно появился с безумно горящими глазами и оторванной детской рукой в зубах. Неожиданно я понял слова Елизаветы, к которым раньше относился несерьёзно — о желании позвать на помощь, когда он стал спрашивать о цвете её сосков.

— Я так понимаю, — сказал я, — что ты сторонник дальних бомбардировок. И планируешь в больших масштабах применять их во второй мировой войне?

— Вовсе нет. Я понимаю, что стратегические бомбардировки могут занять какое-то место в современных боевых действиях, но не главное, только как оружие устрашения. Делай это регулярно, ночь за ночью — и у врага будет время построить укрытия и привыкнуть, как к нашим знаменитым подготовительным обстрелам, которые длятся неделями и лишь позволяют врагу привести в готовность резервы. Нет, меня интересует совсем другой вид воздушных сил — мощные и огромные воздушные формирования, которые будут использоваться как можно ближе к фронту для непосредственной поддержки армии — бои в воздухе силами подразделений, специально созданных для этой цели. Воздушный флот действует в контакте с наземными войсками с помощью радиосвязи и используется, чтобы уничтожить любые силы врага перед продвижением вперёд.

— А ты не думал, что наземным подразделениям будет тяжеловато носить рации?

— Не в моей будущей германской армии. На этой неделе я читал в отчёте разведки, что британцы при Анкре использовали бронированные гусеничные трактора. Только эти самодовольные идиоты пренебрежительно отзываются о них, как о "малозначимых механических игрушках". Нет, если я что-нибудь в этом понимаю, это не игрушки. Это и есть война будущего — колонны бронированных машин с рациями для вызова флота аэропланов — летающей артиллерии. И больше не нужно тратить девять дней бомбардировок и двадцать тысяч жизней, чтобы захватить один квадратный километр. Мы победим скоростью и беспощадностью, а так же сохраним завоеванное. Хоть это и латынь, но девиз хороший — пусть ненавидят, лишь бы боялись.

— И ты сам возглавишь Германию в этой твоей войне?

— Нет, не я. Ни Людендорф, ни кайзер Вильгельм, ни дом Гогенцоллернов. Нет, десять, двадцать, а может, и тридцать лет диктатор будет подниматься из немецкого народа, чтобы возглавить нас и привести к окончательной победе. Но вот что я скажу — думаю, это будет не немец из жирного, самодовольного, пивного сердца Германии, а кто-то из пограничных земель, вроде меня, оттуда, где знают, что, на самом деле значит быть немцем.

Возвращаясь тем вечером в свою палатку, я чувствовал себя подавленным. Весь мир сошёл с ума? Бомбардировки для запугивания, цвет женских сосков и кайзер из народа — всё это сейчас смахивало на военный психоз. У входа в свою палатку я увидел лейтенанта Суборича, вылезающего из штабной машины. У него была забинтована рука, но в остальном он выглядел вполне довольным собой. Я поздравил его с возвращением и спросил, как там Зверчковски. Суборич сыто и самодовольно ухмыльнулся.

— Ну, он в порядке. Его отправили в гражданскую больницу, в Триест. Я ходил в медпункт, повидаться с ним. Вот... — он порылся в бумажном пакете, — потом выкроил пару часов, прежде чем получил машину, чтобы вернуться сюда. Я заходил в музыкальный магазин и нашёл вот это. Она у них была последняя.

В сумерках блеснула чёрная пластинка. Я с замиранием сердца взглянул на этикетку. Это были Мицци Гюнтер и Губерт Маришка, поющие дуэтом "Спорт и только спорт" из оперетты "Наконец одни" Франца Легара.

Глава одиннадцатая

"Паук" и Чёрный кот

В последние недели сентября 1916 года существование эскадрильи 19Ф находилось под вопросом, но по поводу продолжения войны никаких вопросов не было. С 17 сентября на Карсо снова разгорелись бои, итальянцы почувствовали себя достаточно сильными, чтобы метр за метром продолжить своё кровавое продвижение к Триесту. Погода ненадолго прояснилась, поэтому оба исправных аэроплана эскадрильи 19Ф 25 сентября направлялись на очень важную фоторазведку.

Миссия заключалась в фотографировании леса у Градиски, где, как стало известно, прятали большое корабельное орудие, установленное на железнодорожной платформе. Эту пушку — как минимум, тридцатисантиметровую, по докладам разведки — доставили на прошлой неделе, и теперь она причиняла много бед нашим войскам на Карсо. В народе орудие прозвали "Waldschani" — "Лесной человек" на венском диалекте. Примерно каждые три минуты, днем и ночью, оно посылало снаряды, рвавшиеся на дорогах позади Фажти-Хриб, посреди колонн снабжения — людей и мулов, карабкающихся по красной грязи.

Оставалось неизвестным, как орудие наводят на цель, поговаривали, что с помощью тайных радиосообщений от шпионов, но теперь итальянцы поражали цели с удручающей частотой. Как правило, генералов это не слишком занимало — простые солдаты для того и предназначались, чтобы их разрывали в клочья полутонные снаряды, с воем вылетающие из темноты. Но накануне "Вальдшани" удалось положить снаряд рядом с фермой, служившей штабом Девятой пехотной дивизии, неподалёку от деревни Войчика.

Командир дивизии, эрцгерцог Йозеф, не пострадал, когда на него обрушилась крыша, только испугался и перепачкался сажей из дымохода. Но подобного оскорбления, более того, прямой угрозы безопасности и благополучию офицеров штаба, вынести было невозможно, в особенности, когда один из этих офицеров является членом императорского дома. Вышел приказ немедленно принять все возможные меры и положить конец разрушительной карьере "Вальдшани".

Следовало нанести мощный авиаудар, поскольку ни одна из австрийских пушек на фронте Карсо не обладала достаточной дальностью действия, чтобы поразить Градиску. Первым делом для этого требовалось точно определить место, откуда стреляло орудие, поскольку теперь мы потеряли высоты у гребня Карсо, а аэростат не мог подняться достаточно высоко, чтобы заглянуть через горный хребет.

Требовалась фоторазведка с аэроплана, но она была непростой задачей. Итальянцы наверняка ждут фотографов, и конечно, окружили место зенитными батареями и подготовили истребители. Лучше всего, если мы появимся неожиданно — в конце концов, даже "Ньюпоры" не могут кружить в воздухе целый день — и обеспечим прикрытие двухместнику, занятому фотографированием.

Нам сказали, что эта миссия имеет огромное значение, так что задействуют не один, а оба "Бранденбургера" — Поточника и мой. Кроме того, она станет дебютом первого австро-венгерского одноместного аэроплана-истребителя, "Ганза-Бранденбургер КД"— "Kampfdoppeldecker", или боевого биплана.

Решение об эскорте из истребителей приняли в Вене в последнюю минуту. Это стало возможным потому, что первые четыре "Бранденбургера КД" днём ранее доставили из Берлина на аэродром в Марбурге. Так что можно представить, как мы прыгали от предвкушения тем вечером 24 сентября, когда получили телефонный звонок и выбежали наружу, увидев появившиеся вдалеке над горами маленькие чёрные точки, заходящие на посадку на лётное поле Капровидзы.

В канцелярском бараке остался лишь Мейерхофер, чтобы поговорить по телефону с офицером по связи с ВВС.

— Но вы же обещали четыре аэроплана, — сказал он, — а теперь оберлейтенант Поточник докладывает, что видны только три.

— Да, — сказал офицер связи, — тут произошёл... ээ... несчастный случай при вылете из Марбурга, так что теперь будет только три аэроплана. Но для нашей завтрашней операции этого было более чем достаточно.

Мейерхофер положил телефонную трубку и выбежал, чтобы присоединиться к нам на поле, пока аэропланы выстраивались в линию для приземления. "Выстроиться в линию" — не особенно точное определение происходившего. Три аэроплана раскачивались и болтались в воздухе, как летящие пьяные комары.

Первым двум удалось, беспорядочно подпрыгивая, приземлиться на поле, но третий коснулся земли носом раньше, чем колёсами, замер на месте как строптивый мул, и, казалось, застыл на носу. Потом он сделал что-то вроде сальто вперёд и наконец оказался вверх тормашками, с разбитым пропеллером и сильно покореженными шасси.

Мы все побежали к месту крушения и обнаружили, что пилот жив, но тяжело контужен и висит вниз головой, пристёгнутый ремнями к креслу. Мы вытащили его и повезли в медпункт на ручной тележке, которую использовали для перевозки раненых. Потом мы отправились смотреть на аэропланы, пережившие это путешествие и стоящие теперь в убежищах от боры под камуфляжной сеткой. Некоторое время мы молча стояли, пристально глядя на них.

Следует принять во внимание, что в 1916 году аэропланы летали ещё не особенно долго. Суборич, самый юный из нас, едва вышел из подросткового возраста, но даже он в 1903 году, когда братья Райт совершили свой первый полёт, уже учился в начальной школе. С тех пор амбициозными конструкторами разрабатывались самые разные образцы, которые по большей части разбивались: аэропланы с тянущим и толкающим винтом, трипланы, полуторапланы, "утки" и дельтапланы с треугольными крыльями.

Так что установившегося представления о том, как должен выглядеть аэроплан, ещё не существовало. Тем не менее, тем утром все мы понимали — с аэропланом "Ганза-Бранденбургер КД" что-то не так.

Казалось, проектирование аэроплана по ошибке поручили производителю сельхозтехники. Правда, в общих чертах он выглядел довольно обычно — маленький одномоторный биплан с тянущим винтом, с пропеллером с одной стороны и хвостовым стабилизатором и рулём с другой.

Однако на самом деле он не выдерживал сравнения с маленьким, радующим глаз "Ньюпором". У "Бранденбургера КД" были какие-то ужасно неправильные пропорции, как будто мы смотрели на нормальный аэроплан в ярмарочном кривом зеркале.

Аэроплан был чрезмерно высоко поднят над землёй по сравнению с его длиной и размахом крыльев. Узкий красно-коричневый фюзеляж с двигателем "Австро-Даймлер" полностью блокировал передний обзор, так что пилоту приходилось смотреть вперед через вырезы по бокам блока цилиндров (как и во многих других своих конструкциях, герр Хенкель, похоже, счёл возможность смотреть вперёд излишней роскошью).

Очень маленький руль, просто лопасть в форме запятой, держался на острой кромке хвостовой части фюзеляжа. Короткие крылья, прямоугольные и довольно широкие, сильно ограничивали пилоту обзор вниз. Обзор вверх через вырез в заднем крае верхнего крыла тоже был не лучше.

Но самой причудливой вещью в этом агрегате была опора между крыльями— не пара реек, как у нормального аэроплана, а конструкция из двух пирамид, соединённых посередине металлическим кронштейном в форме звезды, сильно смахивающая на брезентовый походный умывальник на четырех ножках.

Вершиной этих странностей, от которой и без того высокий аэроплан казался ещё выше, как карлик в цилиндре, стала любопытная конструкция обтекаемой формы из дерева и алюминия над верхним крылом. Мы выяснили, что там расположено вооружение аэроплана — единственный пулемёт Шварцлозе. Похоже, когда герр Хенкель проектировал аэроплан для австро-венгерских ВВС, то рассчитывал, что в его распоряжении окажется пулемёт, стреляющий сквозь пропеллер, как на всех последних немецких машинах.

Но не тут-то было — немецкое Военное министерство отказалось продавать Австрии прерыватель Фоккера, фактически, даже запретило его производство у нас по лицензии. Установить пулемёт поверх крыла придумали в последний момент, а обтекатель, повсеместно называемый "детский гробик", стал отчаянной попыткой уменьшить сопротивление.

Он не только почти не увеличивал скорость аэроплана, но, как мы скоро обнаружили, делал почти невозможным устранение неисправности пулемёта в полёте. Спустя годы говорили, что пилоты называли "Бранденбургер КД" летающим гробом.

Не припомню использования такого названия, хотя, оглядываясь назад, считаю его вполне уместным, а лакированный красновато-коричневый фюзеляж действительно выглядел как гроб. Я помню только одно прозвище, хотя его нечасто так называли: "Spinne", или "Паук". В конце концов, обычно имена предназначаются для людей или вещей, к которым мы испытываем хотя бы проблеск привязанности, а те, кто летал на "КД", разумеется, ничего подобного чувствовать не могли. Мы в молчании проделали обратный путь к палатке-столовой. Оба пилота-перегонщика уже находились там, и денщики угощали их напитками, как двоих выживших в железнодорожной катастрофе — невредимых, но всё ещё находящихся в состоянии сильного шока. Один из них был венгр, если я правильно помню, по фамилии Терчетани, другой — поляк Романович. Лицо последнего всё ещё могло посоперничать в белизне с мелом, он дрожащей рукой наливал себе очередную порцию шнапса.

— Пресвятая матерь божья, — сказал он, — пойду завтра в окопы добровольцем. Куда угодно — в штурмовой батальон, огнемётчики, в газовую, в похоронную команду — мне плевать.

— Что, все настолько плохо?

— Плохо? Господи Иисусе, я в жизни не летал ни на чем подобном. Даже «Авиатик», прозванный «кресло-качалка», и то лучше. Это просто катастрофа. Впервые я поднялся на нем в воздух вчера днем, и он сорвался в штопор на высоте две тысячи метров. Мне удалось выровнять его прямо у самой земли, один бог знает как. Он как змея петляет из стороны в сторону, а при посадке... Не знаю, как мне удалось не опрокинуться через голову, как бедняге Белонеку. Мы вылетели из Марбурга вполне неплохо, по крайней мере, эта свинья высоту набирает прилично, но только отлетели от аэродрома, как аэроплан Метцгера без всякой причины сорвался в штопор.

— Может, это случилось из-за проблем на взлёте?

Романович мрачно ухмыльнулся и залпом допил шнапс.

— Да, можно и так сказать. Только для Метцгера на этом все проблемы навсегда закончились. Бедный малый спикировал прямо в землю и вознесся на небо, как фейерверк — "пополнил ряды ангелов", как говорят у нас дома.

— А почему вы не повернули назад?

— Выбора нет, старик, приказы и всё такое. Понимаете, мы с Терчетани были в 14-й эскадрилье на Украине. В этом году у нас там случились проблемы с другим летающим недоноском, приснопамятным "Авиатиком BIII", известным как "кресло-качалка" или "ярмарочные качели". Эта штука убила так много наших ребят, что в конце концов у нас случился небольшой бунт, или, как это дипломатично называют офицеры, "массовый отказ выполнять свой долг", и мы заявили, что летать на нём больше не будем. Подразделение расформировали, а нас всех отправили в другие эскадрильи. Мы офицеры, а не рядовые, поэтому нас не могли расстрелять или сослать в штрафной батальон. Но говорю вам, мы меченые. Ещё один отказ выполнять свои обязанности — и нас ждут большие неприятности, не сомневайтесь.

— Как думаете, из этого "КД" получится боевая машина? — спросил Поточник.

Романовичу этот вопрос показался очень забавным.

— Я считаю, эта машина займёт прочное место в кратких хрониках воздушной войны — итальянцы либо подумают, что мы все рехнулись, и прекратят воевать, либо тоже врежутся в землю, преследуя нас. Вот тут... — он порылся в карманах кителя, — моё завещание, заверенное и подписанное. Будьте другом, оставьте его на хранении в канцелярии, ладно? А что до моего личного имущества — можете его продать, чтобы не беспокоиться с отправкой назад в Марбург.

На следующее утро, когда туман над долиной рассеялся, остатки эскадрильи 19Ф поднялись в воздух с лётного поля Капровидзы в сопровождении несуразного эскорта из двух "КД". Я сидел в ведущем аэроплане, с Тоттом в качестве пилота, а Поточник и лейтенант Суборич следовали за нами в другом исправном "Бранденбургере".

Над долиной Виппако стелились низкие облака, но офицер метеорологической службы заверил нас по телефону, что к западу от Изонцо они быстро рассеиваются, уступая место осеннему солнцу — идеальные условия для фотографирования. Аэропланы монотонно гудели, кругами набирая высоту. Мы вошли в облако примерно на тысяче метров и вынырнули из него на двух тысячах, чтобы выровняться с нашим эскортом.

Мы увидели, как два "КД" внезапно вынырнули из пушистого белого ковра облаков. Потом они встали в строй по обе стороны от нас и примерно на пятьдесят метров выше. Я с тревогой наблюдал за ними со своего места за пулемётом. Определённо, летели они как-то странно.

Я представил, как Терсетани и Романович сидят в кабинах, сжимая штурвал побелевшими от напряжения пальцами, и ждут первого признака крена, предвещающего неизбежный штопор и крушение. В который раз я порадовался, что независимо от опасностей фронтовой авиации двухместный "Бранденбургер" был, по крайней мере, простым и послушным старым вагоном, без особых недостатков, прочным и снисходительным к капризам пилотирования.

Я помахал им рукой, но они не ответили, думаю, в основном потому, что слишком боялись потерять управление. Во всяком случае, кажется, они справлялись с аэропланом лучше, чем вчера. Возможно, пилоты, летавшие раньше только на двухместниках, стали немного привыкать к "КД".

Кажется, они уже набрали достаточную скорость. Мы летели на семи восьмых мощности для набора высоты, но эти два "КД", казалось, шли совсем легко, примерно на трёх четвертях, судя по выхлопу, который на высоких оборотах обычно становится чёрным. Возможно, в конце концов всё сложится не так уж плохо.

При пересечении Монте-Косбана, немного севернее Гёрца, нас встретил неприцельный зенитный огонь. Как и собирались, мы сделали широкий круг над городом Кормонс и подошли к Градиске с тыла. Пока никаких признаков вражеских аэропланов. Мы летели на высоте три тысячи метров над целью — впереди Тотт и я, за нами — Поточник.

Наши фотокамеры охватывали один и тот же район, но эту операцию сочли настолько важной, что решили проводить её двумя аэропланами, на случай, если одному не удастся вернуться. Я, как ни старался, не смог разглядеть в лесу под нами никаких признаков пушки на железнодорожной платформе, только ветку железной дороги, отходящую от основной линии в лес.

Но это была не моя забота — мне следовало поработать с камерой, привезти в Хайденшафт не меньше двадцати фотопластин и передать их экспертам разведки, у которых есть лупы и стереоскопические приборы, чтобы точно определить, где притаился "Вальдшани".

Пару минут мы, как было приказано, кружили над целью, потом я выстрелил зелёной сигнальной ракетой в знак того, что мы закончили. Поточник покачал крыльями в ответ, и мы все — два "Бранденбургера" и эскорт, кружащийся над ними — развернулись, собираясь дать газ и рвануть домой. До сих пор нам всё сходило с рук, и конечно, сейчас должны были появиться итальянцы.

Будучи по натуре довольно подозрительным, я изрядно беспокоился из-за того, что нам удалось пролететь над целью и совершенно открыто заниматься фотографированием, не вызвав ни единого выстрела зенитного орудия снизу.

Едва мы пересекли Изонцо, как выяснилось, что всё это и в самом деле было слишком хорошо, чтобы быть правдой — из-за клочкастого облака на нас ринулись три "Ньюпора". Я бросил фотокамеру и встал наготове за Шварцлозе, надеясь, что патрон не заклинит, как в прошлый раз. Помню, я подумал, что не стоит торопиться стрелять, уверенный в мастерстве Тотта как летчика, и нужно обороняться, лишь когда покажется цель. Реальная надежда на спасение заключалась в том, чтобы набрать хорошую скорость в пикировании и обогнать итальянцев — всё-таки, мы находились недалеко от нашей линии фронта.

Заранее лавируя и уворачиваясь, чтобы сбить им прицел, мы бы только потеряли скорость, и тогда нас будет легче подловить. Итальянцам надо было приблизиться на тридцать метров или даже меньше, чтобы уверенно поразить цель, а в их пулеметных магазинах только около пятидесяти патронов...

Так я думал, пытаясь подбодрить сам себя, пока к нам приближались три знакомых контура. Однако, как бы то ни было, ничто не способно успокоить человека, которому вскоре придётся стоять во весь рост лишь за тонкой фанеркой фюзеляжа в качестве защиты, в трёх тысячах метров над землёй, лицом к лицу с пулемётом противника, на расстоянии меньшем, чем длина палисадника у большинства обывателей.

Дело в том, что в воздушном бою, в отличие от подводной атаки, всё происходит очень быстро. Мне это всегда казалось похожим на наркоз перед операцией— последняя мысль, когда в него входишь, первая, с которой приходишь в себя, а пара часов между ними каким-то образом теряются. Что-то очень похожее произошло тем утром над Изонцо — отчаянная и жестокая суматоха очередей и маневрирования, длившаяся, наверное, не более минуты.

Итальянцы пытались разделить нас, стремясь наброситься на один аэроплан и добить, как волки отделяют оленя от стада и загоняют его, так что нашей главной задачей было сохранять строй и прикрывать друг друга. Чуть выше пронёсся "Ньюпор" с "КД" на хвосте — как оказалось, это Терчетани пытался поразить цель. Я заметил, как Терчетани несколько раз выстрелил, но потом его пулемёт, должно быть, заклинило.

Во всяком случае, когда он оказался в поле зрения позади нас, я увидел, что он прервал атаку и теперь стоял на коленях, наполовину высунувшись из кабины, управляя аэропланом ногой и стуча кулаком по обтекателю пулемёта, пытаясь сбить его и добраться до оружия. Ему это не удалось. Я в ужасе наблюдал, как его аэроплан внезапно накренился и вошёл в штопор. Последнее, что я увидел тогда, всё ещё стоит перед глазами семьдесят лет спустя — дико размахивая руками и ногами, он несся навстречу смерти на скалы Карсо в трёх тысячах метров под нами. У нас не было времени горевать о нём — мы пытались спастись сами, со стороны солнца к нам приближался "Ньюпор". Ослеплённый лучами светила, я развернул пулемёт и ощутил, как он затрясся и загрохотал в моих руках, когда я нажал на спуск. Противник целился в мальтийский крест у нас на боку, и фюзеляж прошили пули.

Но мы выжили. "Ньюпор" промчался мимо, прямо под хвостом, и я дал по нему еще одну очередь. Итальянец зашёл с другой стороны, я опять выстрелил. Я видел его достаточно долго и успел разглядеть эмблему — чёрного кота на фюзеляже. Потом он внезапно скрылся за струей дыма и хвостом яркого красно-жёлтого пламени.

"Ньюпор" накренился и, кувыркаясь, полетел вниз, оставляя за собой спираль дыма, огонь лизал крепления крыльев, приближаясь к хвосту. Я запоздало сообразил, что только что сбил майора Оресте ди Каррачоло, Чёрного кота Италии.

Все это случилось за мгновения, хотя до сих пор я вижу все произошедшее ярко и отчетливо, словно во сне. У нас не было времени поздравлять друг друга с победой. Мы могли только возблагодарить удачно расположившиеся звезды и со всех ног удирать домой. В конце концов, мы и Поточник пересекли границу, кружась вокруг "КД" Романовича словно чибисы, защищающие неоперившегося птенца от ястребов: нелепая до абсурда ситуация, когда конвоируемые в итоге сопровождают обратно аэроплан, который предположительно должен сопровождать их.

"Ньюпоры" оставили нас в покое только после того, как мы достигли Дорнберга и оказались под прикрытием собственных зенитных батарей.

Пока мы скользили вниз по направлению к летному полю Капровидзы, у меня наконец-то появилось время, чтобы позволить себе роскошь пораскинуть мозгами. Последние десять минут или что-то около того мною в основном руководили инстинкты, основанные исключительно на ощущениях спинного мозга. Но сейчас светило солнце, вокруг царило полное спокойствие, за исключением непрерывной вибрации воздуха, а война как будто не существовала вовсе.

Лишь закопчённое дымом лицо, пропускающие солнечный свет дырки от пуль в фюзеляже, да раскалённый ствол пулемёта, отсвечивающий синевой после интенсивной стрельбы, напоминали, что недавние события не были чем-то вроде короткого и ужасного ночного кошмара. Я взглянул вниз, на фотокамеру, и обрадовался, что она уцелела. Мы потеряли один аэроплан, но выполнили миссию. Ах да, ещё мы сбили майора ди Каррачоло. Я неожиданно вспомнил об этом, сначала с удивлением, потом меня переполнил ужас при воспоминании, каким я видел его в последний раз — в огне и падающего в штопор. Война есть война, и я предпочитал, чтобы это случилось с ним, а не с нами, но всё же отплатить благородному врагу за великодушие, сжигая его живьём, казалось мне подлым.

Я надеялся, что, возможно, он был уже мёртв, когда "Ньюпор" стал падать, может, убит моей пулей, выстрелом в голову. Но я достаточно знал о войне в воздухе, чтобы усомниться в этом. Может быть, он умирал с обожжённой огнём и пузырящейся кожей, изо всех сил стараясь посадить аэроплан.

Или ему удалось освободиться от ремней и выброситься наружу, пережить примерно минуту ужаса, прежде чем разорваться, как кровавая бомба, на беспощадных камнях? В любом случае — ужасный конец. В те дни, до появления парашютов, смерть в огне была затаенным страхом для всех нас. Я носил с собой пистолет не для защиты, а чтобы избавить себя от страданий, если попаду в ловушку в горящем аэроплане. Я надеялся, что Каррачоло смог воспользоваться своим, если до этого дошло.

Около полудня мы приземлились в Капровидзе. Мы сдали коробки с фотографическими пластинами, сделали устный доклад, а потом я отправился прямиком в свою палатку, спать. Меня никогда не переставало удивлять, как воздушный бой, обычно длящийся несколько секунд, истощает запасы нервной энергии, которой хватило бы на несколько месяцев нормальной жизни.

Я снимал лётный комбинезон, когда в палатку просунул голову Петреску и почтительно отрапортовал, что в канцелярии меня просят к телефону. Я устало поднялся с походной койки. Какого чёрта им ещё нужно? Неужто это идиоты не могут хоть на час оставить меня в покое? Подняв лежащую на столе адъютанта телефонную трубку, я обнаружил, что это офицер из штаба Седьмого корпуса в Оппачьяселле.

— Это вы сбили итальянский одноместник над Фаджти-Хриб с час назад?

Я ответил, что, насколько мне известно, да, я имел такую печальную честь. Я ждал, что он скажет, где упал самолёт, и предложит какие-то обгоревшие обломки в качестве сувениров — должен признаться, у меня не было желания обладать подобными трофеями. То, что за этим последовало, оказалось для меня большой неожиданностью.

— Ну так вот, пилот здесь, у нас в штабе, его зовут майор Каррачоло, что-то вроде того, и как я понимаю, он весьма известная личность.

— Извините... я ничего не понимаю. Когда я видел, как падал аэроплан, он весь пылал...

— Именно так. Я так понимаю, этот ваш майор выбрался из кабины, встал на крыло и рулил, перегнувшись берез борт. Видимо, он сумел накренить штуковину так, чтобы ветром сбить пламя и не дать ему добраться до бензобака, а потом посадил машину на поле, рядом с одной из наших батарей. Наши ребята сказали, что никогда не видели таких полётов. Этот итальянец не иначе как циркач.

— Он сильно пострадал?

— Совсем нет — вывих плеча, несколько синяков, да подкоптился, вот и всё. Сейчас его латают военврачи, а когда закончат, мы пришлем его к вам. Я считаю, он военнопленный эскадрильи 19Ф. Можете и аэроплан забрать, если хотите. Мы у обломков часового поставили, чтобы деревенские мальчишки не растащили, но, честно говоря, там кроме пепла мало что осталось.

Майор Оресте ди Каррачоло прибыл на лётное поле Капровидзы примерно через час, на заднем сиденье длинной серой штабной машины. Часовые, вооружённые винтовками с пристёгнутыми штыками, сидели по обеим сторонам от него, а впереди — полковник из штаба. Дверца открылась, и майор спустился с подножки автомобиля навстречу нам.

У него была забинтована голова, левая рука на перевязи, но в остальном он выглядел невредимым, за исключением того, что брови, усы и аккуратная острая бородка были немного опалены. Он носил серо-зелёную форму итальянских ВВС, кожаную лётную куртку, расстёгнутую, так как вечер был тёплый, а также элегантные и, несомненно, очень дорогие высокие ботинки на шнуровке.

Может, я изобразил этого человека слишком разодетым. Надо признать, он был элегантным, не особенно высоким, но сильные руки и могучие плечи сразу выдавали в нём скульптора. Он с угрюмым видом подошёл ближе и отдал честь здоровой рукой, глядя на нас с самой свирепой ненавистью. Я сделал шаг вперёд, отсалютовал в ответ, потом протянул ему руку. Последние сомнения относительно силы майора рассеялись, когда кости моей руки хрустнули от рукопожатия.

Я приветствовал его на лётном поле Капровидзы на итальянском, разминая руку и пытаясь не выдать боль. Его чёрные глаза встретились с моими, майор пристально посмотрел на меня, потом лучезарно улыбнулся.

— О, герр лейтенант, так это вы?

— Да, — ответил я, — я имел честь сбить вас сегодня утром. Но поверьте, дорогой майор, мне в тысячу раз приятнее видеть вас живым и здоровым. Приношу свои извинения. Но надеюсь, вы меня поймёте, ведь война — жестокая штука.

— Ах, дорогой tenente, не упрекайте себя, я вас умоляю. Вы только выполняли свой долг и можете успокоить себя тем, что когда-нибудь станете рассказывать внукам, что именно вы покончили с военной карьерой майора ди Каррачоло... — он улыбнулся, — или, вернее, мне следует говорить — временно прервали карьеру майора ди Каррачоло, до тех пор, пока он не сбежал из тюрьмы и не вернулся сражаться за свою страну.

— Нет необходимости заключать вас в тюрьму, майор, если вы дадите мне слово не убегать. Как мне известно, вам сейчас за сорок, так что вас вполне могут репатриировать, если дадите слово больше не сражаться.

— Я никогда этого не пообещаю. В обычной войне это, может быть, и допустимо, но для патриота, сражающегося за полное освобождение своего народа, священный долг — бежать и снова драться до последнего вздоха.

— Что ж, ладно. Но, по крайней мере, сегодня вечером вы должны быть почётным гостем в нашей офицерской столовой. Я и мои однополчане настаиваем. Вы ведь можете пообещать мне не сбежать хотя бы на эти несколько часов?

Он широко улыбнулся в ответ.

— Можете считать, что я дал слово и буду рад воспользоваться вашим гостеприимством. Я всегда считал, что воюю против австрийской монархии, а не против австрийцев, которых уважаю, как умных и талантливых людей, таких же, как и мы.

— Отлично, но, с вашего позволения, скажите мне одну вещь, майор. Как именно мне удалось вас подстрелить? Солнце било мне в глаза, и я почти не мог прицелиться, да и сделал только несколько выстрелов. Вы держали нас на прицеле и вряд ли промахнулись бы, но в последний момент отвернули в сторону. Что случилось? Я спрашиваю, как авиатор авиатора.

— Это военная фортуна, мой дорогой... эээ?

— Прохазка. Отто Прохазка. Лейтенант императорского и королевского флота.

— Ах да, Прохазка. В общем, атакуя вас, я знал, что вы не можете целиться в меня из-за солнца, кроме того, от вашего пулемёта Шварцлозе пользы — как от садовой лейки. Но бывает, что и случайные выстрелы находят цель. Одна из ваших пуль повредила масляный насос, и горячее масло брызнуло мне в лицо. К тому времени как я протер глаза, я уже пролетал мимо вашего хвоста, и вы опять дали по мне очередь. А потом я увидел, что из-под капота двигателя вырывается пламя, и совершенно потерял к вам интерес, думаю, вам понятно, почему. Ну, а конец этой истории, я полагаю, вы уже знаете?

— Да, офицер разведки из Оппачьяселлы мне про это рассказал. По общему мнению, вас можно поздравить с блестящим завершением полёта. Но, дорогой майор, я вдвойне счастлив встретиться с вами, ведь это меня вы сопровождали через границу несколько дней назад, когда у нас сломался двигатель.

Он удивился, потом громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Так это были вы? Теперь я припоминаю ваш "Бранденбургер" — "Зоська", если память мне не изменяет? Значит, мы уже знакомы. Мой сержант хотел сбить вас, но я ему помешал. Потом он спрашивал меня: "Почему вы не дали мне сбить этих австрийских свиней, майор?" "Нет, — сказал я, — мы сохранили жизнь врагу, попавшему в беду, и это принесёт нам удачу. И кто знает? Может, когда-нибудь он сделает то же самое для нас". Что ж, вы и правда принесли мне удачу.

В этот вечер в нашей столовой состоялся праздничный ужин, какой только можно было устроить с нашим всё более скудным рационом. Может, еды и было маловато, зато местное вино лилось рекой. Нас развлекали цыганский оркестр, составленный из венгерского наземного персонала, и Поточник, замечательно игравший Шуберта на стоявшем в столовой пианино.

Присутствовал даже гауптман Краличек, выглядевший несчастным, как сова, которую вытащили на дневной свет — Мейерхоферу, Поточнику и мне пришлось буквально тащить его под руки. Что же до майора Каррачоло, он сам по себе был для нас великолепным развлечением.

Он вполне сносно говорил по-немецки, а при необходимости я мог помочь ему на итальянском, так что вечер превратился в серию баек о его жизни в Африке. Казалось, когда он не открывал озёра, или его не терзали львицы, он в основном проводил время в объятьях эритрейских любовниц, которые подпиливали кончики зубов и жевали кат. А когда воспоминаний об Африке оказывалось недостаточно, он всегда мог обратиться к своей карьере скульптора, любовника, дуэлянта и автогонщика.

В конце концов, стало казаться, будто он прожил столько жизней, что хватило бы на целую кучу народа. Майор был эксцентричной личностью, позёром, это правда, но я обнаружил, что меня это совершенно не раздражает. Ему нравилось развлекать людей, что же касается правдивости его историй, у меня не было ни малейшего сомнения, что большая часть из них действительно произошла — или чуть не произошла.

Только Поточник сидел с недовольным видом. Позже я спросил его, в чём дело.

— Этот невыносимый итальяшка и его сальное враньё. И уйма венгерских цыган, пиликающих на скрипках. Да ещё левантинец Мейерхофер в придачу. От такого кто угодно захворает. Это всё-таки немецкоговорящая империя, а не какой-то грязный базар в Константинополе.

— Да брось. Каррачоло, конечно, хвастун, но не сомневаюсь, что в основном он говорит правду.

— Обычный латинский выродок — будет тебе в лицо улыбаться и воткнёт нож в спину. Слушай, этот ублюдок пользуется духами, как женщина! Следовало пристрелить его, когда он приземлился, и покончить с этим.

Не считая этой капли яда, всё шло прекрасно до тех пор, пока около одиннадцати вечера я не услышал шум мотора подъезжающего грузовика, голоса солдат и хруст ботинок по дорожке. Я решил, что наши пьяницы вернулись из увольнения из Хайденшафта, вышел сказать им, чтобы вели себя потише — и лицом к лицу столкнулся с майором военной полиции и отрядом солдат, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. По их виду сразу было понятно, что здесь они по делу.

— Извините, — сказал я, — это, наверное, какая-то ошибка. Здесь аэродром императорских и королевских ВВС, а эта палатка — офицерская столовая.

— Мне это известно. Пожалуйста, посторонитесь.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал. Мы здесь, чтобы произвести арест.

Он оттолкнул меня и вошёл в палатку, его люди последовали за ним. Я услышал, как внутри внезапно воцарилась тишина, и тоже зашёл внутрь. Все замерли и удивлённо смотрели на незваных гостей, кое-кто слегка покачивался.

Все молчали. Ди Каррачоло всё ещё сидел между Мейерхофером и Поточником за длинным столом на козлах, со стаканом вина в поднятой руке. В бледном мерцающем свете керосиновой лампы, отбрасывающей глубокие тени, эта картина внезапно напомнила мне "Тайную вечерю" Караваджо, воспоминание о мессах в Великий четверг из моего давнего детства. Краличек первым пришёл в себя от удивления.

— Герр майор, могу я узнать причину этого вторжения?

— Герр командир, есть ли здесь итальянский военнопленный по имени... он заглянул в бумажку, которую держал в руке, — по имени Оресте Карло Борромео ди Каррачоло, в настоящее время — майор итальянских ВВC?

— Да, есть. Но на этот вечер — он наш гость, а завтра утром будет переведён в лагерь для военнопленных. Это обычная... — он растерянно оглянулся, — в общем, офицеры сказали мне, что в ВВС такие традиции.

— Начхать мне на ваши традиции.

Майор повернулся, обращаясь к Каррачоло.

— Вы Оресте Карло Борромео ди Каррачоло?

— Да, я, — спокойно ответил по-немецки пленник.

— У меня ордер на ваш арест по обвинению в государственной измене и дезертирстве из вооружённых сил его императорского величества. Вы пойдёте с нами. Фельдфебель, наденьте на него наручники.

— Но это же нелепо, — пробормотал Мейерхофер, а мы теснее сгрудились вокруг гостя. — Этот человек — майор итальянской авиации, военнопленный, сбитый нашим аэропланом сегодня утром...

— Мне всё равно, даже если он — китайский лётчик. Для австро-венгерской армии этот человек — австрийский подданный, уклонившийся от военной службы, чтобы воевать против императора в вооружённых силах вражеского государства. Если вы мне не верите — можете посмотреть ордер. А теперь, прошу вас, следуйте за мной, синьор ди Каррачоло. Вы получите отличную одиночную камеру в центральной тюрьме, а завтра вас допросит сам майор Бауманн. И я вам нисколько не завидую. Ведите его в грузовик, капрал.

Мы все подошли поближе, чтобы защитить нашего гостя-пленника — в армиях всего мира нормальные фронтовики испытывают инстинктивную неприязнь к военной полиции. Но мы почти ничего не могли сделать — против ордера на арест, подписанного майором Бауманном, помощником губернатора Триеста по безопасности, возражать невозможно. Бауманн был чиновником БВН, пользовавшегося дурной славой бюро военного надзора, созданного для управления австрийской зоной боевых действий по законам военного времени.

Он служил в Триесте недолго, но уже успел приобрести мрачную репутацию из-за жестокого обращения с политическими заключенными. Прежде чем майора увели, мы могли лишь пообещать ему проследить, чтобы в тюрьме его содержали в приличных условиях и обращались в соответствии с международными законами, как с обычным военнопленным.

Мы не преуспели в выполнении ни одного из этих обещаний. На следующее утро, когда мы увидели новости в газетах Триеста, никаких сомнений, что дела у нашего недавнего гостя совсем плохи, не оставалось. Мы прочли, что, хотя он и постоянно жил в Италии с 1891 года, родился и вырос он в городе Фиуме и никогда не отказывался от австрийского гражданства.

Кроме того, мы узнали, что, будучи призванным на военную службу, он сделал то же, что и тысячи других юных австрийцев, а в их числе и Адольф Гитлер — просто проигнорировал повестку, предписывающую явиться на медицинскую комиссию, и вместо этого бежал из страны. На протяжении многих лет это проделывали десятки тысяч призывников, как и сейчас, двадцать пять лет спустя, но теоретически он всё же являлся дезертиром.

Теперь его взяли в плен в итальянской военной форме, после серии газетных статей, где он декларировал свою неугасающую ненависть к австро-венгерской монархии. Это заслуживало справедливого суда и справедливого повешения. Судебный процесс, состоявшийся спустя четыре дня в королевском военном суде Триеста, в юридическом смысле, я полагаю, был достаточно корректным — по крайней мере, внешние приличия соблюдались в течение всех пятнадцати минут слушаний.

Для защиты обвиняемого присутствовал адвокат, а Мейерхофер и я представляли Австро-венгерские ВВС, но во всём остальном — это была старая Австрия в своём самом непривлекательном виде — грубый и высокопарный спектакль военного театра марионеток, в худших традициях генерала Гайнау. Немецкоязычные газеты Триеста сообщили о приговоре за день до суда. Но на самом деле иначе и быть не могло.

Ди Каррачоло не отрицал выдвинутых против него обвинений, только заявил — всё, что он сделал, он сделал для Италии и будет счастлив исключительной чести умереть, как мученик, во имя освобождения своего народа. Я прямо-таки видел, как он уже принимает героическую позу, подобно одной из своих скульптур.

