Сергей Булыга

Грозное дело

© Булыга С.А., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Сайт издательства www.veche.ru

1

В одна тысяча пятьсот восемьдесят первом году от Рождества Христова, в ноябре пятнадцатого… нет, уже шестнадцатого дня, было ещё совсем темно, но Трофим вдруг проснулся и на всякий случай сразу сунул руку под подушку, к ножу. Нож был на месте. Слава Тебе, Господи, с облегчением подумал Трофим, а то приснится же всякое. Отпустив нож, повернулся на спину, прислушался. В хоромах было тихо. И во дворе никто не баловал. Тишина была полнейшая. Вот только Гапка нет-нет да похрапывала. Трофим протянул руку и толкнул ее в бок. Она заворчала и притихла. Время было ещё очень раннее, вполне можно было подремать, но Трофиму чуялось неладное. Он ещё немного полежал и подождал, а потом неслышно приподнялся, сел на лавке и опять прислушался. Вначале было совсем тихо, а потом Трофим услышал, как наверху, на втором этаже, у князя в сенях, заскрипели половицы. Потом ещё и ещё! Что там такое, подумал Трофим, кому не спится? Он опять потянулся к ножу, взял его наизготовку и осторожно спустил ноги с лавки. В сенях у князя опять заходили, уже почти не таясь. Ага, подумал Трофим, вот даже как, и, положив нож рядом, начал одеваться. Темнотища была, как в берлоге, свет шёл только от лампадки. Трофим чертыхнулся. Гапка сразу заворочалась.

– Лежи, – строго сказал Трофим.

Гапка послушно замерла.

В княжьих сенях уже почти совсем не таясь пошли вниз по лестнице. Трофим обулся, надел шапку, повернулся к образу Николы, к лампадке, и перекрестился. Эх, ещё успел подумать Трофим, какой был сон недобрый, ну да не такие бывали, а всё равно отбивался. И, успокоившись, подошёл к задней двери, встал сбоку, прижал руку с ножом к поясу и затаился.

А те подошли и остановились с той стороны. Трофим свободной рукой неслышно откинул задвижку и резко рванул дверь на себя. Оттуда полыхнуло светом. Это те пришли с огнём. Те – это Мартын, княжий дворский, он без ничего стоял, а с ним Степан и Илья, вот эти и были с огнём.

– Вам чего? – строго спросил Трофим.

– А ты чего? – злобно сказал Мартын. – Так и стоял здесь всю ночь?

– Так и стоял. Вас дожидался.

– Нож убери хотя бы!

Трофим убрал нож. Мартын уже не так злобно продолжил:

– Князь тебя спрашивал. Пойдём.

Они пошли. Трофим шёл и думал, что раньше он бы весь извёлся, гадал бы, что к чему, а теперь ему что? Теперь всё едино. Заматерел. Они поднялись по лестнице, подошли к княжьим сеням, сторожа расступились, Трофим сам открыл дверь и вошёл.

Это была ответная палата. Много здесь кто ответ держали! Ох, место бойкое! Бывало, как возьмёшь кого…

Но дальше Трофим думать не стал, а остановился и снял шапку. Напротив него, на мягкой лавке, покрытой коврами, сидел сам князь Михайло Борисович Лобанов-Ростовский. И хоть там свету тоже почти не было, Трофим сразу понял, что князь смотрит очень строго. А князь умел строго смотреть! И ещё как! Бывало, как глянет, так не только Трофима, но и родовитого боярина каких хочешь кровей сразу за бороду – и тащат к князю в Разбойный приказ, третий подъезд налево, а дальше прямо, потом направо, на второй этаж – и там князь усмехнётся, обернётся и велит: Трофимка…

Да, крут был старый князь Михайло, умел силу показать! Но сейчас он был будто сам не свой. Поднять людей в такую рань и самому не спать – всё это неспроста и у князя не в обычае. Тут только если что от Самого, из Слободы пришло, думал, глядя на князя, Трофим. А потом подумал: ну и ладно.

Князь как будто бы это услышал – сразу же заулыбался и сказал:

– Чего так побелел? Грех за собой прочуял?

– Нет пока что, – ответил Трофим.

– А чего я тебя вдруг посреди ночи выдернул?

– Значит, беда какая-то случилась. И без меня никак.

– Ох, дерзок ты, Трофим! – строго сказал князь. – На виску бы тебя. Да повыспрашивать.

– Воля твоя, боярин, – так же строго ответил Трофим.

– Это я так, – сказал князь, усмехаясь. – А ты сразу зубы скалишь. Сколько в тебе зла, Трофим! Вот потому и живёшь бобылём. Никто за тебя идти не хочет. Один только срам разводишь. Тьфу на тебя!

Тут он и вправду сплюнул. Трофим молчал. Князь Михайло был прав, Трофим это знал и помалкивал. Грех – это Гапка, думал Трофим, в блуде они живут, невенчанно. Ну да и кто без греха! И что он, чернец, что ли?

Но тут князь сказал:

– Беда у нас, Трофимушка, ох и беда!

Трофим молчал. Князь повторил:

– Беда!

Но так и не сказал, какая, а сразу прибавил:

– Надо тебе срочно ехать, Трофим. Прямо сейчас. Ты даже к себе обратно не ходи, чтобы разговоров не было. Я тебе здесь шубу дам, двадцать рублей ефимками. И конь при крыльце стоит, и провожатый…

– Государь, что ли? – не выдержав, спросил Трофим.

– Что государь? – не понял князь. А когда понял, почернел, встал с лавки…

Но Трофим уже заговорил поспешно:

– Батюшка боярин! Куда ехать?

Князь опять сел, сердито сказал:

– Провожатый скажет. Провожатого звать Клим. Он дорогу знает. А это вот тебе.

И князь достал из-за пазухи и протянул Трофиму небольшой кусок овчины, вершковый кругляшок, не больше. Трофим перевернул овчинку и на её лысой стороне увидел царского орла. Орёл был очень необычный – не чёрный, жжёный, как всегда, а красный. Трофим сжал губы.

– Вот-вот! – сердито сказал князь. – Уразумел?

Трофим только вытер пот со лба, а вслух ничего не ответил.

– Вот так и дальше молчи, – сказал князь. – А только пикнешь, перетрут верёвками, на клочья разорвут и скормят псам. Понятно?

Трофим кивнул, что понятно.

– Иди!

Трофим пошёл. Как во сне.

2

В сенях стоял Мартын со своими, они держали свет, а у Мартына в руках была шуба. Шуба была богатая. Трофим не спеша оделся. Мартын подал кошель, Трофим взял его, встряхнул. Кошель был тугой, даже не брякнул.

– Эх! – только и сказал Мартын сердито.

Мартын был недобрый человек, завистливый, все это знали. Трофим повернул к лестнице, Мартын пошёл за ним.

А люди зашли вперёд и светили, чтоб было виднее идти.

Когда Трофим вышел на крыльцо, они уже спустились вниз, и там, при их свете, он сразу увидел двух коней, а возле них стоял кто-то в чёрной шубе, нарочно отвернувшись в сторону. А вокруг было ещё совсем темно, небо было всё в тучах, без звёзд. Дул ветер. Было холодно. Трофим перекрестился и пошёл с крыльца.

Когда он спустился во двор и подошёл к коням, то только прищёлкнул языком – такие они были справные. И тут повернулся тот, чьи это были кони. Человек он был как человек, ничего в нём недоброго не было, а вот не хотелось на него смотреть, и всё тут. Трофим нахмурился, сказал:

– Меня Трофимом звать.

Тот человек молчал.

– А тебя Климом, – продолжал Трофим.

Клим в ответ только усмехнулся, похлопал одного коня по холке, вскочил на него в один мах, поёрзал в седле, хмыкнул и сказал:

– Айда!

Трофим сел на второго коня. Они поехали. Один из Мартыновых людей, Илья, забежал им вперёд и начал махать огнём. Воро́тники это увидели и стали открывать ворота. Клим с Трофимом в них проехали. Илья, поджидая их, остановился. Клим подъехал к нему, забрал свет и, высоко подняв его, свернул налево – и они, Клим и Трофим, поехали по Житничной улице. К Никольским воротам, подумал Трофим.

И угадал, они подъехали к Никольским. Там, как только их увидели, тоже не стали спрашивать, ни кто они такие, ни куда их несёт, а сразу побежали открывать. Но Клим всё равно был недоволен, назвал их сучьими детьми и сказал, что очень спешит. Они открыли ворота, подняли решётку, опустили мост – и Клим с Трофимом выехали из Кремля и поехали дальше. Клим ехал впереди, Трофим за ним. Миновали Воскресенский мост – там перед ними тоже только разбегались, а дальше, Трофим так и думал, повернули к Сретенке. Было ещё совсем темно, только на рогатках горели костры. Рогатные, завидев Клима, поспешно вставали, раздвигали рогатки – и Клим с Трофимом ехали дальше. Было очень холодно, поднялся ветер, пошёл редкий снег, твердый, как крупа. Дурная примета, подумал Трофим, как бы их самих, как крупу, не сварили. И тут же додумал: а ведь и верно, их некормленых послали, как собак. Или, может, Клима покормили, а только его нет? И теперь, на голодное брюхо, пёс его знает, куда гонят.

Хотя, тут же подумал Трофим, как куда?! По Сретенке куда ещё можно попасть?! Да ещё ночью! Да с красным орлом! Пресвятая Богородица, Святой Никола, не выдайте! И Трофим уже в который раз за эту ночь перекрестился.

Тут они выехали на площадь перед городскими Сретенскими воротами. Трофим посмотрел на небо и увидел, что оно с одного края уже начало светлеть. У ворот стояли сторожа. Старший из них спросил:

– Ну как?

– Как, как! – сердито отозвался Клим. – Да как всегда. Открывайте!

Пошли открывать. Пока открывали, Трофим потрепал коня по гриве, провёл рукой по загривку. Конь был холёный, сытый. Сорок рублей, не меньше, подумал Трофим, такого гнать – грех. А ведь придётся.

И пришлось! Как только открылись ворота, Клим бросил огонь на землю, свирепо гикнул, пнул коня – и поскакал вперёд. Трофим поскакал следом. Протопотали по мосту и поскакали дальше. По государевой ямской дороге. На Ростов. Светало. Эх, думал Трофим, чего и спрашивать, ясное дело, куда они скачут, вот только зачем? Давненько он с красным орлом не езживал! Больше десяти годов, это когда ещё Малюта был живой. Вот когда были времена! А что сейчас? Да одно баловство. А тогда таракан за печкой лапкой шваркнет – и ты уже вскочил и слушаешь, идут за тобой или нет. А теперь что, теперь с Гапкой вожжался, пришёл Мартын, а ты ему: «Пошёл вон!»… Да вот только Мартын никуда не пошёл, спохватился сердито Трофим, а это он сам вскочил и поскакал невесть куда. А Мартын дома на печи лежит и в потолок поплёвывает.

Примерно с такими мыслями скакал Трофим по ростовской дороге за Климом. Быстро скакал, чуть поспевал. А уже рассвело, небо было серое, ветер дул гадкий, сыпал снег, кони скакали справно, широко, на дороге было пусто.

А на душе погано. Давно пора, думал Трофим, спросить у Клима, куда они едут, но вот как-то не получалось, Клим всё время скакал первым. А когда Трофим наддавал и подскакивал, Клим сразу тоже наддавал и опять ускакивал вперёд. Это он нарочно, пёс, сердито думал Трофим, это чтоб не разговаривать, они там все такие.

А где это «там», Трофим даже в мыслях не думал. И скакал себе за Климом. Стало уже совсем светло. Конь под Трофимом взмок и начал надсадно похрапывать, день был холодный, ветреный. Эх, тяжело думал Трофим, так и коня недолго загубить, сорок рублей, свят-свят! И, не сдержавшись, крикнул:

– Клим! Может, придержим? Мой стал что-то подсекать, как бы беды не вышло.

Клим обернулся, посмотрел и, ничего не сказав, отвернулся. И только ещё наддал. Эх, тяжко подумал Трофим, вот она, царская служба, и тоже наддал. Так они ещё с полверсты проскакали, когда Клим вдруг обернулся и сказал:

– Мало уже осталось. Не робей. Доскачем.

Как это мало, подумал Трофим, куда это они тогда скачут? Ничего же здесь такого нет, куда бы так спешить. Но переспрашивать не стал. Да если бы и стал, Клим не ответил бы.

А на дороге уже стали появляться встречные, а также и попутные. Клим тогда ещё издалека кричал:

– Поберегись! Ожгу!

И ожигал, если мешкались. У него для этого был кнут за голенищем. И скакали дальше. Но не так размашисто. И вот стали кони спотыкаться и громко захрапывать. Беда, думал Трофим, а если не доскачем? До яма, до Учи ещё вон сколько, а раньше коней нигде не сменишь.

Но не угадал. Когда они стали подскакивать к Тарасовке, Клим обернулся и со смехом крикнул:

– Доскакали!

Так оно и было. Только они прискакали в ту Тарасовку, как Клим начал кричать:

– Давай! Давай!

И сразу невесть откуда, из-за церкви, выбежали двое молодцов с конями. Клим, доскакав до них, спрыгнул на землю. Трофим спрыгнул за ним. Молодцы подали им свежих коней. Трофим сразу полез было в седло, но Клим удержал его. Трофим остановился. Ему подали шкалик с пирожком. Пирожок был ещё тёплый, с мясом. Трофим выпил и начал закусывать. Клим тоже закусывал, молчал. А закусил – и сразу сел на свежего коня. Трофим сел на другого. Этот конь, подумалось Трофиму, тоже не меньше сорока рублей потянет.

– Теперь до Учи, – сказал Клим, и они сразу поскакали, и почти сразу в галоп. У царя много коней, думал Трофим, и если царю надо спешно, то надо спешить. Не приведи Господь царя разгневать!

Так они скакали десять вёрст, до Учи, загнали и этих коней. Да и самих себя тоже, подумал Трофим, слезая с седла на землю.

– Не садись! – строго прикрикнул Клим. – Потом не встанешь!

А и верно, подумал Трофим, и остался стоять. Ему подали шкалик, он выпил. И съел пирожок. Пирожок был рыбный и сбоку с икрой. Трофим посмотрел на молодцов. Молодцы дали ему ещё. Он съел и это.

– Поехали! – сердито сказал Клим. – А то казну обожрёшь.

Про казну он сказал ради шутки, но Трофиму это всё равно не понравилось. Он молча влез на коня и поскакал за Климом. Было холодно, ветер разогнал тучи, показалось красное солнце. Эх, тоскливо подумал Трофим, не по добру они скачут. Что там ещё за беда приключилась, кого государь казнил? А что казнил, сомневаться не приходилось – вон какое солнце красное, значит, казнил. А вот кого? Кто там сейчас у него в Слободе?

А что они скачут в Слободу, Трофим уже не сомневался. Потому что куда ещё так скакать?! В Ростов мышей ловить? В Ярославль за гнилой рыбой?! Нет, только к государю в Слободу, а это ещё тридцать вёрст до Радонежа, а после в сторону и ещё столько, нет, даже ещё больше, до Слободы. Во аж куда! За один день! А обычно туда ехали два дня. На своих конях. Своих так не погонишь! За первый день они доезжали до Радонежа, там проезжали ещё немного дальше, заезжали в Троицу и уже там ночевали. А утром в церковь, исповедался и причастился – и только тогда в Слободу, после причастия. Потому что мало ли! Вдруг государь разгневается! А тут, Трофим чуял, заезжать в Троицу они не будут, а без покаяния сразу поедут в Слободу и там предстанут пред грозные очи. Вот куда они сегодня скачут! Но зачем? Какая там крамола открылась? Да и что крамола? Для крамолы у государя есть нарочно на это натасканные люди, а что Трофим? Трофимово место – Разбойный приказ, вот он разбойников и ловит, а какой разбой в царских палатах?! Вот о чём думал Трофим, и так в этих думах доскакал сначала до Талицы, выпил шкалик, съел пирог и поскакал дальше, а после так же выпил и перекусил в Тишково. И только уже в Радонеже как слез с коня, так не удержался, ноги подогнулись, и он сел на землю. А попробовал подняться, не смог, и посмотрел на Клима. Клим сказал:

– Ладно, сиди пока. Половину уже отмахали, засветло должны доехать.

– А ехать-то куда? – спросил Трофим.

Клим как будто не расслышал и продолжил:

– Славный сегодня день, нежаркий. По холодку справно скакать. А дальше будет ещё легче. Дорога пойдёт гладкая, ровная, будто твой стол.

И Клим усмехнулся. Трофим понимающе кивнул. Он теперь знал наверняка, что они едут в Александрову Слободу, потому что во всём царстве была только одна такая славная дорога, чтобы снизу были брёвна, сверху глина битая и обожжённая – и так на пять саженей в ширину и на сорок вёрст в длину. До самой Слободы ни одного ухаба! По ней можно с закрытыми глазами ехать, не споткнёшься. Если, конечно, вас на ту дорогу пустят.

3

Но Клима с Трофимом, конечно, пустили. Они показали овчинки, Клим что-то вполголоса сказал, старший на рогатке согласно кивнул, рогатку отодвинули, они проехали и, мало-помалу, поскакали всё быстрей и быстрей. День уже начал клониться с полудня. Дорога была ровная, свободная, а если кто вдруг и встречался на пути, то сам же, первый, не дожидаясь Климова окрика, берёгся, то есть отступал в обочину, и Клим с Трофимом скакали дальше. Так они скоро доскакали до Дерюзина, там им подали сладких пирогов с красным вином, вино тоже был сладкое, Трофим с удовольствием выпил, пересел на сменного коня, они поскакали дальше…

И Трофим вдруг подумал, что это была кровь. Нет, тут же подумал, что за дурь, вино это, хмельное, сладкое… А всё равно было противно, он утёрся. Отдышался и наддал, чтобы не сильно отставать от Клима, и ещё подумал о том, что зря они не заехали в Троицу и не причастились, потому что теперь, если вдруг что, как помирать – без покаяния, что ли?

А почему это вдруг помирать, сердито думал Трофим, вон сколько людей живёт в той Слободе, и им хоть бы хны, привыкли. Правда, раньше и в Москве было так. Но как только государь переселился в Слободу, так все сразу и отвыкли. Без него даже дышаться стало легче. А как он теперь приезжает в Москву, так все, как тараканы, по щелям. Все кто куда! Даже князь Михайло, до чего тёртый калач, и тот сразу скажется больным и сидит у себя во дворе, за ним придут по царскому велению, а он им говорит, что старый он уже, что ноги отнимаются, и его тогда под руки и с крыльца, и в сани, и в царю. А он из саней оглянётся и меленько крестится. Так это князь Михайло, матёрый душегуб опричный, а про других и говорить не хочется, может, даже прудят под себя…

Вот это государь! И к нему ехать! И Трофим уже в несчётный раз за день перекрестился.

А Клим скакал себе, нахлёстывал коня и даже не оборачивался. Лишь за Стоговским ямом, когда дорога пошла лесом, Клим стал придерживать коня и то и дело посматривать по сторонам. Но, как говорится, Господь миловал, Клим никого не высмотрел, и, мало-помалу, густым лесом, а солнце уже начало цепляться за деревья, они выехали к Каринскому полю, а там и к известной Каринской заставе.

То была застава так застава! Ворота там были толстенные, тесовые, с подъёмным мостом на цепях. Мост был опущен. При нём стояли стрельцы с бердышами и пищалями. А на мосту – псари с собаками на сворах. Собаки лаяли до хрипоты и рвались кинуться. Трофим на всякий случай придержал коня. Клим, заметив это, усмехнулся. Но, правда, тоже придержал.

Так они, шагом, и подъехали к заставе. Старший стрелец вышел на дорогу, поднял руку. Клим и Трофим остановились. Псари спустили собак. Собаки молча кинулись к коням. Кони стояли смирно. Привычные, подумал Трофим, невольно поджимая ноги, от собак повыше. Псари закричали, зафукали. Собаки, не очень охотно, но всё же развернулись и потрусили обратно.

– Чего вам здесь надо? – строго спросил старший из стрельцов.

Клим медленно сошёл с коня. Трофим сошёл следом. Клим достал свою овчинку и показал её в своей руке. Так же сделал и Трофим.

– Ты кто такой? – спросил у него старший.

Трофим посмотрел на Клима. Клим за него ответил:

– Он со мной.

Старший полез за пазуху, достал небольшую грамотку, глянул в неё, а после на Трофима. После подошёл к нему, немного приподнял у него шапку, согласно кивнул и отступил на шаг. А Трофима как будто огнём обожгло! Ох, только и подумал он, неужели всё сначала? Да ведь то дело было кончено – совсем!..