Было совершенно очевидно, что в тюрьме с ним плохо обращались — лицо в синяках, волосы и борода беспощадно острижены, а чтобы усилить унижение, у него отобрали одежду, выдав вместо неё поношенную серую камуфляжную форму австрийского рядового, примерно вдвое длиннее его роста, так что на скамье подсудимых ему пришлось придерживать брюки, а двое часовых с каменными лицами стояли позади с примкнутыми штыками. Майор закончил говорить.

Судья со скучающим видом оторвал взгляд от кроссворда и безразличным тоном осведомился:

— Это всё?

Это было всё.

— Что ж, отлично. Оресте Карло Борромео ди Каррачоло, согласно гражданскому Уголовному кодексу, военному Уголовному кодексу и Своду законов военного времени, суд признал вас виновным. Таким образом, вы приговариваетесь к смертной казни через расстрел. Приговор будет приведён в исполнение в течение двадцати четырёх часов. Следующее дело, пожалуйста.

В складском бараке аэродрома Капровидзы тем вечером состоялось поспешное секретное совещание офицеров. Все мы, как ни странно, даже Поточник, были возмущены столь жестоким отношением к нашему гостю, которого теперь ожидал расстрел на следующее утро, по морально и юридически неубедительным причинам. Мы решили, что следует сделать что-нибудь, хотя бы для того, чтобы сохранить честь эскадрильи 19Ф и доказать солидарность лётчиков всех национальностей.

В конце концов, нас с Мейерхофером выбрали представителями подразделения, чтобы мы приняли необходимые меры. Я позаимствовал отрядный мотоцикл и направился в Триест, а ближе к вечеру, перед закатом, оберлейтенант Мейерхофер вылетел в одиночку на "Ганза Бранденбургере" с кусками белой ткани, развевающимися на крыльях.

Времени было в обрез. Мы оказались по уши втянуты в дело, которое теперь, когда я оглядываюсь назад, выглядит как один из самых странных эпизодов истории габсбургского офицерского корпуса — если бы это открылось, мы все легко могли бы оказаться перед расстрельным взводом вместе с майором Каррачоло.

Глава двенадцатая

В соответствии с законом

Следующее утро выдалось облачным, но спокойным. Местом казни назначили военный плац между Вилла-Опичина и Требичиано на пустынном карстовом плато, возвышающемся над Триестом — унылом ровном пространстве среди редких сосен, продуваемом ветрами, где вся растительность годами вытаптывалась солдатскими сапогами под рёв приказов сержантов. Я чувствовал облегчение — как я полагал, первоначально Каррачоло собирались расстрелять у крепостной стены в центре города, но потом решили перенести эту жуткую церемонию сюда, на гору, опасаясь возможных беспорядков и демонстраций городских итальянцев.

Неподалёку было маленькое запущенное кладбище, где когда-то хоронили жертв оспы из города внизу. После казни тело тайно похоронят здесь, в безымянной могиле. В старой Австрии имелся многолетний опыт подобных действий, и я знал, что энтузиазм патриотов, желающих возложить на могилу венки, сильно поубавится при мысли, что им придётся тащиться сюда из Триеста.

С первыми лучами солнца мы с Мейерхофером прибыли туда на штабной машине. Мы почти не разговаривали, внутри у нас всё сжималось от дурных предчувствий, но что толку было нервничать и болтать? Тем холодным осенним утром, пока небо над Липиццей постепенно светлело, мы молча стояли в ожидании. Нам с трудом удалось получить разрешение там присутствовать.

У меня состоялся неприятный разговор с командующим военно-морским округом, контр-адмиралом, бароном фон Куделкой. Я объяснял, почему мне следует присутствовать на казни, как представителю австро-венгерского военно-морского флота. В конце концов я был вынужден аргументировать тем, что поскольку город Фиуме входит в семьдесят второй военный округ, откуда набирают новобранцев для пополнения личного состава флота, технически майор Каррачоло мог считаться дезертиром императорского и королевского военно-морского флота.

Адмирал удивлённо посмотрел на меня, видимо, задаваясь вопросом, не коллекционирую ли я наручники и кожаные ремни.

— Хм. Отчего вы так стремитесь на казнь, Прохазка? Интересуетесь такими вещами? Сам я всегда старался этого избегать, с тех пор как лейтенантом на миноносце вынужден был присутствовать при повешении одного из членов экипажа, зарезавшего вагоновожатого в Заре. Если хотите моего совета — оставьте это полицейскому департаменту, им это доставляет удовольствие.

— Смею заверить, казнь не представляет для меня никакого интереса, герр адмирал. Просто мы с однополчанами... эээ... возмущены подлым вероломством этого человека в отношении императора и короля и его низким предательством Австрийского императорского дома.

— Вы... что?

— Возмущены его предательством, герр адмирал. И мы убеждены, что когда эта свинья получит по заслугам, должны присутствовать представители и армии, и флота, чтобы увидеть, как свершится правосудие.

— Но бога ради, Прохазка, насколько мне известно, этот ваш итальянец — австрийский подданный только в самом формальном смысле слова. Чёрт побери, если мы станем расстреливать каждого, кто уклонился от службы в австро-венгерской армии и покинул эту страну за прошедшие тридцать лет, всем военным заводам придётся сверхурочно производить боеприпасы. Я сказал бы, что примерно две трети американской армии формально — австрийские подданные. Да, как командующий округом, я согласен, что этот тип заслуживает расстрела, но как моряк и понюхавший пороху солдат Австрийского императорского дома, должен сказать, что это отвратительно. Я считаю, что военные ищут жертвы для устрашения остальных, и откровенно говоря, меня удивляет, что вам, молодым, хочется участвовать в этом жалком фарсе. Проклятые войны разрушают всё, что нам было дорого. Даже молодые офицеры становятся теперь педантами и доносчиками — не лучше кучки пруссаков. Честно говоря, от кавалера ордена Марии Терезии я ожидал большего. Ну ладно, получайте...

Он презрительно нацарапал что-то на листке бумаги.

— Вот ваше проклятое разрешение, подавитесь. Увидите, как какого-то несчастного привяжут к столбу и расстреляют, и второй раз смотреть на это вам не захочется.

И вот мы стоим на плацу в ожидании, подкрепившись лишь глотком из фляжки Мейерхофера. Я посмотрел на часы — шесть десять. Нам сказали — в половине седьмого. Может, они приедут позднее, если вообще появятся? Что, если они приедут раньше? На лекциях по тактике в Военно-морской академии нам всегда говорили, что военные операции следует планировать по меньшей мере на семьдесят пять процентов, а около двадцати пяти процентов оставлять на волю случая. Дрожа от холода тем ранним утром, я начинал подозревать, что мы отличным образом инвертировали эту пропорцию.

Наконец мы услышали лязг и скрежет мотора грузовика, с трудом преодолевавшего последние повороты петляющей зигзагами дороги от Триеста. В нём ехала расстрельная команда — десять юных, жалко выглядящих солдат во главе с лейтенантом, лицо которого выдавало желание оказаться в любом другом месте, где угодно, только не здесь и не сейчас.

За грузовиком следовал автомобиль с печально известным майором Бауманном, которому всегда нравилось присутствовать на казнях своих жертв, и капитаном из канцелярии военного суда.

Их сопровождал военный капеллан с двумя золотыми полосками на манжетах сутаны и военврач с чёрным саквояжем — полагаю, чтобы удостоверить смерть. Группа рабочих только что закончила устанавливать на каменистом плацу столб и провела белую черту в десяти шагах перед ним.

Последним, немного позади остальных, прибыл второй грузовик. Он с грохотом остановился, два солдата, вооружённых винтовками с пристёгнутыми штыками, вышли и откинули борт. В грузовике сидел главный герой представления, в наручниках, в сопровождении ещё четырех солдат. Ему помогли спуститься из грузовика, не особенно любезно.

Он выглядел бледным и измученным — видимо, Бауманн и его подручные применяли свои обычные методы даже к тем заключённым, которые сознавались во всём с самого начала. Но я видел, что даже почти наголо остриженный, в залатанной пехотной форме на несколько размеров больше, чем нужно, майор ди Каррачоло всё же держится с достоинством и выправкой настоящего офицера. Я снова взглянул на часы.

Уже шесть семнадцать. Мы с Мейерхофером прислушивались, пытаясь уловить любой непривычный звук, но до сих пор нам удалось различить только шум города внизу, пробуждавшегося, чтобы встретить ещё один день войны — свистки локомотивов на товарной станции и заводские гудки. И конечно, постоянный приглушённый грохот артиллерии вдалеке, на Карсо.

Начиналась процедура исполнения приговора. Я только однажды присутствовал на казни — моей собственной, в форте посреди Аравийской пустыни в 1915 году, когда туркам взбрело в голову повесить меня как шпиона. Но сейчас я впервые наблюдал эту процедуру как свидетель, и это лишь увеличивало мое глубокое отвращение к смертной казни.

Убить человека в бою не слишком трудно — я уже много раз это делал, и мне наверняка предстоит не раз сделать это снова. При этом обычно нет времени рассуждать, изобретать лучшие причины, чем ту, что противник неизбежно убьёт тебя, если ты не убьёшь первым. В процедуре, которую я наблюдал тем утром, самым гадким стало то, что всё выполнялось хладнокровно и обдуманно. Они делали это в тысячу раз отвратительнее и подлее, чем самый отпетый мерзавец, всаживающий в драке нож в спину хозяину пивнушки.

Сначала промаршировал расстрельный взвод, одного за другим солдат по команде направляли к грузовику, где они брали заряженные винтовки. В двух из десяти были холостые патроны, так что новобранцы могли впоследствии утешаться, думая, что это не его пуля сразила беззащитного человека — на самом деле слабая отговорка, ведь каждый, кто когда-либо стрелял из армейской винтовки, сразу почувствует разницу в отдаче между боевым патроном и холостым.

Эта часть представления завершилась, пленного вывели и привязали к столбу. Потом, к моему удивлению, к нему подошёл доктор с чёрным саквояжем, вытащил стетоскоп и расстегнул китель ди Каррачоло. Врач приложил инструмент к груди смертника, потом пощупал его пульс.

— Что он делает?— прошептал я Мейерхоферу.

— Проверяет, годится ли бедняга для смертной казни.

— А если нет, что тогда?

— Думаю, они отправят его в тюремный госпиталь, а потом, когда ему станет лучше, опять привезут сюда и расстреляют.

Медицина сделала для жертвы то немногое, что могла, теперь настал черёд католической церкви. Её представлял молодой капеллан с распятием и в лиловой траурной епитрахили. Кажется, тут возникли проблемы. Подошёл Бауманн, потом капеллан подал мне знак присоединиться к ним. Ди Каррачоло был сконфужен и отказывался говорить по-немецки.

— Tenente, — сказал он, улыбнувшись, — боюсь, что нервное напряжение из-за приготовлений к расстрелу заставило меня забыть немецкий. Не будете ли вы так любезны сказать этим людям, что я агностик и франкмасон, так что мне, конечно, не нужны услуги этого реакционера в чёрной рясе.

Я перевёл это замечание для капеллана и майора Бауманна. На мгновение мне показалось, что Бауманн, этот огромный, краснолицый человек с постоянно наклонённой, как у быка, головой, сейчас взорвётся. Он выпучил глаза и побагровел от злости.

— Да как ты смеешь, ползучая итальянская гадюка! Ты сейчас подчиняешься военным законам, и если я велел тебе получить отпущение грехов, значит, ты его, чёрт возьми, получишь! Понятно? Герр капеллан, немедленно отпустите грехи этому ублюдку и дайте ему последнее напутствие, чтобы мы, наконец, смогли его расстрелять.

— Но, герр оберст, пленный отказывается исповедаться...

— Делайте что сказано, черт возьми!

Так что ди Каррачоло поспешно отпустили грехи и помазали миром "in nomine patris et filii et spiritu sancti" [36]. Затем капеллан быстро удалился, чтобы уступить место сержанту, несущему металлический диск на веревке.

Это была крышка от жестяной консервной банки. Он повесил её майору на шею, чтобы она оказалась прямо напротив сердца, как мишень для расстрельной команды.

Наши ребята уже добрых четверть часа должны быть в воздухе, чтобы отобрать дичь. Где же они? Мейерхфер сказал, что они, конечно, видели, как он сбросил контейнер с сообщением. Внезапно мои размышления были прерваны.

— С вашего позволения, герр лейтенант, герр майор. Снова этот пленный — он хочет поговорить с вами обоими. Я опять пошёл к ди Каррачоло, привязанному к столбу, но пока ещё не с завязанными глазами. Бауманн, наклонив голову, шествовал рядом со мной и бормотал, захлёбываясь от злости:

— Ну, что ещё на этот раз, тысяча чертей? Герр лейтенант, скажите этой недисциплинированной итальянской свинье, чтобы прекратил растрачивать мое время понапрасну, и пусть встает по стойке "смирно", когда обращается ко мне.

Я перевёл ди Каррачоло эти замечания.

— Пожалуйста, сообщите майору, — сказал он, — что мне не предоставили возможность исполнить последнее желание.

Я передал это Бауманну. Ответом стал немедленный и жестокий удар смертнику по лицу.

— Что за чертовщина! Последнее желание, ах ты, дерьмо собачье... Клянусь Богом, я тебя пристрелю... то есть, ты, проклятый итальяшка...

— Я только прошу позволить высказать последнюю просьбу. Я полагаю, это общепринято в отношении приговоренных...

Я почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Бауманн уже вытаскивал из ножен саблю, и в любой момент мог ей воспользоваться. Для моральной поддержки я кивком подозвал Мейерхофера.

— Герр майор, со всем уважением, мы считаем, что следует удовлетворить последнее желание этого человека. Таков обычай во всех цивилизованных странах.

— В воинском уставе ничего об этом не сказано.

— Да, герр майор, но всё же таков обычай. Оберлейтенант Мейерхофер и я представляем здесь Австро-венгерские военно-воздушные силы и императорский флот соответственно, и мы считаем, что будет досадно, если в отчётах об этом событии нам придётся упоминать о таком упущении.

— Ну ладно, чёрт с вами. Исполняйте последнее желание этой скотины, но не медлите с этим. Заключённые в бараках ждут моих допросов. Чего он хочет?

— Сказать последнее слово, если позволите, герр майор.

— Последнее слово? Будь он проклят, я этого не допущу...

— Но оберлейтенант Мейерхофер и я почтительно настаиваем, герр майор. То, что смертнику дозволяется сказать речь у виселицы, или, как в данном случае, у столба — тоже обычай. Так что, если он объединит это со своей последней просьбой, мы сэкономим время, и все останутся довольны.

Бауманн закатил глаза.

— Ох, ну ладно. На каком языке хочет говорить этот мерзавец?

— Думаю, на итальянском, герр майор.

Каррачоло кивнул.

— Герр оберлейтенант,— крикнул Бауманн, обращаясь к офицеру, командующему расстрельным взводом, — кто-нибудь из ваших знает итальянский?

— Осмелюсь доложить, нет, герр майор. Они все русины.

— Тогда пусть говорит. Только поживее, и никакой агитации, понятно?

Итак, майор Каррачоло, крепко привязанный к столбу, начал последнюю речь. Полагаю, из всех присутствовавших только я полностью понимал смысл звонких фраз, разносившихся над унылым и пустынным плато на высоком карстовом гребне — la Patria, Italia, il Risorgimento, священное пламя патриотизма, освобождение последних частей Италии от власти Франциско Джузеппе, "толстогубого старого палача", как описал его майор. Юные солдаты из расстрельной команды ёрзали от нетерпения, а среди сосен чирикали просыпающиеся птицы.

Майор Бауманн уже нетерпеливо постукивал ботинком по земле и смотрел на часы. Но Каррачоло продолжал восторженно говорить о великой чести пролить кровь за свой народ в последние дни борьбы за то, чтобы "навсегда задушить двухголового австрийского стервятника".

Он предсказал, что будущие поколения станут свято чтить место, где он пролил кровь своего сердца за святое дело свободы. Потом он переключил внимание на меня.

— Но что сказать... si orrible, si perfido... о тех гадюках, чьи жизни я когда-то пощадил, о тех, что сейчас злорадствуют по поводу моей смерти. Да, мой австрийский друг, вы не смогли справиться со мной в честном бою, в воздухе, а теперь пришли посмотреть, как меня расстреляют, беспомощного, привязанного к столбу, как собаку. Скажите спасибо, что мне завяжут глаза, и я не смогу заглянуть в глубину вашей чёрной души.

"Если бы ты только знал, — думал я,— если бы ты только знал... Но продолжай, мой итальянский друг, чем дольше ты разглагольствуешь, тем больше пройдёт времени. Но куда же они запропастились, чёрт бы их взял? Уже почти шесть сорок".

Неожиданно Бауманн рявкнул:

— Ну всё, хватит, достаточно, слышишь? Ты воспользовался своим правом говорить. Завтрак остынет.

— Но герр майор... — возразил я.

— Заткнитесь. Фельдфебель, завяжите ему глаза, и покончим с этим.

Моё сердце заколотилось. Теперь времени не оставалось — две минуты самое большее. Когда Каррачоло завязали глаза, он запел "Хор еврейских рабов" из "Набукко" Верди.

Я подумал, что даже учитывая эти печальные обстоятельства, он всё же был куда лучшим скульптором, чем оперным певцом.

Наконец, всё было готово.

— Заряжай! Товсь!

Загремели затворы десяти винтовок.

— Целься!

Винтовки направили на цель, а оберлейтенант поднял саблю. Я увидел, как дрожала его рука.

Тут в конце плаца послышался автомобильный гудок. Вверх по дороге взбирался грузовик, с самой большой скоростью, какой только мог в те дни развить грузовик, полный солдат. Он остановился, и оберлейтенант, нерешительно опустив саблю, отдал солдатам команду опустить оружие.

— Господи, ну что ещё такое? — сказал Бауманн.

Когда из грузовика вышел офицер и отдал честь, я увидел, что на нём и его людях высокие, без козырьков, фуражки венгерской кавалерии.

— Герр майор, — сказал молодой гауптманн по-немецки с певучим венгерским акцентом, — боюсь, я вынужден почтеннейше просить забрать ваш расстрельный взвод и позволить моим людям казнить преступника.

— На каком основании, чёрт вас возьми?

— Выяснилось, что поскольку этот человек уроженец Фиуме, он является подданным Франца Иосифа, святейшего короля Венгрии, а не Франца Иосифа, императора Австрии, и потому попадает под юрисдикцию военной власти Венгерского королевства.

— Я так не считаю, — неуверенно пробормотал Бауманн. — Означает ли это, что вы намерены судить его повторно?

— Со всем уважением, нет. Королевское правительство Венгрии в Будапеште вполне удовлетворено вердиктом военного суда Триеста. Но правительство заинтересовано в том, чтобы он был расстрелян венгерскими войсками. Это дело передано премьер-министру Тисе, и он на этом настаивает. У меня есть с собой телеграмма, возможно, вы желаете её увидеть.

— Но это нелепо... возмутительно. Суд заверили, что этот человек — подданный Австрии.

— Если он уроженец Фиуме, то это, с вашего позволения, невозможно. После соглашения 1867 года Фиуме является венгерской территорией.

— Но не весь...

— Окрестности возможно и нет. Но основная часть города управляется из Будапешта.

— Я отказываюсь это признавать — суд установил, что этот человек родился в районе Кантрида, то есть на австрийской территории...

— Но с вашего позволения, его свидетельство о рождении выписано в районе Бергуди, который находится на венгерской территории…

— Но позднее он постоянно проживал в районе Пилицца...

— Который вошел в состав Венгрии в 1887 году, когда границы города были расширены.

Венгерский капитан повернулся к своему сержанту и сказал что-то на мадьярском. Тот поспешно направился к грузовику и вернулся с картой.

— Вот, герр майор. Могу я почтеннейше предложить урегулировать этот вопрос, выяснив у осуждённого, на какой улице он жил, прежде чем уехал в Италию?

С глаз ди Каррачоло сняли повязку и, с моей помощью в качестве переводчика вежливо попросили указать, где именно он жил четверть века назад, чтобы можно было решить, австрийские или венгерские войска будут иметь честь его расстрелять. Это его развеселило.

— Tenente, — выдохнул он, — прошу вас, скажите этим шутам, чтобы поторопились меня расстрелять, иначе я умру, задохнувшись от смеха.

В конце концов, поскольку соглашение о точной государственной принадлежности осуждённого достигнуто не было, Бауманн решил этот вопрос в своей обычной манере.

— Герр оберлейтенант, уберите с дороги этих жирных мадьярских гадов и расстреляйте этого человека.

— Герр майор, я вынужден выразить протест... Моё правительство примет очень серьёзные...

— Засуньте себе в зад ваши протесты, вы, левантийские цыгане. Расстрельный взвод, приготовиться!

Но расстрельный взвод был занят другим делом. Гонведы приблизились к белой линии и попытались оттолкнуть австрийцев. Завязалась драка, и к тому времени, как оба офицера восстановили некое подобие порядка, в ход пошли приклады винтовок. Наконец, удалось достичь хоть какого-то соглашения — расстрельная команда будет состоять из десяти человек, пяти австрийских солдат и пяти венгерских.

Однако тогда возникла проблема — кто отдаст команду "пли" и на каком языке. В конце концов, договорились, что оба офицера будут стоять с поднятыми саблями, а финальный приказ отдадут на французском.

Таким образом, ранним осенним утром на военном плацу имперской и королевской армии неподалёку от Триеста происходило странное действо — десять австро-венгерских солдат несколько минут скандировали: "Tirez bedeutet Feuer, Tirez bedeutet Feuer..."[37].

Они всё ещё занимались этими разборками, когда я услышал отдалённый гул. Мы с Мейерхофером обернулись и посмотрели на небо, на северо-запад. Их было пять. Когда они приблизились, мы смогли разглядеть четыре "Ньюпора" и двухместник, похоже, "Савойя Помилио".

Что касается Бауманна и международной расстрельной команды, они были слишком озабочены изучением повелительного наклонения французских глаголов, почти до того момента, когда лидирующий одноместник спикировал в атаку, и по камням застучали первые пули. Несколько человек попытались отстреливаться, но большинство просто бросилось прятаться за грузовик или среди валунов, довольствуясь случайными выстрелами. Тем временем двухместник приземлился на другой стороне учебного плаца.

Мы с Мейерхофером выбрались из укрытия и побежали к столбу с Каррачоло, майор всё еще стоял с завязанными глазами и, как я мог представить, был совершенно сбит с толку внезапным поворотом событий. Позже, когда нас допрашивали, мы сказали, что он уже успел сам вырваться на свободу, и мы схватились с ним, когда он собирался сбежать.

Однако на самом деле всё происходило совсем не так. Мейерхофер сорвал с глаз пленного повязку, а я перерезал верёвки карманным ножом. Во всех направлениях над нами свистели пули, поскольку теперь к перестрелке между солдатами и кружащимися в небе истребителями присоединился пилот итальянского двухместника, стреляющий очередями из пулемёта поверх наших голов, чтобы удержать солдат позади грузовиков.

Боюсь, что даже оказавшись на свободе, майор Каррачоло причинял неудобства. Видимо, за последние несколько дней он морально готовился к мученической смерти, так что теперь ему было нелегко принять столь внезапную и драматичную перемену своей судьбы.

Ещё при нашей первой встрече он показался мне довольно крепко сложенным человеком, а сейчас мне довелось проверить это наблюдение — он врезал мне так, что почти свалил с ног. В конце концов, нам с Мейерхофером пришлось общими усилиями его скрутить. Потом мы практически на руках потащили его к аэроплану и запихнули в кабину. Прежде чем нам удалось его уложить, пилот нажал на газ, и аэроплан, подпрыгивая, рванул через каменистое поле в сопровождении брызг прощальных выстрелов из-за грузовика.

Когда мы увидели аэроплан в последний раз, он вместе с эскортом набирал высоту в осеннем небе над Триестским заливом. И на этом всё закончилось — по крайней мере, то, что касалось майора Каррачоло.

А нам, оставшимся внизу, теперь пришлось выкарабкиваться из неприятностей. Как и следовало ожидать, из-за этого произошла чёртова куча — приговорённого к смерти политического заключённого нагло, среди бела дня увели прямо из-под носа палачей, на окраине одного из главных городов австро-венгерской монархии.

Нас обоих долго и подробно допрашивали в департаменте военного прокурора — все явно понимали, что дело нечисто.

Мы энергично лжесвидетельствовали, и поскольку предварительно согласовали, что говорить, прокуратуре, по крайней мере, сразу не удалось собрать достаточно доказательств для судебного преследования, несмотря даже на то, что верёвки, которыми был связан майор Каррачоло, как обнаружилось, были перерезаны ножом австрийского производства, впоследствии подобранным на месте происшествия, с инициалами О.П.

Я понимал — моя история о том, что он, должно быть, вытащил нож из моего кармана до того, как его привязали к столбу, звучала в высшей степени неубедительно. На некоторое время меня оставили в покое, но я не сомневался, что расследование будет продолжено.

Что касается майора Каррачоло, он вернулся домой национальным героем. Той осенью, после лета кровавых сражений при Изонцо, с дикими потерями при минимальных достижениях, у итальянцев было мало поводов для радости, так что этот побег стал прекрасной возможностью разжечь слабеющий народный энтузиазм.

Майора повысили в звании до полковника, отдали под его руководство эскадрилью самых современных аэропланов, отправили в поездку по Соединённым Штатам, и куда бы он ни направлялся, как правило, с ним обращались, как с героем.

Кроме того, он написал книгу о своих приключениях. Она вышла в начале 1917 года, один экземпляр через Швейцарию прислали мне в Каттаро, где я снова командовал подлодкой. Должен признать, оперная помпезность в прозе — это очень забавно, но по ряду пунктов на редкость неточно. В частности, там говорилось о том, как майор тайно передал сообщение своей эскадрилье из застенка в триестской тюрьме — само собой разумеется, с помощью влюбившейся в него дочери тюремщика. И о том, как его речь с эшафота (по версии майора, его собирались повесить) так тронула присутствовавших там венгерских солдат, что с криком "Viva la libertà d’Ungheria! A basso la tiranneria Austriaca!" они обратили оружие против австрийских угнетателей и освободили майора.

Мне во всей этой истории отводилась лишь эпизодическая роль — австрийский морской офицер польского происхождения по фамилии Бродаски, чьё дремлющее национальное сознание майор пробудил своим призывом к свободе, так что он наконец-то сбросил иго старой Австрии и вонзил в себя собственную саблю для искупления вины.

Майор ди Каррачоло с полной уверенностью утверждал, что именно его побег стал последней каплей, разбившей сердце старого императора, последними словами которого, как сообщали достоверные источники, были: "O Carraciolo, questo diavolo incarnato!".

Имелось также последнее письмо смертника, переданное чиновнику военной прокуратуры утром перед казнью. Обычно подобные письма, не вскрывая, пересылали родственникам покойного — даже в 1916 году в Австрии ещё оставалось достаточно порядочности для соблюдения такого рода приличий. Но поскольку приговорённого в конце концов не расстреляли, то сочли возможным открыть этот толстый конверт с тремя печатями.

Он содержал подробный чертёж мемориала Каррачоло, который нужно возвести после войны на месте казни, на гребне горы над Триестом. Тщательно прорисованный майором за последние дни в тюрьме, этот памятник, несомненно, имел бы очень впечатляющий вид, если бы когда-нибудь был построен: нечто вроде свадебного торта из белого мрамора, украшенного обнажёнными фигурами — в основном молодых женщин. На верхнем ярусе располагалась статуя самого героя в предсмертной агонии, излучающая свет, как Господь, выходящий из гробницы, а со всех сторон падали австрийские угнетатели, сражённые и ослеплённые.

Надпись на монументе гласила: "Giovenezza, Giovanezza, Sacra Primavera di Bellezza!" — "Молодость, молодость, священная весна красоты!" Честно говоря, мне показалось, что для человека, которому в то время исполнилось почти сорок пять, это немного чересчур.

Вообще-то тем сентябрьским утром, когда аэроплан поднялся в небо над Адриатикой, я не в последний раз видел майора Оресте ди Каррачоло. Помню, это произошло в 1934 году, когда по делам польского военного флота я снова попал в порт Фиуме, для посещения бывшей верфи Ганц-Данубиус в Бергуди, теперь переименованной в Кантиери Навале ди что-то там.

С тех пор как я в последний раз видел этот город, когда четыре года учился в императорской и королевской Военно-морской академии, многое изменилось. Теперь я, седой капитан, приближающийся к полувековому юбилею, занимался организацией только что созданного польского подводного флота. А что касается Фиуме, город стал самой восточной окраиной Италии, которую возглавлял Муссолини.

Годы были не слишком снисходительны к нам обоим, но в итоге, осмотрев обшарпанные улицы этого некогда оживлённого города, я решил, что Фиуме пришлось хуже. От звания главного города, более того, единственного морского порта венгерского королевства, статус Фиуме понизился до города-призрака, спорной территории на границе с Югославией, разделённой пополам отвратительным ржавым забором из колючей проволоки и гофрированного железа.

Большую часть этого сделали политики, остальное — Великая депрессия. Мне в этом городе требовалось изучить старые верфи Данубиуса, участвующие в тендере на поставку подводных лодок для польского флота. Я пришёл к выводу, что самую выгодную почти во всех отношениях сделку предлагал польским налогоплательщикам другой участник тендера, верфь "Фейеноорд" из Роттердама.

Так что, написав отчёт в номере старого отеля "Ллойд палаццо" и внеся тем самым свой небольшой вклад в упадок Фиуме, я отправился на прогулку, поскольку мне надо было убить полдня до поезда в Вену.

"Никогда не возвращайся назад" — я всегда считал это законом жизни. Процветающий город, где я когда-то провёл четыре года юности, стал теперь нищим и оборванным призраком прошлого — живое кладбище, где на улицах росла трава и бродячие собаки рылись в отбросах, некрополь, населённый калеками, нищими и сошедшими с ума от ужаса, такой же, как любой другой порт Италии или Леванта, но к несчастью, оказавшийся на границе центральной Европы — как трущобы Неаполя без неаполитанского веселья.

Ещё сильнее подавленный, я повернул назад от старой Морской академии — теперь полуразрушенной "общественной больницы" — из тех, что служат последней станцией перед кладбищем, и остановился в кафе, которое я когда-то знал как "Riva Szapáry", теперь переименованном в "Via Vittorio Emmanuele" или что-то вроде того. Стоя у бара, я услышал за спиной голос.

— Tenente, non si me ricorda? [38]

Я обернулся. Мне не удалось узнать его с первого взгляда — жалкое существо без зубов, с повязкой на глазу сидело с чашкой остывшего кофе за столиком, а позади него стоял костыль.

— Tenente, вы, наверняка, помните меня — я ваш старый враг, Оресте ди Каррачоло, которому вы помогли сбежать прямо из-под винтовок расстрельного взвода как-то утром.

Я понял, что он ужасно беден. Я купил ему граппу, он жадно проглотил её, а потом стал рассказывать о том, что случилось за прошедшие годы, с тех пор как мы встречались в последний раз.

Он сказал, что отлично служил все оставшиеся годы войны, одержал ещё восемь побед, а потом, после перемирия, вернулся в студию и некоторое время, пока города и селения Италии соперничали между собой в великолепии военных мемориалов, дела у него шли успешно.

Однако он всё больше скучал и потому пошёл в политику. В 1919 году он вернулся в Фиуме вместе с поэтом-авиатором Габриэле д'Аннуцио и в течение следующих лет сыграл главную роль в кратком и странном эпизоде истории Европы, профашистском "Регенстве Фиуме", когда д'Аннуцио и его головорезы — в основном, полусумасшедшие, выжившие в окопах Изонцо — объявили это место независимым городом-государством с мессианскими, почти безумными законами.

Парады и публичные зрелища стали основным занятием Регенства, особенно, когда там закончился хлеб, и майора назначили чем-то вроде арт-директора этого нелепого представления. Наконец, вмешалась Лига Наций, а Каррачоло просто вернулся в Италию и принял участие в марше Муссолини на Рим.

Это чрезвычайно поспособствовало продолжению его карьеры скульптора. Лет пять-шесть он фактически состоял личным художником дуче. Но потом, в начале тридцатых, когда остатки идеализма военного времени сменились фашистским движением чернорубашечников и касторкой, Каррачоло рассорился с руководством и был исключён из партии.

Он не успокоился, и потому в 1932 году был арестован чернорубашечниками без суда и следствия, так жестоко избит, что потерял глаз и навсегда остался хромым. Его освободили спустя полгода, просто вышвырнув на улицу то, что от него осталось. С тех пор он стал никем. Майора лишили всех пособий и привилегий, и все избегали его, заботясь о своём благополучии.

По странной иронии, единственным источником его доходов оставался небольшой ежемесячный пенсион от Австрийской республики, эскпроприировавшей какую-то фамильную собственность его семьи в 1919 году, и теперь выплачивающей компенсацию. Конечно, он очень горевал из-за всего этого.

— Перед войной, — сказал он, — здесь, в Фиуме, у нас был лозунг "Италия или смерть". Он проглотил свой напиток. — А знаете, что у нас есть теперь? Италия и смерть.

Тогда я видел его в последний раз. Много лет спустя я прочёл, что он не прекратил протестовать против Муссолини и его последователей, которые, как он считал, украли и исказили фашистское движение. Наконец, те окончательно потеряли терпение. Я слышал, что в 1942 году его арестовали среди ночи и отправили в концентрационный лагерь на адриатическом острове Молата. Мало кому удалось вернуться из этого ужасного места, не вернулся и Каррачоло.

Я часто думаю, что, возможно, было бы лучше, если бы мы позволили расстрелять его тем утром. Над местом казни возвели бы его прекрасный беломраморный монумент, и поколения итальянских школьников, изучая историю, узнавали бы о нём, великом художнике и патриоте, который геройски погиб за свой народ. Тогда он не стал бы великим художником и патриотом, нелепо погибшим от рук своего собственного народа, после того как помог становлению тех, кто в конце концов его и уничтожил.

Глава тринадцатая

LA SERENISSIMA

В те первые октябрьские дни 1916 года гауптман Рудольф Краличек был несчастен. Мало того что летное подразделение, которым он командовал, сократилось с восьми аэропланов до всего двух, так и непосредственные начальники винили именно его как в этих потерях, так и в отсутствии какого-либо результата (не считая огромного расхода бумаги). И вдобавок, будто этого недостаточно, несколько офицеров в его подчинении попали под следствие, проводимое военным прокурором, по подозрению в содействии побегу итальянского заключенного.

Положение становилось слишком серьёзным и разрушительно сказывалось на заполнении форм и ведении статических подсчётов, хотя именно ради этого Краличек занялся военным делом. Нужно было предпринять смелый шаг. Требовались серьезные меры.

Лидерство должно проявляться в самых решительных жестах. Итак, гауптман Краличек взял пачку формуляров, карандаш, линейку и сел планировать последний отчаянный ход в этой партии. Операцию настолько дерзкую, что она могла бы полностью оправдать концепцию дальних бомбардировок и, возможно (если повезет), сохранит ему безопасное место за письменным столом. Операцию, в которой другие рискнут жизнью в последней попытке изменить направление всех этих непрерывно падающих красных, чёрных, зелёных и синих графиков на листах бумаги в клетку. В конце концов, он, видимо, сам испугался собственной наглости: двум оставшимся аэропланам эскадрильи 19Ф предстояло совершить столь героический поступок, как дневная бомбардировка Венеции.

Существовало два главных препятствия этому плану. Первое и менее значимое заключалось в том, что наши "Ганса-Бранденбург CI" могли донести хоть какую-то бомбовую нагрузку на такое расстояние, только если бы мы летели к Венеции с преобладающим в это время восточным осенним ветром, а затем повернули на север и попытались достичь ближайшего австрийского аэродрома в предгорьях Альп.

Второе препятствие (более серьёзное и весомое) заключалось в том, что во всей сражающейся Европе 1916 года было трудно найти город, лучше защищённый от воздушных атак, чем Венеция.

Там находились главный военно-морской порт и несколько военных заводов. Город-остров защищала от воздушных налетов многоярусная линия обороны: сначала патрульные аэропланы и патрульные дирижабли в Венецианском заливе, затем аэродром истребительной авиации "La Serenissima" на острове Лидо, мощные зенитные батареи в фортах Альберони, Маломокко и Саббиони и дополнительная зенитная артиллерия, установленная на баржах, а также грозди привязных змейковых аэростатов.

Гидропланы императорского и королевского военно-морского флота бомбили Венецию практически каждый день с начала войны против Италии, но теперь плотность противовоздушной обороны заставила их проводить ночные атаки с высоты более трёх тысяч метров. Это, в свою очередь, означало (учитывая примитивные бомбовые прицелы тех дней), что большая часть сброшенных снарядов лишь поднимала столбы мутной воды в лагунах.

В генеральном плане гауптмана Краличека проблема с расстоянием была преодолена путем подготовки четырехэтапного полета, причем перелет из Капровидзы в Венецию составлял первый этап. Два аэроплана, "Бранденбургер" с экипажем в лице Поточника и фельдфебеля Мэйбауэра и "Зоська" со мной и Тоттом, взлетят с двумя новыми стокилограммовыми бомбами, подвешенными на бомбосбрасывателях с электрическим управлением под средней частью фюзеляжа, и отправятся в Венецию с попутным ветром.

Нам предстояло сбросить бомбы, затем (в случае, если после этого мы ещё останемся в воздухе) держаться северного направления, чтобы пересечь линию фронта севернее Виченцы и приземлиться для дозаправки на аэродроме Перджине — в горах неподалеку от Триента. Потом мы должны были снова взлететь и держаться за линией фронта, следуя вдоль Альп до города Филлах, где могли бы ещё раз дозаправиться перед заключительным этапом полёта на юг, через Юлийские Альпы в Капровидзу. В итоге весь маршрут составит дня два, если позволят погода и противник.

Как правило, во всех подобных заданиях, запланированных на бумаге гауптманом Краличеком, боевая часть операции занимала второстепенное место по сравнению с пройденной дистанцией. Но на этот раз командир поставил перед нами действительно грандиозную цель: мы, не больше не меньше, должны были отрезать Венецию от остальной Италии, разрушив мост-дамбу, по которому на материк через лагуну проходят автомобильная и железная дороги.

Краличека мало волновало, что вся прекрасно экипированная лётная служба австро-венгерского военно-морского флота уже около года безуспешно пыталась решить эту задачу, он просто-напросто считал, что никому прежде даже не приходила в голову подобная идея, а любое предположение о том, что итальянцы могли подумать об этом заранее и принять меры предосторожности, без разговоров отвергалось, как пораженческое. Но нам некуда было деваться — приказ есть приказ, каким бы безумным и бессмысленным он не казался бедолагам, вынужденным претворять его в жизнь.

Об этом плане Краличек доложил в Генеральный штаб и командованию Пятой армии и получил согласие, а кто такие лейтенанты, чтобы возражать? Разве мы, офицеры Габсбургского императорского дома, не поклялись выполнять свой долг до последней капли крови?

Мы ещё раз проверили карты и сделали необходимые приготовления. Два аэроплана пролетят над Триестским заливом утром 13 октября, сразу после рассвета, и если им удастся уклониться от зенитного огня и истребителей у Сдоббы, окажутся у побережья где-то западнее бывшего австрийского морского курорта Градо, потом направятся вглубь суши и полетят вдоль железнодорожной линии через Портогруаро и Сан-Дона ди Пиаве, пока не доберутся до Местре.

Тогда мы смогли бы перелететь через лагуны и атаковать мост с востока, надеясь таким образом пробраться к нему между оборонительными сооружениями, защищающими Венецию со стороны моря, и линиями аэростатов и зенитных батарей, которые охраняли её от нападений с севера.

Весьма рискованная затея. Перелёт через Триестский залив был почти столь же опасен, как попытка миновать оборонительные укрепления Венеции. Но в промежутке между этими опасными зонами я не ожидал крупных проблем.

Во времена, когда ещё не было радиолокации, одноместные и двухместные аэропланы не испытывали особых проблем в маневрировании над открытыми просторами. С земли все бипланы выглядели почти одинаковыми, телефонов в итальянской сельской местности тогда было мало, да и всё равно люди ещё не привыкли время от времени посматривать в небо. А потому для снижения веса мы решили обойтись без передних пулемётов. В этот вылет для самообороны у нас намечался только "Шварцлозе" пилота-наблюдателя.

В тот октябрьский вечер мы с Тоттом всё окончательно перепроверили в ангаре при свете керосинок. Лётные комбинезоны, карты, компасы, пистолеты, запасные пайки; а ещё — бритвы, полотенца, мыло, два одеяла — поскольку ночевать мы рассчитывали не дома и знали, что в подобных вещах такая нехватка, что на других аэродромах посетителей ожидают с собственными запасами.

Мы закончили приготовления, и я остался, чтобы сказать несколько заключительных слов фельдфебелю Прокешу и механикам (недавно были проблемы с зажиганием), а Тотт отправился в деревню, повидаться с Магдаленой. В последнее время довольно много наших ребят встречались с деревенскими девушками. Только вчера Краличек получил первый формальный запрос по поводу разрешения на брак с местной девушкой и немедленно начал разрабатывать кучу соответствующих бланков заявлений.

Уже было подано несколько исков против рядовых и сержантов об установлении отцовства. Меня удивляло, как быстро людям, призванным из разных провинций нашей обширной империи и совершенно не знающим ни итальянского, ни словенского, удалось укорениться в этой местности.

Мне не впервые приходило в голову, что одна из немногих хороших сторон войны — то, что, по крайней мере, она хоть как-то предотвратила родственные браки, вероятно, серьёзную проблему такого труднодоступного места, как долина Виппако. Напротив, судя по звукам, которые я слышал из стогов сена во время вечерних прогулок этим летом, люди изо всех сил старались превратить производство детей в активный отдых.

В сумерках я отправился прогуляться и встретил Тотта с его красоткой, идущих рука об руку по тропинке и болтающих на забавной искажённой латыни, которую они использовали для обмена нежностями. Магдалена, как обычно, пожелала мне доброго вечера, и я подумал, что она удивительно уверенная в себе и уравновешенная девушка — особенно если учесть, что она из деревни и ей всего девятнадцать.

— О, герр лейтенант, я слышала, что завтра вы отправляетесь в очередной дальний полёт?

— Неужели? Надеюсь, цугфюрер Тотт не скомпрометировал себя перед контрразведкой и не сказал вам, куда именно?

— Нет. Золли, как обычно, хранит молчание, он не сказал об этом ни слова. Но надеюсь, это не означает, что там будет опасно?

— Нет, дорогая, это самое безопасное место, — сказал я с улыбкой, надеясь, что моя неискренность останется незамеченной. — Прошу, не беспокойтесь за нас. Думаю, на самом деле это довольно скучно. Но мы будем отсутствовать пару дней.

— А, ну тогда ладно. Но проследите, чтобы он хорошо себя вёл и не попал в переделку. Мы планируем обручиться на Рождество, а может и раньше, если война к тому времени закончится.

Я отправился в свою палатку спать. Стояла осень, и на буйном ветру Карсо спать под брезентом становилось слишком холодно, а обещанные деревянные казарменные домики так до сих пор и не прибыли.

"Если война к тому времени закончится..." Даже не надейтесь — война "заканчивается" через три месяца ещё с августа 1914 года. Она длится уже так долго, что стало казаться, будто она была всегда и будет продолжаться вечно.

Помню, именно той осенью стали заметны первые признаки усталости от войны, которая в итоге ослабила нашу освящённую веками монархию и привела ее к окончательному упадку.

Как и предсказывал старый лесник Йозеф, урожай в том году оказался совсем никудышным, но думаю, общее положение большей части населения для военного времени было терпимым. Гораздо сильнее беспокоило то, что дефицит начинал сказываться на нашей боеспособности.

Все довоенные металлические деньги центральной Европы, большую часть церковных колоколов, скульптур, дверных ручек и карнизов реквизировали и переплавили, и уже больше года медь и латунь стали недоступны. Выхлопные трубы двигателей, которые следовало изготавливать из меди, теперь делали из оцинкованного стального листа.

Уже многие пилоты военной авиации пострадали, когда разрывались изъеденные коррозией выхлопные трубы и осколки попадали в лицо. В стальных трубках радиаторов постоянно появлялись протечки. Но хуже всего была нехватка резины.

Наши немецкие союзники конфисковывали весь каучук, который нелегально переправлялся через границу с Голландией, всё до последнего кусочка. Поэтому австро-венгерским авиазаводам приходилось иметь дело с омерзительной субстанцией, называемой "gummiregenerat" или регенерированная резина, более известная как "дегенерированная". Ее изготавливали из старых автомобильных покрышек, галош и женских плащей, измельчённых и растворённых в эфире — дьявольски вонючая, липкая субстанция, которая рвалась, как бумага, и не вулканизировалась. Её использовали для шлангов двигателя и внутренних трубок.

Шины для аэропланов всё ещё делали из настоящей резины, но нам строго приказывали оберегать их от ненужного износа. Аэропланы могли передвигаться на своих колёсах только при взлёте и посадке, во всех других случаях их перетаскивали на полозьях, установленных ниже осей. А когда аэропланы отправлялись на ремонт в мастерские, нам по инструкции следовало снимать с них колёса и хранить их под замком в канцелярии, для безопасности, чтобы не украли соседние подразделения.

Судя по количеству указаний по этому поводу, которые мы получили в Капровидзе за последнее время, казалось, что аэроплан теперь — просто дополнение к колёсам. Но даже когда мы забирали колёса из канцелярской кладовой, снимали полозья и поднимались в воздух, дела обстояли ненамного лучше.

Не так давно поставки авиационного бензина оптимизировали. В терминах австро-венгерской армии это означало, что поступал он с тех же нефтеперерабатывающих заводов, но для контроля распределения создали многочисленные конторы снабженцев. Как неизбежный результат — бензин стало гораздо труднее получить, а его качество сильно ухудшилось, так что аэропланы с трудом достигали положенной скорости или максимальной высоты.

Повсюду царил беспорядок. Однако война продолжалась, и не было видно никаких признаков её окончания. Говорили, что в некоторых хорошо оборудованных землянках на Карсо уже появились электрическое освещение, печи и кресла, по некоторым источникам, даже обои. Нам в Капровидзе до сих пор обещали деревянные казарменные домики, хотя эскадрилья 19 в Хайденшафте уже получила свои несколькими неделями раньше.

Похоже, война для Европы становилась теперь чем-то вроде постоянного свойства национальных экономик. Линии фронтов были так неподвижны, что спустя несколько лет, возможно, мы жили бы на стационарных военных базах с семейными квартирами рядом с линией фронта и каждый день ездили бы в окопы на трамвае.

В то лето мои механики разбили у ангара огород и теперь львиную долю свободного от службы времени мотыжили, пололи и поливали. Я был этим страшно доволен: это стало прибавкой к постоянно урезаемому рациону и даже позволяло продавать излишки на рынке в Хайденшафте и выручать деньги на курево.

Однако я начинал замечать, что стручковая фасоль фельдфебеля Прокеша быстро становится важнее войны, и подумывал, не упоминать ли мне о ней на утренней поверке, тем более что люди всякий раз бросали работу и выбегали с вёдрами и лопатами, если мимо проходила колонна артиллерии на конной тяге. Но они по-прежнему оставались добросовестной и преданной делу командой, и я им не препятствовал.

Только оберлейтенант Поточник смотрел на всё это с неудовольствием и презрением. В самом деле, от воина Великого немецкого рейха вряд ли стоило ожидать одобрения подобных отвлекающих факторов. Что сказал бы Зигфрид, если бы нибелунги занялись выращиванием салата?

Следующее утро выдалось пасмурным, с лёгким северо-восточным ветром. Когда мы с Тоттом пришли на лётное поле и забрались в кабину аэроплана, было ещё темно. Мы выполнили положенную предполётную проверку и, убедившись, что всё в порядке, крикнули "Готово!" Поточнику, сидевшему в кабине своего "Бранденбургера", рядом с нами.

Поточник прокричал "Готово!" в ответ, и мы начали запускать двигатели. Тотт включил пусковое магнето, а механик провернул пропеллер. Оба двигателя ожили и заурчали почти одновременно, разогреваясь и изрыгая серый дым, по мере прогревания сменившийся на сине-жёлтые языки пламени.

Наконец, Поточник махнул мне рукой в знак того, что они готовы. Механики убрали упоры из-под колёс, и аэроплан с двумя стокилограммовыми бомбами под фюзеляжем тяжело покатился вперёд.

Я с опаской наблюдал, как машина, тяжело переваливаясь, движется к дальнему концу поля. С парой самых тяжёлых бомб, двумя людьми и полным баком топлива "Бранденбургер" опасно приближался к максимально допустимой нагрузке — а на самом деле значительно превышал её, даже по самой осторожной оценке этой гипотетической цифры. Чтобы подняться в воздух, нам требовался огромный разбег, и даже при этом я очень сомневался, что фюзеляж не разрушится от напряжения при взлёте.

Это может показаться эгоистичным, однако я был счастлив, позволив Поточнику и Майбауеру взлететь первыми. В итоге им удалось кое-как подняться в воздух. Двигатель ревел на полных оборотах, а фюзеляж пугающе дрожал под тяжестью груза.

Потом настала наша очередь. Мы развернулись по ветру в конце лётного поля, моё сердце дико стучало. Я хлопнул Тотта по плечу и выкрикнул на латыни: "Вперёд, быстро!" Тотт толкнул рычаг дросселя, из выхлопных труб повалил черный дым, аэроплан заскрипел и, покачиваясь, рванулся вперёд.

Когда колёса оторвались от земли, я подумал, что мы пропали — крылья жалобно заскрипели и прогнулись, принимая на себя вес. Но Тотт был отличным пилотом. Ему каким-то чудом удалось справиться, убедить это сопротивляющееся сооружение из дерева и проволоки подняться в воздух, неторопливо набрать высоту и присоединиться к Поточнику, который кружил над лётным полем — осторожно, как пожилая дама в кресле-каталке, чтобы не остаться без крыльев от напряжения при слишком крутом вираже.

Мы выстроились друг за другом, Поточник впереди, а потом стали медленно и тяжело подниматься в сторону юго-запада долины Виппако, с трудом набирая десять метров на тысячу — такая подъёмная скорость не особо впечатляла бы даже у товарного поезда. Только в верхней части долины, над Нидендорфом, мы поднялись достаточно высоко, чтобы повернуть на восток за Сезаной и перелететь через карстовый хребет над Триестом.

Когда мы летели над крутым обрывистым берегом у Вилла Опичина, едва начинало светать. Мы увидели раскинувшийся под нами город, а за ним — всё ещё тёмный простор Адриатики.

Стало уже достаточно светло, чтобы разглядеть на мысу у моря белые башни замка Мирамар. Я надеялся, что это не станет дурной приметой для нашей операции, и без того довольно опасной. Мирамар, резиденция несчастного эрцгерцога Фердинанда Максимилиана, закончившего свои дни перед мексиканским расстрельным взводом, по легенде, приносил с тех пор неудачу и насильственную смерть всем, кто был хоть как-то связан с этим местом.

Мы уже пролетели над морем пару километров, когда я заметил, что мы медленно обгоняем аэроплан Поточника, чей двигатель судорожно фыркает и кашляет, испуская клубы голубоватого дыма и оставляя за собой сильный запах горящего масла. Вскоре они стали терять высоту.

Я видел, как Майбауэр в кресле наблюдателя совещался с Поточником, потом он повернулся ко мне и пожал плечами, качая головой. Они поворачивали назад, чтобы приземлиться на аэродроме Просекко — как мы позже узнали, со сломанным поршневым кольцом.

Я на мгновение задумался о том, что делать дальше. Но нет, на этот счёт нам дали совершенно определённые указания — если один аэроплан выходит из строя, другой должен продолжать миссию во что бы то ни стало. Теперь мы остались одни. Пересечение Триестского залива, всего около двадцати километров, было, вероятно, самой рискованной частью полёта до тех пор, пока мы не достигнем внешних линий обороны Венеции. Мы решили лететь над морем, чтобы избежать огня зенитных батарей с Изонцо, но всё же это было опасное предприятие.

Солёные воды залива были в то время ничейной территорией, густо усеянной минными полями, но день и ночь за неё шли сражения с участием гидроавиации и моторных катеров. Если мы упадём в воду и чудом не утонем, то только потому, что нас захватят в плен итальянские торпедные катера.

Удивительно, но перелёт над заливом прошёл без осложнений. Летающие лодки австро-венгерского военно-морского флота уже начали делать свою работу, беспокоя батареи в Сдоббе, и я предположил, что внимание итальянцев сосредоточилось на них. Когда мы подходили к берегу у Порто-Бусо, западнее Градо, за нами увязался итальянский гидроплан, но мы летели слишком высоко для него, а удачно попавшийся на пути клочок низко висящих облаков позволил нам ускользнуть, пока он кругами набирал высоту.

После этого ничего особо примечательного не произошло. Мы летели со скоростью сто двадцать километров, в трёх километрах над однообразными буро-зелёными болотами Венето. Зима началась рано, и я постоянно поправлял шарф, пытаясь укрыться от пронизывающего холода, ползущего за ворот лётной куртки. Я мог бы укрыться от ветра за спиной Тотта, но мне, как офицеру, следовало управлять полётом.

Однако работа с навигацией не требовала особых усилий — выбирать путь нам помогала поблёскивающая внизу идеально прямая железнодорожная линия, бегущая через заболоченные поля и луга. Эта сельская местность была в те дни малонаселённой и малярийной.

Я отметил несколько городков, над которыми мы пролетали — Портогруаро, Латисана, Сан-Дона, а также реки, стекающие с Альп и уже выходящие из берегов от осенних дождей, — Тальяменто, Ауса, Ливенца и Пьяве. Время от времени я отвлекался от изучения карты и проверял, не появились ли в небе вокруг вражеские аэропланы. Но за весь полёт я увидел лишь одинокий биплан вдалеке. Заметив нас, он развернулся и исчез — вполне возможно, он был нашим.

План состоял в том, что в непосредственной близости к городу Местре мы резко поворачиваем на юг, а затем пикируем для атаки на мост с малой высоты, подлетая со стороны суши. Но лишь когда мы вынырнули из-за прикрытия низко нависшей тучи к западу от Сан-Доны, я осознал, что, как обычно, у моего своенравного пилота появились другие идеи.

Мы прорвались через последние лёгкие завитки облаков и вышли на неяркий солнечный свет венецианского осеннего утра. Я посмотрел вниз и вместо просторных сырых полей увидел безбрежную, тусклую, как олово, лагуну восточнее Венеции, причудливо изрезанную множеством ручьёв и речушек, усеянную тёмными островками камыша и осоки. Я не собирался останавливаться, нацарапал в блокноте "Quo vademus?" ("Куда пойдём?") и сунул Тотту под руку.

Он взглянул на записку, потом написал ответ в блокноте. Я прочёл: "Aspice ad septentriones versus" — "Посмотрите на север". Я послушно посмотрел и в очередной раз понял, как выручало нас лётное чутьё Тотта. Восточнее Местре колыхался и покачивался огромный барьер из привязных аэростатов — три линии, одна за другой, да ещё и распределённые по высоте примерно от тысячи до четырёх тысяч метров. Офицер из службы воздушной разведки не упоминал о них, когда мы планировали налет.

Если бы мы следовали по запланированному маршруту, то вышли бы из облаков прямо посреди них, изрезали крылья о стальные тросы, свалились вниз и встретили смерть, не успев сообразить, что случилось.

Кажется, теперь благодаря Тотту мы нашли способ пробраться через последнюю лазейку в воздушной обороне Венеции. Думаю, именно в этот момент я принял окончательное решение прекратить попытки управлять с заднего сидения и положиться на пилота, понимая, что если я и не в самых надёжных руках — всё-таки, летать с Тоттом было страшновато — то, по крайней мере, с тем, кто идет на оправданный риск. Похоже, он решил не пытаться атаковать мост со стороны суши. Вообще-то, когда за простором лагуны перед нами появились купола и башни города, стало ясно, что мы собираемся подойти в нему совершенно по-другому — и на чрезвычайно малой высоте.

Мы скользили над водой на высоте примерно метров в десять. Я наблюдал, как стаи испуганных водоплавающих птиц с криком поднимаются в воздух, когда мы с рёвом проносились над ними. Помимо необычного противовоздушного моста, там было ещё несколько зениток на баржах среди тростника, так плохо замаскированных, что их легко было обойти.

Несколько раз в нас беспорядочно стреляли, но безрезультатно. Я увидел в небе дугу сигнальной ракеты, выпущенной нам вслед. Венеция предупреждена о нашем приближении, и без сомнения, нас ждал тёплый приём.

Когда приближаешься к Венеции с моря, открывается прекрасный вид, думаю, один из лучших в мире: слева — канал Сан-Марко с островом Сан-Джорджио-Маджоре, справа — набережная Рива-дельи-Скьявони, а впереди — базилика Мадонна-делла-Салюте.

И всё же, думаю, из миллионов туристов, смотревших на неё за прошедшие столетия, никто не видел и не увидит Венецию так, как мы, когда в бледном свете того октябрьского утра на полной скорости неслись в нескольких метрах над волнами на хлипком биплане из дерева и парусины, под гром Судного Дня — с берега и стоящих на якоре кораблей в нас палили из всего имеющегося оружия. Это было очень страшно и в то же время дико возбуждало — пулемётные очереди, огонь из винтовок со всех сторон и оранжево-жёлтые вспышки зенитных снарядов, рвущихся над нами — артиллеристы пытались стрелять ниже, чтобы нас сбить.

Мы с неслись сквозь завывание ветра, я смотрел вперёд: вверх — через плечо Тотта, вниз — со стороны капота двигателя. Внезапно впереди появились знакомые очертания, и в голове мелькнула странная и страшная мысль — даже если мы выживем в этом безумном предприятии, возможно, на весь остаток дней я стану известен как "Прохазка — человек, разрушивший базилику Сан-Марко". Тотт переключил рычаг управления, и мы поднялись вверх, скользя над домами и едва не зацепив остроконечную крышу.

Мы рванули вперёд, минуя крыши домов и внезапно возникшую под нами щель Гранд-канала, я вцепился в рычаг сброса бомб и пытался разглядеть впереди стеклянную крышу вокзала Санта-Лючия. Я до сих пор ярко помню картинку, которую мельком увидел, глянув вниз — итальянский офицер на крыше, стреляющий в нас из пистолета, а другой рукой подтягивающий брюки, и женщина, метнувшаяся в ужасе прятаться за дымоход. Мы резко вильнули, чтобы обогнуть купол церкви.

Да, вот он, вокзал! Отсюда мы сможем сбросить бомбы на мост, не заходя сбоку. Я подождал, пока под нами не исчезли станционные навесы, потом резко дёрнул рычаг и ощутил, как аэроплан подпрыгнул, освобождаясь от тяжести двух бомб.

Позади полыхнул взрыв, поднялись огромные клубы дыма, Тотт сделал крутой вираж, и мы рванули прочь, пытаясь уклониться от огня зенитных батарей на берегу, в конце моста. Задача выполнена, теперь мы могли полностью посвятить себя спасению собственной шкуры. Кстати, позже я узнал, что одна из бомб повредила опору моста, а другая приземлилась в береговой ил и не взорвалась.

Однако движение между Венецией и материком было прервано на полчаса, пока там работали итальянские сапёры.

Нам как-то удалось набрать высоту, избежав огня зенитных батарей снизу. Могу лишь предполагать — они не смогли сбить нас потому, что ждали нападения только со стороны берега, и мы застали их врасплох.

Так или иначе, через пять минут мы уже были свободны и летели над сушей. За нами погнался истребитель с аэродрома Альбероне, но мы значительно его опережали, а "Бранденбургер", избавившись от бомб, был ненамного медлительнее "Ньюпора" в горизонтальном полёте. Мы направились через сельскую местность к реке Брента, намереваясь лететь над ней до альпийского предгорья, к Бассано. После этого было бы совсем нетрудно пролететь над горными долинами, пересечь линию фронта и добраться до Перджине.

Мы набирали высоту над Кампосампьеро — однообразным простором осушенных болот восточнее Бренты. Чтобы достичь реки и повернуть на север, нам хватило бы и получаса — если бы внезапно двигатель не начал кашлять и глохнуть.

Вскоре обороты двигателя упали, мы стали терять высоту. Судя по звуку, я предположил, что проблема в зажигании — во всяком случае, все цилиндры, похоже, работали, но так прерывисто, что двигатель дрожал и трясся, как бетономешалка. Что ж, ничего не поделаешь, оставалось только приземлиться и попробовать самостоятельно решить проблему, а потом снова подняться в воздух, прежде чем нас заметят. Я посмотрел вниз. По крайней мере, окрестные поля выглядели ровными — в основном, зелёные пастбища и несколько деревень. Я тронул Тотта за плечо и указал вниз.

Он кивнул, и через пару минут мы, сотрясаясь, снижались на самый длинный участок луга, какой мне удалось найти. Понимаю, что приземление на поле, на вражеской территории, кажется весьма рискованным, но полёты тогда были не похожи на нынешние, и аварийное приземление было таким обычным делом, что не заслуживало внимания.

Нашему "Бранденбургеру" с высокими колёсами, хорошо пружинящей опорой шасси и послепосадочным пробегом не длиннее футбольного поля была не особенно страшна вынужденная посадка — вообще-то, он, наверное, безо всякого ущерба смог бы приземлиться и на свежей пашне. Во всяком случае, ровное травяное поле, на которое мы приземлились, было во всех отношениях предпочтительнее изрезанного колеями и усеянного булыжниками участка бывшей пашни, торжественно именуемого лётным полем австро-венгерских ВВС Капровидза.

Когда мы снизились и хвостовая опора коснулась земли, я указал Тотту на тополиную рощицу впереди. Бледно-жёлтые крылья и хвостовой стабилизатор "Бранденбургера" резко выделялись на фоне земли, поэтому мне хотелось побыстрей перебраться в тень деревьев. Преследователи наверняка неподалёку, но я надеялся, что они будут разглядывать небо и не посмотрят вниз. Я всегда считал, что люди не склонны замечать то, чего не ожидают увидеть.

Перебраться под деревья оказалось очень плохим решением. Мы обнаружили это, как только аэроплан внезапно замедлил вихляющее продвижение по полю, а потом и вовсе остановился, хотя пропеллер по-прежнему вращался.

Я перелез через борт кабины, спрыгнул на землю, чтобы посмотреть, в чём дело — и по щиколотку увяз в мягкой, растоптанной скотом грязи. Мы вырулили на покрытый травой участок болота, и колёса аэроплана теперь погрузились в грязь до осей.

Тотт, как мог, увеличивал обороты двигателя, но ему не удавалось нас вытащить — мы застряли, как огромная муха, отчаянно жужжащая на липучке. Я прошлёпал по грязи к хвосту и подставил плечо под хвостовую опору, пытаясь уменьшить тормозящий эффект. Но колёса лишь глубже тонули в мягкой чёрной земле. Мы стали резать ветки, чтобы набросать под колёса, попробовали приподнять колеса с помощью рычага из большого сука, но всё бесполезно. Мы попали в ловушку, застряли на поле, глубоко в тылу врага, без надежды освободиться, если не сможем найти лошадей или грузовик, чтобы нас вытащили. Тотт выключил двигатель, а я прислонился к фюзеляжу, задыхаясь от усилий и вытирая лоб.

И только тогда я их увидел. Наверное, они уже несколько минут стояли, наблюдая, как мы изо всех сил старались выбраться. Молча стояли рядом, черноглазые, со смуглыми лицами, заросшими чёрной щетиной, в соломенных шляпах, драных штанах и рубашках. У каждого в руках — серп или вилы. Мы попались.

Без сомнения, крестьяне пришли, чтобы не дать нам сбежать, пока другие отправились за карабинерами. Я внезапно задумался о том, как проводят время в лагерях для военнопленных. И тут мне в голову пришла идея. Почему бы и нет?

Нам нечего терять. Эти работяги, явно бедные, и возможно, совершенно безграмотные, живут в захолустье и вряд ли могут прочесть даже газетные заголовки, а про справочники, чтобы распознать аэроплан — и говорить нечего. Зачем я четыре года потел на уроках итальянского в Морской академии, если не ради таких моментов, как этот? Я решил обратиться к плотному мужчине средних лет, похожему на бригадира или деревенского старосту.

— Buon giorno, — сказал я с улыбкой. — Как видите, нам пришлось здесь приземлиться из-за проблем с двигателем. Нет ли у вас тут поблизости телефона, или, может, вы подсобите вытащить аэроплан из грязи, чтобы мы смогли взлететь и продолжить путь?

— Кто вы такие и откуда?

— Два лётчика из ВВС Италии, летим с нашей базы в Венеции в аэропорт Бассано. Но скажите, — добавил я, — есть ли в вашей деревне карабинер или священник?

Я беспокоился, что, даже если поблизости нет полисмена, может быть, есть священник, знающий о мире достаточно, чтобы, увидев австрийский аэроплан, опознать его.

— В нашей деревне нет ни священника, ни карабинеров, ближайшие — в казармах Кастельфранко.

— Отлично, то есть, я хотел сказать, какая жалость. Так вы поможете нам выбраться?

Крестьянин повернулся к стоящему рядом и глазеющему на нас мальчугану.

— Мауро, беги домой к Рончелли, пусть приведет своих волов, и ещё пусть прихватит моток верёвки.

Босоногий малыш понёсся прочь. Это и впрямь оказалось совсем легко. Наверняка эти невежественные крестьяне никогда раньше не видели аэроплана, по крайней мере, на земле.

Из-за того, что мне так легко удалось их обмануть, я начинал чувствовать себя мерзавцем.

— Друзья мои,— сказал я,— мы проследим, чтобы вас как следует наградили за беспокойство, когда доберёмся до аэродрома. Как называется эта деревня?

— Бузовеккио ди Кампосампьеро, если вам интересно, — сказал "бригадир", — но объясните мне кое-что: что означают эти чёрные кресты на вашем аэроплане?

Я нервно сглотнул, и тут мне пришла в голову отличная идея.

— Это в знак того, что аэроплан освящён Папой на церемонии в Риме в начале этого года. Папа помазал аэроплан освящённым елеем, кресты отмечают места помазания. Как видите, они олицетворяют пять ран нашего Господа.

Итальянец хмыкнул и вытянул шею, чтобы посмотреть маркировку на верхнем крыле.

— Понятно. В таком разе, его святейшеству наверное пришлось влезать на стремянку, чтобы туда достать.

В его голосе звучало сомнение, но я решил, что у него просто такие манеры, похоже, он был суровым человеком даже в лучшие времена.

Мальчик уже возвращался, ведя за собой двух сопящих светло-коричневых волов и с мотком плетёной из соломы верёвки на плече. Мы прицепили верёвку к стойке шасси и примерно через пять минут рывков и толчков освободили аэроплан, так что теперь он снова стоял на твёрдой земле. Когда всё было позади, мы взглянули в небо и увидели аэропланы, на большой скорости направляющиеся на север — похоже, четыре "Ньюпора" и какой-то двухместник. Но очевидно, они нас не заметили.

Тем лучше, подумал я; взлетим и продолжим путь к Перджине, держась позади них на почтительном расстоянии. Сельские труженики разглядывали, как мы с Тоттом снимаем алюминиевые панели, прикрывающие двигатель, чтобы добраться до двух магнето в передней части блока цилиндров. Тут я с благодарностью подумал о том, что первая субмарина под моим командованием, U8, была оснащена бензиновыми двигателями "Австро-Даймлер", а главный инженер растолковал мне полный набор инструкций по их обслуживанию. Заставить двигатель снова заработать предстояло мне. Тотт — превосходный лётчик, но в связке с ним можно было полагаться лишь на его орлиный инстинкт. Что касается прочего, то от механики он был как нельзя более далёк.

Если бы не это, то думаю, он не был бы столь бесстрашным пилотом, ведь только человек, полностью безразличный к технике, мог с таким беспечным пренебрежением гробить фюзеляжи и двигатели.

Подобно рядным двигателям разработки "Порше", у "Австро-Даймлера" на каждый цилиндр было по две свечи, причём каждый ряд запускался от своих магнето и катушки. Так задумали, чтобы свечи не выходили из строя, и для общего повышения надёжности, поскольку маловероятно, чтобы отказали одновременно оба магнето. Но когда я снял бакелитовый кожух магнето, то увидел, что, хотя они ещё и работали, но оба были в изношенном состоянии. Электроды замыкателя сильно проржавели.

Должно быть, их сделали из какого-нибудь ущербного сплава военного времени, и они износились от постоянного искрения. По действующим инструкциям полагалось заменять все магнето каждые пятьдесят часов налёта, чтобы они всегда были как новенькие; но в последний месяц фельдфебель Прокеш вынужден был проигнорировать эти указания из-за нехватки запчастей с авиабазы. Сейчас я мог лишь снять два контактных блока, насколько возможно зачистить их напильником, потом собрать всё снова и уповать на лучшее.

И только ко второй половине дня мы, наконец, поставили на место панели капота и подготовились к отлёту. Пока я корпел над магнето, я вынужден был отвечать на градом сыпавшиеся неудобные вопросы жителей деревни, которых теперь уже обступили женщины и дети.

— Ваш напарник совсем не разговаривает, что ли? Он глухонемой?

— Нет, просто он немного молчаливый, это да, но зато — отличный пилот. И к тому же он сардинец.

— Сардинец? А по мне — больше смахивает на обезьяну. Тогда пусть скажет что-нибудь на сардинском.

В отчаянии я повернулся к Тотту и прошептал на латыни:

— Toth, di aliquid, per misericordiam Dei — Тотт, ради Бога, скажи хоть что-нибудь.

Он выдал несколько фраз на мадьярском.

— Ни слова не разберешь. Вот так всегда с этими сардинцами, все они мавры, свиньи невежественные. Даже хуже сицилийцев.

В конце концов, мы были готовы. Я повернул винт, и со второй попытки, к моему облегчению, двигатель вернулся к жизни, заработав пусть и не с идеальной плавностью, но, безусловно, вполне хорошо, чтобы долететь над горами до Перджине.

Пока я залезал в кабину за Тоттом, мотор разогрелся, прижимая шасси к бревнам, которые мы засунули под колеса в качестве тормозных колодок. Староста поднялся следом за мной и передал большую плетеную корзину, накрытую тканью. Там лежало несколько буханок хлеба, сыр, большая копченая деревенская колбаса и бутылка темного местного вина в соломенной оплетке. Я обернулся поблагодарить его, стыдясь того, что вынужден обманывать этих простых людей. Внезапно меня поразила ужасная мысль.

А что, если потом пойдут слухи, и власти обвинят их в пособничестве и помощи врагу? Насколько я знал от итальянских военных, ссылка на чудовищное невежество вряд ли спасет их от армейского штрафбата.

— Немного провизии вам в дорогу, — прокричал староста сквозь шум двигателя, — не забудьте прислать нам открытку, когда вернётесь в Австрию.

Я на несколько мгновений лишился дара речи.

— В Австрию... но... мы итальянцы...

— Не вешай мне лапшу на уши, австрияк. Может, мы тут и бедные, но не тупые.

— Но... почему же тогда вы нам помогли?

— Все в этой деревне — анархо-синдикалисты. Все, кто против помещиков и карабинеров — наши друзья. Если бы мы жили в Австрии, то совершенно так же помогли бы итальянским пилотам. Потому у нас и священника нет — мы сожгли эту сволочь лет десять назад, и с тех пор ни один чернорясник не осмелился сунуть нос в эти края. А потом подойдет черед и помещиков, а дальше и революция. Вот, возьмите немного чтива для вашей борьбы, — он сунул мне в руку кипу бумаг с брошюрами типа "Предостережение собственникам" Прудона и "Бесполезность законов" князя Кропоткина.

Имелась там и парочка экземпляров газеты "Мятеж". Я глянул на последнюю страницу одной из них и увидел статью, озаглавленную "Домашняя химия, № 35. Получение нитроглицерина".

— Ну ладно, — продолжил крестьянин, — вам пора в путь, пока не прибыли карабинеры, и благодарите судьбу, что приземлились в наших краях, а не где-то еще.

Мы пожали друг другу руки, и я поблагодарил его. Итальянец спрыгнул на землю, а Тотт запустил двигатель. Когда мы покатили по полю, анархисты замахали руками и поприветствовали нас поднятыми кулаками.

— Arrivederci! — крикнул староста. — И помните, человечество никогда не будет счастливо, пока не повесит последнего священника на кишках последнего короля. Когда вернетесь домой, передайте от нашего имени своему престарелому императору, что когда мы покончим с королем Витторио Короткозадым, то он следующий на очереди!

Мы поднимались над полем под птичий гомон в тополях внизу, а крестьяне махали нам на прощание. За прошедшие с тех пор годы я никогда не слышал, чтобы об анархистах упоминали иначе как о волках в человеческом облике — бомбометатели, убийцы, враги человеческого рода. Это были единственные анархисты, с которыми мне довелось встретиться, и должен сказать, они обошлись с нами вполне доброжелательно.

В тот день около трех часов мы приземлились на аэродроме Перджине после обычного полета, следуя вдоль реки Брента до Бассано-дель-Граппы, затем перелетели через холмы и линию фронта, пока не увидели мерцающие вдалеке озера Кальдонаццо. Аэродром Перджине, где базировалась седьмая эскадрилья, был примитивнейшим, как и все другие аэродромы на итальянском фронте в те дни: бугристое травяное поле, окруженное нагромождением деревянных домиков и брезентовых ангаров.

От Капровидзы его отличал опасный заход на посадку вдоль увитой виноградником горы с довольно грубым замком девятнадцатого века, пародией на стиль Ренессанса, на полпути. Из-за нисходящих и восходящих от горы потоков теплого воздуха аэроплан скакал и подпрыгивал, словно резиновый мячик, когда Тотт вел его на посадку.

Вдобавок ко всему, примерно после часа относительно плавного хода снова забарахлил двигатель. Было ясно одно: чтобы пролететь еще километр кружного пути обратно в Капровидзу, нам придется заменить магнето. Лететь над Альпами в октябре — достаточно рискованное предприятие и без борьбы с перебоями в работе двигателя.

Тотт вырулил к стоянке аэропланов перед ангарами (я шел рядом и направлял его, поскольку у него не было переднего обзора). Я решил доложиться командиру Седьмой эскадрильи и отдать аэроплан в их мастерскую, а потом позвонить по телефону в Капровидзу и сообщить, что миссия прошла успешно, но мы доберемся до дома поздно.

Тотт выключил двигатель и неуклюже выбрался из кабины, с красными глазами и измазанным лицом, после четырёх часов в воздухе и трёх или около того, проведённых на грязном поле, пока я возился с контактами. Он потягивался и зевал, а я подошёл к ступенькам канцелярии. Приземляясь, мы выстрелили жёлтой и белой ракетами, как положено, но никто не следил за нашей посадкой. Да и вообще никого не было видно, так что я подумал, не случилась ли здесь вспышка холеры?

Может, союзники выбрали это место для испытания луча смерти или какого-нибудь ужасного нового отравляющего газа, от которого жертвы просто испаряются? Я заглянул в канцелярию. На меня бросил взгляд молодой оберлейтенант в расстёгнутом кителе и со спущенными подтяжками. Он даже не потрудился встать из-за стола.

— Ну, кто там?

Я энергично отдал честь.

— Барон Оттокар фон Прохазка, линиеншиффслейтенант императорского и королевского флота, в настоящее время передан в распоряжение эскадрильи ВВС 19Ф в Капровидзе.

Он недоуменно смотрел на меня. Я продолжил:

— Имею честь доложить, цугфюрер Тотт и я только что приземлились после успешного завершения задания по бомбардировке моста в венецианской лагуне.

Он продолжал недоуменно смотреть на меня и казался совершенно сбитым с толку, как будто я только что объявил ему о своём прибытии из Вальпараисо через Виннипег.

— Тогда что вы здесь делаете?

Я подумал, не имею ли я дело с душевнобольным — возможно, его отправили сюда выздоравливать после острой контузии. Так что я постарался проявить терпение.

— Мы из эскадрильи 19Ф в Капровидзе, только что выполнили бомбардировку Венеции. Здесь мы по пути домой, это к северу от границы, в Доломитовых Альпах.

— Капровидза? Никогда не слышал. Это на восточном фронте?

Я начинал раздражаться всерьёз.

— Когда в последний раз там был — нет. Это неподалёку от города Хайденшафт.

— А где это?

Я начал барабанить пальцами по столу.

— На фронте Изонцо, в секторе Седьмого корпуса Пятой армии. Но вы наверняка должны были нас ожидать — все распоряжения выданы на прошлой неделе, самим Верховным командованием.

— Ничего об этом не слышал, совершенно ничего.

Он покопался в куче разбросанных по столу бумаг, что-то бормоча себе под нос.

— Не поверите, сколько всякого мусора нам каждую неделю из штаба дивизии присылают. Нам нужен ещё один адъютант на полную ставку, только чтобы разбирать эти циркуляры... Ну вот, наверное, это оно и есть.

Он вытащил скомканную телеграмму и принялся её читать, время от времени с подозрением поглядывая на меня. Внезапно отошёл и выглянул в окно, затем направился ко мне.

— Здесь сказано "два аэроплана". Как вышло, что тут только один?

— У летевшего с нами аэроплана, который вёл оберлейтенант Поточник, возникла неисправность двигателя, и он развернулся, когда мы полетели через Триестский залив. Я думаю, они должны были благополучно приземлиться, но не уверен. Если хотите, чтобы я это выяснил, то спрошу, когда буду звонить на базу с докладом о нашем прибытии. Вы не возражаете? — Я потянулся к телефону на столе, но не успел я коснуться трубки, как лейтенант быстрым движением отодвинул аппарат.

— Этот телефон только для оперативных вопросов: командир требует строгой экономии — распоряжение штаба войсковой группировки.

— Но это же нелепо. Мне нужно позвонить в Капровидзу, иначе нас объявят пропавшими без вести. Как мне с ними связаться, если нельзя по вашему телефону?

— Герр командир говорит, что по возможности нужно обходиться письмами.

— Но... мы вернёмся задолго до того, как письмо туда дойдёт.

— Ну, так всегда можно взять его с собой. Или, если так уж хочется позвонить, в центре города есть почта.

— Так или иначе, где ваш вышестоящий командир? И где вообще все остальные на этом аэродроме, раз уж на то пошло?

— Наш старик в госпитале, в Триенте. Перепил граппы, и началась белая горячка. Держитесь подальше от граппы, послушайте моего совета: это гнусное зелье. Что касается остальных, этот месяц омрачился крушениями, так что у нас некоторая нехватка аэропланов и лётных экипажей. Сборище тупых ублюдков из авиашкол мы получим не раньше, чем все они откажутся от службы в горной местности. У нас всего один пригодный к службе аэроплан, "Авиатик", сейчас патрулирует направление на Асьяго, вот я и подумал, что всех можно отпустить на вторую половину дня, всё равно ведь сегодня пятница.

— Понятно, — сказал я, обнаружив сдвиг в направлении разговора, — правильно я полагаю, что сегодня на этом лётном поле мы не получим помощи по замене изношенных магнето?

— Совершенно верно: мы не полномочны вести в здешних мастерских сложный ремонт, да и вообще — мы летаем на "Лохнерах" и "Авиатиках" — двигатели "Хьеро", как вы понимаете. У вас ведь "Бранденбургер"?

— Как проницательно было с вашей стороны это заметить, герр лейтенант.

— Я так рассудил: "Даймлер 160". Боюсь, не выйдет. На другом конце аэродрома — 24-я эскадрилья, но у них немецкие "Фоккеры" с двигателем "Бенц", так что тоже без толку.