Но старший стрелец уже сказал:

– Ладно, ладно! Некогда ворон считать. А ну!

Им сразу подали вина и по куску пирога. Пирог был как пирог, с грибами, а вот вино опять было как кровь – и красное, и тёплое, но почему-то с перцем. Зачем это, думал Трофим, может, для того, чтоб дух отбить, чтобы не узнали, что это такое?

– Чего не пьёшь?! – строго спросил у него старший. – Государево вино не в радость?!

Трофим разом допил вино и начал поспешно доедать пирог, чтобы перебить кровищу. А Клим вино пил с удовольствием. А допив и отдав кубок, утёрся и вполголоса спросил, как идёт дело.

– Никак не идёт, – нехотя ответил старший. – Наверное, вас ждёт, – и недобро усмехнулся.

У Трофима заныло под сердцем.

Но тут им подвели свежих коней. Кони были сытые, горячие. Трофим сразу вспомнил досужие слухи о том, что коней в Слободе кормят мясом. Или не досужие? Всё может быть. Клим сказал садиться, и Трофим полез в седло. Конь стоял смирно, не брыкал. Псари, освобождая путь, развели собак к обочинам. Клим и Трофим поехали. Дорога была ровная, кони несли мягко, но всё равно сидеть было уже невмочь. Отбил до смерти, думал Трофим, но помалкивал. Клим тоже ничего не говорил и правил уже не так быстро, а даже просто медленно. До Слободы, думал Трофим, осталось всего три версты. Вокруг, на обе стороны, раскинулись луга. Трава на лугах стояла серая, пожухлая. Солнце ушло в тучи. Начало темнеть. Подул ветер, пошёл мелкий, колючий снег. Трофим начал мёрзнуть, его стало колотить. Или это, может, не от холода? И он повернулся к Климу. Вид у Клима был не очень-то весёлый. Трофим не удержался и спросил:

– Что это за дело там такое?

– Дело как дело, – нехотя ответил Клим.

Трофим смотрел на Клима и молчал. Клим посмотрел вперёд, на Слободу, уже была видна городская стена, а дальше за ней колокольни, и сказал:

– Недолго уже ждать осталось. Они тебе там сами всё расскажут.

Трофим тоже посмотрел на Слободу. Смеркалось. Ветер дул ещё сильней, опять начал сыпать мелкий снег. До Слободы было уже с версту, не больше. Очень недоброе у них там что-то приключилось, с тоской подумал Трофим, и не где-нибудь, а в государевых палатах, иначе чего бы Клим молчал, убили там кого-то, или отравили, или сглазили, или… Да мало ли! И непростого кого-то! А теперь всё это на Трофима! Трофим, разведи нашу беду, а не разведёшь – на кол посадим. И ведь посадят, ироды. Подумав так, Трофим не удержался и сказал:

– Святой Никола! – и перекрестился.

– Эх! – насмешливо воскликнул Клим. – Нашёл заступника! Да тут…

И замолчал. Так до самой Слободы и не обменялись ни единым словом.

4

Город Александрова Слобода в ту осень был ещё многолюдный, богатый. Ведь это же сколько народу надо было там держать, чтобы его хватило на обслугу тамошнего Большого государева дворца! А царь Иван Васильевич умел пожить! Умел и его бывший опричный, а теперь просто ближний государев двор. И два полка стрельцов умели, и три сотни псарей, сотня сокольников, три сотни конюхов, четыре сотни сторожей, полсотни рынд, не говоря уже о хлебниках, постельниках, скатерниках, истопниках, ясельничих, воскобойниках, комнатных бабах, портомоях, кухарях, кровопусках, сурначах, сытниках, ключниках, дровниках, шутах, казначеях, карлицах и прочей челяди. Вот почему посад вокруг тамошнего Александровского кремля был ничуть не меньше московского.

Так же и городские, так называемые Московские ворота, издалека смотрелись очень грозно, хоть они и были деревянные. Когда Клим и Трофим к ним подъехали, ворота ещё не были закрыты на ночь и мост не поднят. На мосту стояли сытые воро́тники в дорогих красных шубных кафтанах. Это были стрельцы так называемого Государева полка. Подъехав к ним, Клим и Трофим спешились, главный стрелец строго потребовал овчинки, или «память», как он их назвал, и внимательно их рассмотрел, а Трофимову даже попробовал ногтем. И только после этого, отступив в сторону, строгим голосом велел беречь коней.

Это означало, что дальше верхом ехать нельзя. Клим и Трофим, не садясь на коней, повели их в поводу. Шли они по главной в Слободе Стрелецкой улице, на которой жили и вели своё хозяйство стрельцы Государева полка. Эта улица была широкая, мощёная, дворы на ней стояли все как на подбор богатые, ограды высоченные. Сытно им живётся при царе, думал Трофим. Вот только, думал, никого нигде не видно почему-то.

И Александровский кремль, когда они к нему приблизились, тоже стоял как вымерший. Он в ту осень был ещё такой: стены деревянные, для верности обложенные кирпичом, а вот единственные в кремль ворота были целиком из кирпича. Сверху на них, на раскате, стояли две пушки. Ворота были закрыты, мост поднят, во рву чернела вода. В небе было очень сумрачно. Клим и Трофим остановились, Клим снял шапку, Трофим тоже. Клим махнул шапкой снизу вверх, а после как-то хитро в бок. Мост заскрипел и начал опускаться. Затем раскрылись и ворота. Клим и Трофим, ведя коней в поводу, перешли через мост. На той стороне, за мостом, их уже поджидали воро́тники. Они были в белых кафтанах. Белохребетники, как их все называли, стрельцы первой сотни Государева полка. Старший воро́тник грозно спросил, кто это лезет, кому здесь что надо?

– Мы московские, – ответил Клим. – Дядя позвал приехать.

– А! – уже не так грозно сказал старший воротник. – Долго же вас носило, ироды. Дядя уже, может, почивает. Ну да ладно!

И повернувшись к своим, поманил их рукой. Белохребетники тут же обступили Трофима и Клима и стали их обыскивать. Трофим сам отдал им ножи – один с пояса, второй из-за голенища.

– Игнат! – окликнул старший воротник.

Один из стрельцов, это, наверное, и был Игнат, выступил вперёд, махнул рукой и пошёл по дорожке к дворцу. Клим и Трофим пошли за ним. Трофим смотрел по сторонам и думал, что за последние пять лет тут ничего не изменилось. Впереди стоял царский дворец, здоровый, как гора, и чёрный-пречёрный, потому что ни одно окно в нём не светилось, все они были закрыты ставнями. И крыша была чёрная. Ну да она и днём такая же, потому что крыта чёрной черепицей. Черепица дорогущая, немецкая, лаком натёртая. А когда-то, говорили старики, крыша была просто золочёная, и днем и ночью сверкала – днём от солнца, ночью от луны. И сколько здесь народу всегда было! А теперь, как на погосте, тихо.

Только Трофим так подумал, как тут же одиноко брякнул колокол. Игнат, шедший впереди, перекрестился. Колокол ещё раз брякнул. Трофим поморщился. Чернота какая, Господи, подумал он, да здесь всегда черно, здесь и летом трава никогда не растёт.

А колокол ещё раз брякнул, и Трофим почти уверенно подумал, что это царь преставился, вот его и отпевают. И опять подумал: Господи, в таком недобром месте мёртвого царя увижу! Трофим был уверен, что его сейчас ведут прямо к царю, вот и Золотое крыльцо, уже почти рядом, и на нём рынды в золотых шубных кафтанах. Никогда Трофима туда не водили, а всегда вели направо, мимо Красного царицына крыльца, и дальше, а там за угол, пройти ещё немного – и будет дворское Железное крыльцо, там сразу на второй этаж…

Но Игнат свернул налево, и они пошли в совсем другую сторону, куда Трофим никогда не ходил. Он только слышал от других, что там, за углом, есть ещё одно, так называемое Медное крыльцо, ведущее в царевичевы палаты. А колокол ещё раз брякнул. Э, так вот оно что, с неохотой подумал Трофим, это царевича убили. Да как же так?! И кто это его? За что?

Колокол ещё раз брякнул. Игнат велел смотреть под ноги. Тропка и в самом деле была вся разбита, сапоги так и скользили. Сколько же здесь народу за сегодня побывало, сердито подумал Трофим, и что теперь найдёшь? Всё затоптали, олухи!

Пока он так думал, они повернули за угол и увидели то крыльцо. Оно и в самом деле было всё обито медью и было высокое, выше царицына, и даже выше дворского, но, конечно, ниже Золотого царского. На Медном крыльце стояли рынды в посеребрённых шубных кафтанах. Над крыльцом горел светец, но свету от него было немного. Игнат подошёл к крыльцу и остановился. Клим и Трофим остановились рядом с ним. Рынды на них и не посмотрели. Колокол ещё раз брякнул. Трофим вздохнул и подумал, что у царя два сына, и если убили младшего, то царь не будет сильно горевать. А вот если, не приведи Господь, убили старшего…

Наверху рынды раздались в стороны, и на крыльце показался – Трофим его разу узнал – Бориска Годунов, из молодых бояр, конюший царевича Фёдора, младшего. А, вот как, подумал Трофим и даже невольно хмыкнул, вот по кому колокол – по Фёдору! Но тут же спохватился: грех какой думать на Фёдора! Но зато думать на Ивана – это ещё грешней, ибо сколько тогда будет крови, нынче и не представить! Да царь Иван за любимого сына…

Но дальше Трофим подумать не успел, потому что боярин Борис Годунов, сопляк этот, ещё в прошлом году какой тихоня был, а тут вдруг вон как важно выступает и смотрит зверем!..

Клим и Трофим сняли шапки и поклонились великим обычаем, потом распрямились, по-прежнему не надевая шапок. Боярин поднял руку и грозно отщёлкнул пальцем. Клим сразу отступил к Игнату. Теперь уже один Трофим стоял перед крыльцом. Боярин его поманил – тем же пальцем. Трофим пошёл вверх по ступенькам. Рынды стояли неподвижно, истуканами. Трофим подошёл к боярину и поклонился ещё раз.

– Кто таков? – спросил боярин.

Трофим назвал себя.

– Тот самый? Меченый? – опять спросил боярин.

Трофим повернул голову. Боярин глянул ему на ухо, усмехнулся и сказал:

– Тот самый! – развернулся и велел: – Иди за мной.

И пошёл обратно, во дворец. Трофим пошёл за ним. В сенях их ждали двое стрельцов с бердышами. Они сразу оттёрли Трофима от боярина и повели его за ним почти как злодея. Трофим хотел перекреститься, но подумал, что лучше пока не надо лишний раз махать руками. И так он и шёл, не крестясь, и думал, что это недобрый знак, да и что может в Слободе быть доброго?!

5

Из сеней они прошли до рундука и там поднялись вверх, потом свернули два раза туда и три раза сюда, опять поднимались и спускались, развернулись и пошли обратно. Трофим гнул пальцы, считал повороты, но вскоре сбился со счёта и подумал, что всё равно один он отсюда не выйдет. А какая духотища здесь! А теснотища! В Москве намного просторнее. Зачем здесь так тесно строили? Самим же мучиться!..

Только он так подумал, Годунов остановился. Один из его стрельцов выступил вперёд и постучал в стену. На этот стук прямо в стене открылась небольшая потайная дверь. Стрелец отступил назад, пропуская вперёд Годунова. За Годуновым в дверь вошёл Трофим, а уже за ним стрельцы.

Палата, в которой они оказались, была совсем без окон. И ничего там не было, даже скамей вдоль стен. Была только одна скамья, очень широкая, на ней на одном краю стоял светец и светил в сторону, а на втором сидел, нога на ногу, некто очень важный, так как обут он был в дорогущие персидские сапоги, одет в просторную, с парчовым верхом, шубу, а в руке он держал посох. А вот голова его была в тени, так что узнать сидящего было нельзя. Трофим всё равно поклонился. Тот человек отложил посох – и из палаты вышли, судя по шагам, стрельцы. Трофим ещё раз поклонился.

– Что, – насмешливо спросил тот человек, – почуял?!

Трофим вздрогнул. Он же сразу вспомнил этот голос, хоть уже давно его не слышал.

– Почуял, нет? – опять спросил тот человек.

– Почуял, боярин, – ответил Трофим.

– Врёшь! – зло сказал тот человек. – Я не боярин! А сам знаешь, кто!

И весь подался вперёд, лицо его вышло из тени. И Трофим с тоской подумал, что он не ошибся – это и в самом деле был Зюзин Василий Григорьевич, первый дворовый воевода, зверь зверем, которого, как говорят, сам Малюта Скуратов побаивался. И не зря! Малюта давно землю парит, а Зюзина и чёрт не взял. И все бояре перед ним шапки ломают – вот как! Трофим тяжко вздохнул…

А Зюзин усмехнулся и сказал:

– Вот, теперь вижу, что вспомнил. И я тебя, Трофимка, тоже вспомнил. Давненько мы с тобой не виделись. Ну да теперь свидимся.

Тут он недобро гыгыкнул и посмотрел на Годунова. Годунов услужливо подгыкнул. Робеет, собака, подумал Трофим. Ну так есть, перед кем робеть. Что Годунов! Зюзин и не таких на плаху кладывал и на кол саживал. Зюзин…

Но Трофим додумать не успел, потому что Зюзин опять начал:

– Чего ты, Трофимушка, трясёшься? За тобой нет ничего. Пока что! Потому я и велел тебя позвать. И царь-государь сказал: зови его. Слышишь, Трофимушка? Царь! Про тебя, пса, помнит! Чуешь?

– Чую, – ответил Трофим.

– Дурень! – сердито сказал Зюзин.

Он спрыгнул с лавки, пошёл по палате. Зюзин был небольшого росточка, но головастый, плечистый, а руки у него были длиннющие и очень крепкие. Огня не боялись! Трофим сам однажды видел, как Зюзин из огня ключи вытаскивал – голой рукой! И ничего ему с того. Обтёр об шубу – и готово. Давно это было…

– Да! – сказал Зюзин. – Давно! А всё никак про это не забудешь?

Трофим опомнился. Зюзин стоял перед ним, усмехался. Трофим оробел, подумал: неужели он всё слышит?

А Зюзин сказал:

– Да! Мало нас из тех, кто там тогда был, до сей поры в живых осталось.

После махнул рукой, прошёл мимо Годунова как мимо столба, подпрыгнул, сел на лавку, посмотрел куда-то вверх и почти что нараспев сказал:

– Какие люди были! Иерои, прости, Господи. Да один Григорий Лукьянович чего стоил! А сшибла пуля. Пстрик! – он щёлкнул пальцем, – и готов!

– Пуля была заговорённая, – сказал Трофим.

– Ага! – сердито подхватил Зюзин. – Ну и что?! Ты думаешь, в меня заговорёнными не стреливали? Отправленных грибочков, думаешь, не подносили? Вот, Борис не даст соврать.

И он повернулся к Годунову. Годунов сразу стал белый, как стена, и молчал.

– Не дашь? – напомнил Зюзин. – Что молчишь?

– Не дам, – ответил Годунов.

– Вот и славно, – сказал Зюзин. – Ну да это что! Кто мы такие? Дерьмо мы собачье, Трофим. А вот тут беда какая… – помолчал, добавил: – Великая беда, Трофим! – И тут же спросил: – Не говорили тебе?

– Нет.

– А я скажу. Царевич помирает, вот как! А знаешь, почему?

Трофим ничего не ответил. Смотрел Зюзину прямо в глаза и молчал. И даже думать боялся, а просто стоял – и всё. И ещё зубы стиснул, да так, что желваки заныли. Зюзин сердито хмыкнул, повернулся к Годунову и велел:

– Борис!

Годунов откашлялся и начал говорить без всякой охоты:

– Тут, знаешь, такое приключилось. Государь царевич Иоанн Иоаннович при смерти. Убить его хотели злые люди. Чуть жив царевич, вот как. Дай Бог царевичу выжить… – и начал креститься.

– Борис! – строго напомнил Зюзин.

Годунов поморгал и продолжил:

– Это два дня тому назад стряслось. У нас здесь, на царской половине, в покойной палате. Они туда почти что каждый день хаживают. Им там столик ставят, яства всякие. И вот так же и тогда они туда зашли, царь и царевич, и закрылись. А на дверях рынды, никого к ним не пускают. Потом истопник туда зашёл, Савва, он давно здесь служит, ему можно, его пропустили. Но только он туда зашёл и дверь за собою закрыл, как вдруг, отче наш не прочитать, так скоро, он оттуда вдруг выскочил и как закричит: «Царевича убили! Царевича убили!» И в дверь выбежал! И побежал! Рынды – один за ним, второй туда, в покойную… И видит: царевич Иоанн лежит, убитый, на ковре, голова в кровище. И царь с ним рядом, держит его и приговаривает: «Иванушка, Иванушка». И это всё.

Годунов замолчал. Зюзин глянул на Трофима и спросил:

– Что скажешь?

Трофим не отвечал. Внутри всё оборвалось.

– Не молчи! – строго напомнил Зюзин.

Трофим вздохнул и сказал:

– Смотреть надо. А так сразу что!

– А что смотреть? – сердито спросил Зюзин. – Савва и так всё рассказал! И побожился! Он своими глазами всё видел. Он, говорит, вошёл тихонько, дабы не мешать, а царь и царевич возле столика стоят. Стоят смирно. Так же и Савва вошёл, дровишки на пол положил, и только стал печурку открывать… Как вдруг видит: кто-то из дальнего, тёмного угла, как выскочит! К царевичу! Бух ему в голову! И отскочил! И опять в темноту! Царевич упал и лежит. И кровища из него, кровища! Царь к нему! А Савва как перепугался! Ну ещё бы! И как заорёт: «Царевича убили! Царевича убили!» И в дверь! И по дворцу бежит, орёт! Чуть его перехватили. А вот если бы он, дурень, не бежал, а за тем злодеем кинулся, так и взяли бы его, тогда же, и тебя из Москвы не тащили бы. А так пропал тот злодей. Как сквозь землю провалился! Никто из покойной, говорят, не выбегал. Вот где загадка!

Трофим помолчал и сказал:

– Это через эту дверь не выбегал. А через другую?

– Другой двери там нет.

– А что окно?

– Окно на зиму закладено.

– А через печь, через трубу никто не вылезал?

– Смотрели. Не было там никого. Сажа ровненько лежит, нетронутая. А если бы кто вылезал, след бы остался. Да и не влезть туда. Очень тесно там, на кирпич, может, больше сложено. Как влезть в такое?

Трофим подумал и спросил:

– А если какой карла?

– Карле тоже не пролезть. Совали мы карлу.

Трофим опять задумался. Потом сказал:

– А если сбрехал ваш истопник и никого там не было?

– И что тогда? – настороженно спросил Зюзин.

Трофим задумался. Но ни о чём на этот раз не думалось. А вот зато всего заколотило! Зюзин опять заговорил:

– Оттуда только одна дверь – в сени. А там всегда рынды. Нет, говорят, никто из чужих не заходил, не выходил. Были только царь с царевичем. После зашёл Савва с дровами. Дрова все были на месте, кучкой… Савва выскочил и заорал. Его едва уняли.

– Так, – задумчиво сказал Трофим. – А что царевич говорит?

Зюзин посмотрел на Годунова. Годунов сказал:

– Государь-царевич ничего не отвечает. У государя-царевича жар.

– А… – начал было Трофим, но испугался и умолк.

– Вот то-то и оно! – сказал Зюзин. – Конечно!

Трофим молчал. Зюзин, тоже помолчав, продолжил:

– Ты только не умничай. Умников у нас и без тебя хватает. Да у тебя же голова, я знаю, и она не соломой набита. Я же помню, как ты тогда нам пособил, того матёрого зверя зарезал. Вот и сейчас пособил бы. Да и чего тут пособлять, когда дело и так решённое? Я ещё раз говорю: он, как бес, вдруг ниоткуда выскочил, подскочил к царевичу, цах-цах его в висок – и отскочил, и сгинул. А царевич, как сноп, на пол.

– Чем он его так? – спросил Трофим.

– Бес его знает, – неохотно сказал Зюзин. – Кистенём, из рукава, я думаю. Полголовы разбил! Царевич третий день лежит, шелохнуться не может. Лекарь робеет, говорит, как бы ему хуже не стало, как бы кровь не загорелась.

Трофим вздохнул. Зюзин очень сердито сказал:

– Чего развдыхался?! Дело решённое, дурень! Никуда тот бес от нас не выскочит. Он где-то здесь, во дворце, хоронится. Мы же сразу перекрыли тогда всё! Нужно только хорошенько поискать. Ну, так ищи! Найдёшь, будет тебе награда, а не найдёшь, сядешь на кол.