— И вы предлагаете? Не можем же мы стоять здесь, на вашем лётном поле, пока корни не пустим!

Он зевнул и задрал на стол ноги в сапогах. Я начинал испытывать к этому молодому человеку глубочайшую неприязнь.

— Вы лучше попробуйте сгонять в Триент, вдруг там вам помогут.

Я отдал честь и собрался уходить.

— Спасибо и на этом. Servitore.

— Не стоит благодарности. Кстати...

— Да?

— Будьте так любезны, уберите ваш аэроплан, он перекрыл подход к нашим ангарам.

Мы с Тоттом передвинули аэроплан на другой край поля. Мы с трудом дотолкали его вдвоём — наземного персонала на аэродроме не наблюдалось. Я оставил Тотта в одиночестве, приказав ему приберечь мне хоть что-нибудь из провизии, подаренной анархо-синдикалистами из Бузовеккио, и пешком отправился в деревню Перджине.

Я вернулся ни с чем. В пятницу после обеда почта не работала. Да и вообще все учреждения в городке закрылись по поводу какого-то церковного праздника — то ли в честь святого Турибуса из Монгревехо, то ли ради поклонения священному локтю из Падуи, или ещё чего-то там. Я притащился назад уже ближе к вечеру, весь в пыли и со сбитыми ногами.

Ничего не поделаешь, пришлось снова взлетать и направиться к авиапарку номер три, примерно километрах в десяти, с другой стороны от Триента. Так что я опять раскрутил пропеллер, двигатель закашлялся, кое-как заработал, выпуская клубы дыма, и мы, раскачиваясь, поднялись в вечернее небо.

Найти с воздуха авиапарк номер три оказалось нелегко, как, впрочем, и приземлиться. А когда это всё же удалось, к нам, размахивая руками, подбежал очкастый майор и устроил мне самый суровый разнос, не успел я выбраться из кабины, даже пропеллер ещё не перестал вращаться. Он заявил, что аэропланам строго воспрещается приземляться на территории авиапарка без предварительного письменного заявления и специального разрешения.

Во всех прочих случаях аэропланы должны прибывать на железнодорожной платформе или в специальном фургоне на моторной или лошадиной тяге, с демонтированными крыльями и хвостовым стабилизатором.

Я ответил, изо всех сил стараясь быть вежливым, что это аварийная посадка, и мы останемся здесь, пока не сделаем ремонт, по простой причине — вряд ли двигатель снова заведётся. В конце концов, он позволил нам поговорить с сержантом из одной из мастерских по поводу ремонта, добавив, что всё это его не касается, и мы должны немедленно убраться с его территории, как только сможем летать.

В отличие от своего командира, штабс-фельдфебель был крайне любезен и исполнен готовности помочь — во всяком случае, насколько это в его силах. К несчастью, оказалось, что он не в силах сделать почти ничего. Мы сняли панели капота, он постоял, глядя на открытый двигатель и качая головой.

— Простите, герр лейтенант, но я ничем не могу помочь. У нас на складе нет ни одного запасного магнето для "Бранденбургера" двадцать шестой серии.

— Но это просто смешно — 160-й "Австро-Даймлер" — наверное, самый распространённый двигатель во всех австро-венгерских ВВС!

— Нет, здесь это не так, герр лейтенант. Эскадрильи "Бранденбургеров" одиннадцатого сектора используют 160-й "Мерседес", из-за горной местности. Они считают, что "Мерседес" медленнее разгоняется, но на высоте он лучше. Проблема в том, что они используют магнето "Бош", а эта партия "Австро-Даймлеров" — "Золли". Да и к тому же... — он поглядел на часы, — сейчас уже половина шестого, то есть семнадцать тридцать, так что простите, мои ребята не смогли бы вам помочь, даже если бы у нас что-нибудь было на складах.

— Почему это?

— Простите, герр лейтенант, но сегодня пятница, и все ушли со службы больше часа назад.

— Отправились домой? Но это просто нелепо. А что насчёт дежурных? Будь оно всё проклято, это же война — отсюда до фронта меньше двадцати километров к югу.

Он спокойно смотрел на меня — сочувственно, снисходительно-укоризненно, как человек, у которого нет времени на детские шалости. Это был крепкий, спокойный мужчина слегка за сорок добродушного вида, похожий на часовщика или сапожника, из тех, кого хочется благодарить, когда он говорит, что не сможет подготовить ваши форменные сапоги к параду в четверг, поскольку кожи теперь достать невозможно.

— Война войной, герр лейтенант, а работать круглосуточно никого не заставишь. Это авиаремонтный парк, он будет считаться тыловым эшелоном, даже если итальянцы окажутся прямо за забором. Здесь люди работают по режиму мирного времени и по пятницам уходят домой пораньше.

— Чёрт возьми, о каком режиме мирного времени вы говорите? Мы только что вернулись с опасного задания — над Венецией, прямо среди бела дня. Я тут дырки от пуль считал, так дошёл уже до пятидесяти семи. Мы подставляемся под пули, а ваши люди в это время уходят домой пораньше!

Мой собеседник совершенно невозмутимо кивнул.

— Справедливое замечание, герр лейтенант, справедливое замечание — всё так, как вы сказали, я не отрицаю. Но дело в том, что все мои люди — резервисты, некоторые 1860 года рождения, они уже больше тридцати лет с армией дел не имели, а теперь их призвали. Они, конечно, в военной форме, но работы в военном режиме не выдержат. И в любом случае, половина из них местные, у них семьи в городе.

— А как же воинская дисциплина?

— Эх, герр лейтенант, герр лейтенант. Мы и так мало что можем с ними поделать, а если я начну настаивать на этой старой чепухе про железный порядок — и вовсе никакой работы не будет. К чёрту эту воинскую дисциплину, извините за выражение. Теперь квалифицированных ремонтников не найти — ни даром, ни за деньги, так что приходиться отпустить поводок, если я хочу хоть чего-то добиться. И к тому же у них армейская зарплата, это примерно четверть того, что они на военном заводе получали бы. Но... — он поправил очки и повернулся ко мне, — если хотите, я могу сам снять эти контакты и немного почистить. Это позволит вам перелететь через долину, к Гардоло. Если я правильно помню, у них там, в Семнадцатой эскадрилье, есть несколько старых "Авиатиков". Они получили 160-е "Австро-Даймлеры", так что, может, у них на складе лежит пара старых магнето.

В те годы в австро-венгерских ВВС постоянно использовалось слово "краксе", образованное от глагола "kraxeln", означавшего на австрийском диалекте немецкого "вскарабкаться". Но на сленге лётчиков это стало значить "разбиться при посадке".

Вблизи Хайденшафта, с его нависающими горами и дикими, непредсказуемыми ветрами, дующими вниз, в долину, это происходило с удручающей частотой. Но думаю, среди всех аэродромов юго-западного фронта ни один не был лучше приспособлен для того, чтобы "кракситься", чем Гардоло, в нескольких километрах выше Триента по долине Адидже. В сгущающейся темноте приземление на лётное поле Гардоло оказалось даже более опасным, чем в Перджине.

Аэродром размещался на дне узкой долины, с обеих сторон возвышались почти отвесные горы высотой не меньше тысячи метров, так что посадка напоминала скорее приземление в огромное корыто. В общем, я был очень рад сгустившимся сумеркам — они, по крайней мере, избавили от ужаса перед нависающими сверху утёсами во время захода на посадку.

Только когда мы достигли края летного поля, я понял, что всё позади. Крутящий водоворот обратной тяги ветра от склонов горы создал своего рода воздушную яму, в которую мы внезапно провалились и как кирпич падали метров десять, судя по невероятному скрипу крыльев. Только благодаря мастерству Тотта мы снова выровнялись до того, как колеса коснулись земли.

Но когда мы благополучно приземлились, то поняли, что, возможно, не стоило и беспокоиться. У 17-й эскадрильи было действительно много двухместных аэропланов "Авиатик" на ходу с двигателями "Австро-Даймлер" в 160 л.с. Но, как и в эскадрилье 19Ф, они не видели новых магнето месяцами.

Они могли предложить нам лишь переночевать у них и утром вновь лететь дальше над долиной во Вторую летную школу в Ноймаркте, где, по их мнению, на складах могут найтись магнето, потому что в школе сохранилась парочка старых "Бранденбургеров" ранней серии, которые недавно списали в ходе обучения.

Мы поблагодарили коллег, привязали аэроплан на ночь (в долине уже завывал ледяной ветер), неплохо поужинали в столовой и расположились на ночлег в складской палатке. Завтра наступит суббота.

Глава четырнадцатая

Воскресный альпинист

После завтрака мы дозаправились в Гардоло. Нам запретили использовать бензин 17-ой эскадрильи без заявки, подписанной не менее чем тремя офицерами в ранге майора или выше. Когда мы проснулись, накрапывал дождь, переходящий в дождь со снегом.

Наконец, бензин нашелся на соседней базе снабжения. Офицеры с явным раздражением подписали бланки и уехали в довоенном спортивном автомобиле с багажом и двумя довольно привлекательными армейскими медсестрами на заднем сиденье: уехали (как нам рассказали) на несколько дней, совершая поездку в Тироль с полным баком, несомненно, государственного бензина.

Я мог только надеяться, что для них это пройдёт без последствий. Для Toтта, меня и нашего изрешеченного пулями, истерзанного аэроплана настал очередной этап скитаний и попрошайничества по аэродромам и базам снабжения Южного Тироля.

За полвека, если не больше, проведённые на военной службе, у меня часто появлялись основания отметить, что в среде военных честь и доброта убывают по мере удаления от линии фронта. Когда я был помоложе, то часто задавался вопросом, с чего бы это; и лишь со временем до меня постепенно дошло, что именно такие качества как честность, бескорыстие и отвага способны привести людей к линии огня, а качества противоположные ведут по лёгкому пути увиливания к безопасной и непыльной работе в тылу.

Правда в том, что две минувшие мировые войны стали для Европы ничем иным, как обширным опытом отрицательного отбора, в результате которого лучшие гибли, а худшие выживали, чтобы плодиться и размножаться. Нигде мне это не проявилось с такой очевидностью, как в ремонтных мастерских авиабазы святого Иакова, прикреплённых к армейским дивизиям в Тироле и расположенных прямо за штаб-квартирой Одиннадцатой армии в Божене. Мы прибыли туда поздним утром, когда поняли, что в Ноймаркте ничем не смогут нам помочь, поскольку они закрылись на неопределённый срок.

Командир был не в восторге, когда у его дверей в субботу утром оказались два нищих летчика на побитом аэроплане, один — флотский лейтенант, а другой, по-видимому, страдающий кретинизмом сержант венгерских ВВС.

— Эта ремонтная база только для машин подразделения Тирольского фронта, ясно вам? — кричал он, выгоняя нас тростью, когда мы расположились под балконом бывшей гостиницы, в которой размещались службы подразделения. — Мы прикреплены непосредственно к командованию Одиннадцатой армии и не собираемся заниматься ремонтом для всяких бродяг. Уходите, разговор окончен, я сказал! Нет, мне плевать, что скажет генерал Бороевич. Он на фронте Изонцо, а не здесь, и с таким же успехом мог бы находиться в Патагонии. Можете и сами туда отправляться, наглый попрошайка. Просто убирайтесь, откуда пришли, вместе со своей ручной обезьянкой.

Крайне удрученные, мы вернулись и прогуливались вокруг цехов — покинутых и запертых на выходные — там, где стоял наш аэроплан. Теперь не осталось никакой надежды продолжить полет в каком бы то ни было направлении. Нет, придется просто бросить аэроплан и вернуться в Капровидзу поездом — возможно, даже на крыше товарного вагона, ведь у меня осталось лишь десять крон, завалявшихся в карманах брюк.

Боже мой, мы служим в одной армии с этими людьми или нет? Если бы итальянцы захватили нас в Бузовеккио, то едва ли стали обращаться хуже. Из съестного сохранились только остатки той провизии, что передали нам сельские жители. Тотт скромно расположился под крылом на влажной траве, а я снова снял панели обтекателя мотора, чтобы посмотреть, можно ли что-нибудь сделать с магнето.

Как я подозревал, осталось только молиться святому Иуде Фаддею, покровителю отчаявшихся. Электроды прерывателя износились и истерлись почти в порошок. Пока я копался в двигателе, кто-то за моей спиной произнес на немецком с сильным акцентом:

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но что это за двигатель?

Я обернулся и увидел российского военнопленного, одного из тех, что работали на базах снабжения в Тироле носильщиками и чернорабочими. Он оперся на метлу и с повышенным интересом наблюдал за тем, чем я занимаюсь. На вид ему было не больше двадцати; широкое, честное, немного азиатское лицо, кепка и рубашка цвета хаки. Я ответил по-русски, на этом языке я мог неплохо говорить из-за сходства с польским.

— Австро-Даймлер 160 л.с., солдат. Но почему вы спрашиваете?

— Да так, ничего, ваше высокоблагородие. Просто перед войной я был подмастерьем на Путиловском заводе в Санкт-Петербурге и работал с двигателями Даймлера. Мы собирали их по лицензии: тип 80 л.с. для легковых автомобилей. Они такие же как эти, только чуть меньше. Но эти распределители зажигания совсем вышли из строя.

— Спасибо, но это я уже понял.

— Можно взглянуть?

Я передал ему изношенные электроды, и он их тщательно осмотрел.

— Конечно же, — сказал он, — я мог бы вам сделать несколько таких, будь у меня инструменты. Не такая уж сложная работа. Раньше я делал подобные вещи как учебное задание — в подмастерьях.

— Как вас зовут?

— Трофимов, ваше превосходительство: Аркадий Федорович, младший капрал, Третья батарея, 258-й полк полевой артиллерии. Попал в плен в Луцке летом. Нас здесь человек двадцать, в основном сибиряки.

— С вами хорошо обращаются?

— Вполне сносно, ваше превосходительство. Еда здесь не хуже, чем в России, и местные жители хорошие. Но мне не поручают ничего интересного, только пол мести и мусор собирать.

— Что значит "интересное"?

— Работу механика. Я предложил служить водителем герра командира, но он только смеется, отвешивает подзатыльник и называет малограмотным крестьянином из степей. Но честно, я мог бы справиться куда лучше, чем большинство местных.

Он умоляюще посмотрел на меня.

— Позвольте мне хотя бы попробовать починить те контакты. Днем я смогу сделать вам комплект на замену, если дадите мне кое-какие инструменты, тиски и шлифовальный круг.

Я воспользовался любезным предложением младшего капрала Трофимова. Правда, на выходных мастерские были заперты. Но Tотт приобрел в семинарии много странных навыков помимо совращения монахинь, и один из них — отпирать замки.

Вскоре Трофимов уже работал в ангаре и напевал, что-то выпиливая, а наждачный круг повизгивал и искрил. К середине дня он смастерил нам два комплекта превосходных электродов замыкателя, и не только это — он заменил их, отрегулировал момент зажигания у магнето и зачистил контакты свечей.

Уже шёл испытательный прогон двигателя, когда я вернулся из Божена с большой палкой свиной колбасы, которую купил для Трофимова на оставшиеся десять крон. Он был доволен, но больше был заинтересован в том, чтобы я рекомендовал его на курсы авиамехаников. Я сказал, что, на мой взгляд, это может вызвать проблемы, связанные с Гаагской конвенцией, но пообещал выяснить, что можно сделать.

— Понимаете, ваше превосходительство, — честно сказал он, — война не будет длиться вечно, а когда я вернусь домой, то начну создавать новую Россию, Россию двадцатого века — с автомобилями, аэропланами и электричеством. С тех пор как я здесь, я выучился читать.

Я часто задумываюсь, вернулся ли он домой, и что стало с ним потом. Ночь мы провели на авиабазе святого Иакова, улегшись на поле под крылом аэроплана и укрывшись от рано наступивших холодов одеялами и старым бушлатом, раздобытым для нас русскими.

В тот вечер из Божена неожиданно вернулся командир и застал нас в мастерской. Мы сказали, что просто дверь была открыта, но он нам явно не поверил. Он выставил нас, потом запер сарай и поставил караульного с указанием стрелять, если кто-то туда опять проникнет. Для пущей надёжности приказал нам отправляться утром на рассвете, заявив, что он заведует ремонтной базой, а не ночлежкой для бродяг.

Проснувшись, мы позавтракали хлебом с чаем, которыми поделились с нами русские — похоже, они были свободны от мелочных предрассудков по части национальной принадлежности. Они даже собрали нам в дорогу пайки и снабдили старой бутылкой из-под вина, наполненной самогонкой — убойной на вид водкой, перегнанной из картофельных очистков. Взамен они попросили только газеты. Я удивленно спросил, зачем это им.

Ведь большинство из них явно и по-русски читать не умели, а у меня нашёлся только экземпляр "Триестер анцайгер", который кто-то оставил в кабине.

Они ответили, что это неважно — газеты нужны только для скручивания цигарок из вонючего табака, который они выращивали на летном поле. Я спросил — может они предпочли бы настоящую сигаретную бумагу? Сам я курил, и в карманах куртки лежало несколько упаковок. Нет, ответили они, газетная бумага ароматнее — из-за чернил.

После завтрака мы вымылись, побрились и привели себя в порядок — скорее для поддержания духа, чем ради внешнего вида. Все шло неплохо, однако, когда мы уже взобрались в кабину и собрались скомандовать Аркадию Федоровичу раскрутить пропеллер (он выпросил у меня эту привилегию), вдалеке послышался автомобильный гудок. Обернувшись, мы увидели, что через лётное поле к нам бежит герр командир в сопровождении большого автомобиля с открытым верхом, едущего чуть позади.

— Стойте, стойте, — кричал он, — подождите минутку, прошу вас!

Он подбежал к нам весь красный и задыхаясь так, словно у него вот-вот будет сердечный приступ.

— Геррлейтенантпрошуодинмомент! — выдохнул он. — Пожалуйста... подождите минутку...

Должен сказать, после оказанного нам днем ранее теплого приёма, мне не слишком хотелось любезничать.

— Герр майор, — холодно ответил я, — письмо с благодарностью за проявленное вами гостеприимство будет отправлено, как только мы вернёмся на свою базу. Если вы думаете, что мы намерены улететь, не оплатив счёт, я могу предъявить вам квитанцию.

— Нет... нет... есть кое-что гораздо важнее. Прошу, подождите немного... Я должен объяснить.

Автомобиль тем временем приблизился настолько, что я смог рассмотреть — не обычная армейская штабная машина, а самая шикарная и роскошная, какую только можно найти в данной категории, не считая лимузина самого императора.

Это был прекрасный сверкающий "мерседес" самого лучшего, довоенного выпуска, хоть и окрашенный теперь в унылый цвет хаки. На заднем сидении находились два высокопоставленных офицера. Мы с Тоттом выбрались из кабины и встали у аэроплана, отдавая честь. Может, это эрцгерцог? Нет, на крыле машины не было флажка с черно-желтым орлом.

Адъютант открыл дверцу, из машины вышли два офицера. Первый — генерал, а второй — фельдмаршал, невысокий и худощавый человек немного за пятьдесят, со светлыми с проседью волосами и усами, выглядел он нервным и раздражённым. Я понял, что это не кто иной, как фельдмаршал Франц Конрад, барон фон Хетцендорф, главнокомандующий австро-венгерскими вооружёнными силами.

Он подошел ко мне, и я увидел, что у него нервный тик — слабое подёргивание мышц лица от левого уголка рта до левого глаза. Он окинул меня быстрым взглядом, потом улыбнулся.

— Вольно, — сказал он. — Как вас зовут?

— Прохазка, ваше превосходительство. Барон Оттокар фон Прохазка, линиеншиффслейтенант австро-венгерского флота.

— А, моряк. Конечно, вы же кавалер рыцарского креста Марии Терезии, да? Тот, что командовал подводной лодкой, а потом ему наскучило, и он стал летать. Ну и как вам, нравится?

— Осмелюсь доложить, очень нравится, ваше превосходительство, — ответил я, соврав ему прямо в глаза, как предписывалось уставом.

— Отлично, отлично. Что ж, Прохазка, у меня есть небольшое поручение, которое как раз по плечу человеку такого масштаба. Могу я на вас положиться?

— Вы можете полностью положиться на цугфюрера Тотта и меня, ваше превосходительство, — ответил я.

Я заметил, что при виде Тотта фельдмаршал засомневался, однако ничего не сказал.

— Так вот, Прохазка, у меня тут портфель с документами, которые я хочу доставить с вашей помощью: бумаги столь важные, что их нужно доставить воздухом прямо к месту назначения в условиях предельной секретности, через курьера, обладающего высочайшей смелостью и честностью. И потому мой выбор пал на вас.

— Смею доложить, что польщён вашей уверенностью во мне, ваше превосходительство, и готов защищать эти документы даже ценой своей жизни. Но могу я поинтересоваться, куда вы желаете их доставить?

— Вы ведь летели в Филлах? Нам так сказал герр командир, когда мы спросили, есть ли аэроплан, готовый к вылету.

— Так точно, в Филлах.

— Так вот, мне нужно, чтобы вы пролетели чуть дальше: в общем, к верховному штабу в Цешине.

То еще путешествие: Цешин находился на северном краю империи, совсем рядом с моим родным городом, у границ Прусской Силезии.

— Вам потребуется около четырех часов, как уверяет меня штабной офицер, но если получится меньше, я был бы благодарен. Вы направитесь в Бриксен, а затем проследуете над долиной в Лиенц, где пересечете долину Мур и полетите дальше в Вену, а потом через Моравию. Дозаправитесь в Юденбурге, но во время этой остановки не покидайте аэроплан, ясно? Когда доберетесь до аэродрома в Цешине, по соображениям секретности вас будут ожидать дама со штабным офицером в зеленом автомобиле "Грэф унд Штифт", чтобы забрать документы. В случае отказа двигателя или другой неприятности в пути держите документы при себе, чтобы они не попали в чужие руки. Я настоятельно подчеркиваю, вся эта миссия настолько секретна, что даже наши собственные люди не должны о ней знать, кроме тех, кому положено. Ясно?

— Совершенно ясно, ваше превосходительство.

— Хорошо, тогда заполните баки бензином и сразу отправляйтесь в путь. Австрия летит с вами.

Он развернулся и собрался уходить.

Но тут начальник базы поклонился и подскочил к нему.

— Ваше превосходительство, пожалуйста, потребуется ваша подпись на этих бланках заявки на бензин. Авиационное топливо, предусмотренное для нашего подразделения, не может поставляться без подписи...

— Черт побери вас и ваше бюрократическое крючкотворство. Поднимайте аэроплан в воздух или не успеете глазом моргнуть, как окажетесь на передовой.

Как будто подчеркивая только что сказанное, Конрад взял протянутую стопку бланков и с пренебрежением швырнул их через плечо в грязь.

— Кроме того, идиот, зарубите себе на носу, этот полет настолько секретный, что о нем не должно быть никаких записей в журнале регистрации аэродрома, ясно? И в будущем постарайтесь уделять больше внимания тому, что говорит начальство.

И с этими словами он развернулся и сел в машину, не сказав больше ни слова кому-либо из нас, не попрощавшись и даже не оглянувшись. Видимо, заботы высшего военного руководства монархии в течение двух долгих лет должны были оправдать такое поведение, которое другие посчитали бы обычным хамством. Мы снялись незадолго до восьми утра. Полет над Альпами не обещал быть легким при любых погодных условиях, но всё же не слишком трудным. Большую часть пути мы полетим вдоль горных долин, а после Вены под нами будут расстилаться равнины Моравии.

Я посчитал, что потребуется около пяти часов, при условии благоприятной погоды и включая остановку для дозаправки в Юденбурге. Когда мы улетали из Божена, мое настроение улучшилось. Нас выбрали для жизненно важной миссию по доставке сообщения — возможно, даже плана величайшего победного наступления, которое поможет решить судьбу монархии.

Серьезность и гордость за возложенную на нас задачу внушили чувство, что дело безотлагательное, особенно после двух кошмарных дней беготни от склада к складу словно бродяги, выпрашивающие окурки. Но, кроме того, это была сама по себе изумительная прогулка, неожиданный отдых от рутины военных полетов.

Двигатель мурлыкал, как сытая кошка, бак полон бензина, а солнце, наконец, прорвалось через облака, раскрыв перед нами всю осеннюю красу Доломитов. Даже аэроплан, казалось, почувствовал это настроение, взлетев словно Пегас.

И конечно, не последней причиной приподнятого настроения было то, что при возвращении в Капровидзу где-нибудь в понедельник, с опозданием на целых два дня, я смогу ответить одиозному Краличеку с самодовольной улыбкой: "Извините, герр командир, не могу сообщить, где мы были: секретные приказы Верховного командования и всё такое. Лучше позвоните главнокомандующему, если понадобится более подробная информация".

Даже если бы мы прибыли в Цешин около часа дня и дозаправились всего за полчаса, не было никаких оснований надеяться, что мы вернемся в Капровидзу тем же вечером, только не в середине октября.

В то время Елизавета жила у моей тети в Вене. Я мысленно улыбнулся, представив себе ее радостное удивление всего через несколько часов, когда домработница Франци откроет мне дверь, и я войду, еще в летном комбинезоне, прибыв с неожиданным ночным визитом.

Мы с Тоттом кратко обсудили маршрут перед вылетом с аэродрома святого Иакова. Я обозначил линию на карте, и он кивнул и хмыкнул в знак согласия. Но теперь я увидел, что мы отклоняемся от курса и направляемся южнее, чтобы пролететь над северной оконечностью Доломити-ди-Брента и срезать угол, где Риенца впадает в Айзак, как раз к северу от Бриксена.

Неважно, подумал я: эти горы низкие — порядка двух с половиной тысяч метров. Аэроплан держал высоту без проблем, и мы сэкономим добрых несколько километров, свернув к железной дороге, как планировалось, у Брунека или Тоблача. Я посмотрел на юг и увидел, что на горизонте маячит большой массив Мармолада, королева Доломитов, с неизменной кружевной шапкой снега: настолько огромный, что я не мог разглядеть никаких признаков траншей и линий из колючей проволоки, которые бы словно шрамы избороздили вершину.

Только после двадцати минут полета или около того я начал сомневаться по поводу выбранного Тоттом маршрута. Далеко на севере на нас надвигалась синяя гряда штормовых облаков, её залитые солнцем верхние края удивительного оранжево-коричневого оттенка предвещали снегопад.

Туча двигалась быстро, заслонив горную вершину после горного пика Высоких Альп к северу от долины Риенца. Я высунулся в поток ветра, чтобы посмотреть вперед, и увидел, к своему ужасу, что буря еще не дошла до нас только потому, что она наступала в форме глубокого полумесяца с двумя рогами, отрезав путь к отступлению и на запад, и на восток.

Мы не могли пролететь под ней из-за близости гор, точно не могли лететь выше, и уже не могли от неё уклониться, отвернув. Теперь единственным способом к отступлению был разворот назад, к югу — прямо к итальянским позициям, с пакетом сверхсекретных документов на борту. Нет уж. Я стиснул зубы; долг оставлял лишь один путь: придётся нам лететь сквозь неё, в надежде, что это лишь узкий облачный фронт и мы минуем его, не успев разбиться о горную вершину.

Мы врезались в бурю, как в движущуюся кирпичную стенку, нас мотало и бросало вниз в водовороте. Когда мы потонули в крутящейся и жутковатой темноте тучи, Toтт изо всех сил пытался выровнять аэроплан.

Я оказался прав: пошел снег, первый в ту раннюю и суровую зиму. Он был влажным, но плотным и смешался с ледяным дождем. Перед заходом в тучу мы взяли пеленг по компасу, но всё было безнадежно: вскоре любая ориентация по вертикали и по горизонтали стала невозможной, хотя мы отчаянно проверяли спиртовые уровни, пытаясь оценить крен.

Иногда падали завесы из снега, и временами они, казалось, летели вверх. Или это мы перемещались относительно них? Я больше не мог говорить, а только вытирал снег с защитных очков, дьявольские воздушные потоки в облаке пытались разломать наш хрупкий аэроплан на части.

Я ещё раз смахнул снег с защитных очков и в тускло-желтом свете посмотрел через плечо Тотта на высотомер. Матерь божья! Мы уже потеряли почти тысячу метров. Я взглянул на крылья — и сразу понял причину. На лакированной парусине образовалась толстая корка льда.

Toтт стоял в кабине, зажав между коленями штурвал, и пытался сдвинуть его ударом кулака. Напуганный до смерти, я взобрался по краю кабины в воющем воздушном потоке и с отчаянием пнул каблуком лёд на нижнем крыле. Он раскололся, и глыбы улетели. Но всё было напрасно: как только старый лед отвалился, тут же образовался новый, ледяной дождь облепил крылья.

Мы снижались, но куда? Я всмотрелся в снежные вихри, вздымающиеся на ветру, как театральный занавес. Наконец видимость слегка улучшилась. Я заметил позади темную густую массу. Возможно, это промелькнул сквозь разрыв в облаках лес. Я еще раз посмотрел — и с ужасом понял, что это горы: отвесная голая вершина в четырех метрах от левого крыла!

Тотт тоже это увидел и потянул руль, чтобы отвернуть в сторону. В этот момент облака расступились, пропустив поток солнечного света. Возможно, это были последние мгновения нашей жизни, но у меня захватило дух при виде неземного великолепия, когда солнце устремились сквозь снежные вихри, и перед нами открылась потрясающая картина — мы летели над горной долиной, окруженной со всех сторон обширными пропастями и заснеженными вершинами такой фантастической формы, что любого создателя театральных декораций, который воспроизвел бы их, посчитали бы сумасшедшим.

Но придется сесть. Я наклонился и посмотрел вниз. Мы оказались всего лишь в десяти или пятнадцати метрах над ровной, гладко-белой поверхностью: возможно, высокогорное пастбище под первым зимним снегом, подумал я.

Выбора не было: в нескольких километрах впереди высилась отвесная скала, настолько высокая, что потребуется полчаса, чтобы перелететь через неё даже в спокойную погоду. Снова надвигалась снежная буря. Сейчас или никогда. Я дал Тотту команду на снижение.

Он кивнул. Но в условиях безумных вихрей в центре бури даже такой пилот как Toтт не мог удержать высоту: в конце концов нам удалось приземлиться способом, который мои бывшие инструкторы в летной школе описывали как "земля на три метра ближе": другими словами, в падении мы в последний момент ударились брюхом о землю.

Под снегом оказался совсем не горный луг. Это мы обнаружили, когда оторвало шасси. Это был ледник с зубчатой, бугристой поверхностью из ледяных глыб, временно сглаженных пушистой поземкой в иллюзорную плоскость. Мы скользили по нему, наверное, метров пятьдесят, и, наконец, остановились: мы двое и то, что осталось от аэроплана после того, как каждый ледяной коготь оторвал свою долю.

Казалось, это длилось несколько минут, хотя, по моим предположениям, не более нескольких секунд. Я пришёл в себя, утопая в снегу и ошпаренный водой, с шипением брызгавшей из разбитых труб радиатора. Стояла убийственная тишина, лишь завывал ветер. Снова повалил снег.

Я поднялся, а Тотт остался неподвижно лежать на полу кабины. Передняя переборка разрушилась, и разбитый двигатель тоже вывалился в нам в кабину. Я ощупал руки и ноги. У меня были серьезные ушибы, похоже, пара треснувших рёбер, я дрожал, но остальное, кажется, в порядке. Я вытащил Тотта.

Он был жив, но без сознания, из глубокой раны на лбу хлестала кровь. Сначала я приложил пригоршню снега, чтобы уменьшить кровотечение, а потом достал аптечку первой помощи и перевязал рану. Затем я нашел подаренную русскими бутылку самогона и смочил ему несколькими каплями язык. Тотт так резко пришел в сознание, как будто я засунул ему в рот раскаленную кочергу.

Он что-то пробормотал, явно контуженный. Я попытался переместить его, и он застонал от боли. У него были сломаны обе лодыжки. Я нашел одеяла и как можно аккуратней обернул его, затем достал пилу из ящика с инструментами и отпилил верхние крылья у основания, чтобы соорудить над Тоттом примитивный навес.

Потом я прижался к нему, пытаясь согреть и укрыть от снега. Должно быть, прошло часа три, прежде чем прекратился снегопад. Небо прояснилось, и солнечном свете стало ясно, что мы оказались в одной из самых высоких долин Доломитовых Альп, далеко от человеческого жилья, там, где не тают снега.

Нужно было выбираться и звать подмогу. К счастью, в юности я много лазил по горам, когда мы с братом Антоном служили младшими офицерами и длительный отпуск хоть как-то компенсировал скудное жалованье.

Я хорошо знал, что не стоит спускаться по леднику, куда бы он ни вёл, кружа между горными вершинами: в 1908 году мы с братом едва не погибли на леднике Оцталь, когда решились на нечто подобное. Нет, нужно оставить Тотта и отправиться к краю ледника, затем вскарабкаться по скалистому склону и перевалить через хребет к следующей долине, которая может оказаться глубже и спускаться ниже уровня снегов.

Тотт всё ещё лежал в полубессознательном состоянии, и мне очень не хотелось его покидать. Но, в конце концов, я принёс ему оставшиеся припасы, ввёл половину шприца морфия из аптечки, соорудил сигнальный костер из разбитого топливного бака с остатками масла и бензина и сделал фитиль из ветоши, чтобы Тотт смог зажечь огонь, если услышит аэроплан.

В Юденбурге нас наверняка уже сочли пропавшими без вести. Я пододвинул поближе к Тотту пулемёт, взвёл затвор и велел стрелять, если он услышит поисковый отряд. Я же забрал из аэроплана компас и ракетницу.

Уходя, я всячески попытался убедить Тотта на скверной школярской латыни, что скоро его выручат: ведь Доломитовые Альпы — не более чем гористый парк, иссечённый тропами, куда, возможно, даже старые девы приходят позаниматься "скалолазанием" в суконных юбках и шляпках со шнурком вокруг полей. Когда я отправился в путь, то пожелал себе той уверенности, с которой вещал о обжитости этого альпийского хребта.

Ледник я переходил с высочайшей осторожностью, робко ощупывая лёд перед собой сломанной деревянной палкой. И всё же в какой-то момент я соскользнул-таки в расселину и минут пять провёл в ужасе, подтягиваясь обратно к её краю и лежа в изнеможении с колотящимся сердцем — пока не нашёл силы встать и идти дальше.

Но в конце концов я добрался до края ледника, этого нагромождения ледяных глыб и упавших валунов — здесь к горному склону тысячелетиями притирались миллиарды тонн льда. Восхождение по скалистому склону, должно быть, заняло у меня добрых полтора часа.

Подошвы лётных ботинок были гладкими, а первый зимний снег сделал склоны скользкими, так что порывы ветра норовили сорвать меня с утёса, пока я пыхтел на разрежённом воздухе. Потом, наконец, после бесконечного карабкания, хватаясь за выступы, я оказался на краю хребта, наверное, на километр выше ледника, откуда едва мог разглядеть лежавшие на снегу обломки аэроплана.

Я посмотрел через край, опасаясь увидеть лишь другой ледник. Но нет; внизу оказалась глубокая долина: она спускалась намного ниже, чем та, из которой я только что выбрался, темные сине-зеленые хвойные леса росли в ней ниже снеговой линии. Я не увидел никаких признаков человеческого жилья, но в Доломитах леса подразумевают множество тропинок, ведущих к деревням.

Мне оставалось лишь спускаться и следовать вниз, вдоль горных ручьев к спасению. Я бросил последний взгляд на место аварии, запоминая расположение, чтобы направить спасательную экспедицию. Потом начал спускаться.

Я часто замечал, путешествуя по горам, что спускаться обычно намного тяжелее, чем подниматься. В этом случае идти было особенно тяжело, потому что скалы с северной стороны резко обрывались, местами на них лежал старый лед с прошлой зимы, предательски замаскированный легким покрывалом свежего снега.

Мне понадобилось три часа, чтобы спуститься вниз, к лесу. Когда я приблизился к нему, скатившись с горной каменистой осыпи и по снежным участкам, то остановился. Послышались людские голоса. Я быстро зарядил красную ракету в пистолет и запустил ее в воздух. Потом я увидел людей среди низких деревьев на краю леса.

Скользя по снегу, я с криком побежал к ним, чтобы привлечь внимание. Они повернулись и замерли. Оказавшись в двадцати метрах от них, я тоже остановился. Это были солдаты в фуражках, в горнолыжных очках, на лыжах и с винтовками за спиной. Но меня смутил крой их серой формы, а также нехарактерный для австрийцев загар на лицах.

Я остановился, и мы уставились друг на друга, и тогда мне открылась кошмарная правда: они не немецкие, как я наивно предположил, а итальянские альпийские стрелки. Разные мысли наводнили мою голову за эти несколько секунд. Фактически мы теперь стали военнопленными, но по крайней мере Toтта быстро спасут, когда итальянцы вышлют поисковый отряд.

Во всяком случае, мне нужно поесть и немного отдохнуть. Мой летный комбинезон насквозь промок от снега и стал тяжелым и липким. Я с утра ничего не ел. Я находился в таком состоянии, что сдался бы и племени каннибалов, если они, прежде чем мной закусить, дадут погреться у огня и накормят.

Но потом меня внезапно охладила пугающая мысль: секретные документы! От них зависит судьба всей монархии! Если итальянцы найдут Toтта, то они найдут и аэроплан, и конечно, сумку с документами, которую я доверил ему перед уходом.

Нет, нужно попробовать их обмануть: потянуть время, а затем сбежать, если получится, вернуться к нашим границам, которые, конечно, должны быть недалеко, и организовать поисковый отряд с нашей стороны. Что такое жизнь пилота по сравнению с военными усилиями всей Австро-Венгрии? Долг обязывает.

Старший патруля был сержантом: темноволосый молодой человек с резкими чертами лица, говоривший с характерным южно-тирольским акцентом, где многие местные жители в те дни все еще использовали странный говор латыни, так называемый ладинский язык. Он приподнял очки и взглянул на меня с подозрением.

— Aviatore austriaco? Österreichischer Flieger? Австрийский летчик?

— Нет-нет, — ответил я,— sono aviatore italiano.

— Почему тогда вы кричали нам на немецком?

— Принял вас за австрийский патруль. Я заблудился и решил, что зашел на их территорию. Но, слава богу, я на нашей стороне.

— Кто вы и с какого аэродрома?

— Лейтенант-пилот Джузеппе Фальцари, эскадрилья 27а аэродрома Фильтре. Я летел на "Савойе Помилио", но заблудился в метель, и двигатель заглох. Мне удалось приземлиться наподалеку на пастбище в снегу, но я понятия не имею, где я. Я блуждал весь день, пришлось пересечь ледник.

Он выглядел озадаченным.

— Интересно. Нас вызвали на поиски рухнувшего аэроплана, но это был "SP2" из Сан-Витторио с двумя пилотами на борту. Должно быть, какая-то ошибка. Но, так или иначе, мы нашли вас, откуда бы вы ни прилетели, а теперь доставим вас вниз. Вы можете идти?

— Да, да, нет проблем. Во время посадки меня не ранило. Но я очень устал, так что буду рад, если вы пойдете медленно.

Патруль разместился в рифуджио: маленькой деревянной хижине альпинистов, опасно взгромоздившейся на краю заснеженной пропасти на холодной северной стороне горы, на высоте около двух тысяч метров.

Она вряд ли подходила для десятерых мужчин со снаряжением, но там был каменный очаг и дрова, так заманчиво потрескивающие, когда я вошел. Вскоре от моего влажного кожаного комбинезона поднялся легкий пар, я уселся у огня, поглощая спагетти с сыром. Восхитительный и почти забытый запах настоящего кофе проникал в хижину из эмалированного горшка, греющегося на тлеющих угольках.

После холода, сырости и мучений это место могло показаться просто маленьким раем на земле — если бы я не помнил о Тотте, лежащем там, в ночи, на леднике, со сломанными лодыжками, и о кожаной сумке со сверхсекретными документами под головой.

Ещё одной, более серьёзной проблемой, стал сержант Агорда, страшный болтун. И не просто болтун, а отвратительно любопытный, с острым зрением и, как я с ужасом обнаружил, с чутьем детектива, находящего мелкие несоответствия в рассказе собеседника. Я знал, что мой итальянский достаточно хорош, чтобы выдержать эту проверку, проблемой, скорее, оказалось придумать правдоподобную историю моей жизни.

Подчинённые сержанта особого беспокойства не вызывали: большинство были тирольцами, хотя и родом из Абруцци или даже из мест южнее. Но сам Агорда оказался твердым орешком. Он был местным, в мирное время работал проводником в горах близ Кортины-д'Ампеццо, зато много поездил по северу Италии и мог подловить меня на многих подробностях.

— Мы всё лето пользовались этой хижиной как базой, — сказал он, наливая мне в жестянку дымящийся кофе, — но через пару недель, наверное, придётся спуститься ниже.

В этом году снег выпал рано, и говорят, зима будет холодной.

— Много здесь было боёв?

— Пока не особо. Но пониже, у Тофаны и Мармолады, много чего происходило в последние месяцы, были и тяжёлые бои. Ну а ныне, похоже, эти горы не нужны ни нашим генералам, ни австрийцам, чтобы за них сражаться.

— А где линия фронта? Далеко отсюда?

Он хохотнул.

— Линия фронта? У нас тут такие же линии фронта, как у вас в воздухе. Австрийцы расположились по ту сторону горы, а мы — по эту. Время от времени устраиваем перестрелки. То они нам пару снарядов закинут, а мы им в ответ, но в основном все столкновения происходят между патрулями в расселинах. В марте мы потеряли двоих, когда эти сволочи на санях затащили пулемет. Правда, в следующем месяце уже мы заманили их в засаду и убили троих, так что сейчас счет примерно равный. Смешно, конечно, но мы их почти всех знаем. Пехотинцев, то есть. Кое-кто с их и нашей стороны даже родством связан — братья или шурины. Безумие, конечно: драться в горах друг с другом, когда эти горы сами нас похоронить могут, всех без разбора, — он подлил мне кофе. — Такое уже было прошлой весной на Монте-Кристалло. Две роты вели огонь из винтовок на склоне горы. Затем какой-то кретин швырнул гранату — и пошла лавина. Ни наших, ни австрийцев больше не видели. Нет, лейтенант, поверьте — те, кто зарабатывают на жизнь проводниками в горах, умеют их уважать, — замолчав, он подбросил в огонь дрова. — Ну да хватит все обо мне да обо мне, лейтенант. Что насчет вас? Давно в авиации?

— Почти полтора года.

— А раньше где служили, могу я полюбопытствовать?

— В кавалерии.

Я поправил воротник плотно застегнутой кожаной куртки, чтобы получше скрыть под ней форму военно-морского офицера.

— В каком полку?

— Эээ, в аостанском драгунском.

Выбрал я, кажется, удачно: в 1916 году подавляющую часть офицерских корпусов европейских ВВС составляли бывшие кавалеристы, уставшие от безделья в ожидании прорыва, который никогда не произойдет.

— Аостанский драгунский? Но вы сами разве не из Венеции?

Отрицать это было бы глупо: габсбургский военно-морской флот до середины XIX века разговаривал почти исключительно на итальянском, и в академии флота преподавали мягкий, ритмичный венецианский диалект, который ныне можно услышать на всем побережье Адриатики до самого Корфу.

Вопросы становились все неуместней, но с моей стороны было бы глупо прикрываться званием и обрывать его.

— Из Порденоне, если вам угодно. Мой отец торговал вином.

О сказанном я тут же пожалел. Лицо моего собеседника прояснилось:

— Из Порденоне? Я хорошо знаю это место. У меня там живут братья. На какой улице, можно узнать?

— Страда делла Либерта.

— Какой номер дома?

Я нервно сглотнул. Мне совсем не нравилась эта игра.

— Двадцать семь.

— Тогда вы помните старого пьяницу Эрнесто и его жену. Вы были там, когда это случилось?

"Матерь Божья, помоги мне", — подумал я.

— Нет, а должен был?

— Странно: это было во всех газетах, ее нашли похороненной в подвале.

— В то время я был далеко, в военном училище. Я узнал об этом позже.

— В военной академии? Наверное, вас послали вас туда совсем юным. Это было году в 1892-ом или 1893-ом. Она была моей кузиной со стороны матери. Но если ваш отец торговал вином, он ведь член гильдии.

— Гильдии?

— Гильдии. Вы ведь знаете об этом деле? Гильдии Сан-Сальваторе. В ней состояли все виноторговцы. Они делали вино из конского навоза, кампешевого дерева и серной кислоты. Многие оказались в тюрьме, когда люди начали умирать от этого вина. Вся Италия об этом знала. — Он встал. — Подложите-ка еще полено в огонь. Здесь жутко холодно.

На самом деле внутри хижины было далеко не "жутко холодно", скорее как в турецкой бане. Теперь я разгадал его игру — заставить меня расстегнуть лётную куртку, чтобы он рассмотрел форму под ней, но не рискуя обвинением в нарушении субординации, если бы он просто приказал мне сделать это, а оказалось бы, что я всё-таки итальянский офицер. Хитрая уловка — я уже начал ощущать, как по телу под лётным комбинезоном стекают струйки пота. Агорда подбросил ещё пару поленьев в пылающий огонь, подняв фонтан искр, улетевших в дымоход. Он обернулся ко мне.

— Tenente, не хотите снять лётный комбинезон? Вы подхватите простуду, сидя в мокрой одежде.

В конце концов, я снял верхние брюки и ремень, чтобы стало хоть чуть-чуть прохладней. На мне была полевая форма — серые бриджи и обмотки, и я надеялся, что в нынешнем состоянии, промокнув от пота, они достаточно неопределённого цвета и сойдут за итальянские.

Я положил их на стол, сержант увидел на ремне кобуру и вытащил из нее пистолет.

— Откуда у вас "Штайр", tenente?

— В прошлом году подобрал как трофей в битве при Изонцо и решил сохранить. Он лучше наших моделей.

Это был бред, и он наверняка это понимал: девятимиллиметровый "Штайр", наверное, самая паршивая модель стрелкового оружия, когда-либо состряпанная. Я держал его при себе только в угоду инструкциям — и чтобы пустить пулю в лоб, появись нужда уйти от смерти в пожаре. Сержант осмотрел оружие.

— Отличная работа. А этот комбинезон — тоже у австрийцев прибрали? Наши-то чёрные, а не коричневые, и с подкладкой на меху. Я это знаю, потому как в прошлом месяце пришлось тащить вниз тело нашего лётчика. Не хотите снять куртку?

— Нет, спасибо. Эти куртки должны обсыхать на теле, иначе скукожатся. — Я понимал, что если сейчас не дам дёру, потом будет поздно. — Сержант, мне нужно выйти — вы понимаете зачем.

— А, ну да, сортир — дальше по тропе. Она всегда расчищена от снега.

Я вышел на улицу. После удушливой жары в хижине в лицо ударил ледяной воздух. Снова пошел снег, начинало темнеть. Я озирался в водовороте снежных хлопьев, прекрасно осознавая, что несколько внимательных пар глаз следят за каждым моим движением из хижины. Проклятье! Лыжи заперты в сарае.

Нужно придумать какой-то другой способ спасения. Я добрался до хлипкой уборной и закрыл дверь. Это была хибара из листовой стали наподобие громадной коробки с печеньем, опасно торчавшая на скрипящей деревянной раме над снежным склоном, уходящим вниз, в непроглядную темноту. Что же делать? Из хижины не было видно только заднюю часть уборной.

Я оценил на прочность заднюю стенку, повыше доски с отверстием, служившей стульчаком. Жестяной лист не был закреплён. Медленно и осторожно я высвободил его и вынул. Через проём потоком полетели снежинки. Дыра оказалась метра полтора в длину и три четверти метра в поперечнике. Видимо, стоит попытаться. Я положил лист на сидение, встал на него и выгнул вверх его передний край, соорудив примитивные сани.

В карманах у меня были кожаные рукавицы, и я надел их, чтобы уберечь руки от порезов о край металлического листа. Это казалось самоубийственным: я знал только, что ведущий вниз склон уходит в темноту, а затем ведёт к пятисотметровому обрыву. Я стоял на стульчаке и держал перед собой самодельные сани, набираясь смелости прыгнуть. Тут дверь затряслась.

— Tenente, вы здесь? Открывайте дверь и выходите с поднятыми руками, а не то на счёт "десять" я стреляю. Уно, дуэ, тре...

Я быстро произнёс покаянную молитву — и ринулся в пустоту. Приземлившись на живот в грязном снегу, я едва не испустил дух и перевернулся так, что жестяной лист оказался поверх меня. Сверху послышались крики, замелькали фонари, потом раздались выстрелы, но я уже мчался в темноту по почти вертикальному склону. Удача оказалась на моей стороне. Пролетев бог знает какое расстояние, я застрял в сугробе между деревьями.

Я немедленно бросил сани и, спотыкаясь, побрёл дальше по лесу. Голоса преследователей ещё слышались с далекого склона, но больше я их не видел. Не знаю, где и как долго я скитался той ночью. Компас я потерял, облака сгустились, и снова пошёл снег, так что мне оставалось только пробираться сквозь метель по скалам и обледеневшим склонам в надежде, что чутье выведет меня к австрийской границе.

Это длилось почти до рассвета, и когда стало светать, оказалось, что я иду по крутому обрывистому северному склону ледника над лесом. Я был измучен, совершенно безнадёжно заблудился, полностью утратив ориентацию. Я утонул по колено в грязном и слипшемся прошлогоднем снегу и остановился, чтобы перевести дыхание.

Тут я вдруг осознал — что-то не так, пусть я поначалу и относил это на счёт дезориентации от усталости: я уже больше не иду, но по ощущениям — по-прежнему продвигаюсь вниз. Я отчаянно попытался нащупать по бокам затвердевший снег. Но было поздно. Я повалился и оказался под скользящей белой массой, затем на мгновение вынырнул, потом снова ухнул вниз — подобно пловцу, которого перенесло через плотину.

Задыхающийся, оглушенный, я летел кубарем, словно в мясорубке, в густом, ревущем облаке, и потерял всякое понимание, где нахожусь. Наконец все стихло, и я решил, что умер: похоронен под толщей лавины. Я только удивился, что после смерти сохранились чувства. Я гадал, когда за мной явятся привратники потустороннего мира.

Не знаю, лежал ли я так несколько минут или несколько часов. Глаза запорошило снегом. Я помню свою первую мысль: кто бы это ни был, ангел или демон, те, кто сопровождает душу в потусторонний мир не носят обмотки. Я посмотрел наверх. Передо мной стояла расплывчатая фигура. Я почему-то обратился к ней на итальянском.

— Кто ты? Возьми меня с собой.

Наконец таинственное создание заговорило — по-немецки, с явным тирольским акцентом.

— Почему вы говорите по-итальянски? Мы австрийцы.

В тот же день и на следующий они отправили поисковые патрули и даже вызвали на помощь аэроплан из Брунека. Но в ту ночь в верховьях Доломитов шел сильный снег, а после всех моих блужданий я очень плохо представлял, где находится Тотт и останки нашего аэроплана. В том году в Альпах выдалась особенно суровая зима.

В декабре на Мармоладе выпали рекордные десять метров снега. В январе 1917 года несчастные войска на передовой заключили неофициальное перемирие, чтобы бросить все силы на борьбу за выживание в непогоду. Десятки тысяч человек погибли под лавинами, исчезли, сгинули навсегда. Часовые замерзали на посту среди скал, превращаясь в глыбы льда, целые роты бесследно исчезали в считанные мгновения, похороненные под снегом во время ужасных снежных бурь на склонах гор. И когда пришла весна, цугфюрер-пилот Золтан Тотт и обломки аэроплана "Ганза-Бранденбургер CI" номер 26.74, "Зоська", оставшиеся на том неизвестном леднике, по всей видимости, были погребены под многими метрами льда.

И я думаю, должно быть, они все еще там, последний летчик и последний аэроплан австро-венгерских ВВС.

Этот ледник пробьет себе путь через весь склон, где-то по метру в год, пока одним прекрасным летом не растает и, обнажив гору, не сползёт на дно долины, оставив на поверхности замёрзшее тело Тотта и обломки аэроплана; возможно, через тысячи лет, когда мы все уже обратимся в пыль, а о Габсбургской монархии (если о ней кто-нибудь вообще будет помнить) знать будут одни учёные: она встанет в один ряд с царством Селевкидов, Второй Египетской династией и всеми декоративными империями, которые намеревались существовать вечно.

На меня возложили миссию сообщить эту новость Магдалене. И вот я здесь, в гостиной дома её отца в Капровидзе. Я ожидал увидеть слёзы, но девушка просто пугающе затихла, а румянец стал стекать с её обычно розового лица, будто кто-то открыл кран.

Я попытался её утешить, сказав, что жених не убит, а только пропал без вести, и может, патрульные уже нашли его в горах живым. Но я знал, что надежды нет: вероятно, он в первую же ночь умер от холода и шока. Думаю, и она это понимала. Я предоставил родителям утешать её и побрёл обратно к аэродрому. На плато Карсо вовсю грохотали орудия — в артподготовке к Девятой битве при Изонцо, причем итальянцы с середины сентября продвинулись на три с лишним километра, потеряв около ста пятидесяти тысяч убитыми.

Что значила еще одна жизнь в этой ужасающей мясорубке, одна обездоленная словенская девушка, когда каждый день оставлял тысячи вдов и сирот? Мир сошел с ума.

Вернувшись, я обнаружил, что в канцелярии меня поджидает майор из штаба Пятой армии. Он подробно расспросил о задании, из-за которого мы с Тоттом отправились в злополучный полет через Альпы, и, наконец, закрыл папку, собираясь уходить.

— Что ж, Прохазка, могу сказать, что это дело дурно пахнет.

— Отчего же, герр майор?

Он невесело улыбнулся.

— Наверное, я должен сказать вам, хотя это будет нарушением строжайших предписаний. Эти ваши документы...

— Что с ними?

— Это были никакие не секретные бумаги, а любовные письма Конрада фон Хетцендорфа к жене.

— Любовные... что? Откуда вы знаете?

— Полевая полиция остановила машину на лётном поле в Цешине и допросила их. Все в Вене сейчас на нервах, конечно же... Ах, неужели вы не слышали? Вчера утром кто-то застрелил премьер-министра в кафе "Майсль унд Шаден". Город полон слухов о немецком путче, хотят избавиться от Карла, а старый император умирает. Во всяком случае, допросили их обоих, и оказалось, что Конрад писал ей каждый день войны бесперебойно.

— Весьма разумно с его стороны, — сказал я. — Как я слышал, он увел ее у другого мужчины и наверняка беспокоится, как бы она не проделала то же самое и с ним, стоит ему отвернуться.

— Вполне возможно. Как бы то ни было, он отсутствовал в Цешине неделю, инспектируя Тирольский фронт, письма накопились, и он отправил вас: специальная экспресс-доставка за счет Военного министерства. Конрад любит подобные небольшие излишества. Жаль, что ваш пилот расстался с жизнью из-за этих писем. — Майор собрался уходить. — В общем, мне очень жаль и так далее. Вас возмутительно дезинформировали, но мы ничего не можем с этим поделать. Даже если бы мы могли отдать собственного начальника штаба под трибунал за неправомерное использование личного состава и имущества, это не вернет вашего венгерского приятеля. Простите.

Он удалился, и вошел гауптман Краличек. Когда он сел, внезапный прилив желчи наполнил мое горло: ненависть ко всем фельдмаршалам, генералам и штабным крысам, которые расплескивали человеческие жизни как воду, чтобы утолить собственное тщеславие. Я пристально посмотрел на одутловатое, самодовольное лицо Краличека, и что-то во мне перемкнуло.

— Герр командир, я хочу подать заявление.

— Что такое, герр шиффслейтенант?

— Хочу перейти из этого подразделения и покинуть австро-венгерские ВВС. Мне все равно куда: на подводные лодки, в траншеи самой ужасной линии фронта — мне теперь все равно.

Он моргнул за стеклами очков.

— Храбрость покинула кавалера ордена Марии Терезии. Я понимаю — ВВС слишком для него опасны. И каковы причины требовать перевода, скажите на милость? Я не могу просто написать в бланке "трусость", знаете ли.

Я постарался сохранить спокойствие.

— Я требую перевода, чтобы находиться как можно дальше от такой мерзости, как вы: командира авиаторов, который, насколько мне известно, ни разу не летал на аэроплане, чей единственный талант — разводить бюрократию и отправлять храбрецов на смерть ради графиков на миллиметровке.

— Попридержите язык, Прохазка, такие разговоры попахивают трибуналом, и я вправе... вправе потребовать от вас удовлетворения.

Я заметил, как дернулось его лицо, когда он произносил эти слова.

— Герр командир, вы, как и я, конечно, в курсе, что устав запрещает офицеру в военное время вызывать командира на дуэль. Иначе вас бы уже давно не было в живых.

— Это возмутительно! Вы, очевидно, расстроены.

— Покорнейше сообщаю, что, если я и расстроен, герр командир, это вызвано тем, что я видел, сколько человеческих жизней потрачено бесцельно за прошедшие три месяца. На самом деле мне просто сообщили, что моего пилота послали на смерть от переохлаждения и ран на леднике высоко в Альпах, чтобы жена фельдмаршала могла получить пакет писем на день раньше, чем по почте. Это мне не нравится, и я не хочу больше в этом участвовать.

— Чушь. Ваша обязанность состоит в том, чтобы выполнять любые задачи, поставленные командованием. Приказ есть приказ. Так или иначе... — Он хмыкнул. — Мне непонятно, из-за чего такой переполох. Ваш пилот был всего лишь рядовым...

Как мне рассказывали впоследствии, когда в кабинет ворвался ординарец, то обнаружил, что я стою на коленях на груди Краличека, схватив его за горло и выжимая из него жизнь, одновременно колотя его головой по полу. Еще пять секунд, сказал офицер-медик, и я бы, вероятно, попал под трибунал по обвинению в убийстве. Я лично ничего не помню, только слепой, убийственный животный гнев, какого я никогда не испытывал прежде или потом.

Мне приходилось убивать в бою и предстояло делать это снова, но никогда меня не переполняло такое явное и неотвратимое, почти исступлённое желание лишить человека жизни. Сжимая горло Краличека, я видел перед собой не его отвратительные черты — я видел юное, мертвенно-бледное лицо убитой горем Магдалены, стонущего в бреду Тотта со стекленеющим взглядом на том проклятом леднике, легкий нервный тик самодовольного Конрада фон Хетцендорфа, ухмылку тлеющего обгорелого черепа Ригера в мой первый день в Капровидзе — всех безликих, беспомощных жертв всеобщего помешательства, называемого войной.

Конечно, разразился ужасный скандал. Кавалер ты ордена Марии Терезии или нет, война или не война, большинство армий в мире тогда, да наверняка и сейчас, сочло бы попытку задушить командира весьма серьёзным нарушением дисциплины.

Лишь счастливая случайность в конце концов спасла меня от трибунала, и, возможно, от расстрельного взвода. На следующий день, 19 октября, эскадрилья 19Ф прекратила свое существование и официально снова объединилась с основным подразделением, эскадрильей 19. Поэтому моим новым командиром стал не гауптман Рудольф Краличек, который лежал в госпитале в Марбурге, а гауптман Адольф Хейровски, сказавший:

— Ну, Прохазка, должен сказать, вы ввязались в ту еще историю, это уж точно. Если бы оберлейтенант Мейерхофер немедленно не отправил вас в машине скорой помощи подальше — в психушку в Триест, заявилась бы военная полиция, и вы бы оказались в тюремной камере. Как я понял из этого отчета, вы пытались причинить тяжкие телесные повреждения гауптману Краличеку?

— При всем уважении, герр командир, это неправда: Я пытался его убить.

Хейровски заткнул уши.

— Тьфу ты, Прохазка; вам действительно не следует говорить подобных вещей, или в конце концов вы попадёте под трибунал. Нет, я не слышал, что вы сказали. Меня в последнее время беспокоят барабанные перепонки: высота и все такое. Вы сам летчик, уверен, вы меня понимаете. Нет, думаю, если мы обыграем это разумно, то сможем снять вас с крючка.

— Позвольте узнать как, герр командир. Совершенно очевидно, что я виновен в преступлении, заслуживающем смертной казни. В таких случаях трибунал неизбежен.

— Ну, и да, и нет. Для этого нужно собрать доказательства, а, как я понимаю, свидетелей нет, во всяком случае, никто не станет свидетельствовать против вас. Кроме того, эскадрилья 19Ф объединена с эскадрильей 19, бумаги передаются из их канцелярии в нашу, и вполне возможно, что кое-какие могут по дороге потеряться. Например, ваши, если действовать осмотрительно...

— Потеряться? Как?

— Мне известно, что вы только прикомандированы к ВВС от флота, так что технически вас нет в списках личного состава. Кроме того, от знакомых в Поле я узнал, что у них не хватает пилотов для военно-морской авиации. Хоть я и боевой офицер, но прослужив двадцать лет в австро-венгерской армии, не мог не узнать кое-чего насчёт документов. Если поторопитесь, мы переправим вас в Дивакку, а оттуда ближайшим поездом в Полу, прежде чем за вами явятся из военной прокуратуры. Там ещё открыто дело на вас после той истории с итальянским пилотом. — Он взглянул на часы. — Соберите вещи и через пятнадцать минут доложите о готовности, а я пока поговорю с шофёром грузовика. Думаю, не стоит слишком афишировать ваш отъезд. В Дивакке для вас будет готов железнодорожный билет.

— Но герр командир...

— Прохазка, вы не в том положении, чтобы спорить, поверьте мне. Просто идите, и не вздумайте оставлять адрес для пересылки писем.

Вот так я распрощался с австро-венгерскими сухопутными ВВС: лежа под брезентом в кузове грузовика, набитого пустыми банками из-под машинного масла. Мы прогромыхали через ворота летного поля Хайденшафта и выехали в сторону Дивакки.

Вся эта история заняла восемьдесят девять дней. Но мне казалось, что намного больше. Я встретил Франца Мейерхофера в Вене примерно в 1930 году. Я только что вернулся из Южной Америки, а он был в городе на похоронах родственника, так что мы решили пропустить по паре стаканчиков, как в старые добрые времена. Мейерхофер рассказал, как они воевали после моего отъезда, сначала в 19-ой эскадрилье, потом в других подразделениях. Сам Мейерхофер наконец-то получил лычки пилота и в боях летом 1918 года уже командовал эскадрильей истребителей в секторе Монтелло.

Как он сказал, австро-венгерские ВВС до самого конца сражались с превосходящими силами противника, при немыслимой нехватке снаряжения, организации и подготовки. Даже в 1917 году немцы так и не продали нам механизм прерывателя Фоккера, чтобы пулемет мог стрелять сквозь пропеллер, и мы использовали самодельную версию, названную системой Запарка.

Она работала только в диапазоне от тысячи двухсот до двух тысяч оборотов двигателя, а значит, пилот, нажимая на гашетку пулемета, должен был одним глазом следить за целью, а другим за тахометром, иначе мог отстрелить лопасти своего же пропеллера. Точно так же по-прежнему приходилось сражаться с никчёмным пулемётом Шварцлозе и брезентовыми патронными лентами. Мейерхофер сказал, что в конце 1917 года они сбили британский истребитель "Сопвич Кэмел" и увидели, что пулемёт там заряжается саморазрушающимися патронными лентами, состоящими из алюминиевых клепок, отделяющих патроны друг от друга и отпадающих после выстрела.

Образцы немедленно направили в австро-венгерский арсенал ВВС со срочным запросом изготовить копии для австрийских поставщиков. Спустя несколько недель Мейерхофер получил письмо с благодарностью за присланный образец и заверениями, что "вопросу уделяется самое пристальное внимание". Оно точно так же продолжало уделяться и через год, когда война уже закончилась, хотя справедливости ради нужно отметить, что к тому времени вопрос уже достиг стадии обсуждения.

Из тех, кто летал со мной в эскадрилье 19Ф, в живых оставались только он, я и Светозар фон Поточник. Большинство остальных — Суборич, Баринкаи, Зверчковски и другие — пережили войну, но к 1926 году уже умерли, погибли в мирное время в авиакатастрофах. Мейерхофер был теперь пилотом бельгийской авиакомпании "Сабена", и через несколько недель после нашей встречи он тоже встретил "смерть пилота", налетел на фабричную трубу, пытаясь в тумане приземлиться в Ле-Бурже.

Что касается Светозара фон Поточника, этого паладина германской расы, я встретился с ним уже в 1926 году в Парагвае, когда был ненадолго прикомандирован к парагвайскому речному флоту во время жестокой войны с Бразилией. Он и в Капровидзе был довольно странным, теперь же стал совершенно безумным, но пугающе спокойным, с виду — даже здравомыслящим. Он участвовал в тайной войне в 1919 году в Каринтии, когда молодая Австрийская республика воевала, чтобы не дать Словении забрать район к югу от Кладенфурта.

Из-за этого теперь он и оказался в Южной Америке под именем Зигфрида Ноймана — его разыскивали по всей Европе как военного преступника за то, что он разбомбил старую школу своего отца в Правнице, где в классе на первом этаже погибли около сорока детей. Теперь Поточник летал в парагвайских ВВС, отрабатывая на индейских деревнях свою теорию террористической бомбардировки, которую разработал за прошедшие годы мировой войны.

В 1931 году он вернулся в Германию и стал пилотом-испытателем "Юнкерсов", потом поступил в Люфтваффе, став одним из лидеров печально известного во время гражданской войны в Испании легиона "Кондор", одним из тех, кто устроил испытательный полигон в Гернике. К концу той войны он дослужился до чина генерал-майора. Но Балканы, где он получил своё имя, казалось, влекли его к себе с непреодолимой силой.

После ранения при аварии его перевели в наземную службу, командовать областью в оккупированной Югославии. Там активно действовали партизаны, но деятельность зондеркоманды Ноймана, подразделения, созданного из наземного персонала Люфтваффе, была куда более интенсивной и методичной. В 1946 году Поточника передали Югославии и повесили как военного преступника, ответственного за смерть по меньшей мере двадцати пяти тысяч человек.

Мейерхофер не знал, что стало с несчастным гауптманом Краличеком после того, как я попытался задушить его тогда в Капровидзе — он просто исчез из вида. Я не вспоминал о Краличеке до 1960 года, пока не увидел статью о нём в одной из воскресных газет.

Оказалось, что после войны Краличек стал чиновником в Венской полиции, он сопоставлял статистику преступлений или что-то в этом роде. Двадцать лет он вел неприметную жизнь гражданского полицейского чиновника. Но подлинное призвание иногда находят и в позднем возрасте. В 1938 году в Австрию прибыли нацисты, а в 1940-ом отдел Краличека включили в гиммлеровскую империю СС и перевели в Берлин.

Там его привлекли к работе по старой специальности — организовывать железнодорожные перевозки. И теперь он находился в своей стихии. В былые времена его усердие и внимание к деталям работали только в хрупком административном аппарате Габсбургской империи. Но теперь, как у главы отдела, в его распоряжении находилась высокоэффективная и, несомненно, послушная администрация, с рвением выполняющая поставленные задачи.

Без сомнения, он отлично работал, ежедневно организуя десятки железнодорожных перевозок через оккупированную Европу, несмотря на хаос из-за бомбардировок и фронтовой беспорядок. Вообще-то, чем хуже шли дела на фронте, тем эффективнее работала команда Краличека. Когда в 1945 году во Фленсбурге его арестовали британские войска, он хвастался, что летом 1944 года проводил через Словакию по тридцать-сорок поездов в день, даже когда русская армия вторглась в Венгрию.

Ему задали вопрос — думал ли он когда-нибудь о том, что происходит с перевозимым грузом, когда тот достигает места назначения? Нет, возмущенно отвечал он, это полностью вне зоны его ответственности, и совершенно его не волнует. В Нюрнберге ему дали двадцать лет. Он вышел на свободу раньше, примерно в 1962 году, а вскоре после этого дал интервью журналистке, американке еврейского происхождения, после чего и появилась та газетная статья. Его восхитила скрупулезность журналистки, и он подробно рассказывал ей все, что она хотела знать.

Так продолжалось до тех пор, пока уже в конце интервью она не сообщила, что ее родители погибли в газовых камерах. Краличек ужаснулся, шокированный этим признанием, и совершенно не мог понять, что туда их доставил один из его поездов.

Вот и всё о действующих лицах этой истории.

Что же касается сцены, то я больше никогда не видел плато Карсо, для меня это всегда будет слишком. Даже лебёдкой и канатом с ногу толщиной меня не затащить на эту отвратительную пустошь.

Но, как я понимаю, подобные чувства испытывали не все. Даже спустя годы после войны многие из выживших — итальянцы, австрийцы, бывшие австрийцы — продолжали возвращаться на те опустошённые холмы и целые дни блуждали среди рядов ржавой колючей проволоки и обваливающихся окопов. Они и сами не понимали, чего ищут — то ли товарищей, оставшихся здесь, то ли собственную украденную молодость, а может, искупление вины, поскольку, в отличие от многих других, выбрались оттуда живыми.

Одним из таких печальных живых призраков стал младший брат Мейерхофера, воевавший на Карсо во время частых боёв 1916-1917 годов, двадцатилетний лейтенант фельдъегерского батальона, попавший в армию прямо из школы. Мейерхофер рассказал мне, что брат возвращался туда каждый год и прошлым летом погиб от взрыва недалеко от Кастаньевиццы — по словам карабинеров, развёл костёр в долине на том месте, где в земле лежал старый артиллерийский снаряд.

Он, как и я, был фотографом-любителем, и Мейерхофер, приехав в Вену, собирался передать альбом фотографий брата музею военной истории в Арсенале. В гостиничном номере он показал мне этот альбом. Многие фотографии были сделаны спустя годы после войны, когда режим Муссолини установил на Карсо множество военных мемориалов, увековечивавших не столько память мёртвых, сколько величие былых сражений.

Но на одной из фотографий оказался неофициальный памятник, возведённый самими участниками сражения прямо на поле боя. Думаю, это фото сделали вскоре после разгрома при Капоретто, где за полдня итальянская армия оставила на Карсо всё, что ценой полумиллиона жизней захватила за два года. Фотография была подписана просто: "Фажти-Хриб, осень 1917" и запечатлела пирамиду из двух или трёх десятков черепов, сложенную безо всякого внимания к национальной принадлежности и увенчанную крестом из двух бедренных костей и винтового кола для проволочного ограждения, связанных колючей проволокой.

Не знаю, что стало с этой фотографией. Должно быть, она утеряна, поскольку я никогда не видел её репродукций. И очень жаль. Ведь если бы все военные мемориалы обладали суровой честностью этого простого памятника, возможно, было бы меньше войн и меньше поводов чтить память погибших.

Глава пятнадцатая

Морской летчик

В 1916 году австро-венгерская военно-морская авиабаза Луссин-Пикколо считалась не особенно приятным местом, как, впрочем, и сам остров Луссин-Пикколо, хотя, кажется, когда-то, лет сто назад, он знавал лучшие дни. Как и многие другие наименования в империи Габсбургов, даже здесь, на её самых дальних далматинских окраинах, название города сбивало с толку.

На длинном и узком острове Луссин располагались два поселения — Луссин-Гранде и Луссин-Пикколо. Однако только одно из них, Луссин-Пикколо, напоминало город. Второе, когда-то крупное поселение на другой стороне острова, теперь было просто полуразрушенной рыбацкой деревней с огромной старой церковью, хоть и называлось городом.

Меня озадачило, почему кому-то вообще пришло в голову построить город на этой стороне острова.

Он стоял перед горным массивом Велебит на балканском берегу и подвергался атакам боры, настолько свирепо дувшей здесь зимой, что по прошествии лет всё обращенное к востоку побережье стало выглядеть так, как будто по нему прошлись пескоструйкой при максимальном давлении: любая растительность высыхала под солеными брызгами и песком.

Луссин-Пикколо был типичным островным портовым городком, почти не отличающимся от нескольких десятков других таких же городов на побережье Далмации. Несколько веков венецианского правления придали им всем характерный одинаковый облик.

С привычной большой барочно-византийской церковью с рифленой колокольней; с расположенными вдоль реки одинаковыми рядами палаццо с осыпающейся желтой штукатуркой, в прошлом в них жили династии судовладельцев, сделавшие город важным портом в эпоху парусного флота, но дворцы давно стали просто мавзолеями, населенными парочкой дряхлых представителей старинных аристократических семей. Иногда жильцов видели рано утром по пути на мессу: высушенная донна Карлотта и донна Лугарециа, хромающие в мантильях из черного кружева, а за ними плетутся такие же древние служанки, несущие молитвенники до одной из пяти похожих на сарай церквей, где стены покрыты мемориальными табличками поколений Козулишес и Тарабокьяс, пропавших в море.

Когда-то в Луссин-Пикколо была и своя морская академия, и могущественная гильдия судовладельцев. Но железные пароходы и Суэцкий канал окончательно разорили эту местность, и она давно уже погрузилась в глубокую нищету, чуть смягчившуюся только в начале века, когда эрцгерцог Карл Стефан построил здесь виллу, и Луссин-Пикколо стал известен как последнее австрийское побережье Далмации, курорт для захудалой аристократии и чиновников летом и санаторий для инвалидов зимой.

Должен сказать, меня всегда поражала странная убеждённость, что это тёплое, залитое солнцем побережье Адриатики — идеальное место для больных туберкулёзом. Я прослужил пятнадцать лет в австрийском флоте и от чиновников на пунктах приёма новобранцев прекрасно знал, что на самом деле всё это побережье заражено туберкулёзом.

Но тогда это было вовсе не удивительно: здесь, в Далмации, простые люди всегда питались скудно. Острова из известняка — карстовые горные вершины, высовывающиеся из воды— были каменистыми и иссушенными до такой степени, что даже козы с трудом выживали. Островитяне импортировали еду и в мирное время платили за неё из туристических доходов и с помощью денежных переводов от родственников из-за границы. Но теперь, когда третий год шла война, и туризм, и денежные переводы остались в прошлом.

Урожай 1916 года выдался катастрофически плохим по всей Центральной Европе. Венгерское правительство только что запретило экспорт зерна в остальную часть монархии. Таким образом, Далмация действительно оказалась в тяжелом положении. Если уж жители Вены теперь влачили существование на репе и ячмене, то что оставалось населению бедного, отдаленного и позабытого Адриатического побережья? К ноябрю поставки на острова свели до необходимого абсолютного минимума, чтобы люди не умирали от голода на улицах.

Теперь даже рыбы не хватало, чтобы накормить население, потому что местный рыболовный флот находился под военным контролем, весь улов забирали с причала и использовали на консервы для армии.

Однако в нехватке еды на острове Луссин имелась и хорошая сторона — если людям нечего есть, это, по крайней мере, означало, что им больше незачем беспокоиться о топливе для приготовления еды. Угля в Австро-Венгерской монархии не хватало уже больше года, поскольку всё, что могла перевезти ее ветшающая железнодорожная система, потребляли доменные печи.

Городам доставались лишь жалкие крохи, не использованные военной промышленностью. В ноябре в Вене большую часть дня уже не было газа и электричества, так что откуда бы взяться углю в таком месте, как Луссин, на самом конце захудалой железнодорожной ветки от Фиуме. В середине месяца бора сорвала старую трехмачтовую барку с якоря и выбросила на берег в восточной части острова, прямо напротив авиабазы.

Слух об этом разлетелся по городку, и в считанные минуты всё население бросилось туда, вооружившись ломами и топорами. Мне позвонили из местной береговой охраны с просьбой обеспечить военно-морской пикет у обломков, но к тому времени, как я собрал людей, и мы добрались до горного хребта над берегом, было уже слишком поздно. Мы стояли, разинув рты, и в изумлении смотрели, как старое деревянное судно просто исчезает у нас на глазах, испаряется, как кусок камфоры на солнечном свете, только гораздо быстрее.

На военно-морской авиабазе Луссин-Пикколо нас было около сорока. База — маленький лагерь из деревянных домиков — располагалась на побережье, в бухте Ковкания, примерно в пяти километрах от города, на противоположном берегу узкой гавани-фьорда.

Военно-морская авиабаза переехала в это не слишком подходящее место совсем недавно, поскольку городскую гавань использовала флотилия тральщиков, и там стало слишком оживлённо для безопасного взлёта и приземления. Фьорд Луссин — прекрасная природная якорная стоянка, защищённая от боры с восточной стороны низким холмом, с единственным узким входом примерно на полпути по склону со стороны моря.

Во время войны 1859 года это местечко оккупировал французский флот с намерением использовать как базу для восстания в Венгрии — если бы война не закончилась поражением Австрии буквально за несколько недель. Однако военное министерство усвоило урок и в 1860-ые годы выстроило на острове несколько фортов и цепью перекрыло вход в бухту.

Судя по всему, личный состав авиабазы военное министерство укомплектовало одновременно с постройкой оборонительных сооружений: средний возраст "нижней палубы" [39] составлял лет пятьдесят-шестьдесят — сборище древних флотских резервистов и пенсионеров под командованием (за неимением более подходящего слова) восхитительного пожилого господина, фрегаттенкапитана Максимиллиана фон Лёча.

Фрегаттенкапитана фон Лёча не просто отозвали с пенсии для командования авиабазой, его, можно сказать, вернули со стола бальзамировщика. Никто точно не знал, сколько ему лет, однако на его возраст достаточно определённо указывал старый дагерротип, запечатлевший его мичманом на борту брига "Гусар" при осаде Венеции в 1849 году. Когда я познакомился с ним, ему было как минимум восемьдесят пять — милый старичок, прямо из бидермейеровской Австрии, только полностью рехнувшийся и непоколебимо уверенный, что мы воюем с пруссаками.

Он понятия не имел об авиации или о командовании военно-морской авиабазой, но, поскольку большую часть дня мирно дремал в кресле в своем кабинете, лишь иногда просыпаясь, чтобы поинтересоваться, взяли ли прусские тараканы Прагу, это было не важно. Мы просто подсовывали ему бумаги на подпись, а в остальное время управлялись с базой, как умели. Не могу сказать, что наша команда создавала много проблем.

Не считая парочки молодых механиков и иных подобных специалистов, прибывших с базы ВМФ в Поле, служащие базы в силу своего преклонного возраста не доставляли нам проблем, характерных для корабля, укомплектованного безответственными и бездумными юнцами.

Никто не пил, не шлялся по бабам, не устраивал драк и не докучал медикам сифилисом — в общем, никакой головной боли для офицеров. Разве что беспрестанно ворчали уже успевшие обзавестись внуками пожилые моряки, которых внезапно вновь нарядили во флотский мундир и отправили пересиживать войну на островке в Адриатике.

Свободное от несения службы время они проводили в кафе "Гарибальди", собравшись вокруг печи, играя в нарды и попутно проклиная "чертово Кригсмарине" под хруст изъеденных артритом суставов. Моим денщиком служил древний житель Полы итальянского происхождения, моряк Томассини. По его словам (о правдивости которых я не возьмусь судить), он застал еще битву при Лиссе 1866-го года, будучи подносчиком пороха на деревянном линейном корабле "Кайзер". Как-то я сказал ему, что сожалею об испытываемой монархией нехватке людей, вынуждающей призывать на службу людей за шестьдесят.

Он задумчиво втянул практически беззубым ртом воздух:

— Не могу сказать, что шибко страдаю, герр лейтенант. Здесь я хоть от старухи своей могу отдохнуть, ну и в целом не такое уж плохое место, чтобы пересидеть войну, особенно учитывая, как "весело" сейчас в Поле. Моя говорит, воздушные налеты там каждые несколько дней. Говорит, на прошлой неделе бомба угодила в дымоход соседнего дома, потолок нам вышибло. Уж как она-то испугалась! А здесь такого нет, вот.