– Да как это?! – затравленно сказал Трофим. – За что?!

– За то, что царевича извёл.

– Как это я извёл? – спросил, аж захрипел Трофим. – Я же тогда был в Москве!

– Не был, а таился! – со злостью сказал Зюзин. – Скажешь, и ещё как скажешь, что убил! На дыбе всё скажешь. Поэтому не доводи ты меня до греха, а лучше ищи как следует. Чем скорей сыщешь, тем больше будет награда. А пока не заминай меня! У меня и без тебя забот хватает! – Тут он повернулся и позвал: – Борис!

Годунов шагнул вперёд. Зюзин сказал ему:

– Забирай от меня этого! – и он указал на Трофима. – Веди! Там ждать не любят! А у меня и без вас дел навалом.

И тут же, будто в подтверждение его словам, раздался стук в стену с другой стороны.

– О! – сказал Зюзин. – Слышите? Ко мне пришли уже. А вы идите!

Годунов повернулся к Трофиму, кивнул, и они пошли от Зюзина.

6

Трофим, как только они вышли, сразу же перекрестился. Годунов на это только хмыкнул и велел идти за ним. Трофим спросил, куда они теперь? Но Годунов и не подумал отвечать, а развернулся и пошёл. Трофим пошёл за ним. А перед ними шёл стрелец со светом. Второй стрелец, тоже со светом, шёл следом за Трофимом.

И опять они то поднимались вверх по лестницам, то опускались вниз и поворачивали то в одну, то в другую сторону. Трофим уже ничего не считал, пальцев не загибал, на тесноту и духоту не злился, а просто шёл себе, как старый конь на живодёрню, да время от времени невесело вздыхал. Никто им на пути не встречался, только сторожа на рундуках да сторожа возле иных дверей. А при одних дверях стояли даже рынды. Годунов, проходя мимо них, громко хмыкнул. Рынды вздрогнули.

И ещё вот что: нигде никто, то есть никакие сторожа, ничего у них не спрашивали, ни, тем более, не останавливали их. Но и шапки не очень-то ломали, а так, больше с ленцой, и Годунов им не пенял за это.

Так они шли довольно долго, а потом вдруг вошли в небольшие, но зато очень богатые сени, и там при дверях стояли сразу восемь рынд – все в золочёных кафтанах и с золочёными же бердышами. Царица Небесная, мелькнуло у Трофима в голове, не выдай! Он поднял руку и утёр лоб. Лоб был в поту и горел, сердце колотилось, ноги стали подгибаться…

– Но-но-но! – тихо, но строго сказал Годунов. – Ещё чего?!

Трофим встряхнулся, осмотрелся. Рынды при дверях стояли неподвижно. Годунов снял шапку. Какой-то человек, тоже без шапки, но в богатой шубе, отделился от стены, поклонился Годунову и сказал:

– Боярин! Скажи про меня. Я здесь со вчерашнего утра, боярин. А мне ехать надо!

– Всем надо, – сказал Годунов и повернулся к двери.

– Боярин! – повторил тот, в шубе. – Мне в Псков! К королю!

– Король не в Пскове, наши в Пскове! Чего мелешь?! – сердито сказал Годунов, стараясь говорить негромко.

– Глуп я, боярин! Дурь сморозил! – не унимался тот, в шубе. – Меня государь призвал! У меня вот, боярин! – и он показал свёрнутую в рульку грамоту. – В Псков надо отвезти! Немедля!

Годунов хотел взять грамоту. Тот, в шубе, не дался, отступил.

– Ты чего это? – яро, но шёпотом воскликнул Годунов.

– Не смею! – сказал тот испуганно.

– Ой, Сёмка! – сказал Годунов. – Не балуй! – и снова потянулся к грамоте.

Сёмка (Семён Ададуров, царёв посланник в Псков) убрал грамоту за спину и виноватым голосом сказал:

– Государь велел, чтоб никому!

– Ну, тогда жди, покуда государь… – начал было Годунов, но не закончил, обернулся к Трофиму, сделал ему знак не отставать и первым пошёл к двери.

Трофим пошёл за Годуновым. Рынды перед ними расступились.

Там, куда они вошли, было почти совсем темно, горела только одна свеча, но и ту поставили за занавеску. И за той же занавеской виднелась чья-то тень. Годунов негромко кашлянул в кулак. Тень задвигалась. Потом из-за занавески вышел молодой боярин, держа в руках шапку. Вид у боярина был перепуганный. Трофим присмотрелся и узнал – это был Богдашка Бельский, царёв оружничий.

– Ну что? – тихо спросил Годунов.

Бельский пожал плечами.

– Кто там ещё?

– Софрон.

Годунов кивнул. Бельский глянул на Трофима, сразу стал очень сердитым, и так же сердито спросил:

– Кто это?

– Из Москвы, – ответил Годунов. – Тот самый.

– А! – недовольно сказал Бельский. – Да только теперь надо ли?!

– Испытать надо, – сказал Годунов.

– Ну, испытай, – сказал Бельский. – А я посмотрю!

И он даже хмыкнул. Трофима опять пробил пот, руки задрожали. Годунов взял Трофима за руку. У Годунова рука не дрожала. Она была холодная и потная. Годунов повёл Трофима за собой.

Они зашли за занавеску. Там, на мягкой короткой скамье с подлокотниками, сидел царь Иван Васильевич – без шапки, босой и в домашнем татарском халате. Халат был дорогой, парчовый. Царь был как будто неживой – не шевелился. И глаза у него не моргали. Глаза смотрели в одно место, куда-то поверх Трофимова плеча. Потом глаза немного повернулись и стали смотреть прямо на Трофима. Трофим начал задыхаться, ему стало нечем дышать. Царь пошевелил губами.

– Назовись! – тихо сказал Годунов, стоявший рядом.

– Государь царь батюшка, – дрожащим голосом сказал Трофим. – Вели казнить! Не гневайся!

Царь медленно моргнул. У Трофима ноги стали подгибаться, он опустился на колени.

– Назовись! – повторил Годунов ещё тише.

– Раб твой, – сказал Трофим, – Трофимка я, Пыжов, стряпчий. Князя Михаила человек. Князя Лобанова-Ростовского.

Царь недовольно поморщился.

– Глуп он! – поспешно сказал Годунов. – Он, государь, как только тебя увидел, сразу ума лишился. Так ведь, Софрон?

– Так, так! – сразу послышалось в ответ.

Трофим повернулся на голос и увидел, что возле царской лавки сидит на полу древний старик в белой длинной рубахе. Старик был совсем седой, длиннобородый, костлявый. Старик этот, Софрон, смотрел на Трофима строго, испытующе. Трофиму стало боязно. Вдруг Годунов опять заговорил:

– Беда у нас великая, царь-государь. Но мы эту беду развеем. Сыщем мы злодея, государь, не сомневайся. Трофимка сыщет. Как и того тогда сыскал, так сейчас сыщет и этого. Сыщешь?

Трофим кивнул – сыщу!

– Сегодня же?

Трофим кивнул – сегодня же!

– Побожись!

Трофим перекрестился.

– А не сыщешь – на кол!

Трофим широко кивнул, что на кол.

– Встань!

Трофим встал.

– Вот, государь, – продолжил Годунов, – Трофимка взялся и Трофимка сыщет, не кручинься. И государь-царевич тебе шлёт поклон. Бью, говорит, челом за батюшку, не хворай. Батюшка царь-государь, я, говорит, твой сын любимый, Ивашка-царевич, пёс твой…

Царь вдруг резко поморщился. Годунов сразу замолчал. Царь открыл рот и что-то прошипел.

– Что? – тихо спросил Годунов.

– Вон! – громко сказал Софрон. – Пошли вон, псы смердячие! Вот что государь велел!

И Годунов с Трофимом сразу вышли.

7

В сенях они остановились. Сзади них стояли рынды, а впереди, возле входной двери, Богдашка Бельский, вор, царёв оружничий. Годунов, не глядя на него, вполголоса спросил:

– Ну что?

Что, что, хотелось ответить Трофиму, на кол меня подсаживаешь, вот что! Или я, думаешь, не понимаю, что у вас тут сотворилось?! Но Трофим ничего не сказал, а только отвернулся в сторону.

Годунов строго напомнил:

– Царь-государь тебя благословил, скотина, а ты рожу воротишь. Надо начинать!

– Что начинать? – спросил Трофим. – Уже глухая ночь, боярин.

– Может, и ночь, а государь не спит, – ещё строже сказал Годунов. – А как тогда нам спать? Да и у Ефрема уже всё готово. И это близко, прямо здесь, под нами. Начинай розыск! Любого, кого надо, выдернем. Мигом!

– Нет, – твёрдо сказал Трофим. – Я так не ищу. Я должен сам всё посмотреть, после подумать, а уже только после к Ефрему.

– А, – сказал Годунов, – так ты что, сперва хочешь сходить в ту палату, в которой вся это беда стряслась?

– Хочу, – ответил Трофим, обернулся и увидел – Бельский усмехается.

Трофим нахмурился. Бельский подошёл к ним и сказал, глядя на Годунова:

– Я говорил тебе. А ты: знаю, знаю!

Годунов молчал. Потом, повернувшись к Трофиму, сказал:

– Ладно, сведём мы тебя в ту палату. Прямо сейчас.

– Это дело доброе, – сказал Трофим, – но сперва надо сходить к царевичу и снять с него расспрос.

– Что?! – сразу даже не поверил Годунов. – Ты хоть понимаешь, пёс, о чём ты просишь?! Да государь-царевич чуть живой остался, чуть не помер. А от тебя сразу помрёт. И тогда мы на колесо тебя! Ты это понимаешь, пёс?

– Понимаю, – ответил Трофим. – Но у нас в Приказе так заведено – сперва расспрос. И я только так могу. А колесо, так колесо. На всё Божья воля.

А сам подумал: мне с вами и так оно будет. Годунов посмотрел на Трофима, на Бельского…

Бельский усмехнулся и сказал:

– Я говорил тебе!

Годунов ещё подумал и сказал:

– Ладно. Будет тебе царевич, пёс. И будет колесо, попомни моё слово. А пока пойдём.

И они пошли. Теперь с ними шёл только один стрелец со светом, а второго Годунов сразу послал вперёд, наверное, предупредить о том, что они скоро придут.

Они и в самом деле шли к царевичу, к медному царевичеву крыльцу. Трофим узнавал повороты, сторожей на них и думал, что за неделю-другую он здесь совсем бы освоился и ходил бы с закрытыми глазами, как ходит ночью по кремлю в Москве.

Но только кто ему даст столько времени, думал Трофим. Этим же что нужно? Скорей казнить злодея, вот и всё. А кто злодей? Да тот, кто первым в этом сознается. А сознается, чего душой кривить, любой, когда его вздёрнут на виску да влепят кнута, а после горящим веником его, а после на спицы – и кто это такое стерпит? Да никто! И станет говорить всё, что велят. Но, опять же, если взяли одного, а не кого-нибудь другого, то, может, так и надо, Господь не зря такое допустил, а если это так…

Но дальше Трофим подумать не успел, потому что они опять пришли к тем самым рындам, на которых Годунов похмыкивал, когда они шли к царю. А теперь, когда они вернулись, возле них стоял стрелец со светом. Годунов, остановившись, глянул на стрельца. Стрелец утвердительно кивнул. Годунов взял Трофима за руку и повёл к двери. Рука у Трофима уже не дрожала. Рука Годунова была липкая. Рынды расступились и открыли дверь. Годунов вошёл, ведя за собой Трофима.

За дверью оказались маленькие сенцы. В них, в углу, возле напольного креста, на коленях стояли два монаха и молились. В следующих дверях тоже стояли рынды. Из-за них, из раскрытой двери, тянуло дурманным духом. Годунов остановил Трофима и дальше, в ту дверь пошёл уже один. Трофим стоял и робел озираться. В сенцах было сумрачно. Трофим начал молиться – прочёл Отче наш. Потом Богородицу. А после опять Отче наш, потому что ничего другого не мог вспомнить. Когда прочёл, начал сначала. Так он читал и читал Отче наш, и прочёл раз десять или даже больше, пока не вернулся Годунов, наклонился к самому уху и очень тихо сказал:

– Если вдруг что, сразу убью. Пойдёшь?

Пойду – кивнул Трофим. Годунов пошёл обратно. Трофим за ним.

За дверью оказалась маленькая горенка, даже почти чулан без окон, там было темно и душно, от дурманящего запаха душистых трав голова шла кругом. Посреди горенки стоял высокий тощий человек, одетый на иноземный лад, и заслонял собой свет. Дальше, на свету, была видна лежанка, очень простая на вид, и на ней, плотно укрытый, лежал кто-то, но лица его Трофим не видел.

– Вот, привёл, – сказал Годунов иноземцу, кладя Трофиму руку на плечо. – Я его предупреждал, но он упёрся.

Иноземец ничего на это не ответил, а только сверкнул глазами. Колдун, сразу подумал Трофим. Иноземец ещё раз сверкнул, а но всё же отступил немного в сторону. Трофим увидел царевича. Царевич лежал на спине. Лицо у него было очень худое, бледное, но чистое. Глаза закрыты. Царевич лежал как мёртвый.

– Что тебе ещё? – сердито спросил колдун-иноземец.

Трофим принюхался, сказал вполголоса:

– Анис. Шалфей. Солодка. Проскурник. А это жжёное что?

– Это не жжёное, – сказал колдун, – это водка прогорелая. На змеином сале.

– Какая змея?

– Эфиопский аспид.

– Ладно, – сказал Трофим. – Аспид так аспид.

И, мимо колдуна, быстро шагнул к царевичу. И только теперь, сверху, он увидел, что со второй стороны, с левой, вся щека у царевича была рассечена и замазана чем-то блестящим. Так же и висок был весь рассечён и в крови, уже запёкшейся.

– Стой! – тихо сказал колдун.

Но Трофим его не слушал, а наклонился над царевичем и шёпотом велел:

– Огня!

Колдун даже не шелохнулся. Годунов дал Трофиму огня – щепку лучины. Трофим осветил рану. Рана была гадкая, нечистая.

– Углями надо было прижигать! – строго прошептал Трофим. – Куда смотрел, колдун?!

– Любезный! – сердито зашептал колдун. – Я бы попросил тебя не умничать, ибо нет ничего проще, чем…

И тут он резко замолчал. А Трофим аж отшатнулся! Царевич открыл глаза и начал медленно водить ими по сторонам. Взгляд у него был настороженный…

И успокоился только тогда, когда увидел Годунова. Тот заулыбался, сказал:

– Батюшка-царевич, это я, раб твой Бориска. Мы тебя вылечим, батюшка. Ещё будешь соколом летать, басурманам головы рубить, красных девок портить…

Царевич поморщился, облизал губы.

– Водицы? – спросил Годунов.

Царевич молчал. Колдун выступил вперёд и положил царевичу на лоб тряпицу.

– Что это? – строго спросил Трофим.

– Двойная водка, от жара, – ответил колдун.

Трофим одобрительно кивнул. Царевич начал смотреть на Трофима. Смотрел долго, потом улыбнулся. Трофим раньше никогда царевича так близко не видел. И Трофим спросил:

– Кто тебя так?

Царевич не ответил, но и глаз не отводил.

– Ты его видел? – продолжал Трофим.

Нет, показал глазами царевич.

– Сзади бил?

Царевич моргнул – сзади. Врёшь, сердито подумал Трофим, били спереди, правой рукой! А вслух только сказал:

– Ой ли?!

Глаза у царевича задёргались, потом остановились, стали злыми.

– Довольно! – воскликнул колдун. – Уходите!

– Сейчас, сейчас! – сказал Трофим, опять наклоняясь над царевичем, провёл рукой над раной, два раза туда-сюда, убрал руку, распрямился и сказал:

– Железом били.

– Шарлатан! – сказал колдун.

Трофим ухмыльнулся. Царевич уже успокоился и снова смотрел только на него. Колдун сказал:

– Про железо – это ложь. Этого нельзя определить.

– Можно! – возразил Трофим. – Деревяшкой так не рассечёшь. Голову проломишь – да, а рассечь – нет, не рассечёшь. А тут били с правой, наотмашь!

– Чернокнижник! – воскликнул колдун.

Трофим в ответ только пожал плечами. Царевич открыл рот и попытался говорить. Колдун кинулся к царевичу и начал утирать ему губы мочалом. Мочало было мокрое, губы у царевича блестели.

– Пошли вон! – строго сказал колдун. – Своих голов не жаль, так пощадили бы мою.

Годунов взял Трофима за рукав и поволок вон от царевича. Трофим особо не упирался, ему и так все было ясно.

8

В сенях Годунов остановился и отпустил Трофима. Трофим поднял руку, утёр лоб, но лоб и так был сухой, и признался:

– Жарища там. Думал, подохну.

Годунов хмыкнул и сказал:

– И по холодку подохнуть.

Трофим посмотрел на Годунова. Годунов, как ни в чём не бывало, спросил:

– Ну как, вызнал чего?

– Нет, ничего пока что, – ответил Трофим.

– А что про железо тогда говорил? И про правую руку?

– А что правая рука? И что железо? – с неудовольствием сказал Трофим. – Все бьют с правой руки, и все железом. Вот кабы с левой бил, тогда была бы зацепка, искали бы левшу. А так…

И Трофим замолчал. Да и о чём тут говорить? Правой рукой железным посохом царевичу в висок кто бил? Известно, кто. И известно, что это за посох. Но как об этом сказать? И как теперь идти кого искать, если и так всё уже найдено? А не пойдёшь искать, скажешь, что никого не нашёл, тебя сразу на кол. Но на кол, это ещё что! А вот если догадаются, что ты уже всё знаешь…

И тут Годунов как раз спросил:

– Ну что, пойдём посмотрим ту палату, где эта беда стряслась? Или тебе уже и так всё ясно?

– Нет! Откуда?! – поспешно ответил Трофим. – Надо идти, конечно! Надо на месте посмотреть.

И они пошли в сторону царской палаты. Трофим внимательно смотрел по сторонам и уже почти всегда угадывал, куда им поворачивать. Теперь, думал Трофим, если вдруг что, он и один уже не потеряется.

Прошли они не так и много и, не доходя ещё двух поворотов до царя, стали подниматься по широкой лестнице, потом почти сразу повернули и остановились возле небольшой двери. При ней стояли двое рынд.

– Это здесь, – сказал Трофиму Годунов. – Тут они всегда стоят. Но тогда были другие и было ещё не темно.

Трофим осмотрелся. Слева, в конце перехода, был виден рундук, при нём сторожа и свет на рундуке. А вот с правой стороны было совсем темно и ничего не видно. Трофим спросил, что там.

– Там поворот, – ответил Годунов. – А за ним тоже рундук и сторожа.

– А где истопничья?

– Там же. За рундуком почти сразу.

Трофим кивнул. Годунов велел войти. Они вошли в покойную, она так называлась. Палата была просторная, большая. На полу – ковры, на стенах – парсуны. В красном углу – высокая мягкая лавка, к ней ступеньки, рядом ещё одна мягкая лавка, но эта уже без ступенек. Вдоль стен тоже лавки, но жёсткие. А в самом дальнем от двери углу, напротив печи, небольшой низкий столик, покрытый широким немецким рушником, а возле него две лавочки – одна стояла ровно, а вторая лежала поваленная.

– Вон там, – сказал Годунов и показал на столик, – у них было накрыто. Но не тронуто.

– А лавочка так и лежала?

– Да. А вот тут лежал царевич.

И Годунов показал на ковёр на полу. Стрелец посветил туда. Трофим увидел большое тёмное пятно.

– А государь вот тут лежал, – продолжил Годунов. – Он царевича вот так поддерживал.

– И что говорил?

– Ничего. Только головой вот так мотал. У него будто язык отнялся. Да он и сейчас ещё почти не говорит, ты сам же видел. А тогда… – И тут Годунов заговорил быстрее: – Я тогда здесь первым оказался! Я шёл мимо, вдруг слышу: кричат! Это Савва, истопник, кричал. Ну, я и побежал на крик. Прибегаю, а они лежат. В кровище!

Годунов громко вздохнул и замолчал. Трофим взял у стрельца огонь и начал им светить, рассматривать ковёр. Долго он его рассматривал! Туда-сюда похаживал, про себя считал шаги…

Потом остановился, отдал огонь, задумался. После спросил, не поднимая головы:

– А истопник чего?

– А истопник, – ответил Годунов, – сперва был сам не свой. Но после успокоили его, и он сказал, что некто вон из того дальнего угла вдруг выскочил и бац – царевича по голове! И убежал.

– Куда?