В этом он был прав — расстояние до острова Луссин превышало дальность полета малых итальянских аэропланов, тогда как для крупных бомбардировщиков "Капрони" на острове не находилось ничего интересного — они на тот момент вовсю бомбили австрийские города за линией фронта, вплоть до Граца и Лайбаха.

Истребители до нас не долетали, а сами мы располагались слишком далеко для бомбардировки итальянских портов. Таким образом, операции ВВС, базировавшихся на военно-морской базе Луссин-Пикколо, сводились к скучнейшему сопровождению морских конвоев, лишь изредка разбавляемому противолодочным патрулированием.

Сложно сказать, какое из двух этих заданий утомляло больше: сопровождение конвоев означало четыре-пять часов беспрестанного нарезания кругов над судами — от порта Фиуме, через залив Кварнеро и до самой границы нашего сектора, приходящегося на северную оконечность острова Лунга. Иногда приходилось залетать чуть дальше, если не появлялась наша смена из Зары. Но как бы ни утомляло нас сопровождение конвоев, оно безусловно было необходимо.

Балканы были тогда дикой и нецивилизованной местностью, почти без дорог и железнодорожных путей. Поэтому большая часть поставок для нашего флота в Каттаро и для австрийской армии в Албании осуществлялась по морю, вдоль длинного побережья, которое оказывалось в зоне лёгкой досягаемости от итальянского берега на всём своём протяжении. Если конвои не защищать должным образом, субмарины и моторные катера итальянцев легко могли уничтожить их, как лисы в курятнике. Но благодаря эскортам, им никогда это не удавалось, только однажды они потопили небольшую группу торговых судов на рейде Фиуме-Дураццо, несмотря на то, что количество таких рейдов исчислялось тысячами. Однако это было тяжелой работой для всех участников — как для перегруженных задачами эсминцев и команд торпедных катеров, осуществлявших сопровождение по морю, так и для пилотов.

Для нас проблема заключалась в том, что даже на половинной мощности, почти сбросив скорость, летающая лодка "Лёнер" двигалось почти в восемь раз быстрее конвоя, состоявшего из древних торговых пароходов с двигателями, изношенными из-за недостатка смазки и использования в топках бурого угля. Нам приходилось постоянно кружить над ними, медленно выписывая огромные петли, пока суда тащились на пяти-шести узлах, в сопровождении пары торпедных катеров, беспокойно суетящихся вокруг них.

Иногда мы двигались по часовой стрелке, иногда против — просто для разнообразия и чтобы не задремать. Кроме того, ремонтники предупреждали, что постоянное движение по кругу в одном направлении деформирует корпус аэроплана. Однако эта работа требовала пристального внимания — приходилось постоянно быть настороже, высматривая в волнах не только белый столбик перископа, но и крошечную чёрную точку плавающей мины или незаметные серые контуры итальянских торпедных катеров, скрывающихся среди бесчисленных островов в ожидании нужного момента, чтобы выскользнуть и выпустить торпеды.

Мы постоянно искали что-то, возможно и не существующее, но способное доставить неприятности, если мы вдруг это пропустим. Если на этот счёт и оставались какие-то сомнения, они рассеялись в начале ноября, когда пароход на компании "Венгро-Хорватия" "Габор Бетлен" был торпедирован и затонул у острова Лунга после того, как аэроплан с базы Луссин замешкался, передавая сопровождение смене из Зары, а подлодка этим воспользовалась.

Как бывшему капитану-подводнику, мне хотелось думать, что я бы такой ошибки не допустил, но, говоря по секрету, не был в этом абсолютно уверен. Пилот и наблюдатель во время сопровождения сменялись каждый час, но в зимний мороз можно запросто погрузиться в размышления и пропустить выглядывающий из воды перископ, особенно если поверхность воды испещрена барашками или резвятся дельфины.

Признаюсь, испытывал я тогда смешанные чувства: с одной стороны, после ужасов, пережитых на фронте в качестве пилота ВВС, мне следовало бы наслаждаться нынешними полетами, скучными и безопасными, особенно принимая во внимание беременную жену, проживающую в Вене.

Но я также знал, что сотни тысяч моих товарищей каждую минуту рискуют жизнью и жертвуют ей во имя родины и императора. Кавалеру рыцарского креста Марии Терезии казалось несколько неприличным вести эту полупенсионерскую жизнь на прекрасном адриатическом острове, со скромными удобствами и минимальным риском, когда другие терпят жестокие лишения и опасности в окопах и на подлодках.

По сравнению с полётами над Альпами, или, как чаще случалось, среди них, здешние полёты не представляли особенной опасности. Лодка "Лёнер" номер L149, на которой я летал, была удобным и безопасным старым трамваем — как и все летающие лодки, с весьма скромными возможностями даже в сравнении с "Ганза-Бранденбургером", но добротно построенная, а будучи, как наша, снабжённой немецким двигателем "Мерседес" на сто шестьдесят лошадиных сил — и чрезвычайно надёжная.

Лодки выпускались на вагоностроительном заводе Якоба Лёнера в Вене бывшими специалистами по изготовлению конных катафалков, вроде тех, что иногда ещё мелькают в фильмах ужасов, и имели длинный элегантный корпус из лакированного красного дерева и пропеллер толкающего типа, установленный позади двух широких, изогнутых и немного скошенных назад крыльев. Пилот и я размещались бок о бок в открытой кабине, как в воздушном спортивном автомобиле. Мы могли бы установить пулемёт для обороны — на складной треноге со стороны наблюдателя, но поскольку летали далеко от вражеских истребителей, то обычно оставляли его на берегу, чтобы облегчить вес, а вместо него брали с собой радиостанцию.

Под основаниями крыльев мы несли четыре двадцатикилограммовые бомбы— в качестве вооружения, на случай, если заметим подлодку.

Второй половиной этого "мы" был мой пилот, фрегаттенлейтенант Франц (или Франтишек) Нехледил, чех по происхождению, как и я, сын аптекаря из городка Прибрам в южной Богемии.

Нехледил, младше меня на семь лет, был мне симпатичен, однако мы с ним никогда не говорили по-чешски, только на немецком. В габсбургской армии дозволялось, даже поощрялось общение офицеров с подчинёнными на их родном языке, даже если пришлось бы специально учить язык. Но среди офицеров и сержантов общение на национальных языках хоть и не запрещали, но считали дурным тоном повсюду, кроме нескольких венгерских и польских подразделений.

Официальная доктрина гласила, что каждый, кто надел офицерский мундир императорской армии, забывает о своей национальности. Таким образом, единственным допустимым языком австрийской половины монархии стал необычный, полузабытый язык, называемый "официальным немецким", известный тем, что добрых две трети говоривших, писавших, думавших, рассказывавших анекдоты или даже предававшихся страсти на этом языке пользовались им как иностранным — вроде нас с Елизаветой, например, поскольку я не знал венгерского, а она могла совсем немного, запинаясь, говорить по-чешски.

Но у Франца Нехледила имелись иные, более мрачные причины избегать чешского языка, даже когда мы с ним оставались наедине. Его отец был основателем местного отделения общества "Сокол" в Прибраме — чешской патриотической и спортивной организации, официально предназначенной для "повышения нравственности и духовности чешской молодёжи". Однако за несколько лет до войны эта организация вызывала в Вене всё большую тревогу, как тайное общество, посвящённое чешской независимости, возможное ядро подпольной армии сопротивления.

После начала войны, когда австро-венгерскую армию основательно побили русские и сербы, власти запаниковали и стали сотнями арестовывать чешских националистов. Многих из них по сфабрикованным обвинениям повесили по приговору военных судов, а оставшихся поспешно отправляли в концентрационные лагеря, в Австрию. Отца Нехледила признали виновным в шпионаже и приговорили к смертной казни, но он обманул своих палачей — умер в тюрьме от тифа.

Его мать и младший брат оказались в лагере в Стейнфельде недалеко от Вены. Но худшее было впереди. В начале 1915-го стало известно, что старший брат Нехледила, капитан 28-го пехотного полка, не погиб под Пшемыслем, как считалось, а перешел к русским и сейчас занят организацией Чешского легиона в Сибири.

Нехледила вызвали в военную прокуратуру и провели несколько весьма неприятных допросов, касавшихся его участия в деятельности "Сокола". В конце концов его вернули на службу, но дали ясно понять, что не спустят с него глаз.

В результате ко всему чешскому, вплоть до грампластинки с музыкой Дворжака, он испытывал слегка истерическое отвращение, как к паукам или осам. Между нами установилась негласная договорённость никогда не упоминать любые национальные политические вопросы и даже не говорить о родных городах.

Это кажется лицемерным, и, полагаю, в некотором роде так и было. Но поймите, что мы, жители Центральной Европы, мастерски освоили искусство частичной амнезии и очистки сознания от всего неудобного для власть имущих. Как в той старой шутке:

— Бабушка, а где ты родилась?

— Тише, детка, не смей говорить о политике.

Тем не менее, я был рад наконец вернуться к службе среди тех, кого я понимал, с кем говорил на одном языке. Массовое уничтожение старого офицерского состава австро-венгерской армии в 1914 году привело к пополнению его офицерами-резервистами, но военно-морской корпус до сих пор избегал тяжёлых потерь, и потому сохранил предвоенный менталитет. В жалкой и крохотной хибарке в Луссине я чувствовал себя гораздо комфортнее, чем среди однополчан в Капровидзе.

Официально на L149 Нехледил числился пилотом, а я — наблюдателем.

Но на самом деле мы не так уж чётко разделяли обязанности. Я обучился на пилота в 1912 году, летал на нескольких лодках, тогда только появившихся на флоте, подтверждение тому— моя серьёзно раненная нога, которую я повредил при крушении одной из них в Аббации, в 1913 году. С тех пор я не особенно много летал, но навыки у меня остались, а значит, мы с Нехледилом, по крайней мере, могли разнообразить монотонное патрулирование над серо-стальным зимним морем, меняясь местами каждый час.

Я выяснил, что среди летающих лодок "Лёнером" относительно легко и приятно управлять — она хорошо сбалансирована и послушна, так что не приходится проводить добрые четыре-пять часов полёта, отчаянно вцепившись в штурвал, чтобы держать высоту.

Несмотря на это, сопровождение конвоев оставалось удручающе унылым занятием, больше подходящим для водителя венского трамвая, чем для лётчика, участвующего в мировой войне. Перед рассветом — привычная проверка машины в ангаре, потом полусонный наземный персонал выкатывал её наружу на специальной тележке и спускал по бетонному стапелю, так что в результате она сидела на воде, как чайка. Взлет был самой сложной частью всей операции.

Корпус лодки, хрупкий, как спичечный коробок, имел в носовой части неглубокое V-образное сечение, но остальное днище было плоским, поэтому на ветру лодку трепало, как бумажный пакет. Если матросы, удерживавшие причальный трос, отвлекались, внезапный порыв боры мог вырвать у них аэроплан, унести по воде через бухту и бросить на скалы на другом берегу.

После того как лодку благополучно спускали на воду, Нехледил и я подгребали к ней на шлюпке и взбирались на борт. Мне, как наблюдателю, приходилось запускать двигатель.

Я всегда приступал к этой процедуре с некоторым беспокойством. Чтобы запустить шестицилиндровый двигатель, надо было с усилием потянуть на себя рычаг, стоя на ограждении кабины. Это могло привести к неприятным последствиям — если при запуске слишком крепко держать пусковой рычаг, легко вывихнуть запястья.

Когда двигатель запускался и аэроплан натягивал причальные канаты, я усаживался и проверял рацию, выстучав несколько слов азбукой Морзе и дождавшись ответа от наземной радиостанции в форте Луссин. Потом, если всё в порядке, Нехледил тянул ручку газа, сигналил наземной команде отпустить канаты, и мы начинали разбег.

Полагаю, французский глагол décoller, "отрываться от земли", вероятно, придумал пилот летающей лодки. В спокойную погоду лодка, казалось, прилипала к воде, как приклеенная, и чтобы поднять её в воздух, требовалось значительное усилие. Однако зимой такой проблемы не существовало — обычно дул ветер, и мы прятались за ветровым стеклом от летящих брызг, пока лодка с грохотом разбегалась, рассекая волны, и неслась по фьорду сквозь подхваченные ветром клочья пены.

Мы поднимались в воздух, потом разворачивались над входом в почти полностью окруженную сушей гавань и направлялись на север, к месту встречи с конвоем.

Мы встречались либо у маяка на мысе Порер, если конвой шёл из Полы, или, что случалось чаще, у северной оконечности острова Черзо, если конвой двигался на юг, из Фиуме через пролив Меццо и Кварнероло, между внешним и внутренним поясами островов. Нас ждали там, в облаке бурого лигнинового дыма, шесть или семь торговых судов и пара небольших военных кораблей сопровождения.

Когда мы приближались, я запускал ракеты — условный сигнал, потом включал рацию, чтобы связаться с радистом на борту эскорта. Мы летали кругами над конвоем, пока суда перестраивались, отпускали аэроплан, сопровождавший конвой от Фиуме, и на следующие четыре часа погружались в неизбежную скуку.

Пароходы тащились под нами на своей обычной скорости в пять-шесть узлов — и это при хорошей погоде и отсутствии встречного ветра, плелись, как вереница престарелых пенсионеров на почту. Рулевые на судах с трудом справлялись с изношенными механизмами, стараясь держаться на курсе.

А я в это время оглядывал море через цейссовский бинокль, отмечая острова, которые мы проходим — Черзо, Плавник, Арбе, Долин, Луссин, Асинелло, Паго, Скарда, Селбе, Ульбо, Премуда, Меледа... Иногда мне казалось, что такое изобилие островов у побережья Далмации говорит о душевном расстройстве Творца. Вряд ли кому-то в здравом уме могли понадобиться острова в таком количестве...

Наконец, в поле зрения появлялся остров Лунга, а вместе с ним (если всё в порядке) — аэроплан с военно-морской базы Зары на замену нашему, возможно, с конвоем, идущим обратно на север. Мы обменивались опознавательными сигналами, я сообщал об окончании связи радисту внизу, и мы радостно поворачивали назад.

Под нами снова проплывали те же самые острова — Меледа, Премуда, Ульбо, Селбе, Скарда, Паго, Асинелло, пока мы наконец-то снижались над заливом Луссин и скользили по воде в бухту Ковкания. Нам кидали швартовые канаты и тащили на стапель.

— Ничего не случилось, герр шиффслейтенант?

— Без происшествий, как обычно. А теперь, будь любезен, помоги мне, ладно? Я так окоченел, что еле двигаюсь.

При таком недостатке и действий и эмоций пустяковые детали повседневного существования авиабазы начинали казаться серьёзными проблемами. Например, еда. Весь год пайки становились всё более скудными. Сначала из ежедневного рациона исчезло вино, потом кофе заменили на тошнотворный кофейный суррогат.

Мясо отсутствовало в меню по три дня каждую неделю, горячий ужин сменился жидкостью, называемой чаем, с хлебом и сыром, теперь даже чаще с одним только хлебом. Жидкий водянистый суп из сушёной репы и ячменной крупы часто оказывался основной ежедневной едой. А когда на столе появлялось мясо, оно нередко вообще не годилось в пищу.

Когда я не летал, одной из моих обязанностей офицера-наблюдателя являлось инспектирование поставок мяса, когда раз в две недели из Полы прибывало судно с продовольствием. Однажды в начале ноября среди партии говяжьих туш я обнаружил мелкое и изуродованное существо и тут же поднял тревогу. Приходилось мириться с тем, что в поставках говядины попадались отдельные туши лошадей, но будь я проклят, если стал бы терпеть, чтобы моих людей кормили дохлыми собаками.

Стоя на трапе, я подозвал офицера службы снабжения и заявил, что не намерен расписываться за эту поставку. Он возразил, настаивая, что это животное на самом деле корова. Я заподозрил мошенничество — хорошо известно, что военно-морское интендантство в Поле пользовалось усиливающейся бедностью военного времени и пополняло свои карманы, продавая государственное продовольствие гражданскому населению, а потом восполняло недостающий вес любой дрянью, какую удавалось найти.

Я категорически отказывался принимать эту поставку, а офицер снабжения так же твёрдо стоял на своем. В конце концов, я переадресовал решение вопроса вышестоящей инстанции и отправил рядового на велосипеде на поиски офицера-медика. Оказалось, на что военно-морской авиабазе Луссин-Пикколо нет постоянного военного врача. Вместо него медицинскую службу нес, если это можно так назвать, отставной флотский хирург, живущий в городе. Я искренне надеялся, что обойдётся без происшествий, поскольку этот врач оказался не намного моложе фрегаттенкапитана фон Лёча, с чуть более здравым рассудком. Он прибыл на пристань через полтора часа, в отвратительном настроении после поездки на велосипедной раме.

— Ну, герр шиффслейтенант, в чём дело?

— Герр военврач, мы тут получили очень сомнительного качества тушу говядины, и я отказываюсь её принимать. Я хотел бы, чтобы вы проверили её, тогда я смогу подать жалобу в военно-морское интендантство.

— Что? Вы заставили меня проделать такой путь только из-за этого? Говядина червивая или ещё что?

— Со всем уважением, герр военврач, я подозреваю, что это вообще не говядина, а собака — может, азиатская овчарка или ещё какая-то крупная порода.

Он отправился вместе со мной на склад продовольствия, поправляя на ходу пенсне. Но при виде жуткого деформированного чудища, висящего на крюке среди лиловых и жёлтых туш, его раздражение стремительно сменилось удивлением.

— Боже мой, да, — сказал он, разглядывая неведомое мёртвое создание, — я понимаю, что вы имеете в виду. Благодарю вас, что вызвали меня.

— Так значит, это собака, герр военврач?

— Нет, нет, оно определённо из жвачных животных, но так сильно деформировано, что его легко можно принять за собаку, или, пожалуй, за обезьяну.

— Может, это телёнок?

— Нет, разумеется, это взрослое животное, но достойное кунсткамеры. Посмотрите, как искривлён позвоночник, как позвонки соединяются с тазом. Я удивляюсь, как бедное животное вообще могло существовать. Это, должно быть, ветеринарная разновидность болезни Потта или что-то вроде того. Как вы думаете, после того как ваши люди употребят это мясо, вы могли бы отдать мне скелет для изучения? Мы с местным ветеринарным инспектором уже многие годы собираем коллекцию подобных ошибок природы...

— Употреблять это в пищу? Простите, герр военврач, но я не понимаю — ведь это же мясо больного животного.

— Господи, молодой человек, этого никто никогда не узнает. Просто велите повару протереть его тряпкой, смоченной в уксусе. Если в мясе есть какие-нибудь микробы, возможно, их убьёт готовка. Я вообще сомневаюсь, что это передаётся людям.

— Но ведь это же чудовищно — подавать на стол...

— Ох, мой дорогой друг, будьте благоразумны. Вы не забыли, что идёт война? Кроме того, эта туша не намного хуже остальных из вашей партии. Судя по всему, другие животные, вероятно, скончались от старости или болезней.

Без сомнения, жизнь на острове Луссин была очень спокойной. Но по крайней мере, удалённость нашей базы, как тогда казалось, спасала меня от дальнейших расследований по поводу нападения на гауптмана Краличека и участия в побеге майора ди Каррачоло. Каждый день, возвращаясь на базу, я ожидал вызова в контору военно-морского инспектора в Поле. Однако ничего не происходило.

Во второй половине ноября мне показалось, что всё уже утряслось, и могу съездить на "большую землю", провести неделю отпуска в Вене с женой. Она к тому времени уже оставила работу в госпитале и жила с моей тётей Алексией на Йозефсгассе. Мне нужно было срочно обсудить с ней некоторые вопросы — главным образом насчёт того, чтобы увезти её из столицы. Сейчас она находилась на шестом месяце беременности, а положение усложнялось.

В её последнем письме картина городской жизни выглядела весьма мрачно — электричество отсутствовало по меньшей мере полдня, трамваи не ходили, везде очереди, даже картошку трудно найти. Она писала, что мыло стало практически недоступно, а если его удавалось найти, оно оказывалось не более чем кубиком очищенного песка, склеенного ничтожным количеством жира.

Единственная еда, которую теперь можно было относительно легко приобрести — гнусный овощ, из-за которого та жестокая и холодная зима осталась в памяти жителей центральной Европы как "брюквенная". Уже начинали появляться заменители суррогатов — новый сорт эрзац-кофе из обжаренной репы и чудный материал под названием "поддельный кожзаменитель".

Грузовики теперь окончательно лишились резиновых шин, и потому городские дома тряслись, разваливаясь на куски. Машины оснастили суррогатами, которые сначала делались из двух концентрических железных обручей, соединённых пружинами, но потом пружины заменили деревянными брусками, поскольку с весны сталь стала дефицитом.

Моя тётя, помогавшая организовать благотворительную клинику для детей в Фаворитен, говорила, что среди бедняков всё больше заболеваний рахитом и чесоткой.

Короче говоря, всё выглядело весьма мрачно. Я уже написал письмо с просьбой о помощи в Польшу, своим двоюродным братьям, у которых имелись немалые владения в сельской местности, неподалеку от Мисленице. Они ответили, что будут очень рады видеть у себя Елизавету, она сможет оставаться там сколько пожелает, и до рождения ребёнка, и после. Когда я сказал ей об этом, она совсем не обрадовалась. В тот вечер мы вышли из здания Южного вокзала и пытались поймать фиакр, чтобы доехать до Йозефсгассе, поскольку трамваи не ходили.

— Но дорогая, подумай хорошенько. Ты же не хочешь остаться в Вене до рождения ребёнка. Тут всё уже выглядит так, будто много лет в осаде, а сейчас ещё только ноябрь.

— Отто, до сих пор я терпела военное положение в Вене, и не собираюсь покидать её сейчас. И вообще, у твоей тёти много комнат, и мы с ней прекрасно ладим.

— Но она уже стара, а из прислуги у вас на двоих осталась одна только Франци, после того как фрау Нидермайер ушла работать на военный завод.

— Подумать только — две взрослые женщины вынуждены в жестоких условиях войны сами заботиться о себе с помощью единственной служанки. Боже милостивый, как же они вынесут такие лишения? Очнись, Отто — дни служанок и состоятельных дам ушли и никогда больше не вернутся. Если я сама не в состоянии готовить и присматривать за ребёнком, значит, я просто хорошенькая дурочка. Разве на такой женщине ты женился?

— Но ради бога, зачем торчать в Вене? Сейчас здесь голодно и холодно, а что будет, когда выпадет снег? Зачем тут оставаться? Это же не твой дом.

— Знаю. Но теперь у меня нет другого дома, а насчёт того, чтобы удрать подальше и спрятаться в деревне — к чёрту всё это. Простым людям в этой стране пришлось много страдать из-за императоров и генералов, и их великой войны. И в этом виноваты люди вроде нас, а потому теперь, когда дела так плохи, мы должны хотя бы оставаться рядом.

— В Вене? Ты же всегда говорила, что это не город, а какое-то безумие.

— Так и есть. Но люди в нём вполне настоящие.

— Честное слово, Лизерль, ты сейчас говоришь как социалистка.

— Может, я и есть социалистка или скоро ей стану. Война превращает меня в революционера, или, по крайней мере, в человека, считающего, что нам надо с ней покончить — посадить кайзера, Людендорфа, Конрада и прочих в ямы, заставить их немного побросать друг в друга бомбы и посмотреть, как им это понравится.

На следующее утро мы проснулись около восьми, прижавшись друг к другу под стёганым одеялом, в холодной квартире, где печь топилась мятыми газетами. Тусклый серый свет ноябрьского утра едва проникал сквозь оконные стёкла, покрытые сажей и лигниновой пылью — смотритель здания умер в Сибири, а его преемник был слишком стар, чтобы мыть окна.

На посту командира подводной лодки я научился инстинктивно ощущать, когда что-то идет не так, поэтому, проснувшись, я сразу же почувствовал — шум на улице не такой, как обычно по утрам, скорее как в воскресенье. Зашла Франци и принесла поднос с завтраком — эрзац-кофе, но зато настоящие белые булочки, которые тётя как-то умудрилась раздобыть по случаю моего визита.

Тетина служанка, девушка лет двадцати пяти из пригорода Паркерсдорфа (или Паакерсдоорфа, как она его называла), с пушистыми светлыми волосами и огромными ярко-синими глазами, была немного глуповата и потому не пошла работать на военный завод. Однако тем утром она была, похоже, чем-то расстроена. Её кукольные глаза покраснели, и она вытирала их передником, громко шмыгая носом.

— В чём дело, Франци?

— Его больше нет, герр лейтенант.

— Кого?

— Старого Господина, упокой Господи его душу. — Она перекрестилась. — Говорят, его не стало, умер ночью в Шенбрунне.

Вот так мы узнали о смерти нашего государя и правителя Франца Иосифа I, милостью Божией императора Австрии и апостолического короля Венгрии на протяжении последних шестидесяти восьми лет — без одиннадцати дней. Мы с Елизаветой всегда прохладно относились к монархии, но всё же потрясённо притихли, услышав эту новость. Монарха не особенно любили подданные, большинство знало его как упрямого и недальновидного правителя в мирное время и неумелого главнокомандующего во время войны.

Даже тем утром, когда по городу разносился приглушённый звон церковных колоколов, а флаги были приспущены, многие вспоминали рабочих, расстрелянных во рву за городом в 1849 году, ворон, летавших над искромсанными телами солдат в белых мундирах, павших в виноградниках Каса-ди-Сольферино, полубезумную императрицу, скитающуюся по Европе, лишь бы подальше от своего унылого мужа и его невыносимых придворных, постыдную и неумелую попытку скрыть, что их никчёмный сын застрелил свою подругу в замке Майерлинг, а потом вынес остатки собственного мозга, пустив себе пулю в лоб.

Но император, "Старый Прохазка", как называли его венцы, пробыл с ними так долго, что стал такой же привычной частью жизни людей, как дальние зелёные вершины Каленберга.

Люди просто вычеркнули из памяти, что их дорогой старикан проводил большую часть своего обычного шестнадцатичасового рабочего дня, подписывая смертные приговоры, или то, что его министрам строжайше воспрещалось отклоняться от запланированной темы во время аудиенций, а также то, что он говорил на девятнадцати языках, но никогда не произносил на них ничего, кроме самых пошлых общих фраз.

Вместо этого люди помнили его легендарную обходительность, необычную походку и сутулость, знаменитые бакенбарды и сотни мелких забавный историй, скопившихся вокруг старика за долгие годы, как папоротники и полевые цветы, выросшие в трещинах старой гробницы. И вот теперь его не стало.

Он влиял на все стороны жизни большинства подданных и собирал воедино этническую свалку империи своим исключительным авторитетом. Всё это ушло. Тем ноябрьским утром что-то изменилось навсегда. До сих пор за линией фронта военные действия Австро-Венгрии казались чем-то не вполне реальным.

Потери были огромными, но сражения происходили далеко, по большей части в чужих странах, и обыватели за чашкой кофе привычно и без возражений принимали жизнерадостные заголовки газетных передовиц. "Премышль захвачен!", "Премышль возвращён!", "Премышль снова взят!", или (за пару дней до разгрома Четвертой армии Пфланцер-Баллтина): "Наша оборона Волыни в состоянии умеренной готовности". Теперь никто больше не мог игнорировать бедственное положение монархии. Люди внезапно осознали, что они мёрзнут и голодают, а конца войны по-прежнему не видно.

Тем вечером в постели между нами, казалось, лежало высохшее тело старого императора. Обычно мы жадно бросались друг другу в объятия — я отсутствовал целых два месяца и строго соблюдал брачные обеты. Но сегодня мы обнимались не как воссоединившиеся любовники, а скорее как двое испуганных детей, заблудившихся в тёмном лесу.

— Ах, Отто,— наконец проговорила Елизавета, — все дело в моём животе? Вот, давай я улягусь по-другому, если мешает.

— Нет, дорогая, дело в не этом.

— Или тебе что, не нравятся беременные?

— Вовсе нет, ты же знаешь, что ты для меня сейчас еще краше, чем раньше. Нет, я не знаю почему...

Она заглянула мне в глаза.

— Неужели ты так расстроен из-за кончины старика? Я не могу в это поверить — в двадцатом веке такого просто быть не может.

— Нет, Лизерль, на самом деле нет. Но пойми — я уже шестнадцать лет служу австрийскому императорскому дому и ни разу не встретил никого, кто мог бы припомнить те времена, когда старик не был императором. Это вызывает во мне странные чувства, я и сам не знаю почему. Возможно из-за войны, из-за того, что мне пришлось повидать в последние четыре месяца. Но я всё ещё связан клятвой с Габсбургским домом.

— Со мной и со своим ребёнком ты тоже связан клятвой. — Она взяла мою руку и положила на свой гладкий, как атлас, живот. — Вот, послушай. Это жизнь — живое дитя, которое через несколько месяцев будет дышать, а вскоре — и ходить. К чему горевать о покойниках? Франц Иосиф и такие как он всю Европу превратили в одно огромное кладбище. Пусть все короли и генералы сгниют, как миллионы молодых людей, которых они отправили гнить в земле. Ну же, мой кавалер ордена Марии Терезии, забудь и о ней, и о Франце Иосифе, и обо всех мёртвых императорах и мёртвые империях. Пусть с нами будет жизнь! Будем любить друг друга, родим дюжину детишек — для людей вроде нас — это единственный способ свести счёты с этими прогнившими уродами.

— Лизерль, ты с ума сошла, так говорить? У тебя нет никакого уважения к усопшим?

Она засмеялась.

— Да, может, я теперь немножко сумасшедшая. Ничего удивительного — после всего, что мне пришлось увидеть за последние два года — все эти искалеченные тела и повреждённые умы. Уважение к усопшим? Да если бы я могла — потащила бы тебя в Шёнбрунн, и мы занялись бы любовью на крышке его гроба.

За последующие годы я многократно читал или слышал рассказы очевидцев, присутствовавших на похоронах императора Франца Иосифа. Уверен, вы тоже представляете торжественное великолепие того серого ноябрьского дня — замотанные копыта лошадей, колышущиеся чёрные плюмажи катафалка, тридцать четыре царствующие особы, следующие за гробом с непокрытыми головами, весь этот кортеж, шествующий по улицам мимо потрясённых, скорбящих людей, и конечно, традиционный диалог у двери Склепа Капуцинов:

— Кто просит о входе?

Камергер двора назвал имя императора и пятьдесят или шестьдесят его титулов. Последовал ответ:

— Мы здесь такого не знаем. Я снова спрашиваю, кто просит о входе?

— Франц Иосиф, бедный раб Божий, просит об упокоении.

— Тогда входите, — и дверь медленно отворилась, принимая гроб.

Нет, я не стану надоедать вам подробным отчётом об этом событии. Но я обнаружил, что упомянутые выше свидетельства очевидцев по большей части исходили от людей, которых там тогда вовсе не было, или тех, кому удалось увидеть лишь небольшую часть церемонии, если они на ней действительно присутствовали.

Как правило, эти отчёты расходятся в определённых важных подробностях, хотя с другой стороны, часто становится заметно, что они списаны друг с друга. И в любом случае, они почти всегда объединяют две похоронных процессии — кортеж по Мариахильферштрассе из Шёнбрунна 27 ноября и короткую процессию три дня спустя, по Кёртнерштрассе к Склепу Капуцинов, после прощания с телом в соборе святого Стефана.

Кстати, относительно традиционного обмена репликами перед входом в склеп, хоть я и не люблю подвергать сомнению любимую в народе легенду, однажды я подробно обсуждал это с польским генералом, человеком на редкость правдивым, пока мы сидели в убежище неподалёку от вокзала Виктория во время долгого и шумного воздушного налёта в 1941 году.

В тот день он, молодой ротмистр уланского полка, действительно находился в пределах слышимости, недалеко от дверей склепа. И он заверил меня, поклявшись честью, что ничего похожего на этот диалог там не происходило. Он считал, что возможно, такой ритуал когда-то существовал, вероятно, в восемнадцатом столетии, но в 1916 году давно уже вышел из употребления.

Что касается тридцати четырёх коронованных особ, никто из нас не имел ни малейшего понятия, каким образом насчитали такое количество. В действительности на церемонию явилось обычное сборище второстепенных членов германской королевской семьи — скорее всего, за бесплатной едой, но кайзер Вильгельм был занят другими делами, да и, кроме того, шла война. Так что в итоге из негерманских монархов присутствовал только Фердинанд Болгарский.

Другая причина моего нежелания надоедать рассказами о похоронах императора Франца Иосифа — тот простой факт, что на самом деле я не присутствовал ни на одной из частей этой церемонии. Как кавалер рыцарского креста Марии Терезии, я должен был идти в кортеже из Шёнбрунна 27-го числа, но как раз в это время мне позвонили и приказали немедленно явиться на аэродром в Асперне.

Оказалось, что итальянский поэт-авиатор Габриэле д'Аннуцио дал одной из газет интервью, в котором объявил о намерении лететь в этот день в Вену и бомбить катафалк во время прохода по улицам, в надежде распределить забальзамированные останки императора среди его скорбящих подданных. Мне, как лётчику, вся эта затея казалась совершенно абсурдной — если д'Аннуцио намеревался предпринять шестичасовой перелёт туда и обратно через Альпы в зимнее время, то, по моему мнению, он ещё более неустрашим, чем его изображала итальянская пресса.

Но местное военное командование подняло тревогу и впопыхах собрало в Асперне противовоздушное подразделение из отремонтированных в мастерских аэропланов и группы пилотов-испытателей и выздоравливающих после ранений. Вот так я и провёл тот день 27 ноября — сидя в кабине "Бранденбургера" на лётном поле Асперна в ожидании телефонного звонка. Нас продержали в боевой готовности до заката, и таким образом я всё пропустил.

Относительно самого дня погребения — это был последний день моего отпуска. Моё присутствие не требовалось — ни в процессии, ни в качестве пилота. Погода в Вене для конца ноября стояла прекрасная, и мы с Елизаветой решили воспользоваться тем, что ходили трамваи, и провести день на прогулке по Венском лесу — не очень далеко, поскольку её уже начинала обременять прибавка в весе, но достаточно долго, чтобы подышать свежим воздухом и просто побыть вдвоём, прежде чем я вернусь на службу.

Мы рука об руку бродили по лесным аллеям, пинали осенние листья, болтали и наслаждались обществом друг друга. Мы выпили чаю в маленьком кафе возле Гринцинга, потом поднялись на поросший лесом Каленберг, посмотреть на лежащий вдали город. Светило неяркое ноябрьское солнце, но в низине, где лежала Вена, висел лёгкий туман, и через его золотистую дымку проглядывали только игла соборного шпиля да пара высоких зданий.

И тогда до нас донёсся плывущий по воздуху звон всех уцелевших церковных колоколов города. Но их все перекрывал торжественный гул Пуммерина, огромного соборного колокола, отлитого из захваченной в 1683 году турецкой пушки. Мы изо всех сил старались не поддаваться чувствам, но только каменное сердце не тронуло бы это звучание веков, как будто сама когда-то могущественная империя звонила в погребальные колокола. Мы молчали — всё было понятно без слов.

Мы просто сидели, взявшись за руки, отчётливо понимая, что мир, в котором мы родились и выросли, сейчас уходит навсегда. Примерно через час с четвертью, когда всё было кончено и последний отзвук колоколов затих вдали, мы отправились домой, пока ещё ходили трамваи. Спускаясь по склону холма через буковый лес, мы увидели, что и многие другие пропустили похороны усопшего властителя.

Худые и измученные, одетые в мешковину и рваную военную форму, женщины и дети из венских трущоб не прощались с императором — они собирали хворост, грибы и ягоды, чтобы согреться и поесть.

Тем же вечером я уезжал в Полу, чтобы поймать судно, идущее к Луссину. Сделав крюк по пути на Южный вокзал, я заглянул в Грабен за новыми эмблемами на мундир, А потом в морской департамент Военного министерства на Золламтштрассе, забрать небольшую посылку.

На вокзальной платформе, прежде чем поцеловать на прощание Елизавету, я зашёл в туалетную комнату и заменил на фуражке кокарду с инициалами Ф.И. на другую, приобретённую этим вечером, вышитую золотыми нитками сомнительного качества военного времени, с буквами К.И.— вензелем нашего нового императора Карла Первого — или, как уже успели его прозвать, Карла Последнего. В посылке содержались такие же кокарды для моих однополчан в Луссине, и ещё около сорока для унтер-офицеров и рядовых — диски из чёрного лакированного металла с тиснёными позолоченными буквами.

Утром, когда я вернулся, мы выстроились в парадных мундирах под моросящим декабрьским дождём для принятия присяги. Держа фуражки под левой рукой, подняв вверх правую со сдвинутыми вместе указательным и средним пальцами, мы стояли перед мирно дремлющим в кресле командиром, военным капелланом и унтер-офицером, держащим красно-бело-красный военно-морской флаг.

Мы поклялись в вечной верности нашему государю и правителю Карлу, милостью Божией императору Австрии, апостолическому королю Венгрии, королю Богемии, Хорватии... и так далее, целый список сказочных названий вроде Иллирии и Лодомерии, закончившийся последним штрихом — ...и королю Иерусалима.

Капеллан совершил мессу.

— Вольно, разойтись! — проревел унтер-офицер, фрегаттенкапитан фон Лёш проснулся и стал выяснять, в чём дело, мы вернулись к службе, и на этом всё закончилось — император умер, да здравствует император.

Через полтора часа мне позвонили из штаба. В столовой младшего состава возникли беспорядки, не мог бы я пойти туда, поскольку они требуют офицера?

Я нацепил саблю и фуражку, поспешил под дождём к столовой через засыпанную шлаком площадь, вошёл и был встречен молчанием. Люди сидели за столами перед тарелками, но никто не поднялся меня поприветствовать. С возглавлявшим продовольственную комиссию словацким телеграфистом по имени Кучар я уже встречался раньше. Теперь он стоял передо мной с каменным лицом, держа в руках тарелку с двумя продолговатыми кусочками непонятной субстанции, смахивающей на прессованный песок.

— Ну, Кучар, в чём дело? Почему никто не ужинает?

— Осмелюсь доложить, герр шиффслейтенант, мы не станем есть эту дрянь. Это полента.

Я повнимательнее взглянул на неаппетитные ломтики на тарелке. Это действительно была полента — унылый пудинг из варёной кукурузной муки, занимающий почётное место в рационе жителей северной Италии.

В качестве гарнира к чему-то ещё — например, к тушёному по-фриульски зайцу с зелёным горошком — полента, по крайней мере, была съедобной, пускай и на любителя, и хотя сама по себе она довольно противная, со временем к ней можно привыкнуть. Но как самостоятельное блюдо — это самая отвратительная еда, похожая на холодные кусочки засохшей овсянки, только ещё безвкуснее. Я ткнул её пальцем.

— Глупости, Кучар, это совершенно хорошая полента.

— Со всем уважением, герр шиффслейтенант, нам плевать, совершенно хорошая она или совершенно плохая — это полента, и мы не собираемся её есть. Только распоследние бедняки едят поленту.

И тут он, конечно, был в чём-то прав — вдоль побережья Далмации нищета и полента идут рука об руку, как братья-близнецы. Для выходцев с островов и из портовых городков употреблять в пищу поленту означало окончательно скатиться в нищету — всё равно что есть конину для англичанина или сидеть на требухе с чёрными бобами для белого жителя Миссисипи. В конце концов пришлось потребовать, чтобы интендант открыл склады и выдал всем хлеб и бекон. Но в ближайшем будущем их ждали времена, когда они станут есть поленту и даже будут ей рады.

Глава шестнадцатая

Последний полет

Фрегаттенлейтенант Франц Нехледил и я выполнили свой первый полет как подданные императора Карла утром 4 декабря. На этот раз это не было обычное сопровождение конвоя. Мы готовились лететь, как всегда, до Лунги и обратно, но в последний момент из канцелярии авиабазы прибежал дежурный.

Нам позвонили с военно-морского аэродрома в Поле, вышестоящего подразделения. Одна из их летающих лодок сообщила о подводной лодке приблизительно в тридцати милях к западу от острова Сансего.