– Вот в том-то и беда! – сердито воскликнул Годунов. – Я, это Савва говорит, как это увидел, так и обмер. Царевич упал – и весь в кровище! Царь к нему. А он, это Савва, так он говорит, сразу в дверь и кричать: «Царевича убили! Царевича убили!» И побежал, и побежал, покуда его не схватили.

– А который убивал, он где?

– Савва говорит: не знаю, оробел.

– Здесь сколько дверей? – спросил Трофим.

– Одна.

– И Савва в неё выскочил?!

– В неё.

– И рынды его видели?!

– А как же.

– А того, другого?

– Нет. Никто, говорят, не выбегал. Один только Савва.

– Так, может, и не выбегал никто? – сказал Трофим.

– Как это? – строго спросил Годунов.

– А вот так, – сказал Трофим. – Не выбегал никто. Потому что кому выбегать? Никого там, может, не было. Может, это Савве только померещилось?

– А кто… это… тогда? – ещё строже сказал Годунов. – Их, если злодея не считать, только трое было: царевич, царь и Савва. – И вдруг быстро спросил: – Это Савва, что ли, на царевича тогда накинулся? А на злодея только говорит? Так было, да? Отвечай!

Трофим задумался. И тут же будто кто-то у него внутри сказал назойливо: «Скажи: Савва! Скажи: истопник! Савва на виске подтвердит, все подтверждают!» Трофим поморщился и даже отмахнулся. Если бы это был Савва, царевич разве промолчал бы? Нет, конечно. Сразу бы сказал. Да зачем это Савве? А…

Нет, подумал, оробев, Трофим, об этом и думать не смей. И он опять взял огонь, стал рассматривать кровь на ковре, потом наклонился ещё ниже, потрогал пальцами ковёр, там ворс был слипшийся, жёсткий, поднял ладонь, обнюхал пальцы и сказал:

– Железом пахнет.

– Каким железом? – спросил Годунов.

Каким, каким, хотел было сказать Трофим, обыкновенным, железным, да царским посохом, вот чем!..

Но удержался, прикусил губу. А Годунов опять спросил:

– Что? Может, кочергой?

– Ну, может быть, – растерянно сказал Трофим.

– Иван, – приказал Годунов. – А ну глянь там!

Один из стрельцов подошёл к печи, осмотрелся и сказал:

– Нет её здесь нигде.

– Как это нет?! – удивился Трофим.

И тоже подошёл к печи. За ним подошёл Годунов. Кочерги и в самом деле видно не было. Там были дрова, охапка, они валялись на полу. Это Савва их здесь выронил, когда увидел злодея, подумал Трофим. А вот совок с угольями. Вот помельцо. Но кочерга где? Как без кочерги топить?! Трофим шагнул вдоль печи…

И увидел! Кочерга стояла сразу за углом. Она была узорчатая, кованая, сразу видно, царская. Трофим наклонился к ней…

Но стрелец опередил его, взял кочергу и подал Годунову. Трофим посмотрел на Годунова. Годунов отдал ему кочергу. Трофим начал её осматривать…

И тихо охнул. Ещё бы! Кочерга была в запёкшейся крови, и там ещё был клок волос налипших. Трофим глазам своим не верил. Потом подумал: вот тебе и посох! На кого помыслил! А тут кочерга! И это только Савва, больше некому. Только если её не подсунули.

Трофим посмотрел на Годунова. И увидел, что тот и сам смотрит во все глаза на кочергу. Потом Годунов, облизнувшись, сказал:

– Как это Савва вдруг?! Он что это?

Трофим молчал. Потом сказал:

– Ну, может, это и не Савва. А тот, который выскочил.

– Так ты же говорил: куда ему выскочить! Дверь же одна! Выскочил бы – видели!

– Это смотря кто выскакивал. И как! – важным голосом сказал Трофим. – А Савва вон где стоял! – И он указал на дрова. – Он вон оттуда вошёл, увидел царя с царевичем и, чтобы им не заминать, сюда наклонился… А тут этот вдруг как выскочит! И Савва дрова от страха выронил. Так было?! А?!

Годунов посмотрел на стрельцов. Стрельцы растерянно молчали. Годунов повернулся к Трофиму, сказал:

– Ты колдун! Савва так и говорил нам. Слово в слово.

Трофим усмехнулся.

– Ну, колдун не колдун, а свою службу знаю.

– Так что теперь? – спросил Годунов.

– А теперь так, – сказал Трофим. – Будем искать того, который выскочил. Но тут… – И он строго нахмурился. – Если же никто в дверь не выскакивал, в трубу не вылезал, в окно…

И Трофим посмотрел на окно. Окно было изнутри закрыто ставнями.

– А как оно было тогда? – спросил Трофим. – Тоже со ставнями?

Годунов подумал и сказал:

– Не помню.

– Вот! – подхватил Трофим. – Ещё и окно! И тут тоже нужен розыск. Особый! А что я сейчас ночью разыщу, в такую темнотищу?!

Годунов на это только головой мотнул, очень сердито, и спросил:

– Что ж теперь делать?

– Ждать утра, – сказал Трофим. – И сразу сюда, и в розыск. Савву сюда. И рынд, которые тогда стояли здесь, сюда. И сторожей с обоих рундуков тоже сюда. Да что и говорить, боярин. Утро вечера мудренее. Добрые дела при свете делаются. А пока что мне сейчас чего перекусить бы да прикорнуть хоть где. А утром, на свежую голову, я…

– Ладно! – сердито сказал Годунов. – Это можно. – Обернулся и окликнул: – Климка!

Раскрылась дверь и вошёл Клим, давешний Трофимов провожатый.

– Климка, – продолжил Годунов, – отведи его. И положи. А утром опять его сюда, чуть свет!

И посмотрел на Трофима. Тот поклонился Годунову и пошёл к двери.

– А кочерга?! – вдруг сказал Годунов.

Трофим остановился. К нему подошёл стрелец, Трофим отдал ему кочергу. Клим открыл дверь и отступил на шаг. Трофим вышел первым, Клим за ним.

9

Клим шёл впереди, молчал и ничего не объяснял. Да Трофим ни о чём и не спрашивал. Не до Клима ему тогда было. Трофим думал о своём: о том, что вот же как бывает, вся беда от баб, потому что если бы не Гапка, не ночевал бы он дома. Да он и не думал ночевать! Приходил же Котька Вислый, говорил, айда, Трофим, со мной. Чего не пошёл? Пошёл бы, они сунулись, а Гапка бы сказала: его нет, где его черти носят, я не знаю, – и отстали бы они, взяли бы кого-нибудь другого, а Трофим бы с Вислым посейчас гулял бы у Демьянихи, а они здесь пусть бы хоть…

А вот и нет, тут же подумалось, не унялись бы они, а пошли бы искать дальше, и всю Москву бы на рога поставили, пока его не нашли, потому что только он им нужен, потому что опять, как тогда, когда царская кровь…

Ну и так далее. Вот примерно о чём тогда думал Трофим. Клим остановился и сказал, что они уже пришли. Открыл дверь и посветил.

Трофим вошёл. Это была очень тесная коморка. Даже стола там не было. Вместо него стояла лавка, а на ней кувшин.

– Квасу налить? – спросил Клим.

Трофим мотнул головой, что не надо.

– Может, поешь чего?

– Я не голодный, – ответил Трофим.

Клим пожал плечами, поставил свет на лавку, которая была вместо стола, а сам сел на ещё одну лавку, у стены. Трофим сел на другую, у другой стены. На ней уже было постелено – снизу сенник, сверху сшитые овчины, а в головах тюфяк. Трофим снял шубу, сунул шапку под тюфяк. Клим спросил, гасить ли свет.

– Как хочешь, – ответил Трофим. А после уже сам спросил: – А ты чего не ложишься?

– Мне, – сказал Клим, – не велено. Мне надо за тобой смотреть.

– Куда я денусь?

– Кабы это знать!

Трофим усмехнулся, не спеша снял сапоги, не спеша лёг, укрылся и сказал:

– Чудно у вас.

– Да уж! – отозвался Клим. – Куда чуднее. Человеку говоришь: «Поешь!», а он: «Нет, не хочу!» Боится, что отравят.

И замолчал. Трофим закрыл глаза и громко хмыкнул. Клим сразу сказал:

– Смейся, смейся! Завтра будет не до смеху.

Трофим промолчал. И даже глаз не открыл. Но Клим всё равно спросил:

– Сколько тебе на розыск дали? Один день?

Трофим не ответил. Клим недобро хмыкнул и продолжил:

– Да я и так знаю: один. Зюзин говорил. И вот завтра вечером Зюзин опять придёт и спросит: «Как дела?!» А ты что ответишь? Опять будешь молчать? И что тебе за это будет? Дыба. А после за уши вот так возьмут, вот так крутанут – и голова долой.

Трофим невольно поморщился, потому что он видел, как это делается. И в самом деле есть такие мастера, которые могут за один раз оторвать голову. Трофим открыл глаза и посмотрел на Клима. Клим усмехнулся и сказал:

– Вот так-то! Да ты не робей. До завтрашнего вечера ещё вон сколько! А что надо? Всего ничего! Назвать человека. Вот есть Савва, государев истопник…

– Зачем ему это?! – сердито спросил Трофим.

– Как зачем? А если попросил кто и отвалил задатку? А здесь задатки – это не у вас в Москве. Сколько тебе твой князь Михайло на дорогу дал?

Трофим молчал. Клим усмехнулся и сказал:

– Двадцать рублей, не больше. А у нас, да на такое дело, сразу сотню отвалили бы. А за царевича и того больше можно было попросить. И дали бы!

– Кто? – не стерпел Трофим.

– Ну, я не знаю, – сказал Клим. – Я не давал. Нет у меня ста рублей. А за других я не ответчик.

Тут Клим подался вперёд, дунул на огонь и загасил его. Подождал немного и продолжил, теперь уже чуть слышным голосом:

– Ежели старший царевич помрёт, кто у царя станет наследником? Младший, Федюня. А на ком младший женат? На Борисовой сестре. Смекаешь?

Трофим молчал. А чего тут, думал он, смекать, это и так ясно, и по закону: за Иваном наследует Фёдор. Ну а Фёдор, как все говорят, да это и так видно, слаб умом, а жена его, Ирина, цепкая, она Фёдора будет вот так держать, а Борис, её брат… Да, Годунов Борис, вчерашний выскочка, как говорили. Да только это не совсем так: кроме Бориса, молодого, ещё два старых Годунова сидят в Думе, дядья его, и кто против них тогда посмеет пикнуть?! Да и чего тут пикать? Может, Борис ни в чём не виноват, а просто свезло ему: царь ткнул в царевича – и прямо посохом в висок, посох железный, острый…

И Трофим зажмурился. Клим, было слышно, усмехнулся. Трофим подумал и сказал:

– А почему вдруг Фёдор самый младший? Царь же опять женился, взял себе молодую жену, чего бы ей тоже не родить?! И будет ещё один царевич…

– Га! – громко сказал Клим. И тут же опять чуть слышно зашептал: – Так это же ещё нужно родить! А от кого рожать? От этого? – И тут Клим опять усмехнулся. – Хотя тут помощники всегда найдутся. А молодая царица, как все говорят, на это очень охочая. Вот я и думаю…

Клим вдруг опять замолчал. Трофим прислушался. Было совсем тихо. Но Клим прошептал:

– Слышишь?

И опять затих. Трофим ничего не слышал, даже Климова дыханья.

Клим усмехнулся и продолжил:

– Показалось. Так вот. Может, это он устроил, а может, и не он. Чтобы про это знать наверняка, надо сперва дознаться, понесла царица или не понесла. Если понесла, это, руби мне голову, Борис не виноват. Ему же тогда это будет ни к чему, если уже есть ещё один царевич. Но если ещё не понесла… Тут надо крепко думать! Поэтому вот что тебе надо первей всего узнать: понесла царица или нет. А про это можно спросить вот где…

И Клим опять замолчал. Трофим подумал: Господи Иисусе, этот Клим меня до плахи доведёт!

А Клим, откашлявшись, уже опять заговорил чуть различимым шёпотом:

– Но, может, это и не Годунов. Это могло и само по себе приключиться. Царь же сейчас какой? Как порох! Чуть что, сразу «Убью!» кричит. А то и кидается убить. И хорошо, если пустой рукой. А то, бывает, и посохом. Так он и царевича мог посохом… А что! И теперь и сам не рад, а дело сделано.

Клим замолчал. Трофим лежал, не шевелился, старался неслышно дышать и думал: закричать, не закричать? У себя в Москве он закричал бы, а тут мало ли, как бы после хуже не было. И он молчал пока.

Клим вдруг спросил:

– Чего притих? После скажешь, что не слышал, спал? А я скажу: нет, не спал. И я ещё скажу, что ты про это завёл.

Трофим по-прежнему молчал. Клим громко вздохнул и продолжил:

– А может, царь с умыслом бил, и так тоже может быть. Спорил с ним царевич! Раньше никогда не спорил, а тут вдруг начал возражать. А почему бы нет?! Царь же войну королям проиграл, Ливония тю-тю, вот бояре и стали на царевича поглядывать: растёт наша надёжа. Ну, царь и не сдержался, разъярился и убил! А эти… Ха-ха-ха!

Клим стал смеяться негромко, но очень обидно. И Трофим не выдержал! Вскочил и через лавку – на другую лавку! Навалился на Клима и начал душить! Клим извивался, сопел, но Трофим его не выпускал! Да ещё и приговаривал:

– Я тебе, скотина, покажу, как над государем потешаться! Я и без Ефрема обойдусь! Я тебе язык и без клещей достану, пёс смердячий!

Клим стал понемногу сдавать. Он уже не так вертелся и почти не отбивался, а только что-то мычал, ногой подрыгивал…

Трофим разжал руки, убрал с Климовой груди колено, слез с лавки, провёл рукой в темноте и ничего не нащупал.

– Эх! – только и сказал Трофим.

– Чего? – хрипло спросил Клим.

– Лавку обернул! И квас, – сказал Трофим. – А пить охота!

– На окне ещё стоит, – ответил Клим. Усмехнулся и добавил: – Неотравленный.

Трофим повернулся, поискал на подоконнике, нашёл кувшин и начал пить.

– А ты бешеный! – сердито сказал Клим.

Трофим пил квас, молчал. Клим продолжил:

– Дурень! Я тебя испытывал. Мне Годунов велел. А ты меня чуть не убил.

Трофим отставил квас, вернулся к своей лавке, лёг, накрылся шубой и затих. Клим помолчал, потом спросил:

– А это правда, будто бы сам царь тебе чашу мальвазии пожаловал?

Трофим не сразу, нехотя ответил:

– Не чашу, а чарку. И не мальвазии, а хлебного вина. Двойного.

– А! – разочарованно ответил Клим.

Трофим разозлился и сказал:

– Не пожаловал, а сам поднёс! Пожаловал – это когда он через слуг передаёт. А тут сам, из своих рук, мне вот так чарку подал и сказал: «Держи, Трофимка!» И я взял и выпил, с царя глаз не спускаючи, вот!

– Давно это было? – спросил Клим.

– Давно, – без всякой охоты ответил Трофим и поморщился. Не любил он об этом вспоминать, ох, не любил! И не убивал он тогда никого, а отбивался. Не отбился бы – его бы убили. Тогда он сейчас сидел бы где-нибудь на облаке да сверху вниз поглядывал, а тот, которого он не убил…

Нет, тут же подумал Трофим, ничего здесь, внизу, не поменялось бы. Да и чего гадать? Гадание, суть ведовство, есть грех, за гадание положен кнут. Да и давно пора спать. Какой день был хлопотный! Да и когда его в Москве подняли – может, ещё даже до полуночи. Вспомнив Гапку, Трофим усмехнулся, но тут же опять стал строгим и подумал, что пора спать, во сне часто снится, где и кого нужно разыскивать. Поэтому когда он спит, он служит. И Трофим заснул.

10

Но ничего толкового ему в ту ночь не приснилось. И всё же Трофим, когда проснулся, то, ещё не открывая глаз, прислушался. Было тихо. Тогда он открыл глаза. Окно уже было открыто, но за ним было ещё совсем темно. Свет шёл только от лампадки. И в этом слабом свете Трофим рассмотрел, что Клим уже сидит на своей лавке одетый и в шапке.

– Ты куда это? – спросил Трофим.

– К боярину, – ответил Клим. – Он же у нас ранний. А ты здесь как выйдешь, так сразу налево, а дальше, учуешь – там у нас поварня. Скажешь, ты от Клима Битого. Тебя накормят. И там жди меня.

Сказав это, Клим сразу встал и вышел. Трофим ещё немного полежал, повытягивал кости, повспоминал, о чём был сон, а сон был пустой, ненужный. Трофим встал с лавки. На полу валялись черепки от вчерашнего кувшина. Трофим вспомнил, как он душил Клима, и подумал, что это тому будет наука – не распускай язык. А то знаем мы таких: не успеешь рта раскрыть, а он уже донёс!

Трофим вздохнул и начал собираться. Собравшись, надел шапку, вышел, повернул налево и, на горелый дух, пошёл на поварню. Пахло горелым луком, начинался постный день, пятница.

В поварне оказалось пусто. Но Трофим не стал проходить дальше, а сел с ближнего края стола. Вышла повариха – толстенная баба, спросила, он не Климов ли? Трофим ответил, что Климов. Баба ушла, вышел поварёнок, принёс горелого лука и хлеба, а потом кашу на воде и ещё кашу.

Затем пришёл Клим. Вначале он ничего не говорил, а тоже поел, и только после кваса, широко утёршись, Клим сказал, что при покойной палате всё уже готово – рынды приведены, и Савва тоже, а Годунова пока что не будет, ибо ему было приказано быть у царя.

– А что царь? – спросил Трофим.

– Так, – уклончиво ответил Клим. – Хворает.

– А царевич?

– Тоже. – Тут Клим помолчал, потом добавил: – Всю ночь жаром горел.

Трофим перекрестился. Клим тоже.

Они встали и пошли в покойную. Теперь Трофиму шлось легко, да и дошли они быстро. Пока шли, рассвело, в переходах развиднелось.

Возле двери в покойную стояли рынды – двое с бердышами, двое без. А ещё дальше, ближе к повороту, стоял какой-то дворовой человек с руками за спину, а при нём двое стрельцов. Рынды без бердышей – это те, которые тогда стояли на двери, а дворовой – это, наверное, тот самый Савва, истопник, подумал Трофим.

Так оно и оказалось. Но до Саввы дело пока не дошло. Клим выступил вперёд и, обращаясь к Трофиму, одного из рынд без бердышей назвал Никитой Громовым, а второго Петром Самосеем. Трофим достал из-за пазухи целовальный крест, утёр его платочком и выставил перед собой. Пётр и Никита приложились к кресту и пообещали говорить как на духу. Трофим спросил, как было дело.

– Никак не было, – ответил Пётр. – Мы стояли, ничего не видели. Никто не проходил, никто не пробегал. Да и как тут пробежать? Куда?

– Всё сказал? – спросил Трофим.

Пётр ответил, что всё. Трофим сунул ему крест. Пётр его поцеловал и отступил на шаг. Трофим посмотрел на Никиту. Никита выступил вперёд, сказал почти что то же самое, что Пётр, поцеловал Трофимов крест и отступил к Петру.

– Ладно, – сказал Трофим. – Стоять здесь и никуда не отходить.

А сам повернулся к двери. Рынды с бердышами расступились. Клим открыл дверь. За ней было светло. Трофим вошёл в палату и продумал: конечно, светло, когда здесь такое окнище! Оно было стекольчатое, стрельчатое, почти всё прозрачное и только по краям с узором: снизу травка, а с боков – птицы с длинными хвостами. Трофим засмотрелся на окно. Травка была зелёная, как настоящая, а птицы как огнём горели.

Трофим подошёл к окну. В рамах нигде не было ни щёлочки, всё плотно закрыто войлоком и забито гвоздиками с золотыми шляпками. Трофим посмотрел через стекло. Внизу был виден двор, вид был почти как настоящий, только кое-где немного расплывался, будто смотришь через воду. Но вода была чистейшая!

Насмотревшись в окно, Трофим взялся за раму и потянул её на себя. Рама не поддавалась. Трофим потянул сильнее…

– Э-э-э! – прикрикнул Клим. – Ты чего это?! Пятьсот рублей это окно, смекаешь?!

Трофим отпустил раму, обернулся и строго сказал:

– Царевич подороже будет.

Клим не нашёлся что ответить. Трофим отступил от окна и посмотрел на ставни. Они, прислонённые к стене, стояли по бокам окна. А вчера стояли на окне!

– Кто их снимал?! – спросил Трофим.

– Спирька Жила, – сказал Клим.

– Зачем?!

Клим молчал.

– Спирьку сюда! – велел Трофим.

Клим сказал, чтобы привели Спирьку. Пошли за Спирькой. Трофим отступил от окна и стал осматривать палату. Лавки там были как лавки, ковры как ковры, печь как печь…

Вот только какая же она здоровенная, подумал Трофим, и тут же вспомнил, что царь очень не любит зябнуть, ему жара подай! Говорят, как пойдёт в мыльню, как сядет на полок да как велит плеснуть на камни, что уже дышать нечем, а он говорит: «А ну подайте мне Мстиславского, пусть он расскажет, как моё войско в Ливонии бьётся!» И волокут Мстиславского, и тот, ещё жару не нюхавший, уже и так обомлел…

Ладно! Трофим подошёл к печи. Она вся была в немецких изразцах, на них были всякие действа. Но Трофим их не рассматривал, а только мельком глянул за угол – и там увидел кочергу, ту самую. Кочерга была по-прежнему в крови, и клок волос был на месте. А могли и спрятать кочергу. Да вот не спрятали! А почему? Трофим ещё немного постоял, подумал, а после отошёл к дальней стене и сел на лавку так, чтоб быть прямо напротив печи, и велел звать Савву.

Его привели. Это и в самом деле был тот дворовой. Ему было лет под пятьдесят. Он был истопник как истопник, простоватый, перепуганный.

– Савва! – велел Трофим. – Иди сюда!

Савва подошёл. Ноги у него заплетались. Трофим, не вставая, подал ему крест. Савва поцеловал его и чуть слышно промямлил про то, что будет говорить как на духу.

– Громче! – велел Трофим.

Савва сказал это громче. Трофим утёр крест, убрал его, сказал:

– Стань, где стоял.

Савва отошёл на своё прежнее место и, глядя на Трофима, побелел ещё сильнее. Трофим усмехнулся и подумал, что дело уже почти сделано, сейчас Савва ему всё расскажет.

Но тут вдруг открылась дверь и вошёл Зюзин, а за ним его люди, с десяток.

– О! – радостно воскликнул Зюзин. – А вот и вы все тут!

Трофим сразу поднялся с лавки и снял шапку.

– Сиди, сиди! – сказал Зюзин.

Но Трофим, конечно, не садился. Зюзин вышел на середину палаты, остановился возле Саввы, крутанулся на каблуках и всё так же весело спросил:

– Что, пёс, молчишь? Рассказывай, как ты царевича убил.

– Я не убивал, – чуть слышно сказал Савва.

– Что-о-о? – нараспев спросил Зюзин.

– Не убивал я, – сказал Савва уже громче.

– А вот мой московский человек, – и Зюзин кивнул на Трофима, – говорит, что убивал.

– Не убивал! – ещё громче сказал Савва. – Государь боярин!

И он упал на колени.

– Встань, пёс, – строго велел Зюзин.

Савва встал.

– Рассказывай, – уже не так сердито сказал Зюзин. – А то московский человек не верит. Ну!

И Савва, глядя то на Зюзина, то на Трофима, начал рассказывать:

– Я, это, сидел у нас в истопницкой. Здесь, за углом. Вчетвером сидели. И вот приходит наш старший, Карп Ильич, и говорит: чего ты, скотина, сидишь, не чуешь, что мороз ударил, а ну беги в покойную, пока не поздно!

– Что поздно? – спросил Зюзин.

– Поздно – это когда государь разгневается, если будет не натоплено. И я сразу встал, взял дров побольше и пошёл.

Зюзин опять спросил:

– Каких дров взял?

– Вот этих. – Савва показал на печь. Там, возле неё, и в самом деле по-прежнему лежали кучей дрова. – И вот я вхожу…

– Стучал? – строго спросил Зюзин.

– Нет, Боже упаси! Нельзя стучаться. Царь-государь этого очень не любит. Ты, говорит, Савка, разве человек? Ты тень! Вот я как тень и хожу. Так же и тогда, как тень, вошёл.

– А рынды что?

– А они расступились. И я вошёл. Смотрю, царь с царевичем стоят при столике и между собой беседуют.

– О чём?

– Я никогда этого не слушаю. Это не моего ума дело. Я, когда сюда вхожу, становлюсь как тень. Даже как полено – ничего не вижу и не слышу и не понимаю.

– А царевича убил! – насмешливо добавил Зюзин.

Савва поморщился, но перечить Зюзину не стал, и продолжал:

– И вот я вошёл, подошёл туда, где сейчас дрова лежат, и наклонился. И вдруг слышу…

– Что слышу? – вскрикнул Зюзин.

– Вижу! Вижу! – ещё громче вскрикнул Савва. – Вижу, как кто-то из того угла, где сейчас сидит московский человек…

Все обернулись на Трофима. Ах ты, сука, подумал Трофим. А Савва продолжил:

– Он оттуда вдруг как кинется! И на царевича! И по голове ему! Царевич на пол! Из него кровища! Царь на царевича и как заголосит!

– Что? Царь заголосил? – недоверчиво переспросил Зюзин.

– Нет! – сказал Савва. – Я оговорился. Царь упал немо. И немо лежит. А тот злодей вот прямо сюда, в печь, в изразцы кинулся – и нет его!

– Как это в изразцы? – спросил Зюзин.

– Ну, я не знаю, – сказал Савва. – Я говорю, как видел. Вижу – он был, и вот уж – его нет. А царевич лежит весь в крови. А царь лежит возле него как неживой. И я тогда в дверь и бежать! И кричать: «Царевича убили! Царевича убили!» И это всё.

– Гм, – сказал Зюзин. – Вот как! – И, повернувшись к Трофиму, добавил: – Что скажешь?

– Не верю я ему, – сказал Трофим.

– Почему? – спросил Зюзин.

– Потому что чего он побежал? Вот тут царевич лежит. Вот тут царь. И никого тут больше не было – и дверь закрыта, и окно закрыто, и в печь никто не влезал… А этот побежал вдруг. Почему? Потому что тут подумать больше не на кого, потому что тут были только царь, царевич и вот он. Поэтому кто мог убить, кроме него? Вот он и побежал поэтому. Так было? Нет?

Савва очень сильно покраснел, стал почти чёрным… И сказал:

– Так и я тогда подумал: никто мне в этого злодея не поверит, все скажут, это я убил. Вот я и побежал. Чтобы от греха подальше.

– А забежал на дыбу! – сказал Зюзин. И резко спросил: – Чем бил?

– Я? Кого?!

– Царевича.

– Не бил я его! – крикнул Савва. – А тот бил! Злодей!

– Чем бил?

– Не помню я!

Зюзин усмехнулся, оглянулся на Трофима и сказал:

– А вот мы сейчас вспомним. Ведь вспомним же?

Трофим кивнул, подошёл к печи, сунул руку за угол и вытащил оттуда кочергу – в крови, с волосами. И строго спросил:

– Этим?

– Что это? – тихо спросил Савва.

– Кочерга, – сказал Трофим, – твоя.

– Нет, – тихо сказал Савва, – не было здесь такой. Не моя это кочерга! Христом Богом клянусь! – И он истово перекрестился. – Подменили!

– А где тогда твоя? – спросил Трофим.

– А здесь! Здесь! – уже во весь голос вскричал Савва.

И обернулся к печи. Дрова там при печи валялись, совок для угольев, помельцо. Но кочерги там нигде не было. Савва кинулся к печи, но его перехватили, удержали. Савва истошно закричал:

– Здесь где-то она! Здесь!

Зюзин молча хищно усмехался. Нужно было стоять и молчать, и дело бы закончилось, Трофим вернулся бы в Москву. И какой подлюка этот Савва!..

Но Трофим не удержался, подошёл к печи и стал осматриваться. Потом повернулся к дровам и развалил их кучу сапогом. На полу что-то сверкнуло. Один из стрельцов кинулся туда и достал из-под дров кочергу. Даже кочерёжку – маленькую, неприглядную.

– Она! Родимая! Моя! – радостно выкрикнул Савва, и из глаз его брызнули слёзы. – Я дрова на неё уронил! Я…

– Молчи! – грозно велел Зюзин.

Савва замолчал. Стрелец подошёл к Зюзину и отдал ему эту кочерёжку. Зюзин повертел её и так и сяк, насмешливо спросил:

– Чего она такая куцая?

– Раньше была не куцая, – ответил Савва. – Да царь однажды спросил, чего это я такой дрын себе завёл, убить его задумал, да? Ну и дали мне такую вот.

– Кто дал?

– Кузьма Сом, из ваших же.

– Ну, Кузьма, – уже не так сердито сказал Зюзин, опуская кочергу. – Спросим у Кузьмы, а как же! А эту ты не видел? – И он кивнул на кочергу, которую держал Трофим. – Эту кочергу! Не видел?

– Нет, – сказал Савва. – Как я её там увидел бы? Мне только до сюда ход, до дров. Я дальше никогда не хаживал. Моё дело: натопил – и вон!

Зюзин посмотрел на Клима. Клим утвердительно кивнул. Зюзин спросил:

– А там чей ход? – и показал на печной угол.

– А там Спиридон Фомич, – уже почти спокойным голосом ответил Савва. – Или просто Спирька. Здешний сторож. Он в ту ночь тут сторожил.

– Опять Спирька! – сказал Зюзин. – Ладно!

И обернувшись, спросил, здесь уже Спирька или ещё нет. Те, кто стояли при двери, ответили, что уже здесь.

– Ладно, – сказал Зюзин. – Тогда этого пока что уберите, а приведите того.

Савву взяли под руки и увели. А вместо него ввели другого – дворового человека Спирьку.

11

Или, правильнее, Спиридона Жилу, государева комнатного сторожа. Он был низенький, толстый и с виду очень напуганный. Когда его ввели, он упирался.

– А! – грозно сказал Зюзин. – Вот он, злодей!

Спирька от этих слов совсем обмяк и упал бы, но ему не дали. Тогда он начал вертеть головой, смотреть то на Трофима, то на Зюзина. Трофим подступил к Спирьке, подал ему крест. Спирька крест поцеловал, но молча. Трофим велел побожиться. Но Спирька только кивнул, что божится.

– Спирька! – строго сказал Зюзин. – Смотри, ремней нарежу! Спина у тебя широкая, режь – не хочу.

– Государь боярин, государь боярин! – зачастил Спирька. – Век буду Бога молить!

– Век у тебя будет короткий, – сказал Зюзин. И сразу спросил: – Ты тогда здесь был? Когда царевича убили?! Ты да Савва!

– Брешет Савва! – тихо сказал Спирька. – Я не убивал! Я пьян лежал. Винюсь, государь боярин, пьян был, как свинья. Лежал под лавкой. Клим Петрович! – оборотился он к Климу. – Ведь был я пьян! У Якова!

– Был, – нехотя ответил Клим.

– Был! Был! У Якова! – поспешно подхватил Спирька. – Кто же знал, что такое сотворится! Кабы знали, так не пили бы… А так слаб стал я, Клим Петрович, всего две чары выпил и закружилась голова, я и прилёг. А тут вдруг крик, гам! Заскочили, кричат: Спирька, беги, посмотри, что в твоей палате сотворили! Я и подскочил, забыл про хмель, прибегаю, глянул… А они лежат.

– А окно было закрытое? – спросил Трофим.

– Закрытое, – ответил Спирька. – Это я его только сегодня открыл. Сказали, придёт человек из Москвы, так чтобы ему было виднее, я открыл. А так было закрытое. В тот день ветер какой поднялся, и прямо в окно. Вот я, чтоб от греха подальше, и закрыл его. И темнотища тут такая стала! Я засветил огней. И только вышел, государь идёт с царевичем. И они сюда. А я ушёл. После прибегают, кричат: глянь, Спирька, беги, глянь!

И Спирька замолчал.

– Глянул? – строго спросил Зюзин.

Спирька кивнул, что глянул.

– И что?

– Крепко царевича побили.

– Кто?

Спирька пожал плечами.

– Ну а хоть чем?

Спирька опять не ответил.

– Может, этим? – спросил Зюзин и посмотрел на Трофима.

Трофим поднял кочергу. Спирька смотрел на неё и молчал.

– Что это за кочерга? – спросил Зюзин.

– Кочерга как кочерга, – с досадой сказал Спирька. – Она здесь за углом стояла, – и он кивнул в сторону печи.

– Давно стояла? – спросил Зюзин.

– С лета.

– Чья она?

– А я откуда знаю? Стоит и стоит.

– Да как это «стоит»?! – взъярился Зюзин. – Невесть чья кочерга! В царских палатах! Пёс! А если она заколдованная?! А если она с порчей?!

– Да какая порча в кочерге! – воскликнул испуганный Спирька.

– А вот такая! – крикнул Зюзин. И приказал: – Трофим!

Трофим сунул кочергу едва ли не в нос Спирьке и очень строго спросил:

– Чья это кровь? Чьи волосы?! Царевичевы?! А?!

Спирька побелел, как снег, и начал закатывать глаза.

– Воды! – крикнул Трофим, убирая кочергу.

Но было уже поздно, Спирька совсем обомлел. Его чуть успели подхватить.

– Хлипкий какой, – сердито сказал Зюзин. – Но нас этим не проймёшь. – И велел: – Уберите его! Лёду ему в нос! И чтоб был под рукой!

Стрельцы поволокли Спирьку обратно в дверь.

– Вот псы, – сердито сказал Зюзин, закладывая руки за спину. – Как царевича убить, так все иерои, а как ответ держать…

И вдруг откуда-то издалека раздался глухой удар. После ещё один. После ещё. Зюзин поднял правый перст, прислушался. Ударило ещё раз.

– С Митрополичьей звонницы, – негромко сказал Клим.

– Сам знаю! – зло ответил Зюзин. И добавил: – Дела у меня. А ты здесь за старшего. И ты! – сказал он Трофиму, развернулся и пошёл к двери.

И вышел. За ним вышли все, кто с ним пришёл, а это с десяток человек, не меньше.

Клим махнул рукой – и вышли и все остальные. Теперь в палате оставались только Клим с Трофимом. Клим взял у Трофима кочергу и осмотрел её, потрогал на ней волосы, отдал обратно и сказал:

– Я думал, дело решённое. А тут поди ж ты.

Трофим ничего на это не ответил. Тогда Клим сказал:

– Вот оно, какое дело вылезло. Теперь ему конца края не видно. Тут как бы нас самих не взяли в розыск. За укрывательство. А что?! Царевича убили, а мы возимся. Почему сразу найти не можем? Нюх у нас отшибло, да? А вот вам, скажут, нюх! Ты клещи нюхал?

На что Трофим вместо ответа сам спросил:

– Кто там у нас ещё остался?

– Шестак Хромов, – сказал Клим. – Сторож с рундука. Он видел, как Савва выскакивал. А после унимал его.

Трофим кивнул. Клим пошёл к двери и кликнул Хромова. Пришёл тот Хромов. Это был здоровенный детина, высокий, румяный. Трофим сунул ему крест. Хромов побожился говорить как на духу. Трофим велел рассказывать. Хромов ещё раз перекрестился и начал, с охотой:

– Я тогда там, при рундуке, стоял, с самого краю. И как раз смотрел в эту сторону. Тихо тогда было. А кому шуметь? У нас в этом углу всегда тихо. И вдруг слышу крик! Кричит кто-то, прямо Боже мой! Как режут! А после дверь вдруг: бабах! И из двери этот Савва!

– А рынды что? – спросил Трофим.

– А очумели они! Отскочили! И он мимо них и на нас! Бежит, орёт: «Царевича убили! Царевича, братцы». Я к нему! А он мне шарах по сусалам – и дальше! Я за ним! Бегу, а у меня кровищи! Он же мне нос расквасил! Ох, думаю, догоню и убью! Но там же, дальше, темнота. И я зацепился и упал перед Большим рундуком. И там тоже все наши повскакали! И ну его хватать! А он ото всех вырывается, они его схватить не могут, теснотища! И тут я вскочил! И на него! И в харю ему! Он с копыт! Я на него! И душить! А он пеной изо рта плюётся, визжит, а я его ещё сильней… И задушил бы. Но меня с него стащили. И вот я стою, меня держат, а он лежит под рундуком и шепчет: «Царевича убили, братцы, царевича!» Пошли, посмотрели – и точно убили.

И он замолчал. Клим тоже молчал. Трофим спросил:

– А чего у него пена изо рта?

– Ну, мало ли, – задумчиво ответил Хромов. – Может, от страху, может, обкормили чем. Всякое в жизни бывает.

– А с ним раньше бывало, чтобы он вдруг буйствовал?

– Нет, никогда. Не слышали.

– Ну а в тот день он как до этого?

– Да вроде как всегда.

– А когда он туда вошёл? И долго ли там был?

– Да тоже вроде как всегда.

Трофим задумался. Зато Клим вдруг заговорил – спросил у Хромова:

– Ты это, если ещё спросят, повторишь?

– А то! – уверенно ответил Хромов.

– Тогда пока выйди, – сказал Клим. – И там жди. И всем другим скажи, чтоб ждали.

Хромов вышел. Клим повернулся к Трофиму и сказал:

– Не по душе мне этот Хромов. Брешет! И не просто брешет, а подучил его кто-то. Он про пену раньше не рассказывал. Приплёл для страху, я так думаю. Ну, страху и у нас найдётся. А что?! А не свести ли его вниз?!

Трофим молчал. Клим повторил:

– Здесь он ничего уже не скажет. Нет в нём здесь страху. И у других тоже нет. Здесь же им вон как светло! А на свету правды не сыщешь. Поэтому, я думаю, хватит их тут трепать. Пусть лучше они все идут вниз, к Ефрему, и он их там пока что принимает, охолонёт маленько. Поставит на ум! И вот тогда и мы к ним спустимся – и им будет радость. Ну что?

Трофим подумал и сказал:

– Давай.

Клим опять прошёл к двери, открыл её и вышел в сени. Было слышно, как он там вначале повелел вести всех вниз, к Ефрему, а про себя и Трофима сказал, что они тоже скоро туда спустятся, но у них здесь пока есть дело. Потом, когда все стали спускаться вниз, Клим кликнул ещё кого-то и велел, чтобы тот расстарался и не мешкал. Этот кто-то обещал управиться. После чего Клим вернулся в покойную, закрыл за собой дверь и сказал, что сейчас им принесут, и они немного перекусят. И тут же, поморщившись, прибавил:

– Да убери ты её! Смотреть тошно.

Это он сказал про кочергу, которую Трофим по-прежнему держал в руках. И в самом деле, подумал Трофим, осмотрелся и положил кочергу на царёв закусочный столик, так как туда было ближе всего. Клим почти сразу же сказал:

– И они тогда как раз вот так стояли: там, где ты, царь, а там, где я, царевич. И тогда же был гонец из Пскова, в тот же день, за час до этого.

– И что он говорил, этот гонец? – спросил Трофим.

– Что, что! – сердито сказал Клим. – Да тут и говорить не надо ничего. Профукали всё, что могли. Ливонию сперва профукали. Теперь вот как бы Псков не фукнуть. Ох, государь тогда как на гонца разгневался! Да он и так теперь всегда как порох. Чуть что не так… – и замолчал, повернулся к двери.

Дверь открылась, вошли служки, внесли яства и питьё. Клим поманил их рукой. Они по очереди подходили к столику, составляли на него, что принесли, и сразу же, развернувшись, выходили. Яства были просто загляденье. Клим усмехнулся и сказал:

– Здесь по-другому потчуют, с другой поварни. И поят тоже!

Трофим вспомнил про пятницу, про постное, тяжко вздохнул. Служки вышли, дверь за ними затворилась. Клим потёр руки, сказал:

– Я буду стольником! – Взял со стола длинноносый кувшин, налил из него по серебряным чарам, облизнулся и прибавил: – С богом!

Они, как стояли, так стоя и выпили. Так же, стоя, начали закусывать. Винцо было бабье, сладкое, Трофим взял после него на закуску кисленького яблочка. Клим продолжал:

– Вот так же и они тогда стояли, царь с царевичем. Говорят, говорили про Псков. А кто это слышал? Один только Савва мог слышать. Но он говорит, что их тогда не слушал, и никогда не слушает. И так оно и есть, я думаю. Савва понимает, что ему будет, если он вдруг чего где пикнет. А так молчит – и живёхонек.

– Так, думаешь, он нам сегодня правду говорил? – спросил Трофим.

Клим вместо ответа показал рукой на чары. Трофим согласно кивнул. Клим налил из другого кувшина. Они выпили. В груди как огнём полыхнуло! Трофим опять взял яблоко и начал быстро есть, чтобы загасить огонь. Клим утёр губы и сказал задумчиво:

– Я думаю… – и тут же продолжал: – А что я думаю? А что не думаю? И кому до этого есть дело? Растереть им на это, вот что!