Аэроплан возвращался в Полу, у него заканчивалось топливо, и, так или иначе, он потерял таинственный корабль из виду в грозовом шквале. Теперь нам предстояло вылететь и понять, сможем ли мы перехватить подлодку, пока она не ускользнула. Наш конвой передадут аэроплану из Фиуме.

Мы уже загрузили бомбы и были готовы к уничтожению подводной лодки, так чего же мы ждали? Я крайне сомневался, что нам удастся поймать хитреца, который и так уже заметил аэроплан из Полы и, скорее всего, развернулся, если в своем уме. Однако дельце обещало прервать монотонные полеты над торговыми пароходами. Исходя из прошлого опыта, я знал, что подводные лодки могут оказаться плывущими брёвнами, дельфинами или перевернутыми шлюпками; но всё же у нас оставался небольшой шанс на успех.

Пока Нехледил прогревал двигатель, я быстро взглянул на четыре противолодочные бомбы, прикрепленные под крыльями прямо позади кабины. Это были двадцатикилограммовые бомбы прямого действия с дополнительным кальциевым взрывателем, благодаря которому они взрывались на глубине четырех метров, если лодка успела нырнуть к тому времени, как бомба упадет в воду. Взрыва одной такой бомбы хватило бы, чтобы пустить любую подлодку ко дну.

Мы достигли района поиска примерно в восемь тридцать. Облаков практически не наблюдалось, но над зимним морем раскинулись редкие моросящие завесы. Около часа мы кружили по зоне диаметром километров в двадцать, где, как я считал, предположительно могла скрываться подводная лодка. Вначале мы несколько раз облетели по периметру и убедились, что подлодка не уходит из зоны поиска в надводном положении, когда ее скорость намного выше.

Я попытался поставить себя на место капитана подводной лодки, знающего, что над ним, по-видимому, кружит аэроплан: скорее всего, я бы неторопливо крался со скоростью в пару узлов на глубине метров в десять, стараясь по возможности экономить заряд аккумуляторных батарей в надежде, что у аэроплана через часок закончится топливо и терпение, и он улетит на базу.

Наш единственный шанс достать подлодку — если она всплывет на перископную глубину и останется в таком положении, еле видимая, словно щука, снующая под поверхностью пруда. В таком случае она бы стала нашей добычей: в 1916 году призматические перископы для наблюдения за небом оставались еще отдаленным будущим, и если удача окажется на нашей стороне, на подлодке узнали бы о нашем присутствии лишь после взрыва бомбы за бортом, когда поток воды хлынет через пробоину в обшивке.

Мы держались на высоте около пятидесяти метров, я внимательно разглядывал в бинокль поверхность моря. Мы пролетали зону поиска в длину до конца и разворачивались для следующего прохода, как пахарь на поле. Внезапно Нехледил схватил меня за руку и взволнованно указал вниз. Я перегнулся через него над панелью управления, чтобы взглянуть.

По поверхности моря, отражая бледный солнечный свет переливчатым, как у павлиньего пера, блеском, расплывалось масляное пятно. Что ж, вот и субмарина — где-то под нами, из её бака на поверхность просачивается горючее. Теперь оставалось только ждать, пока она не поднимется на поверхность. Я проверил топливный датчик — три четверти бака. Это добрых четыре часа.

Нас охватил азарт погони. Что касается меня, я решительно настроился следовать за лодкой, как ищейка, пока не опустеет бензобак, даже если это означало приземление на море и буксировку обратно. Я не собирался упускать такой шанс из-за какого-то бабьего беспокойства по поводу возвращения. Нехледил проверил координаты по компасу, а я отстучал сообщение:

— L149 — 8:56 — сектор 167 — Только что обнаружили масляное пятно от подводной лодки. Преследуем. Высылайте подкрепление.

Спустя несколько минут пришёл ответ:

— Удачной охоты. Миноносец вышел из Луссина.

Теперь мы намеревались следовать за нефтяным пятном. Оно могло исходить только от подводной лодки, расползаясь по поверхности моря как след от улитки, милю за милей отмечая на поверхности бесшумный ход лодки в глубине.

Мы затаили дыхание, каждую минуту ожидая увидеть размытый силуэт корабля, поднимающегося к поверхности, чтобы осмотреться. Но через сорок минут в голову стали закрадываться некоторые сомнения. Мы ведь уже пролетали над этим скоплением водорослей? Я проверил направление по компасу. Нехледилу пришла в голову та же мысль — я увидел, как он заглядывает в свой блокнот, потом смотрит на компас, потом на панель управления. Понимание произошедшего одновременно поразило нас обоих — последние три четверти часа мы фактически летали круг за кругом по одной и той же огромной окружности около четырёх миль в диаметре, и сейчас делали восьмой или девятый виток.

Я оглянулся назад и с ужасом понял, что являлось настоящей причиной появления этого масляного пятна! Из-под двигателя сочилась тонкая чёрная струйка, воздушный поток от пропеллера распылял ее, а ветер уносил назад. Мы шли по своему собственному следу, как собака, которая гоняется за привязанной к хвосту консервной банкой.

Я посмотрел на указатель давления масла — стрелка переместилась почти на ноль. У двигателя "Мерседес" в 160 лошадиных сил — восемь литров масла в отстойнике и ёмкость с чистым маслом под нижним крылом, содержащая ещё шестнадцать литров. Насос подаёт масло из этой ёмкости при каждом повороте коленчатого вала и возвращает столько же использованного масла обратно в ёмкость. Дренажный вентиль под отстойником, очевидно, открылся из-за тряски в полёте, и вместо циркуляции масла насос в каждом такте выбрасывал наружу немного крови из сердца двигателя.

Предпринимать что-либо было уже слишком поздно — за час или даже больше такого разорванного цикла оба бачка, и отстойник, и ёмкость, видимо, почти сухие. Я проверил датчик температуры воды и увидел, что она почти кипит, двигатель перегрелся. Я даже слышал, что он уже начинает сбоить. Нам оставалось только поблагодарить судьбу за то, что мы сидим в летающей лодке, по воде бежит лишь лёгкая зыбь, а к нам уже направляется миноносец.

Я наскоро послал сигнал SOS, передал наши координаты и сказал, что у нас аварийная посадка на воду из-за отказа двигателя. И тут вспомнил про бомбы. В самом начале погони я перегнулся через борт, снял защитные крышки и взвёл предохранители. После того как кальциевые взрыватели приведены в состояние готовности, они больше не безопасны.

Они взорвутся от малейших брызгов солёной воды, поэтому их нужно сбросить до приземления. Я положил руку на рычаг бомбосбрасывателя. И тогда увидел, что примерно в миле от нас в западном направлении двигается низкое судно с дымящейся трубой посередине, его неясные контуры расплывались перед глазами из-за моросящего дождя. Сердце подпрыгнуло от радости — это наверняка наш миноносец. Нехлелил развернулся в его сторону, а я выстрелил сигнальной ракетой, чтобы привлечь к нам внимание, потом потянул рычаг бомбосбрасывателя, почувствовал, как аэроплан мгновенно взмыл вверх, избавившись от бомб, и увидел огромный всплеск воды за кормой.

И поднялся аэроплан как нельзя вовремя — двигатель кашлял и запинался, а из клапана радиатора, расположенного над нами, брызгала кипящая вода.

Мы попытаемся опуститься на воду неподалеку от миноносца, чтобы лёгкий ветерок относил нас в его сторону, а не в другую, и с корабля спустят шлюпку. Только когда мы оказались уже почти прямо над предполагаемыми спасителями, я понял — что-то не так. Это был совсем не миноносец, даже не австрийский корабль, а то, что я принял за сигнальные ракеты, на самом деле оказалось трассирующими очередями пулемётного огня в нашу сторону — к счастью, не особенно меткого.

По крыльям аэроплана защёлкали пули. Мы пролетели прямо над таинственным кораблем и наконец приземлились на воду метрах в восьмистах от него. Когда я обернулся, пытаясь разглядеть, что же это всё-таки такое, то увидел подводную лодку на паровой тяге [40]. Теперь она опустила трубу и погружалась в воду.

За десять секунд лодка исчезла, словно призрак, оставив в доказательство своего существования лишь клочья пены. Вот, значит, как — подводная лодка, на которую мы устроили охоту, всё-таки существует, это одна из французских паровых лодок класса "Вентос", которые с переменным успехом действовали в Адриатике уже два года. Мы с Нехледилом ждали дальнейшего развития событий. Может, они покинут сцену так же быстро, как появились, позабыв о нас? Или поймут, что мы совершили вынужденную посадку, и вернутся — всплывут и возьмут нас в плен?

Вышло так, что они не сделали ни того, ни другого. Лодка находилась под водой с минуту, потом внезапно всплыла снова почти в том же месте с шумным всплеском и брызгами, рассекая носом воду, опять погрузилась и снова всплыла, качаясь из стороны в сторону. Мы зачарованно наблюдали. Через несколько секунд вся передняя часть субмарины уже торчала из воды под углом примерно в сорок пять градусов.

Вскоре она приняла почти вертикальное положение, как играющий кит, и зависла примерно на пару минут, медленно покачиваясь. Потом внезапно открылся передний люк и люди горохом посыпались в воду. Вслед за ними из люка вырывалось зловещего вида желтоватое облако — я понял, что это хлор из батарей, залитых морской водой. Ещё через минуту всё закончилось — нос подлодки скрылся под водой в бурлящих пузырьках воздуха, на месте ее последнего погружения остались только обломки и головы пловцов.

Я уверен, что не мы были виновны в гибели подлодки — наши бомбы упали в доброй тысяче метров от неё. Нет, единственная причина случившегося, которую я мог представить, в том, что они запаниковали, увидев наше приближение, и стали погружаться с открытым люком. Этого достаточно, чтобы погубить любую субмарину, и тем более паровую лодку с телескопическим дымоходом и множеством вентиляционных труб.

Мне представилась отличная возможность в этом убедиться, поскольку я сам чуть не утонул на точно таком же корабле "Реомюр" во время визита в Тулон перед войной, когда кусок коряги забил нижнюю часть трубы дымохода во время демонстрационного погружения. Кроме того, в конструкции этих французских лодок мне особенно запомнилось легкомысленное пренебрежение логикой и здравым смыслом.

Помню, некоторые вентили открывались по часовой стрелке, а другие — против, некоторые электровыключатели срабатывали при переводе вниз, другие вверх, некоторые краны закрывались параллельно трубе, другие — поперёк, а некоторые ещё и под углом к ней. Плавать со всеми этими приспособлениями и в мирное время довольно опасно, а как управляться с ними в зоне военных действий — даже представить трудно.

Но что станет с экипажем лодки, который теперь плавает в море в тридцати с лишним милях от земли? Мы ненароком потопили их и теперь стали их единственной надеждой продержаться на плаву до прихода спасения. Ветер постепенно сносил нас всё ближе к ним. Приближаясь, я очень надеялся, что они правильно оценят ситуацию и не станут удовлетворять свою жажду мести. Но на всякий случай мы с Нехледилом вытащили пистолеты.

Оказалось, нам незачем было опасаться расправы. По правде говоря, они даже едва заметили наше приближение. Они были слишком заняты линчеванием одного из членов собственной команды, управлявшего неудачным погружением, которого явно обвиняли в том, что он, можно сказать, затопил лодку, оставив открытым иллюминатор.

К счастью для него, избивать плывущего человека — нелёгкое занятие, в особенности, когда нападающие тоже барахтаются в воде. Так что мы с Нехледилом, замахиваясь вёслами на мокрые головы, плавающие вокруг, подхватили несчастного и втащили на борт. Мы пристроили его в безопасном месте, на носу напротив кабины, а потом позаботились о спасении остальных, всех двадцати трёх человек — полный экипаж лодки состоял из двух офицеров и двадцати одного матроса.

Больше всего мы беспокоились, чтобы они нас не потопили, карабкаясь на борт. Нехледил, прекрасно владевший французским, объяснил им положение и попросил сохранять благоразумие ради общего блага. Они выполнили просьбу, и мы приняли одного за другим, стараясь равномерно распределять нагрузку на хрупкий корпус и крылья.

Среди аэропланов того времени летающая лодка "Лёнер" отличалась прочностью, но всё же не была предназначена для перевозки тонны мокрых пассажиров. В конце концов мы разместили их наилучшим образом, как смогли — по шесть человек усадили на нижние крылья возле фюзеляжа, где они прижимались друг к другу, чтобы согреться, сидя как ласточки на телеграфном проводе. Ещё шестерых разместили вокруг кабины, там, где корпус был пошире, а четверых — на корпусе возле крыльев. Пространство под двигателем мы использовали, чтобы уложить двух матросов из машинного отделения, которые надышались хлором и плохо себя чувствовали.

Когда мы закончили погрузку, лодка держалась на воде ровно, но очень низко. Пока что дела обстояли неплохо, но если до прихода помощи на море поднимется хотя бы умеренное волнение, аэроплан опрокинется, и все мы наверняка утонем. Я отправил незашифрованный сигнал бедствия. В нормальных условиях наша рация работала от ветряного генератора. У нас имелась небольшая батарея для передачи во время штиля, но её хватило только на три повтора сообщения "L149 терпит бедствие, 44.27N и 13.55E, с экипажем французской субмарины на борту. Срочно высылайте помощь". Я не сомневался, что нас услышат. Но кто? И кто доберётся до нас первым?

В ожидании, пока нас подберут, ничего не оставалось, кроме как знакомиться и обмениваться любезностями с промокшими гостями. Я выяснил, что это была субмарина "Лаплас" с базы в Бриндизи. Экипаж лодки был мрачен, как и следовало ожидать в столь печальных обстоятельствах, но, по крайней мере, капитан вёл себя в соответствии с правилами хорошего тона — пожал мне руку и представился. Другого от него я и не ждал — он оказался аристократом и явно старался дать мне это понять.

Он представился как лейтенант флота Дагобер Сент-Жюльен Греу-Шасслу д'Изиньи, был примерно моего возраста или чуть моложе, и, разумеется, очень надменным. Я видел, что он не слишком нравится своему экипажу, да и сам не испытывает к морякам особой симпатии. Капитан сидел на краю кабины, свесив ноги, и беседовал со мной, выжимая брюки со всей изысканностью, какую только позволяли подобные обстоятельства.

— И наконец, мон шер лейтенант, — сказал он мне, — хотя я и должен выразить восхищение необыкновенным рыцарством и христианским духом, проявленными при нашем спасении, я с большим сожалением заявляю, что теперь вы наши пленники. Но не отчаивайтесь — я непременно лично свяжусь с адмиралом Буа де Лапере в Бриндизи, чтобы убедиться, что с вами хорошо обращаются, и приложу все усилия, чтобы вас и вашего галантного компаньона отпустили на свободу. Как вы понимаете, даже во время этой страшной войны города вроде Лиможа — вполне приятное место. Но скажите, вы ведь тоже аристократ? Как я знаю, австрийские офицеры — по большей части дворяне.

— С недавних пор. Я кавалер рыцарского креста военного ордена Марии Терезии, но, к сожалению, мой отец — всего лишь чешский почтовый чиновник.

Он негромко хмыкнул и посмотрел на меня с едва скрываемым презрением. Но я всё же продолжил:

— Правда, дорогой лейтенант д'Изиньи, боюсь, должен сообщить, что это вы наши пленные, а не наоборот. Еще до того как мы вас заметили, сюда направился австрийский миноносец, и думаю, скоро он нас подберёт. Тем не менее, я признателен вам за заботу о нас с фрегаттенлейтенантом Нехледилом. Я сделаю всё возможное, чтобы вас и ваших людей с должным радушием приняли на нашей территории. Но кстати, боюсь, мне следует пояснить кое-что: это не мы потопили вашу подлодку. Мы ошибочно приняли вас за один из наших миноносцев и пытались сесть на воду. Вы видели взрыв бомб, которые я сбросил перед приземлением. Полагаю, вы затонули потому, что погружались, оставив открытой заслонку. Когда-то я был капитаном субмарины и очень вам сочувствую — иногда такое случается. Я и сам чуть не утонул на борту одной из ваших паровых подлодок в гавани Тулона в 1910 году, при очень похожих обстоятельствах. У этих субмарин идиотская система управления, и мне жаль, что вам, коллеги, приходится плавать на таких посудинах.

Похоже, его не слишком заинтересовали мои слова — он пробормотал что-то вроде того, что это совершенно не так, и принялся энергично выжимать одежду.

Вскоре из разговора со вторым помощником капитана субмарины, Хандельсманом, мы выяснили, что "Лаплас" — невезучая лодка, она слишком давно находилась в Бризиди, и ещё дольше без капитального ремонта.

Он был помощником капитана ещё с довоенного времени, и очевидно, его, как еврея и убеждённого республиканца, несправедливо обошли, назначив капитаном аристократа, католика и, вероятно, тайного роялиста д'Изиньи, несмотря на то, что последний не нравился экипажу этого маленького корабля и уделял мало внимания подготовке.

Я знал, что подобное положение дел — вполне обычно для французского военного флота, укомплектованного в основном католиками-бретонцами, и следовательно, не слишком благосклонного к антиклерикалам Третьей республики.

— Наши matelots, понимаете, они очень dévot [41], — доверительно сообщил мне Хандельсман.

Я ответил, что насколько могу судить, с такой лодкой, как "Лаплас", и с таким капитаном, как д'Изиньи, это, возможно, и к лучшему.

Что касается самих matelots, они выглядели совершенно подавленными, даже с учётом того, что только что спаслись от смерти, и нынешней тяжёлой ситуации — они, насквозь мокрые, сидели посреди Адриатики, а их единственной хлипкой поддержкой оказалась вражеская летающая лодка.

Угрюмые, мрачные, с густыми усами, они сердито смотрели на нас, и похоже, ничто не могло их подбодрить — даже доброжелательные попытки Нехледила помочь им немного согреться при помощи пения "Марсельезы" и марша "Полк Самбра-и-Маас". В качестве гостеприимных хозяев мы могли предложить матросам лишь по одному леденцу из аварийного рациона аэроплана и по колпачку шнапса из моей фляжки.

Всё это только ухудшало их подавленное настроение — пока Нехледил не запел песню, которой научился несколько лет назад в летнем лагере для молодёжи "Сокол" у чешских шахтёров, эмигрировавших на север. Песенка называлась "Вернувшись в Нант" — вроде бы обычные частушки, привычные для французской армии, но видимо, именно поэтому оказалось, что наши католические matelots никогда её раньше не слышали.

Определённо, она сделала своё дело — поднимала им настроение с каждым куплетом, а потом он стал учить ей матросов. Кажется, куплетов было около семидесяти пяти, один неприличнее другого — действие происходило среди блондинистых фермерских дочек, рогоносцев-начальников, ненасытных вдов и похотливых кюре. Всё это доставляло морякам огромное удовольствие, и вскоре они разгорячились и хором ревели частушки с величайшим пылом.

Когда песня закончилась, Нехледил скромно поклонился под взрыв аплодисментов и уселся в пилотское кресло. Я размышлял — неужели именно такого рода песнями учредители движения "Сокол" собирались улучшать духовность и нравственность чешской молодёжи?

А примерно в три часа дня мы увидели дым на горизонте с запада.

С замиранием сердца мы поняли: это означает французский военный корабль, и нам с Нехдедилом предстоит заключение в лагере для военнопленных на неопределённый срок. Правда, это лучше, чем утонуть, но всё же я слегка огорчился из-за того, что спасение французов поставило нас в такое затруднительное положение. Если бы мы сели на воду, и вокруг никого не оказалось, то отправили бы зашифрованный сигнал бедствия, вместо того чтобы указывать координаты открытым текстом, и тогда нас своевременно подобрали бы свои.

Ну что ж — такова военная фортуна. Я с тяжелым сердцем зарядил красную сигнальную ракету и выстрелил в воздух. Я уже почти слышал скрежет тюремного замка. Теперь я, вероятно, переживу войну, но сколько времени пройдёт, прежде чем я увижу своего ребёнка?

Спасители, встреченные радостными криками наших гостей, наконец появились в поле зрения. Как я и предполагал, это оказался двухтрубный эсминец класса "Бранлеба". Он приближался, и я увидел, что д'Изиньи и его побитый трюмный старшина о чём-то шёпотом совещаются. Спустя двадцать минут с нами поравнялся вельбот с эсминца, и члены экипажа "Лапласа" загрузились на него один за другим, чтобы не опрокинуть аэроплан. Нехледил и я покинули его последними, когда французы уже готовились к буксировке.

Я держал наготове зажигалку, чтобы поджечь нашу лодку и потом пуститься вплавь, но французы предусмотрели такую возможность. Нас держали под прицелом трое вооружённых солдат, а когда мы переходили на вельбот, пришлось поднять руки на голову. Я отдал честь капитану эсминца и обменялся с ним коротким рукопожатием, как того требовали обстоятельства.

Потом нас с Нехледилом вежливо избавили от пистолетов и сопроводили вниз, в кают-компанию. Итак, это случилось, мы военнопленные. Но я понимал, что могло быть и хуже. По крайней мере, мы оказались в плену у французов, а не у итальянцев.

Я подозревал, что жизнь во Франции в качестве военнопленного может и не вполне соответствовать джентльменским представлениям восемнадцатого века, как изображал шевалье д'Изиньи, но худший лагерь для военнопленных вряд ли менее благоустроен, чем Лусссин-Пикколо, а что касается питания, я уверен, что в лагере оно куда лучше. Но будем ли мы пленниками французов?

Озабоченный этими размышлениями, я сидел под вооружённой охраной в кают-компании и с признательностью пил кофе с бренди, принесённый стюардом. Заключение в Бизерте или Тулузе может оказаться вполне сносным, думал я. Но что, если они в конце концов передадут меня итальянцам? Моего старого товарища по службе на подлодке Хьюго Фалькхаузена взяли в плен со всем экипажем в начале 1916 года, когда его лодка попала в сети британских вооруженных траулеров в проливе Отранто.

Англичане передали его итальянцам, и с тех пор его быт и еда стали столь скудными, что он непрерывно бомбардировал письмами с жалобами на своё положение Красный Крест, швейцарское правительство и даже Ватикан. Ещё я беспокоился о том, смогу ли послать Елизавете телеграмму, что со мной всё в порядке, а если смогу, то когда. К этому времени на Луссине, должно быть, уже подняли тревогу, и если нас не найдут до завтрашней ночи, то сочтут пропавшими без вести. Мне очень не хотелось расстраивать жену в ее нынешнем положении.

Мои раздумья прервал вошедший вестовой — меня приглашали побеседовать с командиром.

Капитан эсминца "Бомбардир", Кермадек-Плуфраган, оказался толстым коротышкой за пятьдесят, бретонцем, как и большинство французских моряков.

Он пригласил меня сесть и предложил сигару, которую я с удовольствием закурил. Почему-то он настаивал, чтобы мы говорили по-английски, хотя я прекрасно владею французским. Лишь во время разговора я понял, что это, вероятно, из-за присутствия морского стрелка, стоявшего в карауле по другую сторону двери.

— Мой дорогой лейтенант, — начал он, — лейтенант д'Изиньи только что поведал мне о вашем необыкновенном благородстве — вы потопили его субмарину после долгой и трудной борьбы, а потом приземлились на воду, чтобы спасти его экипаж, несмотря на то, что сами могли попасть в плен.

Я собрался было объяснить, что мы не топили "Лаплас" после долгой и трудной борьбы, напротив, насколько мне известно, "Лаплас" затонул по причине некомпетентности, но он продолжил прежде, чем я смог заговорить.

— Да, дорогой лейтенант, очень и очень печально, что вам и вашему пилоту пришлось стать пленниками исключительно по причине вашего благородного и великодушного поведения.

— Капитан, не беспокойтесь об этом. Боюсь, это превратности войны. Если бы наш миноносец нашёл нас раньше, то лейтенант д'Изиньи и его экипаж были бы сейчас нашими пленниками. По крайней мере, лейтенант Нехледил и я можем утешаться тем, что нам удалось спасти от гибели двадцать четыре врага, когда они уже не могли с нами сражаться. Мы оба моряки, как и вы, и считаем, что ведём войну против правительства Франции, а не против французского народа.

Кермадек едва не прослезился от этих слов.

— Ах, дорогой лейтенант, ваши благородные слова так глубоко меня тронули! Какие возвышенные чувства. Мы, французы, всегда считали австрийцев такими же цивилизованными людьми, а не грубыми животными, как эти грязные боши. Ваши сегодняшние действия ещё больше убедили меня в этом. Но... — его лицо оживилось, — но мужайтесь, не следует падать духом в этой ситуации. Мы ещё можем ее разрешить.

— Каким образом, капитан? Боюсь, я вас не понимаю. Лейтенант Нехледил и я — пленники, и к этому больше нечего добавить.

— Прошу, подождите минутку. Я говорил с лейтенантом д'Изиньи, и мы пришли к выводу, что есть способ вас освободить, если вы понимаете, о чём я.

— Прошу прощения, но я вас не понимаю...

— Уже почти темно. Ваш аэроплан на буксире, за кормой. Вы можете потихоньку пробраться в него, мы перережем канат и потеряем вас. И вуаля — вы сбежали. Никто ничего не увидит и не узнает. Но сначала вы должны обещать мне две вещи.

— Могу я спросить, какие именно?

— Первое — вы не запустите мотор и не взлетите, пока мы можем вас слышать. Второе — вы, как офицеры, дадите слово чести никогда больше не сражаться в воздухе против Франции в этой войне. Против Италии — сколько угодно, тьфу, мерзавцы! Но не против Франции.

Это, было, несомненно, привлекательное предложение. Я почувствовал, что оба — и д'Изиньи, и капитан эсминца — крайне заинтересованы в том, чтобы от нас избавиться. Разумеется, д'Изиньи сам был у люка, когда они стреляли в нас из пулемёта. У подлодки нет смотровых иллюминаторов, так что только ему и рулевому, управлявшему погружением, известно, что лодка затонула по нелепой случайности, а не из-за наших бомб.

Если мы с Нехледилом просто исчезнем, то вместо того, чтобы предстать перед следственной комиссией, д'Изиньи и его команда получат медали за боевые действия. Они с Кермадеком объяснят спасение команды тем, что мы улетели, оставив экипаж "Лапласа" плавать в воде до прихода эсминца. Таким образом, честь французского флота будет спасена, и все останутся довольны.

Оставался только один вопрос — чем всё это обернётся для нас? Двигатель аэроплана вышел из строя, так что придётся дрейфовать, положившись на волю судьбы. Нас ждёт долгая холодная ночь, а утром, возможно, задует бора. В итоге мы можем просто променять лагерь для военнопленных на могилу в море.

— Капитан, — спросил я, — если мы сойдём на берег с вами — чьими пленниками мы тогда окажемся?

— О, это очевидно. Мы передадим вас в руки итальянцев, на этот счёт существует соглашение. Флот Франции в Бриндизи — лишь гость, и возможности содержать пленных у нас нет.

Это решило вопрос — через пять минут мы с Нехледилом снова сидели в кабине летающей лодки L149, дрейфующей от кормы эсминца в ночную Адриатику. Спустя ещё несколько минут шум двигателей затих, и "Бомбардир" поглотила темнота. Мы снова были предоставлены сами себе.

Много лет спустя, где-то в 1955 году, мне случилось наткнуться на недавно изданную книгу под названием "Морские воспоминания", автором которой оказался не кто иной, как отставной контр-адмирал французских ВМС Дагобер Сент-Жюльен, шевалье Греу-Шасслу д'Изиньи. Увлекательно написанная книга живым языком рассказывала о его приключениях с тех времен, когда он выбрал жизнь моряка, вплоть до ухода на пенсию в 1953 году.

Однако, должен сказать, мне показалось более интересным то, что моряку удалось забыть, чем то, что он помнил, особенно в отношении его собственных темных делишек во время Второй мировой войны, когда он служил заместителем министра Морского флота в правительстве Виши, затем присоединился к адмиралу Дарлану в Северной Африке, а позднее, в 1943 году, ловко перешел на другую сторону и появился в стане победителей.

Но главное, что меня интересовало, расскажет ли он об определенных событиях одного дня в декабре 1916 года. Я не был разочарован: после жестокого сражения со множеством австрийских самолетов, длившегося более часа, бессмертная подводная лодка "Лаплас" опустилась под воды Адриатики, сокрушенная превосходящими силами врага.

Когда волны сомкнулись над ними, храбрые матросы прокричали троекратное "Да здравствует Франция!" и спели "Марсельезу", а в это время коварные враги кружились над ними, как гнусные стервятники.

"Даже в самые темные моменты войны в противнике могут обнаружиться искры человечности, и когда мы плавали среди обломков, около нас приводнился австро-венгерский гидроплан и поддерживал нас с моими храбрыми товарищами, пока не подоспела помощь. Эти весьма галантные и обходительные австрийцы по имени шевалье фон Пархазки и виконт де Нек-Ледил поддерживали бы нас и дальше, несмотря на вероятность самим попасть в плен, но я предложил им покинуть нас, крикнув: "Спасайтесь, пока не поздно, мои храбрецы!"

Тогда они запустили двигатель и поднялись в воздух, помахав нам, как принято, на прощание. Увы, позже мы узнали, что эти благородные люди пропали, море поглотило их навсегда".

Я не удержался и отправил открытку на адрес издателя адмирала, в которой написал, что, к сожалению, виконта де Нек-Ледила больше нет в живых, а благородный австриец шевалье фон Пархазки жив-здоров и рад встретиться с ним когда-нибудь по случаю в Лондоне. Несколько недель спустя я прочитал в "Таймс" о внезапной смерти адмирала от инсульта. Надеюсь, это лишь совпадение.

Однако в тот момент домыслы лейтенанта д'Изиньи о том, как нас "engloutis par la mer" — поглотило море — выглядели ужасающе похожими на правду. Ночью поднялся северо-восточный ветер, море волновалось так, что пришлось бы несладко любой маленькой лодке, не говоря уже о нашей, с решётчатыми крыльями и хвостовым оперением наверху. К рассвету мы насквозь промокли, замёрзли, измучились от бессонницы и непрерывной качки и совершенно не представляли, где находимся.

Утреннее тусклое солнце осветило колышущуюся серую поверхность воды, в центре качалась наша летающая лодка, её плоское дно скользило вверх и вниз вслед за каждой волной. Думаю, мы дрейфовали по ветру со скоростью шесть-семь узлов. Но лучше дрейфовать, чем оставаться на месте. Адриатика — замкнутое море, так что в конце концов нас прибьёт ветром к берегу, не к одному, так к другому.

Я решил помочь этому процессу— взял складной нож, взобрался на нижние крылья и разрезал ткань на верхних. Ткань я вытащил на закрылки и прикрепил к нижним крыльям, соорудив примитивный парус. Вместе с вёслами и штурвалом он поможет нам набрать скорость по ветру, и не исключено, что мы доберёмся до берега раньше, чем умрём от холода и истощения. Но и после этого ютиться в насквозь промокшей кабине было малоприятно — пока один пытался поспать хоть полчаса, другому приходилось непрерывно вычерпывать воду.

Кроме того, несмотря на холод и сырость, вскоре нас стала мучить жажда, на губах запеклись солёные брызги. У нас не было воды кроме пары литров, нацеженных из радиатора, но из-за ржавчины и машинного масла эта вода почти не годилась для питья. Что касается еды — оставалась только упаковка галет, которые мы постыдились предлагать морякам с "Лапласа".

Разгрызть и проглотить их с пересохшим горлом — всё равно что жевать битое стекло.

К полудню я сделал попытку запустить рацию, зарядив батарею с помощью самодельной рукоятки, соединённой с ветровым динамо. Меня постигло горькое разочарование — после часа тяжёлых усилий энергии едва хватило на четыре повтора сообщения "L149— SOS".

Эти мучения продолжались до середины дня, потом бриз стих, море успокоилось, и мы снова тихо и бесцельно дрейфовали.

И тогда мы оба заметили дым на горизонте, с севера. Когда судно стало различимо, я выстрелил тремя сигнальными ракетами. В бинокль корабль походил на австрийский торпедный катер класса Tb1, по факту, маленький двухтрубный эсминец береговой обороны.

Но видели ли они нас? Кажется, они шли со скоростью порядка семи узлов и были в трех километрах от нас. Дрейфующую летающую лодку едва ли можно не заметить, но, тем не менее, они проскочили мимо и исчезли в клубах тумана, не обращая на нас внимания, пока я в отчаянии запускал последние сигнальные ракеты.

— Нехледил, — произнес я растрескавшимися губами, — как они могли нас не заметить? Они наверняка нас видели, на таком-то расстоянии.

Нехледил ничего не ответил, просто сидел нахмурившись, пока корабль не исчез в дымке. Я видел, что его охватила апатия от усталости. Я молча вглядывался в то место, где исчез торпедный катер. Вообразите мое удивление, когда минут через пять корабль снова появился, сменив курс и поворачивая к нам.

Я махал и кричал, как будто они могли нас услышать на таком расстоянии. Почему они проигнорировали нас в первый раз? Они возвращались, чтобы нас забрать, без всяких сомнений. Шлюпка ткнулась в аэроплан несколько минут спустя. К моему удивлению, двое рядовых на ней отказались отвечать, когда мы заговорили, только велели нам сесть и заткнуться.

Еще больше я удивился, когда один из них ломом пробил отверстия в днище и бортах летающей лодки и приказал мне молчать, когда я спросил, что он делает.

Мое подозрение, что что-то не так, подтвердилось вскоре после того, как мы добрались до миноносца Tb14. Нас встретили двое рядовых с нацеленными винтовками и старшина с пистолетом. Я спросил что, черт возьми, происходит, и мне приказали подняться на борт с поднятыми руками. Когда меня привязали к поручню, мне наконец открылась невероятная правда. Корабль захватили мятежники.

Глава семнадцатая

Да свершится правосудие

Нас с Нехледилом привели на нижнюю палубу и обыскали, чтобы узнать, кто мы такие. Я прислушивался к разговору между унтер-офицером, встретившим нас на трапе, и их главарём. Мы оба оказались чехами, и унтер-офицеру это совершенно не понравилось.

— Какого дьявола мы вообще их подобрали? Когда я их увидел, то велел рулевому держаться прежнего курса. Теперь нас будут искать, а до темноты еще три часа.

— Закрой рот, Айхлер. Кто здесь командир, ты или я?

— А я-то думал, командиров тут уже нет. Какой ты чувствительный, Вачкар. Надо было сволочей бросить, пусть бы тонули. Они всего лишь офицеры.

— Они люди, а мы социалисты. Когда-то они были обычными людьми, как мы, это Австрия превратила их в офицеров.

— Ой, тогда помолчи и держи их внизу с остальными. Мне нужно вести корабль. — Он обернулся к нам. — Как ваши фамилии?

— Не ваше дело, моряк, — ответил я. — И стойте смирно, когда разговариваете с офицером. Кто здесь главный?

Он расхохотался.

— Сбавьте тон, герр лейтенант, иначе снова окажетесь в воде. Мы здесь все главные.

Один из матросов, вытягивая из-под воротника моей летной куртки личный жетон, ткнул стволом пистолета мне в живот. Тем же способом был извлечен жетон Нехледила, после чего их передали Айхлеру. Тот прочел выбитые на них имена.

— Поверить не могу, и оба чехи. А один, к тому же, еще и знаменитый барон фон Прохазка, подводный флот. Ну что, господа, чешский еще не забыли? Или в кадетском училище его из вашей головы напрочь выбили? Сволочье... вы и имена свои забудете, если австрияки прикажут. От таких, как вы, меня тошнит.

Нас столкнули вниз по узкому трапу и запихнули в капитанскую каюту. Дверь за нами заперли. Мы оказались в крошечной, обитой металлом кабинке вместе с пятью другими людьми — капитаном корабля, мичманом и тремя старшинами, отказавшимися присоединиться к мятежникам.

Оказалось, что с капитаном по фамилии Клеммер я немного знаком по Военно-морской академии. Сейчас он был в плохом состоянии — лежал на койке с простреленным левым лёгким, перевязанный разорванной простынёй, и кашлял кровью.

Мы узнали, что Tb14 относится к Пятому дивизиону миноносцев в Шебенико, десять месяцев они работали почти непрерывно, день за днём сопровождая конвои вдоль побережья Далмации. Рабочее время длилось долго, увольнительные короткие, а питание становилось всё хуже.

Кроме того, первым офицером был некто Штрнадл, крайне неприятный человек, в равной мере жестокий и некомпетентный. Однако никто ничего не подозревал, пока утром неподалеку от Премуды капитан, собравшийся в восемь сменить Штрнадла на утренней вахте, не обнаружил, что забаррикадирован в своей каюте.

Ему в конце концов удалось открыть дверь, соорудив рычаг из ножки кресла, он выбрался на палубу с пистолетом наготове и тут же был сражён выстрелом Айхлера из боевой рубки. Наши товарищи по плену сказали, что насколько им известно, Айхлер и Вачкар принимали равное участие в организации мятежа.

Несколько дней назад они слышали, как эти двое говорили о Чешском легионе, который формировался из австрийских военнопленных в Италии. Ясно, что Айхлер и Вачкар намеревались привести корабль в Анкону и сдаться. Остальные восемнадцать человек экипажа, кажется, не так решительно участвовали в бунте — парочка южных славян склонялись к нему присоединиться, другие матросы были против, а команда машинного отсека сомневалась. И никто не знал, что случилось с фрегаттенлейтенантом Штрнадлом.

Возможно, его заперли в носовом кубрике, но все слышали выстрелы и считали, что, вероятнее всего, он отправился за борт с пулей в голове.

Похоже, что будучи великодушно освобождён из французского плена, теперь я снова направлялся в плен к итальянцам. Разумеется, это очень печально, и мне, как офицеру, стыдно попадать в подобные обстоятельства, но, по крайней мере, случившееся не бросало тень ни на мою верность присяге, ни на профессиональную компетентность. Но что касается бедняги Нехледила — я понимал, что он с радостью променял бы своё нынешнее положение на пожизненное заключение на хлебе и воде в помойной яме и в компании скорпионов.

Его отец был осуждён за измену, брат — дезертир, родственники находились в австрийском лагере для интернированных по подозрению в чешско-националистской подрывной деятельности. И вот теперь он сам оказался, хоть и не по своей вине, на борту корабля, павшего жертвой возглавляемого чехами мятежа и собирающегося сдаться в плен врагу.

Он определённо попал в тяжёлое положение. Что, если Tb14 ещё до наступления ночи захватят австрийские корабли? Что станет с его матерью и братом, когда он попадёт в Италию, и эта новость дойдёт до Австрии через Красный Крест? Что случится, если Италия в итоге проиграет войну и выдаст австрийских дезертиров? Я мог бы поручиться за его лояльность, но кто меня послушает? В конце концов, я ведь и сам чех и нахожусь под следствием из-за разных нарушений воинской дисциплины. Надо было что-то предпринять.

Я неплохо знал миноносцы класса Tb1, поскольку в 1909 году служил помощником командира на таком же, и кроме того, был на корабле, когда тот еще только строился на верфи. Чтобы заставить венгерских депутатов парламента раскошелиться, половину заказов на корабли класса Tb1 разместили на единственной морской верфи Венгерского королевства — акционерном обществе "Ганц-Данубиус" в Фиуме.

Созданный всего за пару лет до этого, "Ганц-Данубиус" к тому времени уже успел приобрести плохую репутацию из-за низкого качества продукции. Корабли класса Tb1, выпущенные на "Данубиусе" не стали исключением из этого печального правила.

Длинная и узкая стальная лодка, неустойчивая и с высоким центром тяжести, приводилась в движение единственным винтом. Но "Данубиусу" всё же удалось сделать эту изначально неудачную конструкцию ещё хуже, не уделив внимания огромному крутящему моменту винта. В результате во время испытаний на скорость произошёл опасный крен на правый борт, который опасно увеличивался с каждым узлом. Мне пришлось поставить людей у поручней левого борта, чтобы выровнять корабль, а экипаж машинного отделения переносил на левую сторону все предметы, какие только возможно.