Взял кусок мяса, надкусил, опять задумался. Потом сказал:

– Надо, думаю, нам с Саввой не спешить пока. Оставим его напоследок. Сперва всех других попытаем, а потом уже его возьмём. И сразу на виску! И растянуть как следует! И он заговорит, как пить дать! А пить не давать.

Сказав это, Клим засмеялся, в глазах засверкали огоньки. После опять стал серьёзным, сказал:

– Ну а вдруг он наговорит такого, чего лучше никогда не слышать, тогда нам как?

Трофим посмотрел на кувшин.

– А ничего! – продолжал Клим, не замечая этого. – Не бывает нераскрытых дел. Все дела как-нибудь да раскрываются. Кто-нибудь да берёт на себя. Ну а если никто не возьмёт, значит, мы с тобой плохо служили, Трофим, и сами на себя возьмём. Вот так-то! Трофим Пыжов да Клим Битый царевича-наследника зарезали! – И он кратко, негромко засмеялся: – Га-га-га!

Трофима передёрнуло, и он сказал:

– Что ты такое говоришь?! – и покосился на дверь.

– А! – отмахнулся Клим. – Там ничего не слышно. Дверь же войлоком обита.

Трофим подумал и сказал:

– Тогда и рынды ничего не слышали, когда всё это утворилось.

– Да, не слышали, – ответил Клим. – Но надо будет, и придут, и скажут: слышали, а как же! А иначе что?! Зачем их тогда Зюзин набирал, скотов таких, если они даже этого не могут – скривить под крестом? Так-то вот. Всё тут решено давно, до нашего ещё приезда – Савва будет отвечать. Он и там был, он и припадочный, и пена изо рта текла. Он и убил! Или ты думаешь, что если никого не найдёшь, то и никто за это не ответит? Так, что ли?

Трофим злобно хмыкнул.

– А! – насмешливо воскликнул Клим. – Ты думаешь, я скот такой? Был бы скотом, давно сказал, что у тебя шило в левом голенище. Ты шило на воротах не отдал! Ножи отдал, а шило нет! И с шилом к царю захаживал. А после, с шилом же, к царевичу. Заколоть ты их хотел, вот что, да оробел, Бог не позволил. Но всё равно тебя сразу в хомут! А мне пятьдесят рублей за службу. А пятьдесят – это о-го-го! Это не те двадцать, которые ты у себя за пазухой запрятал. А…

И тут Клим сбился, потому что Трофим поднял кочергу, но тут же опомнился, засмеялся и продолжил:

– Вот-вот! А тут ещё и кочерга. Скажу: грозил меня убить. За это мне ещё десять рублей накинут.

Трофим опустил кочергу, усмехнулся и сказал, уже почти без злости:

– Ладно, ладно. Хотел бы я тебя убить, давно убил бы. И ты у меня не хворал бы, а сразу бы ноги протянул. – И спросил: – А как ты про шило узнал?

– А сегодня ночью, – сказал Клим, – когда ты спал. Крепко ты спишь, Трофим, в Слободе так спать нельзя.

– Ну, может, твоя правда, – нехотя сказал Трофим, повертел кочергу и спросил: – А что теперь с ней?

Клим поднял сиденье лавки, там внизу оказался сундук. Клим взял из сундука кусок рогожки, протянул Трофиму. Трофим завернул в рогожку кочергу.

– Перекусили, – сказал Клим, – пора и за дело браться.

И они пошли вон из покойной.

12

В сенях их уже ждал стрелец со светом. Клим коротко велел:

– К Ефрему!

Стрелец их повёл. И опять они поворачивали то направо, то налево, и так же много раз спускались по лестницам вниз. Но ни разу вверх не поднимались, а только вниз да вниз. И вскоре оказались в так называемом Малом Застенке. Это было обычное, ничем не примечательное подземелье: тёмное, сырое, вонючее, посреди него стояли дыба и хомут, а дальше за ними, у стены, Трофим увидел, уже без рубах, государева истопника Савву, государева сторожа Спирьку, рундучного сторожа Шестака, двух покоёвых рынд – Никиту и Петра, – и ещё какого-то человека, наверное, из дворовых. Там же, при них, стоял и сам царёв палач, Ефрем Могучий, и в самом деле очень здоровый, саженного роста и толстый, в красной атласной рубахе и в чёрном кожаном фартуке. За Ефремом, за столом, при свете, сидел готовый записывать пищик.

– Помогай Бог! – сказал Ефрему Клим. Ефрем в ответ кивнул. – А это наш московский человек, – продолжил Клим, кивая на Трофима.

– С давна знакомые, – со значением ответил Ефрем. – Так ли, Трофим Порфирьевич?

Трофим кивнул, что так. И почти сразу же спросил:

– А это кто? – и указал на дворового.

Ефрем посмотрел на пищика. Пищик важным голосом назвал:

– Максим-метельщик. Он там метёт. И в тот день тоже мёл.

Трофим кивнул. Обернулся на Ефрема и спросил:

– С кого начнём?

– Как всегда, – ответил Ефрем, усмехаясь. – С того, кто пожиже.

И, заложив руки за спину, глядя себе под ноги, прошёл вдоль злодеев. После развернулся и пошёл обратно – теперь уже глядя им в глаза…

Вдруг схватил метельщика Максима за руку! Крепко схватил, как клещами! Метельщик охнул и обвис. Ефрем разжал руку. Метельщик упал на пол.

– Сенька! – строго окликнул Ефрем.

Сбоку, из Ефремовой каморки, выскочил его подручный Сенька – худой, тщедушный человечишко – и сразу кинулся к метельщику, начал его трясти, бить по щекам, дуть ему в рот. А тот лежал как мёртвый.

– Убери его, чтоб не мешал, – велел Ефрем.

Сенька оттащил метельщика к стене, там выкопал из-под соломы кувшин, макнул в него тряпку и начал тереть метельщику губы. Метельщик сморщился.

А Ефрем опять прошёл мимо стоящих, потом ещё… И вдруг схватил за руку рынду – Петра Самосея. Рында побелел и замер.

– Есть что сказать? – спросил Ефрем. – Есть или нет?!

Рында подумал и ответил:

– Есть.

– На кого?

– На Ададурова Семёна, стольника, царёва посланника в Псков.

Ефрем обернулся на Клима с Трофимом. Вот оно что, подумалось Трофиму, Псков! Но не успел он и рта раскрыть, как Клим поспешно воскликнул:

– Э, нет-нет! Это уже не наше дело. Это посольские пусть разбираются.

Трофим повернулся к Климу. Клим уже спокойным голосом продолжил:

– Ададуров – это не про нас. С Ададурова пусть Зюзин спрашивает. – Обернулся на стрельца с огнём и приказал: – Беги, пёс, ищи воеводу и скажи: большая измена открылась. В посольском приказе. Беги!

Стрелец развернулся и вышел. А Клим осмотрел построенных людей, после мельком глянул на Трофима и, повернувшись к Ефрему, сказал:

– Повременим пока. Придёт воевода, продолжим.

Ефрем послушно кивнул, повернулся к людям, велел идти за ним – и увёл их за угол, в остужную. А Сенька уволок туда метельщика.

Как только они все ушли, Клим сразу подошёл к столу и спросил у пищика, не записал ли тот чего лишнего. Пищик ответил, что нет. Клим всё равно взял со стопы верхний, уже наполовину исписанный лист и, осмотрев его, вернул. Трофим спросил, что теперь делать.

– Ждать, а чего ещё, – ответил Клим.

Трофим осмотрелся, отступил, сел на лавочку и положил кочергу на колени. Клим продолжал стоять. Молчали.

Какая вонища здесь, думал Трофим, как они от неё не передохнут. Вот уже кому не позавидуешь – Ефрему. Он здесь почти безвылазно торчит. Другое дело в Москве, от царя подальше! Вон у них Сидор неделями сидит без дела. Приведёшь к нему кого-нибудь – он спит. Князь Михайло, бывает, смеётся, говорит: а вот пошлю вас…

Заскрипела дверь. Трофим насторожился.

Из остужной вернулся Ефрем, остановился возле дыбы и в сердцах сказал:

– Какой народ хлипкий пошёл! Просто тьфу!

И, повернувшись к свету, начал рассматривать рукав своей рубахи. Рубаха у него была знаменитая – красная, как огонь, атласная, и на свету переливалась. Ефремова рубаха, это знали все, была непростая – её сам царь ему пожаловал, Ефрем ею очень гордился. Клим усмехнулся и спросил:

– А что, люди правду говорят, что это царёва рубаха?

– Какая царёва! – сердито ответил Ефрем. – Я её, что ли, с царя снимал? Как это так?!

– А говорят же.

– Говорят! – ещё сердитей продолжил Ефрем. – А я не слышал. На воле можно всякое сказать. А вот пусть на дыбе повторят!

– Ох, ты и строг, Ефремка, – сказал Клим. – Тебе б только людей мучить.

– Служба такая, – ответил Ефрем. – Будет другая служба, буду по-другому.

– А всё же рубаха чья? Нежели с самого Малюты?

– Нет, – со вздохом ответил Ефрем. – Малюту я не пытывал. А вот Афоньку Вяземского, вот этого да! И это его рубаха.

– Вот прямо эта – с него?

– Ну, не совсем эта, а почти. – Ефрем заулыбался, даже облизнулся. – Афонька был тогда в силе, ого! Первый опричник был Афонька. Вот кто зверь зверем был. Что я? Я же по службе зверь, а он зверь по нутру. Такая у него душа была. Он православного народу накрошил не дай Бог сколько! И думал крошить дальше. Но наш надёжа-государь царь и великий князь Иван Васильевич ему такого не позволил. И вот сижу однажды, думу думаю, а ко мне ведут Афоньку! В кровище весь, волосья клочьями, борода оборвана, половина зубов выбита, глаза заплыли. А рубаха на нём… Я как глянул… Оторваться не могу. Огнём горит! Эх, думаю, как бы мне эту красоту не замарать. И пособил Афоньке, усадил на лавку, ручки ему поднял, рубаху снимаю смирно, чтобы в крови не уделать. Государь заметил это, усмехнулся, говорит: «Что, Ефремка, глянулась рубаха?» Я отвечаю: «Есть грех, государь». Он: «Забирай!» Я и забрал. Вот чья была рубаха – с Вяземского. И как я её любил! Никогда не снимал – ни днём, ни ночью, ни в жар, ни в стужу. И что? Год миновал, а какой тогда был год длиннющий, тяжеленный, сколько было службы… И заносилась рубаха. На Рождество стою здесь у себя, служу, и тут же царь рядом сидит. И вдруг говорит: «Ты что это, Ефремка, заносил рубаху так, что смотреть противно. И вонища!» Я говорю: «Винюсь, царь-государь, свинья я». «Нет, – он говорит, – ты не свинья, а верный пёс». И обернулся, и велит Мстиславскому: «Ванька, а ну, чтоб завтра моему Ефремке был отрез парчи на новую рубаху!» И, ну, не парчи, парчи красной тогда не нашли, а атласу отпустили. Так с той поры и повелось: как Рождество, так мне рубаху. Так, думаю, и в этом году скоро будет. Уже ноябрь на исходе.

Сказав это, Ефрем опять повернул локоть рубахи к свету и стал смотреть, нет ли на нём каких пятен. Клим вздохнул и начал говорить:

– А мне царь-государь однажды…

Но тут в сенях послышались шаги. Клим сразу замолчал.

Раскрылась дверь, вошёл стрелец, уже другой, и сказал:

– Я с Верху. Воевода сейчас крепко занят. Велел продолжать без него. Но смирно, с опаской, высоких статей не касаясь.

– Это можете не беспокоиться, – сразу ответил Клим. – Иди и скажи…

– Нет, – тут же ответил стрелец. – Мне велено остаться здесь.

И повернулся к Трофиму. Трофим оставил кочергу на лавке, выступил вперёд и велел привести рынду Петра Самосея. Сенька сходил за угол, привёл. Трофим сунул рынде целовальный крест, рында его поцеловал, назвал себя и сказал, что будет говорить как на духу. Трофим посмотрел на Сеньку. Сенька быстро ушёл за угол. Было слышно, как за ним закрылась дверь в остужную.

– В хомут? – услужливо спросил Ефрем.

– Рано ещё, – сказал Трофим, глянул рынде в самые глаза и строгим голосом велел: – Рассказывай пока что вольно.

– А что рассказывать? – испуганно ответил рында. – Мы стояли при дверях. Пришёл царь-государь с царевичем. Стоим. Приходит Ададуров, называет слово. Мы его впускаем. А как было не впустить? Он и вошёл к царю. Он и раньше туда часто вхаживал. Стоим…

– А слышно было что-нибудь? – спросил Трофим.

– Нет. Ничего. Там дверь на войлоке.

Трофим подумал, согласно кивнул. Рында, осмелев, продолжил:

– Стоим. Служим. Ададуров вышел. И ушёл.

– Как он ушёл? – спросил Трофим. – Какой был из себя? Крови на нём не было? Глаза не бегали? Сам не запыхавшийся был?

Рында подумал и сказал:

– Он злой был, Ададуров. Красный. Даже вот так: закрыл дверь, сплюнул, шапку надел и ушёл.

Трофим посмотрел на Клима. Клим усмехнулся и сказал:

– Это ему войска в Псков не дали.

– Что? – строго спросил Трофим. – А ты откуда это знаешь?

– Ай! – ответил Клим. – Не придирайся. Да и не наше это дело, а посольское. Это уже пусть Зюзин с Ададурова спрашивает, почему тот от царя выходил и плевался. Какая свинья!

– Ладно, – не стал спорить Трофим. – Пусть так. – И снова обратился к рынде: – И вот Ададуров плюнул и ушёл…

– И ещё растёр! – прибавил рында. – И уже только после ушёл.

– А дальше было что? – спросил Трофим. – Не возвращался Ададуров?

– Нет. А после Савва-истопник как выскочит да как начнёт орать!

– Так он что, там давно сидел? Он туда ещё до Ададурова вошёл, так, что ли?

Рында подумал и ответил:

– Вряд ли.

– Тогда он когда туда вошёл?

– Не знаю, – честно сказал рында. Покосился на Ефрема и опять сказал, уже с надрывом: – Не знаю! Он же туда-сюда всё время ходит. А если зябкий день, так царь его так и гоняет топить и топить!

– А в тот день гонял?

– В тот не помню.

– Пётр! – строго сказал Трофим. – Подумай! Вспоминай, пока не поздно. На дыбе будет трудней вспоминать.

Рында молчал, стрелял глазами.

– Ну! – грозно велел Трофим.

Ефрем схватил рынду и начал крутить ему руки. Рында не выдержал и не своим, визгливым голосом воскликнул:

– Откуда я знаю?! Может, он в другую дверь вошёл, а в нашу вышел!

– В какую другую?!

– С другой стороны!

– Где с другой? Что за дверь?

– Э! Э! Э! – зачастил Клим. – Петька! Одумайся! Чего молотишь?! На кол сядешь! – И уже сунулся к рынде…

Но Трофим схватил его и оттащил, сам повернулся к рынде, взял его за подбородок и выкрикнул:

– Молчать всем, суки!

Все затихли. Трофим медленно, едва не по складам спросил:

– Какая ещё дверь, Петруша? Где?

– Ну, я не знаю, – дрожащим голосом ответил рында. – Мало ли. Не может того быть, чтобы в такой важной хоромине была только одна дверь… Не знаю…

И он замолчал. И даже прикусил губу для большей верности. Трофим кивнул Ефрему. Ефрем крепко встряхнул рынду. Но рында даже не пикнул.

– Говори! – строго велел Трофим. – Где вторая дверь? На дыбу хочешь?

Рында понуро молчал. Клим из-за Трофимовой спины сказал:

– Чего ты к нему пристал? Какая ещё вторая дверь? Может, человек оговорился. – И уже со смехом продолжал: – Петрушка! Что молчишь? Навалил в порты?

Рында опять не ответил. Глаза у него были стеклянные.

– Вот так же… – начал было Клим…

Но Трофим его не слушал. Он ткнул рынде под нос целовальный крест и приказал:

– Целуй! И говори: есть там вторая дверь? Есть или нет?

Рында уже открыл рот…

Но тут опять открылась дверь, вбежал ещё один стрелец и закричал:

– Измена! Бунт! На государя посягнули! Боярин велел всё бросать – и к нему!

И, развернувшись, побежал обратно. И второй зюзинский стрелец за ним! И Клим! Тогда и Трофим, прихватив кочергу, кинулся за ними следом. Ефрем, конечно же, остался в пыточной. И Сенька с ним. И пищик. И рында. И все остальные подследственные людишки.

13

Сначала они бежали, с топотом, наверх, потом мимо стрельцов с серебряными бердышами, и, наконец, забежали в просторную хоромину, посреди которой стоял на лавке, чтоб было повыше, Зюзин и что-то приказывал. Вокруг него толпились его люди. Зюзин сразу же заметил Клима и Трофима и воскликнул:

– О! И вы здесь! Слыхали?! Карла сбрендил! Ходит по дворцу и говорит, будто он видел, как царь царевича со злости посохом убил! – И, опять обращаясь к своим, стал приказывать: – Карлу сыскать и взять! Немедля! Сто рублей тому, кто первый его сыщет! Взять!

Толпа отхлынула от Зюзина и стала разбегаться. Клим тоже было развернулся… Но Трофим за ним не побежал, а, обращаясь к Зюзину, воскликнул:

– Государь боярин! Там вторая дверь! Рында показал! В покойной!

– Не до покойных! Карлу ищите! Сто рублей даю! Скорей!

И Зюзин пихнул Трофима в грудь. А Клим тут же схватил Трофима за руку и опять потащил за собой. Тот, сбитый с толку, поддался. Они побежали. Сперва бежали в толпе. Но толпа быстро шугала, кто куда, по переходам и скоро вся разбежалась. Когда Клим с Трофимом остались вдвоём, Клим, бежавший впереди, остановился. Трофим сразу схватился за него и сердито спросил:

– Вы что все, белены объелись? Куда мы бежим?!

– А мы и не бежим, – ответил Клим. – Мы думаем, где искать карлу.

– Какой карла?! – воскликнул Трофим. – У меня свой розыск!

– Розыск чего? – с насмешкой спросил Клим. И сам же ответил: – Того, кто как и почему царевича убил. А карла это дело мутит. Вот и надо карлу взять, чтоб не мутил.

И тряхнул, отцепляясь, рукой. Но Трофим не отпускал его, а продолжал:

– Там есть ещё одна дверь! Вторая! Вот что нам сейчас надо искать!

– Вторая! – повторил с насмешкой Клим. – Рында это со страху брякнул. А поставь его в хомут, он и про третью скажет. А вот слыхал, что карла говорил? Он на царя всклепал, скотина! Так кто нам важнее: рында или царь?! Дверь или карла? Поэтому, покуда не поймаем карлу, никто про твою дверь слушать не станет.

И он опять тряхнул рукой. Трофим отпустил его. Клим усмехнулся и сказал:

– Ишь, какие речи гнусные! Царь на царевича, на свою кровиночку, руку поднял. И подлый народ в это верит. Но мы эту веру вырвем. За сто рублей ефимками. И сразу станем искать твою дверь. А пока айда за карлой. Я знаю, где он, пёс, таится!

И вот тут Клим развернулся. Трофим вслед за ним. Они вместе сошли с лестницы и пошли по переходу. Там было очень темно, они шли на ощупь, держась за стены. Клим молчал. Волки поганые, думал Трофим. Рында про вторую дверь признался. Вот что нужно было бы сейчас разыскивать – вторую дверь, а они за карлой рыщут.

Только Трофим так подумал, как Клим, идущий впереди, сказал:

– Врёт карла. Не было его в покойной. А люди верят! Потому что складно врёт. Потому что, – тут Клим помолчал, оглянулся на Трофима и негромким голосом продолжил: – В прошлом году царь вот так шута убил. Слыхал?

Трофим промолчал. Но Клим всё равно продолжил:

– Вредный был шут. Злобный. Пьяница! Осип Гвоздев его звали. Стал над царём потешаться. Царь говорит: «Оська, молчи, не доводи до греха!» А Оське что? Нажрался водки, как свинья, и опять: «Государь, государь!..» Ну, тот и не сдержался. И посохом по голове его! И прямо в жилку, вот здесь, у виска. Наповал, как говорится. А тут теперь вдруг царевич! Тоже вроде посохом. Оттого народишко и засмущался. И вот Зюзин и послал нас всех этот срам унимать.

– Так мы куда сейчас? – спросил Трофим.

– Как куда! На бабью половину. На царицыну.

Трофим остановился и сказал:

– Не пойду я туда. Ну их!

– А сто рублей? – спросил Клим.

– Голова дороже. Да и почему надо на бабью? Карла ведь не баба же.

– Ну, карла! – сказал Клим. – У него там место. Я это место знаю. Или ты что, заробел? А не заробел, так айда!

И они опять пошли по переходу. Шли в полной темноте. Никто им не встречался. Все двери на их пути были закрыты, нигде никаких ни сторожей, ни рундуков видно не было. И это беда, что не видно, с опаской думал Трофим, а вот сейчас как выскочат из-за угла да спросят: ты чего сюда припёрся, пёс, чего тебе от царских баб нужно? И сразу на кол! А то ещё сперва…

Тьфу! Даже думать не хотелось. Но всё равно ведь думалось: зачем одному столько? Семь жён, двадцать боярынь, говорят, триста боярышень… Ну, это брехня, конечно, где их столько взять, не боярышни это, а девки продажные с Балчуга, за полденьги они на всё готовые, а тут вдруг сам ца…

Опять тьфу! Вот прилипнет же! Трофим перекрестился и постарался больше о таком не думать.

Клим вдруг остановился и едва слышно сказал «пришли!» и стукнул в деревяшку. За деревяшкой была пустота. Никто на стук не отозвался. Клим стукнул ещё раз и тихо окликнул Карпушу. За деревяшкой засветили огонь, это было видно через щель. Потом деревяшку отодвинули. Открылся лаз, и в нём было светло. Клим первым туда полез. Следом за ним полез Трофим.

Там, где они оказались, было тесно, со всех сторон стояли доски, сверху горел свет. А прямо перед ними стоял тот Карпуша – здоровый детина, лицом злобный, в чёрной шапке.

– Ну! – строго сказал Карпуша.

– Шесть алтын! – тут же ответил Клим.

Карпуша подумал и сказал:

– Чёрт с вами. Шесть.

И отступил в сторону. Клим с Трофимом пошли дальше. Сперва Клим молчал и только за поворотом вдруг сказал:

– С тебя три алтына. Карпуше.

– Так ты же ему ничего не давал! – удивился Трофим.

– Он мне ещё больше должен, – сказал Клим. – Мы с ним сочтёмся. А с тебя мне три алтына.

Трофим ничего не ответил. Клим насмешливо спросил:

– Чего вздыхаешь? Жалко стало трёх алтын? Так это у Карпуши три, по-божески. А если бы пошли через Овсея, так там по полтине берут. А у Терентия Михайлыча и по рублю! А в святки и по пять могут загнуть!

– По пять рублей? – спросил Трофим, ушам своим не веря. – За что?!

– Дай пять рублей и отведу, – со смешком ответил Клим. – И не пожалеешь. Всю жизнь после будешь вспоминать.

– А если это… застукают. Тогда что?

– Ну, тогда да, – согласно кивнул Клим. – Царь-государь у нас грозный! И тебя вместе с боярыней…

– Боярыней? – переспросил Трофим.

– А ты как думал! – сказал Клим. – Ну да не трясись ты так! На три алтына идём, никто нас там ловить не станет. Сам ещё оттуда побежишь.

Трофим молчал. Они прошли ещё, после поднялись по лестнице. Наверху, возле той лестницы, стоял рундук, но при нём никого не было, горела только плошка.

– Вот из-за таких мы Нарву потеряли! – сердито сказал Клим, проходя мимо пустого рундука. Потом вдруг сказал: – Тихо!

И его шагов не стало слышно. Трофим тоже пошёл крадучись. Прошли мимо одной двери, после прошли ещё немного… И вдруг Клим резко толкнул дверь и быстро вошёл туда! Трофим, так же быстро, за ним!..

Но всё равно ничего не успел разобрать. Там вначале был какой-то свет, но его очень быстро прикрыли. Стало совсем темно. И ещё там стояла вонища. И тишина – никто не дышал, не шевелился.

– А ну откройте окно, дуры! Ничего не видно! – сказал Клим.

Вначале было тихо, потом бабий голос спросил дерзко:

– А ты кого увидеть хочешь, Крысу-Василису?!

– Открой окно, Ксюха! Я кому сказал! – гневно прикрикнул Клим. – Открой, пока мозги не вышиб.

Открылось окно. Немного просветлело.

– Клим! Клим! – послышалось со всех сторон. – Мы чуть не обделались, а это Клим!

Опять засветился огонь. Трофим увидел, что со всех сторон на него смотрят простоволосые бабы и девки. Но какие! Трофим, не выдержав, сказал:

– Уродки!

И тут они все враз захохотали, загигикали, стали махать руками и подскакивать! А там со всех сторон были устроены лежанки, над лежанками полати, над полатями ещё полати – и везде на них сидели, правильней, вертелись, скакали, визжали, махали руками, дрыгали ногами уродки! Каких только уродок там не было: одноглазые, криворотые, кособокие, бородатые, лысые, носатые, губастые, горбатые, шелудивые, безрукие – теперь они все, как куры на насесте, визжали, кудахтали, ныли, выли кто во что горазд! Теснотища там была неимоверная, и духотища, и вонища, и такой галдёж, что аж закладывало уши.

Только одна уродка не кричала, не плясала и даже не поднимала рук, а внимательно смотрела то на Трофима, то на Клима. Она тоже была уродка хоть куда – пучеглазая и кривоносая, широкогубая, с копной всклокоченных синих волос. Она сидела внизу, на лежанке, в красной душегрее, жёлтых сапогах и почему-то в рукавицах. Смотрела она внимательно и не мигая. Трофим подумал: змея. А Клим тут же крикнул:

– А ну, ведьмы, тихо!

Но, конечно же, никто на эти его слова не обратил внимания. Даже, скорей, наоборот, – уродки стали кричать ещё громче. Тогда Клим шагнул вперёд, склонился к той молчаливой уродке и стал ей на ухо что-то шептать. Все уродки почти сразу замолчали. Клим отступил назад и осмотрелся. Уродки по-прежнему молчали. Потом одна из них не удержалась и спросила:

– Ксюха, что он говорил?

Ксюха, а так звали ту уродку, сердито поморщившись, ответила:

– Хрен его знает. Не расслышала.

По лежанкам, по полатям зашептались, захихикали. Из угла послышалось:

– К кому это они пришли? Может, сразу к нам ко всем?

– Ко всем! Ко всем! – радостно ответили со всех сторон. – Девки, не давай им выйти! Держи двери!

– Дуры! – злобно крикнул Клим. – Сейчас к вам стрельцы придут! Вот они вас натешут! Поотрывают вам всем головы, скотины! Из-за карлы! Из-за вашего Васятки!

И вот они все сразу присмирели. Ага, подумал Трофим, получается, Клим верно говорил, карла где-то здесь, у них! А Клим тем временем добавил:

– Вы мне, дуры, в уши не кричите. Я такого не люблю. И я к вам не забавиться пришёл, а я по делу. Меня Зюзин прислал. – Все молчали. Клим продолжил: – Мне он сказал: сходи, Клим, к уродкам, отнеси им пятьдесят рублей, и пусть они нам отдадут карлу Васятку, а не отдадут, я их всех на колья посажу, пусть с кольями поженихаются! – и засмеялся.

Уродки молчали. Ксюха с укором сказала:

– Ты чего это сегодня такой злой?!

– Я ничего, – ответил Клим. – Как мне воевода велел, так я и передал.

И он оглянулся на Трофима. Трофим подумал и кивнул. Ксюха спросила:

– Какой карла? Отродясь здесь карлы не было. Зачем нам карла?

– Ой, Ксюха! – сказал Клим. – Зюзин тебя собакам скормит.

– Я постная, – сказала Ксюха. – Ваши собаки постных не едят.

– Ой, ой!

– Не ойкай. И зачем нам карла? Какой с карлы прок? Карла девку не испортит. Вот кабы ты к нам приженился, да ещё с приятелем, мы бы тут завтра все брюхатые ходили. Так, девки?

– Так! Так! – сразу послышалось вокруг.

И опять они стали визжать, кривляться, махать руками и приплясывать.

– Девки! – громко завизжала Ксюха. – А ну давайте испытаем их! Девки, валите Климку на меня!

И она упала на спину, задрала ноги! Уродки вскочили! Клим шарахнулся назад! Трофим оказался впереди! Уродки на него надвинулись!..

– А ну! – крикнул Трофим и поднял кочергу. – Поубиваю всех!

И они замерли! И отступили. Ксюха, уже сидя на лежанке и, не сводя глаз с кочерги, хриплым голосом спросила:

– Что это у тебя? Откуда?

– Царь дал, – сказал Трофим, – чтобы вас по горбам поучить.

– Царь! – повторила Ксюха. – Ладно. А карлы всё равно здесь нет. Нет его здесь, я сказала! Пошли вон отсюда! А то как плюну – сам пойдёшь чирьями! И окривеешь! И ослепнешь! Ну!

И она вскочила. От неё крепко разило перегаром. Её пучеглазые глаза стали ещё страшнее!..

А Трофим сказал:

– Сядь, дура, не смеши людей.

Щёки Ксюхи пошли пятнами. Она громко засопела. Трофим как ни в чём не бывало стал осматривать хоромину. В хоромине было темно.

– Огня! – строго велел Трофим.

Ему дали плошку. Он поднял её как можно выше, чтобы осветить углы. Но вокруг было полно уродок, их рожи были везде, или же их тряпки, развешанные вдоль столбов и на верёвках, тряпьё не давало смотреть. Уродки хоть и молчали, но тоже мешали, пялились. – А ну! – опять грозно сказал Трофим и поднял кочергу, шагнул вперёд, уродки расступились, Трофим взошёл на лежанку, мотнул плошкой и велел:

– Убрать здесь всё! Иначе подпалю.

Уродки стали сдёргивать тряпьё. Стало виднее. Трофим пошёл по лежанке, переступил на другую – лежанки там стояли сплошняком, одна к другой, десятка с два вдоль всей стены от окна до двери. Трофим шёл по лежанкам как по полу, светил плошкой и тыкал кочергой куда ни попадя, проверяя, не зарыт ли кто в тряпьё. Но никого пока не находил.

– Климка! – закричала Ксюха. – Куда он в сапогах попёрся, боров?!

– Ему можно, – сказал Клим. – Он из Москвы. Его сам царь позвал. Карлу вашего ловить, скотину.

– Нет здесь никакого карлы!

– Есть!

И только Клим так сказал, Трофим ещё раз ткнул в тряпьё…

И оттуда как кто-то завизжит! А после как подскочит! Махонький, вертлявый, в красном татарском халате, в жёлтой шапке – и как кинется бежать! Трофим – за ним! По лежанкам! Уродки снова принялись орать! Окно закрыли! Погасили свет! Трофим метался наугад, кричал:

– Поубиваю, суки! Где карла?!

И оступился, выронил плошку, плошка упала и разбилась, огонь разбежался по тряпкам, уродки кинулись его затаптывать. Трофим тоже затаптывал. Клим что-то орал, но с другой стороны, возле двери. Это он, понял Трофим, держит дверь, чтобы карла не выскочил, головастый Клим, подумалось Трофиму. Огонь уже затоптали, только было ещё много дыму и совсем темно. Уродки нарочно молчали.

И тут сбоку брызнул свет! Это кто-то распахнул окно, потом туда же подсадили карлу, толкнули – и он провалился в окно – и выпал на ту сторону, исчез. Уродки стали хохотать, все сразу. Трофим кинулся к окну. Окно захлопнулось, опять стало темно. Уродки ещё пуще стали хохотать, хватать Трофима за ноги, за всё, что приходилось. Они хотели повалить его. Где-то сбоку орал Клим, что он поубивает всех. Трофим начал бить кочергой. Просто даже месить, а не бить. Уродки стали с визгом разбегаться. Трофим вскочил и снова побежал к окну, нащупал его в темноте, распахнул, подтянулся…

А пролезть не смог! Окно было очень узкое. Трофим от злости заорал, стал бить по окну кочергой. Но тут к нему подскочил Клим, схватил за руку и крикнул:

– Давай в обход! Через дверь! И на крышу!

Трофим немного унялся. Клим развернул его и потащил к двери. Уродки орали просто несусветно, хватали их, хотели их порвать, сбить с ног… Да не смогли! Клим с Трофимом протолкались, выскочили в дверь, и там Клим заорал:

– Налево! Там чердак! Айда!

И они побежали налево.

14

Через двойные сени они выбежали на галерею – гульбище – и посмотрели вниз, во двор. Внизу карлы не было, там вообще было пусто. Тогда они глянули вверх – и увидели, что карла ловко, как паук, лезет по стене наверх, на следующий этаж. А там окна были широченные, светличные, карла сейчас в такое вскочит – и ищи-свищи! Клим в досаде закричал:

– Ага! Ну ладно! – и выбежал обратно в дверь, протопал в сенях и затих. Это он, понял Трофим, побежал вкруговую, перехватить карлу в светличных окнах. А Трофим остался. Примерился, встал на перила и глянул наверх. Карла – а чего ему, он лёгкий – лез по стене всё выше и выше, и уже почти добрался до светличных окон. Сейчас оттуда высунется Клим и его сцапает. И сто рублей – Климу. А вот хрен! Трофим размахнулся и ударил кочергой об стену, вбил её между брёвнами и подтянулся. Упёрся сапогом, опять ударил – и ещё поднялся. Стало веселей, Трофим хмыкнул. Карла, будто бы это расслышав, остановился, глянул вниз, увидел кочергу и, соступив немного, ударил по ней сапогом. Кочерга не поддавалась. Трофим засмеялся, вырвал кочергу и замахнулся. Карла проворно отскочил и так же проворно, по-паучьи, полез дальше вверх. Трофим, плюясь, полез за ним. Карла уже лез мимо светличных окон. Сейчас оттуда Клим полезет…

Но Клима пока видно не было. Трофим долез до светлицы, обогнул окно, шапка на нём едва держалась, он поправил шапку. Снизу вдруг послышалось:

– Давай! Давай!

Трофим глянул вниз. Там стояли дворовые девки царицыного чина и кричали. Кому это они – мне или ему, – думал Трофим, упираясь сапогом в наличник.

А карла лез быстро и ловко. Дальше будут чердачные окна, в них карла не просунется, думал Трофим, вот там и возьму его, только бы самому не сорваться.

Снизу, из окна светлицы высунулся Клим, крикнул Трофиму:

– Я сейчас! – и вновь пропал.

Это он побежал на чердак, догадался Трофим. Но чем он там может помочь? Не пролезет он в чердачное окно, там даже карла не пролезет.

Карла уже добрался до чердачных окон и сразу полез дальше, к крыше. Перегнулся и залез туда, пропал из виду. Трофим злобно сплюнул. Снизу закричали:

– Не робей, Москва! Он возле трубы сидит! Давай!

Трофим мельком глянул вниз. Там уже сошлась целая толпа поглазеть. Трофим, усмехнувшись, полез дальше. Снизу зычно крикнули:

– Пыжов! Не подведи!

Трофим опять посмотрел вниз. Перед толпой стоял Зюзин и смотрел, придерживая шапку, на Трофима.

– Пыжов! – снова крикнул Зюзин. – Я тебя как учил?! А ну!

Трофим, уже больше не оглядываясь, долез до крыши, зацепился за неё, повис, как червяк, поболтался, подтянулся и залез. Вот только с него свалилась шапка. Снизу сразу закричали:

– Шапка! Шапка!

Трофим лёг на крышу и громко дышал. В глазах потемнело. Карлы на крыше видно не было.

– Он за трубой! – кричали снизу. – Левей! Давай!

А как давать? Черепица была лакированная, скользкая, ухватиться не за что, черепицу везли из немецкой земли, по три рубля за штуку. Трофим, стоя на коленях, сделал шаг вперёд и поскользнулся. Карла выглянул из-за трубы и засмеялся. Трофим замахнулся кочергой. Зюзин снизу закричал:

– Руби! Заплатим!

Трофим ударил в черепицу, вогнал в неё кочергу, подтянулся. Карла перестал смеяться, отскочил. Трофим ударил ещё – и ещё подтянулся. Карла отвернулся и полез наверх. Карла скользил. Сто рублей скользят, думал Трофим, усмехаясь, убьётся – ста рублей не будет. И ещё раз рубанул, подтянулся – и ещё. Потом ещё. Ещё…

Карла залез на самый верх, на конёк, сел на него и утёрся. Трофим ещё раз рубанул и подтянулся. Карла поднялся и встал на коньке. Трофим дотянулся рукой до конька. Карла сплюнул, пошёл по коньку к голове.

Голова у конька была позолоченная, зубы оскаленные, уши прижаты, грива торчала во все стороны. Карла дошёл до головы, глянул перед собой вниз, во двор – и отшатнулся. Оробел карла, подумал Трофим. Высоковато, что и говорить, – и тоже встал на конька. И, расставив руки, пошёл к карле. Карла стоял к нему лицом и ждал. Трофим подошёл ещё и, мимо карлы, глянул вниз, во двор. Толпы там уже не было – вся толпа стояла в стороне, а внизу, почти возле стены дворца, стояли только стрельцы и держали на растяжку здоровенную холстину, саженей три на три, не меньше. В неё будут ловить карлу. Ну а если карла прыгнет мимо, тогда что? Зачем была вся эта маета? Трофим мягко сказал:

– Васятка! Ты на меня не гневайся. Мне царь-государь велел, – и незаметно подступил на шаг. – Как мне было царя ослушаться? Никак! Вот я…

А сам подумал: только бы не мимо! – и быстро ступил вперёд, ещё шире расставил руки, мотнул кочергой, оскалился! Карла шарахнулся назад – и оступился, сорвался вниз, и полетел, закувыркался, прямо на холстину. Трофим, подступив к коньковой голове, видел, как карлу схватили, скрутили и оттащили в сторону. Потом Зюзин глянул вверх, пожевал губами и резко махнул рукой. Трофим перекрестился – и прыгнул.

И тоже попал в холстину. Его удержали, на него надели шапку, его стали хлопать по спине, подбадривать. Трофим был очень рад. Ещё бы: и кочерга была при нём, и руки-ноги не поломаны. Трофим соскочил с холстины, встал на землю, осмотрелся. Вокруг стояли стрельцы, все в белых шубных кафтанах – белохребетники, царская сотня. В одном месте они расступились, вперёд вышел Зюзин, строго глянул на Трофима и спросил:

– Откуда ты такой?

– С крыши, – ответил Трофим, уже чуя неладное.

И не ошибся – Зюзин продолжал:

– С какой крыши?

Трофим показал на ту, с которой спрыгнул.

– Так это же царицын терем! – грозно воскликнул Зюзин. – Как ты, пёс, туда попал? Как смел?!

– Я… Это… – только и сказал Трофим. – Догоняли! Не заметили!

Зюзин ещё раз посмотрел наверх, прибавил:

– А как черепицу изгваздал! Сколько казне убытку!

Трофим понял, что пропали его сто рублей, и вздохнул. Зюзин вдруг смягчился и сказал:

– Ладно. Пока что не до этого, – отвернулся и позвал: – Овсей!

Вперёд других вышел стрелец с карлой в руках, в охапке. Карла кусал губы и пыхтел. Зюзин вырвал у Овсея карлу, перехватил его одной рукой за шиворот и, так и держа перед собой, пошёл вперёд. Стрельцы раздались на две стороны. Зюзин велел Трофиму догонять. Трофим догнал, они пошли через стрельцов.

За стрельцами стояла толпа дворовых. Зюзин остановился, поднял карлу над собой, потряс им как пустым мешком и начал выкрикивать:

– Православные! Вот он, поганый пёс смердячий! Слыхали, что он брехивал? А вот он сейчас у нас одумается! Я его к царю снесу, и пусть он там расскажет, как оно на самом деле было!

Зюзин пошёл через толпу к крыльцу. Трофим пошёл за ним, а за Трофимом – стрельцы. Толпа стояла и немо молчала. Карла вертелся в зюзинской руке, корчил рожи и пытался вырваться, да всё напрасно.

15

Но опять пошли в покойную. Ставни там были уже составлены, окно открыто. Но всё равно свету в палате не хватало. Пора поздняя, ноябрь, думал Трофим, а снегу ещё толком нет.

Зато было натоплено, как в бане. Зюзин поставил карлу на пол, но продолжал держать за шиворот, и с одобрением сказал:

– Ого! Дров не жалели! – и спросил: – Кто здесь сегодня истопник?

Один из стрельцов ответил, что Андрюшка. Зюзин засмеялся и прибавил:

– Славно топит! Теперь будет всё время здесь топить. Вместо того Саввы. Савва не жилец! Да как и этот пёс.

Сказав такое, Зюзин разжал пальцы. Карла свалился на пол, но тут же вскочил и гневно посмотрел на Зюзина. Зюзин его поддразнил:

– Зыркай, зыркай! А всё равно ты уже не жилец. Такое всклёпывать на государя, аспид!

Карла сердито ощерился. Но Зюзин уже не смотрел на него, а подошёл к закусочному столику. Столик был до самого пола накрыт дорогой парчовой скатертью. Карла вполне может под ней спрятаться, подумал Трофим. Зюзин опять заговорил:

– Смотрите, православные, запоминайте. На царёв суд взираете! – И тут же окликнул: – Гришка!

Вышел Гришка, скорописец, пощёлкал пером об ноготь. Зюзин кивнул ему записывать, оборотился к карле и велел назваться. Карла в сердцах ответил:

– Василий сын Петров Карась.

Голос у него был бабий. Гришка записывал, перо скрипело. Зюзин глянул на Трофима. Трофим сунул карле крест. Карла чмокнул крест и отвернулся.

– Басурманин, – сказал Зюзин. – Сразу видно. Но ладно. Рассказывай!

Карла, облизнувшись, начал говорить:

– А что я ещё скажу? Я же уже рассказывал: эти стояли как столбы, вниз не смотрели, я мимо них прошёл, дверь приоткрыл, мне много не надо, я не жирный…

– Стой! Стой! Стой! – перебил его Зюзин.

И повернулся к стрельцам. Один из них выступил вперёд.

– Иди вниз, – приказал ему Зюзин, – и приведи рынд этих, нелюдей. Пусть послушают, какая от них польза, как они службу несут, скоты!

Стрелец вышел. Зюзин велел карле продолжать, и тот продолжил:

– Вот я тогда сюда пришёл, никого здесь ещё не было. А я был с пирогом, с медовым. Я на поварне его взял. Укромно. И унёс. А тут сел под скатерть и сижу. Вдруг слышу – дверь открылась. После слышу государев голос, и он что-то выговаривает, очень грозно, но негромко. А второй голос только покашливает. Но я его сразу узнал, это царевич был. И вот подошли они прямо ко мне, к столу, встали. Вот здесь – царь, вот здесь – царевич. И, слышу, царь уже погромче говорит, что, может, надо бы велеть, чтобы принесли им сюда перекусу, а то он проголодался. А царевич ему в ответ злобно: не надо! И царь уже тоже со злом сказал: как это не надо, не учи меня! И посохом об пол бабах! А дальше ещё злее: что ты за привычку взял везде лезть вперёд?! Ничего ты ещё не понимаешь, не одолеть нам сейчас ляхов, надо с ними мириться, я к ним и послов уже послал… А царевич, тоже очень зло, в ответ: не стану я с ними мириться. Не хочешь, я тогда один на Псков пойду, ляхов побью, и псковитяне мне тогда… А царь ему: ах, так! А вот тебе! Бац ему посохом! Бац…

– Врёшь! – крикнул Зюзин. – Брешешь, пёс! Наш царь зверь, что ли, чтобы на царевича кидаться? Да ещё с посохом?!

– Так… – начал было карла.

Но Зюзин уже продолжал, очень громко:

– Опять брешешь! Царь не зверь! Да и не сказал бы он такого! Царь и не думал с ляхами мириться! Мы же тогда утром Сёмку Ададурова гонцом в Псков собирали, и что царь ему наказывал? Сёмка, скажи моим рабам, что я, царь-государь, их не забыл, а собираю войско, и с тем войском к ним приду! А вот царевич, тот, наоборот, шипел: нельзя ляхов дразнить, надо с ними замиряться, надо им Ливонию отдать, и Полоцк, и Нарву, и…

Тут Зюзин вдруг замолчал и осмотрел всех, кто там был, а после снова повернулся к карле и, хитро прищурившись, сказал:

– Так, говоришь, ты под столиком сидел? Под скатёркой? И слушал? Ну так опять туда залезь. А мы на это посмотрим.

Карла повернулся к столику, приподнял угол скатерти, полез… И застрял. Чертыхнулся, ещё раз полез… И отступил, злобно выкрикнув:

– Туда нельзя! Там доски!

И в самом деле, теперь, когда скатерть была задрана, открылось, что под столиком набиты две широкие доски – крест-накрест.

– Их там раньше не было! – добавил карла. – Я сколько раз туда лазил!

– Как это не было? – сердито спросил Зюзин. – А это что?!

– Это их кто-то прибил! Тогда их не было!

Доски и в самом деле были новенькие, жёлтые. Но Зюзин всё равно сказал:

– Брехня это. И все твои слова – брехня. Никто здесь ничего не прибивал.

– Нет, не брехня! – крикнул карла. – Вот хоть у Спирьки спроси! Спирька здесь лет двадцать служит, он здесь каждую занозу знает!

Зюзин обернулся, велел:

– Клим! А ну давай сюда этого Спирьку! И живо!

Трофим тоже обернулся и увидел: Клим стоит в двери. Вот Клим и нашёлся, подумал Трофим. Но Клим тут же поклонился Зюзину и вышел – за Спирькой.

– Вот так, – продолжил Зюзин, снова обращаясь к карле, – сейчас мы тебя проверим, деревянная твоя башка. Брехать надо с умом. Сказал бы, что сидел под лавкой, и всё шито-крыто было бы. А так вот какая незадача – доски! Да не сидел ты здесь тогда и ничего не слышал! А я вот государя слушивал, когда он Сёмке Ададурову говаривал…

И Зюзин опять начал молоть про то, как царь напутствовал Ададурова и говорил, чтоб тот сказал пскопским…

Ну и так далее. Карла смотрел куда-то в сторону, за печь. Что-то нечисто здесь, думал Трофим, здесь кто-то – Зюзин или карла – брешет. Или даже оба. А вот рында не брехал, когда сказал, что здесь, в покойной, есть ещё вторая дверь. Вот это бы узнать наверняка, вот бы найти её, вот это важно! А доски что! Их, может, всего только час тому назад прибили. Клим прибил. Столик вчера был… А вот какой он был вчера? И была ли на нём эта скатерть? Или был рушник?

Только Трофим так подумал, как открылась дверь и вошёл Клим, ведя перед собой Спирьку, государева комнатного сторожа. Вид у Спирьки был довольно бодрый, даже почти весёлый, он, наверное, был очень рад, что его вывели из пыточной. Ну да только ещё неизвестно, будет ли ему от этого какая польза, подумал Трофим, затыкая кочергу за пояс. Зюзин тут же окликнул:

– Трофим!

Трофим выступил вперёд и поднял целовальный крест. Спирька чмокнул крест, назвался Спиридоном, но тут же исправился: «Спирька». Зюзин на это усмехнулся и спросил, давно ли он здесь служит. Спирька уверенно ответил, что на Покров было семнадцать лет.

– Всё ли ты здесь знаешь? – строго спросил Зюзин.

– Всё.

– И этот столик знаешь?

– Знаю.

– А эти под ним доски?

– Доски тоже знаю.

– Когда они здесь появились?

– На прошлой неделе.

При этих словах карла взвизгнул, но Зюзин велел молчать – и карла замолчал. Зюзин опять стал спрашивать:

– Зачем здесь эти доски?

– Столик расшатался, – сказал Спирька. – Царь велел досок подбить. Подбили.

– Ещё до той беды?

– До той, конечно.

– Кто подбивал?

– Иван Пень, светличный плотник.

– Позвать Ивана! – велел Зюзин.

Пошли за Иваном. Зюзин сказал Спирьке:

– Вот это служба! Тебе за это моя милость: велю Ефрему, чтобы он тебе кнуты уполовинил. – После повернулся к карле и сказал:

– Вот как надо служить, дубина. Понял?

Карла молчал, опустив голову.

– Вот! – продолжил Зюзин, с гордостью осматриваясь по сторонам. – Правда всегда наверх выйдет. А неправде срубим голову! Ты меня слышишь, пёс?

Карла проворчал, что слышит.

– Э! – сказал Зюзин, усмехаясь. – Кабы сразу рубить голову, это бы тебе была большая милость. А так я сперва велю перетереть тебя верёвками. Видал, как перетирают? А как варят в кипятке? Так и тебя, может, сварить? Да накормить свиней?

Карла молчал. Тогда Зюзин сам ответил:

– Свиньи не станут тебя жрать, побрезгуют. – И вдруг очень строго спросил: – Зачем брехал? Зачем на себя такой грех взял – царя порочил?!

Карла шмыгнул носом и ответил:

– Обидно мне стало, боярин. Пскопской я. Пожалел я Псков. Дай, думаю, скажу, вдруг царь послушает…

– Болван! – строго сказал Зюзин. – Я же толковал уже: царь-государь стоит за Псков. Я, говорит, как только войско соберу, так и пойду на Псков и там королю Степану его мышиные усы повыдираю, чтобы моих пскопских не обижал!

И Зюзин засмеялся. Спирька тоже засмеялся, но негромко.

– А ты молчал бы, пёс! – грозно прикрикнул Зюзин. – Почему это у тебя здесь по палате невесть кто шастает, ворованные пироги под стол таскает и там их без спросу жрёт! А? Почему?!

Лицо у Спирьки сразу пошло пятнами.

– Ладно, – сказал Зюзин. – Придёт ещё и твой черёд. – И, повернувшись к карле, продолжал: – Ну а ты, если сюда давно повадился и часто здесь бывал, теперь скажи: не замечал ли тут чего нечистого?

Карла подумал и ответил:

– Замечал.

– О! – сказал Зюзин. Осмотрелся и спросил: – И какой он из себя, этот нечистый?

– Не рассмотрел, – сказал карла. – Он же всегда в углу сидит, за печкой, а там темно, – и указал, где именно.

Трофим, как и все остальные, невольно посмотрел туда, куда указывал карла, но там опять было темно. Зюзин сердито хмыкнул и спросил:

– Зачем он там сидел?

– Как зачем? – воскликнул карла. – Чтобы царя убить!

– Как это убить?

– А очень просто! Вот так!

И тут карла вдруг выхватил из рукава небольшой ножик и ткнул им себя в грудь, прямо в сердце! И упал. Зюзин с Трофимом кинулись к нему. Карла хрипел, у него изо рта шла кровавая пена.

– Карла! – кричал Зюзин. – Зачем ты себя убил? Зачем опять набрехал?! Отвечай!

Но карла только хрипел, плевался кровью и закатывал глаза. И вдруг затих. Зюзин поднялся, отряхнул руку об руку и зло сказал:

– Вот гад! Нарочно сам себя убил. Чтобы я был виноватый.

Открылась дверь, вошли стрелец и дворовой. Стрелец сказал:

– Иван Пень, светличный плотник. Который доски прибивал.

Дворовой поклонился. Трофим поднял крест для целования.

– Уже не надо, – сказал Зюзин. – Злодей и так во всём сознался. И повинился. Пошли вон!

Стрелец и дворовой поспешно вышли. Зюзин оглянулся, отступил и сел на лавку. Осмотрелся и мотнул рукой – очень размашисто. Все быстро потянулись в дверь. В покойной, кроме Зюзина, остались только Клим с Трофимом. И мёртвый карла лежал возле столика. Ковёр вокруг карлы был тёмный, в крови. Зюзин посмотрел на карлу и сказал:

– А что! А если и вправду кто под столиком сидел? А после выскочил…

– Рост у него малый, – сказал Клим. – Не дотянулся бы.

– Сам знаю! – злобно воскликнул Зюзин. – А всё равно ведь кто-то был! Вот и Савва сказывал про тень за печью! А теперь и Спирька. – И вдруг, повернувшись к Трофиму, велел: – Чего стоишь? Ищи!

Трофим промолчал, подумал: нужно вторую дверь искать, и я поискал бы, да ты разве дашь?!

Зюзин, уже ещё злобней, продолжил:

– Или сам Савва и убил. А что?! Позолотили ручку, и он убил. Или всё же карла? Или тот, из-за печи?

– Может, и тот, – сказал Трофим. – Но тут надо ещё посмотреть.

– Смотри, смотри! – сказал Зюзин. И вдруг со злостью прибавил: – Ладно! Так и порешим: смотри, пока светло! Пока солнце не зашло, смотри. А вечером вернусь, спрошу. К вечеру никого не найдёшь, сам за всё ответишь, так и знай! Выну тебе глаза, скотина! – и развернулся, и пошёл к двери.

Но не успел он до неё дойти, как она вдруг распахнулась, и стрелец ввёл рынду Петра Самосея – того самого, который проболтался про вторую дверь. «Царица Небесная, – радостно подумал Трофим, – сейчас я у него всё вызнаю!»

Да только куда там! Зюзин развёл руки, зачастил:

– Эй! Уже не надо! Злодей уже во всём сознался. А этого веди обратно. И кнута им там всем для острастки! И всех выпустить!

Так, с разведёнными руками, Зюзин и вышел в дверь и вытолкал перед собою рынду вместе со стрельцом. И дверь за ним закрылась.

Трофим посмотрел на Клима. Клим спросил:

– А что теперь?

Трофим смотрел на карлу и молчал. Потом посмотрел на Клима и ответил:

– Я бы водки выпил.

– Это можно, – сказал Клим. – И это здесь недалеко. Я покажу.

Трофим шагнул к карле и наклонился над ним. Голова у карлы была здоровенная, а глаза чёрные, навыкате. Глаза были безразличные, как у всех покойников, ничего в них нельзя было высмотреть. А какие глаза будут у него, когда Зюзин велит их достать? Трофим поморщился.

– Айда, что ли, – сказал Клим, – не то водка простынет.

Трофим закрыл карле глаза и вслед за Климом вышел из покойной. А карла так и остался лежать возле столика.

16

Они вышли и пошли по переходу. По дороге им то и дело встречались рундуки, при рундуках стояли царёвы сенные сторожа с серебряными бердышами. Клим показывал овчинку, что-то тихо говорил, и сторожа расступались. Потом Клим и Трофим свернули в небольшие сени, за ними в ещё одни – и оказались в горенке, судя по запахам, рядом с поварней. Горенка была пуста. Они сели к столу.

Открылась дальняя дверь, из неё вышел служитель, внимательно посмотрел на Трофима, недовольно мотнул головой и, уже обращаясь к Климу, спросил, подобру ли он пришёл. Клим ответил, что пока что подобру, и тут же сам спросил:

– А что у тебя сегодня?

– Всё, что хочешь, – ответил служитель. Опять глянул на Трофима и добавил: – Государь же не ест ничего. Не носили к нему даже. Всё здесь так и стоит, остывает. Сам не вкушал и боярам не дал.

– И наш боярин тоже там, при государе? – спросил Клим.

– Кто это ваш? – настороженно спросил служитель.

– Теперь уже скоро всех наш! – со значением ответил Клим.

Служитель на такую дерзость только сверкнул глазами, а вслух ничего не сказал, велел немного подождать, и вышел. Это они про Годунова так, подумал Трофим, ведь если царевич Иоанн преставится, то наследником станет Феодор, а Годунов ему шурин, вот он и станет всем «наш».

Вошли служки, стали накрывать на стол. Стол был, конечно, пятничный, постный, но в то же время царский. Каких там только разносолов ни было! Трофим не сдержался и, указав на одну из диковин, спросил, что это такое. Клим со значением ответил, что это яблоко индейское, лимон, очень кислющее. И тут же прибавил:

– Зато какая у них водка мягкая!

После взял большой синий стеклянный кувшин, налил из него по шкаликам, сказал здравие царю с царевичем, и они выпили. Водка и вправду была сладкая, как мёд. Трофим придвинул к себе миску щей, щи оказались осетровые, и начал есть – не спеша, хоть и был крепко голоден.

Клим взял калач, надкусил и задумался. Потом так же задумчиво сказал:

– Карла горазд глотку рвать. На Псков пойти, ага! Так же и царевич говорил. Да-да! – уже сердито продолжал Клим. – Не слушай Зюзина, он тебе сейчас расскажет! А на самом деле было вот как: это царевичева выдумка, это он хотел идти на Псков. Ему что? Дело молодое, горячее. И он пошёл бы. Да государь не дал. Я, сказал, пока жив, сам буду решать! И послал к литве, к их королю Баторию, наших послов, мириться. А зачем так? Да затем, что это только у царевича в голове больше ничего не помещается кроме как Псков да Псков. А царь-государь Иван Васильевич весь белый свет сразу видит – от Аглицкой земли и до Опоньской, и от Полночного моря до Туретчины. Вот как царь должен смотреть! Свет на Пскове клином не сошёлся. Вон там же, рядом, наша Нарва как? А уже никак. Прохезали мы нашу Нарву. Теперь там шведы. Пока мы с литвой тягались, тут уже шведы набежали. Ям схапали, после Копорье, теперь Нарву. Так они скоро и под Новгород придут! Вот о чём сейчас надо думать: как шведов в Новгород не допустить, вот что важней всего. И царь так и подумал, и решил: надо послать к литве послов, сказать: так, мол, и так, твоё величество Степан Баторий, хрен с ней, с Ливонией, бери её, владей, а нам оставь Псков. А Баторий отвечает: мало! Тогда мы ему: а бери к Ливонии ещё Нарву в придачу, хочешь?

– Как это Нарву? – с удивлением спросил Трофим. – Ты же говорил, Нарва уже не наша – шведская.

– Воооот! В корень зришь! – сказал Клим. – А мы всё равно отдаём. Как свою. И вот когда Степан пойдёт на Нарву, он своё войско из-под Пскова выведет. И будет со шведами биться. Под Нарвой! Смекаешь? Передышка нам какая получается?! И пока литва будет со шведами биться, мы ещё войска туда подведём… Ну, понимаешь! Вот так и царь царевичу втолковывал. А тот ни в какую: сам пойду! Прямо сейчас! А царь…

И Клим вдруг замолчал, откашлялся. И даже глаза отвёл.

Трофим, немного помолчав, спросил:

– И царь Иван тогда что?

– Что, что? – будто не понял Клим.

– Ну, это…

– Посохом? Как карла набрехал? Так пойди и скажи Зюзину!

Трофим, помолчав, сказал:

– Зюзин сегодня сам ко мне придёт.

И поморгал, как будто проверял, глаза ещё на месте или уже нет. Клим на это хмыкнул и сказал:

– Ну, до ночи ещё вон сколько! А что делов? Сошёл к Ефрему, взял Савву…

– Нет, – сказал Трофим, – не по-христиански это как-то.

– Тогда что! Тогда помучайся! – насмешливо ответил Клим. – Трофимка-мученик!

Трофим тяжело дышал, молчал. Клим тоже помолчал, потом сказал в сердцах:

– Чего сопишь? Не сопеть надо, а искать! Вон у царя была беда какая! Тут тебе и ляхи, и литва, и шведы. Тут и от кесаря приехали. Антон Посевин, посол. От самого Папы, слыхал про такого? А царь-государь с ним сиживал и говорил. И уже выговорил то… – Но тут Клим спохватился, мотнул головой и сказал: – Много чего Папин посол царю наобещал. Посмотрим, что будет на деле. И вот когда Степан уйдёт под Нарву, мы тоже сможем идти на Ям и на Копорье. На шведов! И вот за это надобно до дна!

С этими словами он опять налил. Взял свой шкалик, поднял и, через него глядя, продолжил:

– А царевич заладил: Псков, Псков! Вот и оставь царство на такого.

Трофим подумал и спросил:

– А Фёдор разве будет лучше?

– Фёдор! – с усмешкой сказал Клим. – А что Фёдор? Фёдор же будет не один. С боярами!

– А… – начал было Трофим…

Но Клим перебил его, сказал:

– Да и не наше это дело. Наше дело – разыскать злодея. Знаешь, где его разыскивать?

Трофим в ответ только хмыкнул. Клим насупил брови, промолчал. Выпил, взял калач, ещё раз надкусил его и стал пристально смотреть на Трофима. Потом недобрым голосом сказал:

– А Зюзин не шутит. Зюзин как скажет, так и будет. Сказал: «глаза выну» – и вынет. Вот увидишь!

– Если вынет, уже не увижу, – ответил Трофим, улыбаясь.

Клим, не глядя на Трофима, пододвинул к себе миску и начал хлебать уху. Так же и Трофим – сперва доел щи, после карасей в пшене, после сморчков, после пирогов с горохом, раков, щуку чёрную верчёную, всё это запивая водкой. Да и Клим без дела не сидел, а только шваркал ложкой да покрякивал. А как только доел, сразу встал, сказал, что служба есть служба – и они опять пошли в покойную.

17

Трофим шёл за Климом, смотрел ему в спину и думал, что перво-наперво надо разобраться вот с чем: есть вторая дверь в покойной или