Корабли не приняли на вооружение военно-морского флота и на несколько месяцев вернули для доработки. На протяжении всего этого времени я находился на верфи "Данубиуса". Теперь, семь лет спустя, я сидел в капитанской каюте этого корабля с карандашом и листком бумаги, пытаясь вспомнить, что именно тогда изменили.

Наконец, мне это удалось — тогда из-под под каюты удалили одну масляную цистерну и переместили к другому борту. Насколько я помнил, оставшиеся после этого отверстия не заделывали, поскольку в этом не было необходимости. Стоило попробовать этим воспользоваться.

Я потянул к себе крышку капитанского рундука, стоявшего по правому борту, напротив носовой переборки, вытащил пару чемоданов, потом сорвал лист линолеума со стальной палубы под ними. Да, как я и ожидал, там оказался смотровой люк— съёмный фрагмент покрытия, позволявший рабочим заглядывать вниз во время капитального ремонта и находить треснувшие заклёпки перед нанесением на днище антикоррозийного покрытия. Может, и получится...

Я порылся в ящике письменного стола, нашёл складной нож с чем-то вроде отвёртки, вернулся к полу под шкафом и стал выкручивать винты, удерживавшие крышку люка. Они прилично заржавели, но после полутора часов усилий нам удалось выдрать их и поднять крышку.

Я сунул голову в люк и чиркнул спичкой. Да, в переборке находилось отверстие размером с большую тарелку. Щуплый человек с очень узкими плечами мог бы протиснуться через него в следующий отсек трюма и оказаться под тамбуром в нижней части трапа, где стоял охранявший нас часовой. В тамбуре располагались офицерская уборная и несколько шкафов. Если потом поднять пол в одном из шкафов... Но кто справится с такой задачей? Разве что цирковой акробат или человек-угорь.

Я оглянулся. Единственный возможный вариант — Франц Нехледил, высокий, но такой тощий, что за швабру мог бы спрятаться. Что касается самого Нехледила, в нынешнем положении он радостно прыгнул бы в чан с кипящей кислотой, только бы доказать свою преданность Австро-Венгерской монархии. Однако осуществить наш план всё-таки будет чрезвычайно трудно.

Мы решили, что он спустится в трюм вперед головой, потом протиснется через отверстие и согнется, чтобы выбраться на другой стороне. В конце концов ему пришлось раздеться, мы намазали его содержимым большой банки кольдкрема, который Клеммер вез домой в Полу в подарок жене. Потом обвязали Нехледилу щиколотки простыней, чтобы поднять наверх, если он потеряет сознание. Он взял карманный фонарик и нырнул в затхлую темноту.

Как только исчезли ноги Нехледила, ключ повернулся в замке, и дверь распахнулась. Вошли двое вооруженных рядовых, схватили меня и потащили к Вачкару, который ждал на палубе. К счастью, они очень спешили и не заметили, что не хватает одного заключенного. "Ну вот и всё," — подумал я про себя, когда они толкали меня вверх по лестнице. Меня собираются расстрелять и выбросить за борт, чтобы произвести впечатление на остальных? Когда мы оказались на палубе, я оттолкнул своих тюремщиков и встал прямо, насколько мог, расправляя помятую одежду.

— Герр шиффслейтенант Прохазка? — спросил Вачкар.

— Да, чем могу быть полезен, не зря ведь ваши головорезы затащили меня на палубу?

— Пойдемте со мной, если желаете. Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Меня обуревало желание сохранить достоинство и отказаться. Но когда дуло винтовки упирается тебе в спину, это весьма красноречивое приглашение. И в любом случае, чем дольше меня удерживают главари мятежа, тем больше у Нехледила и остальных времени, чтобы вырваться из этой тюрьмы. Вачкар повел меня к носовому кубрику и закрыл дверь, поставив снаружи двух рядовых.

Он сел за грязный стол и велел мне сделать то же самое. Я предпочитал стоять, но почувствовал, что лучше говорить с ним сидя. Он прямо-таки горел желанием поговорить со мной.

— Хотите сигарету, герр шиффслейтенант? Они принадлежали герру лейтенанту Штрнадлу, но теперь ему не понадобятся.

— В таком случае — нет, благодарю. Я не пользуюсь краденым.

— Как вам угодно. Не возражаете, если я закурю?

— Нет.

Он зажег сигарету и повернулся ко мне через стол.

— Слушайте, Прохазка...

— Герр шиффслейтенант, с вашего позволения...

— Прохазка, ни к чему вставать на дыбы. Слушайте, я выложу все прямо: я приглашаю вас присоединиться к нам.

— Присоединиться к мятежникам и убийцам? Вы, должно быть, выжили из ума. С какой стати вы считаете, что я хочу к вам присоединиться?

— Вы чех, как Айхлер и я, и думаю, пришла пора понять, в чем заключаются ваши реальные интересы.

— Может, вам стоило поразмышлять о том, в чем заключаются ваши интересы или, вернее, заключались, потому что сейчас уже слишком поздно. Мятеж, убийство, переход на сторону врага и насилие по отношению к вышестоящим по рангу — все эти преступления караются смертной казнью.

— Так значит, если меня поймают, то расстреляют четыре раза? Бросьте. Сейчас мы в тридцати милях от итальянских вод, и через час уже стемнеет. Нет, мы, так или иначе, удостоверимся, что нас не поймают. Думаю, я должен предупредить, что Айхлер станет расстреливать вас одного за другим в качестве заложников, если за нами погонятся. Он гораздо жестче меня. Думаю, вы это уже заметили.

— Но если вы так уверены, что окажетесь в итальянских водах до наступления ночи, почему для вас имеет значение, присоединюсь я к вам или нет?

— Частично — это забота о ваших же долгосрочных интересах...

— Спасибо. Я так тронут...

— А отчасти — забота о наших.

— О чем это вы?

— Полчаса назад пролетела летающая лодка, и уж точно не итальянская. А радисту удалось отправить сообщение, прежде чем мы захватили контроль над кораблем. И котлы в плохом состоянии.

— Зачем вы мне все это рассказываете? Похоже, вы не вполне уверены, что доберетесь до Италии.

Он помолчал несколько мгновений.

— Внизу, в машинном отделении, кочегары. Они сомневаются, нужно ли к нам присоединяться или нет, и просто тянут время, наблюдая, что происходит. Если бы к нам присоединился офицер и велел им перейти на нашу сторону, они бы, конечно, впряглись. Там в основном хорватские крестьяне, а они привыкли делать то, что приказывают.

— Понятно. Но почему я должен переходить к вам? Если я этого не сделаю, то ваш друг Эйхлер может застрелить меня и сбросить за борт, как и фрегаттенлейтенанта Штрнадла; но если этого не произойдет, худшее, что меня ожидает, это срок в итальянском лагере.

— Потому что вы чех, как и мы, вот почему. Вы и ваш пилот.

— Мне очень жаль. Хоть я и родился чехом, но давно стал австрийским офицером и отказался от национальности.

— Ну, может быть, самое время передумать. Австрия мертва, Прохазка: мертва уже много лет, еще до войны. Теперь, наконец, Старик — труп, превратился в прах.

— Позволю себе не согласиться: Австро-Венгрия, вероятно, выиграет войну.

— Австрия не выиграет эту войну, что бы ни случилось. Австрия не может выиграть. А Германия может, и что тогда произойдет со всеми нами? — Он перегнулся через стол и уставился мне в лицо. — Ради бога, Прохазка, проснитесь. Говорят, вы умный человек. Вся эта ваша драгоценная Австро-Венгрия не более чем способ заставить нас, славян, сражаться за Германию. Подумайте, какое будущее ожидает любого из нас, если они выиграют? Переходите на нашу сторону вместе с пилотом. Когда доберемся до Италии, мы добровольно присоединимся к Чешскому легиону.

— Кажется, вы слишком много знаете о таких вещах для сержанта-телеграфиста, Вачкар.

— Мое дело — знать. Мы, радисты, часто разговариваем друг с другом, несмотря на войну. Я был в контакте с Масариком и Национальным советом через Швейцарию целый год или более. Очень многие из нас во флоте и гарнизонах только и ждут этого дня. Он еще не пришел, но когда придет, поверьте, многие чехи готовы будут сделать всё необходимое.

— Всё это очень впечатляет. Так из-за чего же все неприятности на борту этого корабля?

— Из-за хорватов и словенцев. Мы могли бы еще переманить их на нашу сторону, но они больше боятся итальянцев, чем Германию. И в любом случае, половина из них сверхсрочники: меднолобые. Если офицер велит им спрыгнуть со скалы ради своего императора, они сделают это.

Должен признать, что слова Вачкара, произнесенные в то утро в кубрике, сильно меня обеспокоили; подняли на поверхность ряд неудобных полусформировавшихся идей о том, какой оборот принимает война. Но прошу, поймите, что хотя узы моей старой национальности и родного языка были сильны, верность династии и Отечеству были гораздо сильнее. В те времена все выглядело иначе по сравнению с нынешними, по прошествии семидесяти лет.

Мировоззрение всех офицеров — даже, подобно мне, ставших ими в первом поколении — успешно и крайне незаметно формировалось годами обучения в школах и военных академиях старой монархии. Преданность императору. Преданность правящему дому. Преданность своей многонациональной отчизне, своему кораблю и службе. Преданность офицерскому кодексу чести и присяге. Преданность католической церкви и друзьям родины. Все эти узы были крайне сильны.

И то, что эти принципы специально закладывались в нас, не означало, что они сами по себе были никчемны. Наоборот, оглядываясь назад, я полагаю, что не все идеалы многонациональной империи Габсбургов являлись пустыми, пусть на практике вся эта затея и обернулась катастрофой.

Однако времени для внутренних терзаний мне не дали — по ту сторону двери раздался чей-то крик.

Вачкар, вскочив на ноги, выбежал на палубу, предоставив меня юному моряку-хорвату с пистолетом. Вскоре с миделя донеслись вопли и невнятный шум борьбы. Корабль начал дрейфовать. В машинном отделении явно что-то происходило. Я сосредоточился на растерявшемся охраннике.

— Моряк, — обратился я к хорвату. — Ты слышишь?

— С вашего позволения, так точно, герр шиффслейтенант.

— И что ты собираешься делать?

— С вашего позволения... — дрожащим голосом выдавил он, — с вашего позволения, я... я вас застрелю, если вы двинетесь... с вашего позволения, герр шиффслейтенант.

— Застрелишь, моряк? Ну и ну, нельзя ведь такие вещи говорить: угроза офицеру в военное время карается смертью, знаешь ли. "Приговорен к расстрелу". Неужели ты хочешь оставить родителям такую память о себе?

У бедного паренька почти навернулись слезы. Я протянул руку.

— Ладно, ладно. Ты ведь еще совсем мальчишка, и, конечно, тебя угрозами заставили примкнуть к ним. Дай мне пистолет. И забудем обо всем.

Он едва ли не с благодарностью расстался с пистолетом, и я, взбежав по трапу, очутился на палубе сразу за боевой рубкой.

Забавная сцена предстала передо мной в сгущающихся сумерках. Голый человек, покрытый с головы до пят грязью и ржавчиной, стоял у поручней боевой рубки с пистолетом в руке и фуражкой на голове. Он увещевал толпу стоящих с открытыми от удивления ртами матросов, как безумный пророк, прибывший в Иерусалим из дикой местности с призывами раскаяться и избегать приступов гнева. Я с трудом признал в этой странной фигуре с вытаращенными глазами Франца Нехледила.

— Матросы, — вопил он, — матросы, не слушайте этих идиотов и обманщиков, которые приведут вас к врагу, подталкивают вас к пропасти и продадут вашу страну вероломному королю Италии. Чехи, словенцы, немцы, хорваты — все мы боремся друг за друга, за нашего императора и короля и за общее отечество, за Бога и за честь моряков Австрии. Вы позволите этим гадам сделать из вас предателей и мятежников? У вас и ваших семей нет будущего в Италии, вас ждет лишь тюремный лагерь, тюремный лагерь, который растянется по всему Адриатическому побережью, если итальянцы победят. Будьте верны вашей клятве; верны своим товарищам; верны благородному дому Габсбургов!

Краешком глаза я увидел движение позади дымовой трубы. Айхлер нацелил винтовку на Нехледила, стоящего на мостике, и приготовился выстрелить. Но я открыл огонь первым. Попасть в кого-то из пистолета с двадцати метров шансов мало, но мне улыбнулась удача.

Он выронил винтовку и упал на колени, схватившись за руку. Это и склонило чашу весов в нашу пользу: за несколько минут колеблющиеся присоединились к нам, а мятежники оказались надежно заперты под замком в носовом кубрике, у каждой двери и светового люка выставили часовых. Миноносец Tb14 вернулся в ряды императорского и королевского флота.

Вся история прояснилась позже: как Нехледил чуть не потерял сознание в затхлом воздухе трюма, но ему все-таки удалось развернуться в этом тесном углу и проползти к шкафчику у подножия сходного трапа. Плита на полу под шкафчиком доставила ему некоторые хлопоты, но удача и "мастерство" господ Ганца и Данубиуса оказались на нашей стороне: вместо стального листа пол шкафчика был сделан из фанеры.

К счастью, ему удалось вскрыть пол, залезть в шкафчик, а потом выбраться на глазах у изумленного часового у подножия трапа. Когда из шкафа вывалился Нехледил, голый и черный как дьявол, покрытый ржавчиной и копотью трюма, часовой не доставил никаких хлопот, он помчался что есть мочи с воплями, что убитый офицер вернулся на борт, чтобы всем отомстить.

Этот неожиданный поворот так ошеломил команду машинного отделения, что они забаррикадировались и потушили огонь в топке. Нехледил открыл дверь капитанской каюты, а потом заключенные выбежали, вооружившись ножками от стола.

Несколько минут положение оставалось неопределенным, но это было, несомненно, удивительным зрелищем — речь голого Нехледила с мостика о верности кайзеру. Речь, которая наконец обратила экипаж против бунтовщиков. Незадолго до заката мы встретились с эсминцем "Снежник", и он отконвоировал нас обратно в Зару. Всех посадили под арест в ожидании расследования.

В итоге Вачкар и Айхлер заплатили жизнями за свою человечность, за то, что остановились и подобрали нас. Бесспорно, если бы они не потеряли полчаса на остановку, если бы у меня не было специальных знаний о конструкции миноносцев класса Tb1, а Нехледил не проявил такую решительность — я совершенно уверен, что они бы смылись. Вне зависимости от состояния котлов.

На их трибунале, состоявшемся неделю спустя на борту флагмана "Вирибус Унитис" в гавани Полы, я со всей возможной решительностью просил учесть смягчающие обстоятельства, но это изначально оказалось безнадёжным делом. Мятеж, убийство и дезертирство — преступления, которые в военное время везде караются смертной казнью, и в 1916 году их ждало бы такое же наказание в любой европейской стране.

Самое большее, чего мне удалось добиться — смягчение наказания для второстепенных мятежников, особенно для юного хорватского матроса, отдавшего мне пистолет, он отделался восемнадцатью месяцами. Что касается остальных — двое получили двенадцать лет заключения, из которых отсидели только два благодаря развалу Австрии, а остальных списали на берег и распределили по береговым службам.

Вачкара и Айхлера расстреляли утром 12 декабря у стены военно-морского кладбища Полы, где для них уже подготовили две могилы. Как все остальные моряки в гавани, в это время я стоял навытяжку на палубе и внимательно прислушивался, когда среди черных кипарисов на холме раздались залпы, и вороны с карканьем поднялись со своих насестов в утренний воздух.

Старая Австрия умела устраивать представления, и здесь не жалели никаких усилий, чтобы преподать урок, к чему приводит мятеж. Урок удался, судя по бледным, напряженным лицам матросов, выстроившихся на палубах военных кораблей, стоящих на якоре, когда капитаны зачитывали им вслух свод законов военного времени.

Сначала прозвучал один залп, потом другой — потом третий, более неровный, чем первые два, и наконец беспорядочная трескотня выстрелов. Мне стало плохо: явно произошло что-то ужасное. Меня всегда поражало, как легко потерять жизнь, упав спиной со стула или проглотив вишневую косточку, или (как вроде бы сделала моя польская двоюродная бабка) вывихнуть шею, сильно чихнув, а когда за дело берутся профессионалы, то часто портачат.

Впоследствии я слышал, что Айхлер умер после первого же залпа, но несчастного Вачкара только ранили. Он выкрикнул:

— Вы можете убить нас, но не наши идеи!

Повязка спала с его глаз. Его не убил ни второй залп, ни третий, а у расстрельного взвода стали сдавать нервы. Подошедший офицер попытался сделать coup de grace [42] из пистолета, но произошла осечка, и оружие заклинило. Наконец, Вачкара из сострадания добил городской могильщик — парой метких ударов лопатой. Прежде чем он начал работать на городской муниципалитет, он забивал лошадей на скотобойне и хорошо знал, как это делается.

Но, по, крайней мере для меня, история на этом не закончилась. На следующий же день меня вызвали, однако не на собственный трибунал, которого я ожидал, а в императорскую резиденцию, на виллу Вартхольц, неподалеку от Бад-Райхенау. По прибытии меня сопроводили прямо в императорский зал для приёмов. Император слышал о моём участии в подавлении мятежа на борту Tb14 и пожелал встретиться со мной.

Должен сказать, от событий предыдущего дня я испытывал тошноту. Без сомнения, меня поздравят с собачьей преданностью хозяину-императору и вручат какой-то металлический кружок с огрызком ленты в награду за смерть двух моих соотечественников.

Но всё произошло совершенно иначе. Император пожал мне руку, и говорил он самые обычные вещи — спрашивал про семью, о том, как давно я служу, и тому подобное. Потом отослал адъютантов и предложил мне сесть в кресло в своём кабинете.

— Прохазка, — сказал он, — это прискорбное происшествие, и, должно быть, оно очень вас огорчило.

— Позвольте сказать, ваше императорское величество — совсем нет. Я просто исполнял свой долг как офицер Австрийского императорского дома.

— Да, да, мне это известно, это я могу прочесть и в "Армейском вестнике" в любой день. Но мятежи происходят не просто так. Скажите, каковы, по вашему мнению, причины случившегося. И прошу, говорите то, что вы на самом деле думаете, а не те слова, которых, по вашему мнению, от вас ждут. Если люди не могут сказать правду своему императору — тогда мы действительно пропали.

И тогда я сказал ему всё, что думал — и об этом мятеже, и о других, и о недовольстве, которое близко к мятежу, хоть и не попадает в газеты. Я сказал, что в этом виновны не социалисты-агитаторы, не тайные националисты, не агенты Антанты, как твердит восторженная пресса. Нет, причины — в тоске, слишком коротких увольнительных и плохом питании вместе с дисциплинарной системой, может, и пригодной для армии времён Марии-Терезии, с её палочной системой управления, но чудовищно плохо подходящей для управления подразделениями молодых людей, умных и технически грамотных. Пока я говорил, император делал пометки, часто прерывая меня, чтобы задать уточняющие вопросы. Потом он сказал нечто, заставившее меня широко раскрыть глаза от недоверия и удивления.

— Прохазка, вы сказали мне, что думаете. А теперь я скажу вам как одному из моих самых храбрых офицеров, что я думаю обо всем этом. Я думаю, что монархия не переживет еще один год войны; не переживет его в нынешнем виде, даже если завтра наступит мир. Моя главная задача как императора — при помощи переговоров покончить с этой отвратительной бойней, если понадобится — то и без Германии, а потом приступить к осуществлению радикального реформирования нашего государства. Ваши сегодняшние слова лишь подтверждают, что это верное направление. Но прежде чем вы уйдёте, — он взял со стола объёмистую папку, — я хотел бы обсудить с вами ещё кое-что. Когда мы встречались с вами в Хайденшафте в августе, разве мы не говорили, пусть и кратко, об обстоятельствах вашего перехода со службы на подводной лодке в австро-венгерские ВВС?

— Осмелюсь доложить, да, говорили, ваше императорское величество, — ответил я, думая про себя — будь я проклят, он всё-таки не забыл...

— Что ж, я сдержал своё слово и поручил барону Лерхенфельду разобраться в деталях этого дела. В результате его расследования, а также, мне следует добавить, после петиции морских офицеров и вашего прежнего экипажа, я пришёл к заключению, что произошла серьёзная ошибка. Кроме того, с удовольствием сообщаю, что появились новые обстоятельства, заставляющие усомниться, была ли вообще торпедированная вами у Кьоджи той ночью субмарина германским минным заградителем. Я узнал, что в августе у мыса Галлиола села на мель итальянская подлодка, и когда её экипаж взяли в плен, некоторые спрашивали, отправят ли их в тот же лагерь, что и моряков с "Ангильи", которая покинула Венецию ночью 3 июля, и с тех пор о ней ничего не слышали. Короче говоря, Прохазка, я полагаю, что дело германского флота против вас, которое и прежде было шито белыми нитками, теперь полностью лишилось оснований. Скажите, вы хотели бы вернуться на подводный флот или предпочитаете продолжить лётную службу?

Я ответил, что готов служить своему императору и отечеству на земле, на море или в воздухе, но считаю, что мои способности было бы лучше использовать для прежней службы, чем для кружения над конвоями.

— Что ж, отлично. Военно-морское командование сообщило мне, что ваш прежний экипаж с подлодки U13 сейчас оказался на берегу, после навигационной ошибки их капитана. Ну, Прохазка, как насчёт того, чтобы соединиться с ними на борту одной из наших новейших субмарин, которая сейчас комплектуется на морской судоверфи в Поле?

Аудиенция окончилась, мы пожали друг другу руки, и я ушёл, унося с собой чувство, которое и по сей день со мной — что, если бы старый император сделал доброе дело и умер бы, например, в 1906 году, и если бы Франц Фердинанд уже скончался от туберкулёза (это чуть было не случилось в 1893-м), тогда, возможно, с искренним и молодым Карлом в роли императора и короля, а за ним, году эдак в 1950, императором Отто, Австро-Венгерское государство могло бы по-прежнему существовать и сегодня, трансформировавшись из неустойчивой и неуклюжей самодержавной монархии в неустойчивую и неуклюжую конституционную монархию. Да, возможно.

Я официально вернулся служить на австро-венгерский подводный флот в канун рождества 1916 года. В ВВС я прослужил ровно пять месяцев, хотя казалось, что намного дольше. Я сдал летный комбинезон, снял авиаторские лычки с куртки и с тех пор никогда не летал, разве что пассажиром. События моей краткой, но беспокойной карьеры летчика Габсбургского дома вскоре остались позади, потом постепенно стерлись из памяти под грузом всех последующих лет и событий.

А как же Франц Нехледил, мой пилот? Суд и расстрел мятежников что-то перевернули в нем, как мне кажется. Он стал великим чешским патриотом и дорос до звания генерала в Чехословацких ВВС в 30-е годы. После 1939 года он остался в Праге и с самого начала принимал активное участие в чешском сопротивлении, совершив в 1941 году попытку убить рейхспротектора Гейдриха.

Гестапо задержало его в октябре того же года. Он слишком много знал об организации Сопротивления, и в гестапо это понимали. И все же он, кажется, держал рот на замке десять ужасных дней, выдержав самые страшные пытки, пока не умер от сердечной недостаточности. Не могу сказать точно, но я предполагал, что он мучился от воспоминаний о том, как он способствовал смерти двух своих соотечественников четверть века назад. Но он никого не выдал, а когда гестапо арестовало его приятелей-заговорщиков два дня спустя, то лишь потому, что кто-то донес на них за деньги.

Его имя высекли на монументе Мученикам нации в Праге в 1946 году — в следующем ряду после Вачкара и Айхлера, вот так. Как я понимаю, коммунисты снесли его два года спустя. Память, память. Можете считать меня ужасным старым занудой. В течение шестидесяти пяти лет я ни слова не проронил о том времени, когда был командиром подводной лодки, пока этой весной не всплыл альбом с фотографиями.

Мне хотелось бы сказать, что я никогда и никому не рассказывал о своей краткой летной карьере. Но это не совсем так: однажды, несколько лет назад, меня убедили рассказать о службе в австро-венгерских ВВС.

Это было в 1978 году, я думаю, в пансионе на Айддесли-роуд в Илинге, где я жил несколько лет после смерти Эдит, когда больше уже не мог заботиться о себе. В дождливый летний день я сидел в кресле в холле, пытаясь читать. Постепенно я понял, что меня раздражает громкий, гудящий голос с американским акцентом.

Голос доносился из угла, где сидел мистер Кемповски. Обернувшись, я увидел, что этого старого дурня, сидящего в кресле с укрытыми одеялом ногами, расспрашивает здоровенный, можно даже сказать тучный тип, слегка за тридцать, с пышными курчавыми волосами, в очках с тяжелой роговой оправой и с вислыми усами в стиле позднего Панчо Вильи.

Молодой человек держал перед Кемповски микрофон кассетника и пытался заставить его говорить в него, крича старику в ухо. Ясно, что большого успеха он не добился — к тому времени Кемповски почти впал в маразм, а его английский всегда оставлял желать лучшего, тогда как немецкий молодого человека был смехотворно плох.

Это меня озадачило — почему он говорит по-немецки в польском доме престарелых? Потом я вспомнил, что несколько недель назад настоятельница получила письмо от американского историка ВВС, "бизона авиации", как он назвал себя. Он спрашивал, можно ли получить интервью у знаменитого авиатора Первой мировой войны, аса Густава Кемповски. Думаю, "лётчик-ас" — это слегка чересчур: осенью 1918 года Кемповски совсем недолго летал в качестве младшего офицера "Джаста-2", старой рихтгофеновской эскадрильи, а потом перевелся в ВВС Польши.

Интервью не удалось — Кемповски к тому времени почти выжил из ума, он умер спустя несколько недель — да и в любом случае, он считал советско-польскую войну 1920 года гораздо более интересной и важной, чем предшествующую, в которой летал в войсках германского кайзера. Под конец беседы старик, ехидно хихикая, указал в мою сторону.

— Вон, Прохазка — он тоже лётчик в Первой Weltkrieg — летать в австрияцкой военная авиации против Италии — ты ему тоже говорить, да?

Старый мерзавец вспомнил — как иногда вспоминают те, кому отказывает память, то интервью, что я дал берлинской газете в 1916 году, после того как сбил итальянский дирижабль. Я поднялся, чтобы уйти, но путь к отступлению оказался отрезан — молодой американец тоже встал и теперь направлялся ко мне, загоняя в угол бизоньей тушей. Неподалеку притворно улыбалась мать-настоятельница. Следовало быть повежливее, иначе потом у меня возникнут проблемы.

Американец протянул мне большую дряблую лапу для рукопожатия — я как будто подержал в руке огромную жабу.

— Вау! Я хочу сказать — это же невероятно, второй авиатор Первой мировой войны за один вечер, я просто не могу в это поверить.

Не спрашивая у меня позволения, он уселся напротив и засунул новую кассету в свой маленький аппарат. Меня уже раздражала его уверенность, что мы, старики, не имеем ни своего мнения, ни права на независимость — мы всего лишь исторические реликвии, источник мемуаров. Но под зловещим взглядом матери-настоятельницы мне оставалось только сидеть смирно и постараться хорошо себя вести.

Не глядя на меня, он представился.

— Привет, я Френк Т. Махан из общества изучения авиации Первой мировой войны из Лансинга, штат Мичиган. Здесь, в Европе, я собираю воспоминания тех, кто летал в той великой войне, и вы, сэр, первый, кого я встретил, воевавший в составе австро-венгерских ВВС на итальянском фронте.

— Что же, тогда поздравляю вас с удачей. Но что вы хотите узнать? Я не историк, говорить могу только о том, что сам видел, а это не так уж и много. Всё было довольно запутанно, и, откровенно говоря, я не слишком много размышлял об этом в последние годы. Понимаете, я был морским офицером, лишь ненадолго прикомандированным к австро-венгерским ВВС. Да и летал я в качестве наблюдателя в двухместном аэроплане, это, как правило, было довольно скучно.

— Но сэр, вы же понимаете, что вы — один из немногих удостоенных чести воевать в той первой великой войне в небе?

— Я с радостью отказался бы от подобной привилегии. А что вы имели в виду, говоря о "немногих удостоенных чести"? Что возможность сражаться была для меня привилегией, или что мне повезло оказаться среди тех немногих, кто остался в живых? В первом случае я точно не могу с вами согласиться.

Он как будто и не услышал этого замечания и бесцеремонно сунул микрофон мне под нос.

— Скажите, сколько всего заданий у вас было? В скольких воздушных боях участвовали? Каков ваш личный счёт?

— Честно говоря, понятия не имею. Я пробыл в лётном подразделении на фронте Изонцо примерно три месяца, потом около месяца патрулировал конвои в составе военно-морской авиации. Мы не рассматривали это как "задания". Мы поднимались в воздух, когда получали приказ из штаба армии или дивизии, чаще всего занимались разведкой или корректировкой артиллерийского огня или выполняли небольшие бомбардировки за линией фронта. Но обычно мы просто сидели на земле из-за плохой погоды или отсутствия аэропланов. А относительно воздушных боев — я мало что помню. Конечно, итальянцы частенько в нас стреляли, и мы отстреливались, как могли. Но "сражение"— слишком громкое название для того, что там происходило. Всё обычно случалось так быстро, что и опомниться не успеешь. Ты нажимаешь на спусковой крючок, закрываешь глаза, а когда открываешь снова — или противника уже нет, или ты уже валяешься в госпитале.

Манеры этого типа уже начинали меня сильно раздражать. Обычно я хорошо ладил с американцами, гораздо лучше, чем с англичанами, но сейчас моя антипатия граничила с мыслями об убийстве. Какое право имел этот жирный шут, собирающий нашу боль, как марки, рыться в костях мертвецов ради своего хобби?

Ко мне уже возвращались воспоминания — запахи ацетона, бензина и кордита, звуки голосов Мицци Гюнтера и Губерта Маришки, хлопанье палаток на ветру Карсо, стрекотание пулемёта и страшный хруст, с которым мы скользили по леднику. Что он может во всём этом понимать?

Он говорил, что даже не был во Вьетнаме — выпросил освобождение от призыва (значит, не так уж он и глуп). Наконец, он остановил на мне бычий взгляд сквозь толстые очки. Я понял — сейчас он задаст Главный Вопрос. Но когда он это сделал — вопрос оказался таким идиотским, что я просто задохнулся от возмущения.

— Скажите, сэр, каково это — быть летчиком в той войне?

Я решил, что насколько идиотский вопрос заслуживает такого же ответа. Я задумался на пару секунд.

— Если вы и правда хотите знать, на что это похоже — воевать в воздухе в Великой войне — тогда пойдите к кому-нибудь, кого никогда не встречали прежде, и кто не причинил вам ни малейшего вреда, и вылейте ему на голову двухгалонную канистру бензина. Потом чиркните спичкой, и когда ваша жертва красиво вспыхнет — вытолкните её из окна пятнадцатого этажа, а до того можете ещё несколько раз пальнуть в спину из револьвера. А когда станете всё это делать — будьте уверены, что через десять секунд кто-то, возможно, сделает то же самое с вами. Это позволит вам и вашим друзьям-энтузиастам понять суть воздушного боя времен Первой мировой войны, и вашей стране это ничего не будет стоить. А ещё — не нужно будет убивать десять миллионов человек ради того, чтобы вы получили удовольствие.

Я понял, что интервью близится к концу — мать-настоятельница подошла, чтобы увести этого человека, сказав:

— Прошу вас, не обращайте внимания, он старик и не так уж хорошо соображает.

После того как посетитель удалился, только преклонный возраст спас меня от десятидневного одиночного заключения на хлебе и воде.

Спустя несколько месяцев мне случайно попалась библиотечная книга: справочник путешественника по Северной Югославии, изданная в предыдущем году. С любопытством я отыскал главу по региону Карсо. Один абзац бросился мне в глаза.

"Жизнь в горной Словении часто принимает образ греческой трагедии, чего-то столь же каменного и неподатливого, как сам пейзаж. В одной деревне, где все население мужского пола было уничтожено СС в 1943 году, женщины дали клятву, что пока они живы, ни один мужчина больше не войдет в деревню.

А в деревне недалеко от Айдовщины приблизительно до 1975 года жила старуха, которая во время Первой мировой войны, когда поблизости располагался аэродром, была возлюбленной австрийского авиатора. Он пропал без вести в Альпах в 1917 году, и нам сказали, что каждый день с тех пор до самой своей смерти она приходила в Айдовщину и спрашивала на почте, нет ли от него вестей. Мы видели ее в 1973 году, одетую в черное с головы до пят словно ворона, безумную на вид и хромающую по пыльной дороги в полуденном зное".

"На что это было похоже?" Этот вопрос засел у меня в голове, и вот теперь, через восемь лет после встречи с тем мерзким типом, я попытался ответить с надеждой, что у вас, моих слушателей, появится зрелое понимание того, что все это значит, если действительно это что-нибудь значит, в чем я иногда сомневаюсь. Война, которую мы вели там, над Альпами, в хрупких фанерных аэропланах с ненадежными двигателями, хлипкими бензобаками и без парашютов, была отнюдь не беззаботным приключением из книги для мальчишек, как считают некоторые.

Но это и отдаленно несопоставимо с чудовищной бойней, которая велась на земле. Уровень смертности был огромен. Наверное, половина летчиков погибла, по большей части, сгорев заживо. Но за всю войну я ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то обращался с просьбой о переводе в траншеи.

Кроме того, почти все участвовавшие в той войне летчики не оставили профессию, испытывали самолеты и прокладывали авиамаршруты по всему миру — как молодой лейтенант Суборич из эскадрильи 19Ф, который после войны пошел работать во французскую компанию "Бреге" и исчез без следа в 1925 году, пытаясь перелететь через Сахару.

И скоро это сотрется из памяти, в заполненных щебнем траншеях Изонцо снова вырастет утесник и ивы, и последних стариков, свидетелей тех событий, одного за другим уложат в могилы. Пусть покоятся с миром воевавшие три четверти века, теперь присоединившиеся к тем, кто назад так и не вернулся.

Почему пролилось так много крови за такую малость? Не могу ответить, рассказываю лишь то, что видел. И надеюсь, что вы всё поймете, когда меня уже не будет, и возможно, разберетесь лучше нас.

Переведено группой «Исторический роман» в 2017 году.

Домашняя страница группы: https://vk.com/translators_historicalnovel

Яндекс Деньги:

410011291967296

WebMoney:

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

Примечания

1

Ausgerollt— beim Start (нем.)— вырулить на старт.

2

Rank Organisation— британский конгломерат в сфере шоу-бизнеса, основанный промышленником Артуром Рэнком в 1937 году, крупнейшим производителем кинофильмов в стране, владеющим собственными производственными студиями, дистрибьюторскими фирмами и кинотеатрами.

3

Чако— ландшафт широкой и почти плоской равнины, покрытой травянистой саванной или кустарником, к северу от аргентинской пампы, между Андами и рекой Парагвай, где обычны сильные дожди, поэтому чако почти всюду заболочены.

4

Фельдпилот (нем. Feldpilot)— пилот разведывательного самолета.

5

Цугфюрер (нем.Zugsführer)— сержантское звание в австро-венгерских вооруженных силах (между капралом и фельдфебелем), под командованием которого могло находиться от восьми до тринадцати солдат.

6

Капонир— открытое обвалованное место стоянки самолёта на аэродроме, защищающее его от воздействия осколков, ударной волны. Кроме того, капонир затрудняет обнаружение с воздуха.

7

Kaffeesurrogat (нем.)— заменитель кофе.

8

Рутения – историческое название славянских земель Австро-Венгрии: Галиции, Буковины, Закарпатья; находилась на территории современной Украины.

9

Porci Austriaci (ит.)— свиньи-австрияки.

10

Fliegeretappenpark (нем.)— ремонтная авиабаза.

11

Итальянский ирредентизм— движение, существовавшее в конце XIX-начале XX веков в Италии и сопредельных регионах с итальянским населением, направленное на объединение всех этнических итальянцев в рамках одного государства.

12

Folie à Deux (фр.)— обоюдный психоз.

13

Бартоломео Боско— знаменитый итальянский фокусник, родился в Турине в 1793 году, в 1812 году попал в плен при Бородино и был отправлен в Тобольск; после обмена пленных в 1814 году возвратился на родину и, объезжая все европейские столицы, пользовался громадным успехом.

14

Фиддлерс Грин (в переводе с англ.— «поляна скрипача»)— вымышленное место, где находят последний приют погибшие моряки и солдаты.

15

Dienervolk (нем.)— прислуга.

16

O cara amatrix mea, convenire cum mihi hora septis ante tabernam...(лат.)— Любовь моя, давай встретимся в семь у магазина.

17

Verte ad orientem XX grada, altitudiem sustine(лат.)— поверни на 20 градусов к востоку. Сохраняй высоту.

18

Festina— hostis insequitur nobis! Accelera, inepte! (лат.)— Торопись – враг преследует нас! Ускоряйся, кретин!

19

20

Vide (лат.)— Смотрите.

21

Di mihi, O Toth (лат.)— скажите мне, о Тотт.

22

Res facilis est (лат.)— это просто.

23

Nihil bonum est (лат.)— Ничего хорошего.

24

gubernaculum dexter sinister dexter (лат.)— руль направо, налево и направо.

25

Inveniego ipse. Magyarus est.— Изобрел сам ...тот венгр.

26

cerebrum bonum habet, nicht wahr? (лат., нем.)— Хорошие мозги, не правда ли?

27

Автор намекает на Шекспира, трагедия "Гамлет", акт 4 сцена 4 (пер. М. Лозинского).

"Как смерть вот-вот поглотит двадцать тысяч,

Что ради прихоти и вздорной славы

Идут в могилу, как в постель, сражаться

За место, где не развернуться всем.

Где даже негде схоронить убитых?"

28

Magnum fragorem face...auxilio Ekrasito (лат.)— Большая авария в лицо... с помощью экразита.

29

"In Prater blühn wieder die Bäume"— «Деревья в Пратере снова цветут»— вальс, музыка Р. Штольца, слова К. Робичека.

30

Хойриге-гарден (нем. Heuriger— «нынешнего года»)— австрийское молодое вино, а также название традиционных в восточной части Австрии (Вене, Нижней Австрии, Бургенланде и Штирии) питейных заведений, в которых крестьяне-виноделы разливают молодое вино собственного изготовления.

31

Ардити (итал. arditi— отважные, смельчаки)— штурмовые подразделения в итальянской армии, появившиеся во время Первой мировой войны. В основном Ардити формировались из военнослужащих элитной легкой пехоты, а также из саперов.

32

Pah! La guerra— cosa di padroni! (ит.)— Фу! Война— дело профессионалов.

33

Sette, otto, nove...PAFF! diciasette, diciaotto, diciannove... PAFF! (ит.)— семь, восемь, девять... Пафф! семнадцать, восемнадцать, девятнадцать... Пафф!

34

"kriegs-" (нем.)— военное.

35

"Zum Weissen Löwe" (нем.)— "У белого льва".

36

in nomine patris et filii et spiritu sancti (лат.)— во имя Отца, Сына и Святого Духа

37

"Tirez bedeutet Feuer, Tirez bedeutet Feuer..." (нем.)— Tirez (фр.), Feuer (нем.)— огонь.

38

Tenente, non si me ricorda? (ит.)— Лейтенант, вы меня не помните?

39

Нижняя палуба— рядовой и старшинский состав на флоте

40

Оригинальные двухкорпусные субмарины, спроектированные М. Лобефом. Вступили в строй в 1908-1911 годах. Для своего времени были весьма удачными кораблями, обладавшими хорошей мореходностью и мощным вооружением, однако из-за наличия паросиловой установки время перехода из надводного положения в подводное было слишком большим.

41

matelots... dévot (фр.)— Наши матросы религиозны...

42

coup de grace (фр.)— завершающий смертельный удар, удар милосердия.

Content

Биггинс Джон Двуглавый орел

Реквизиты переводчика:

Географические названия

Аббревиатуры и сокращения

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания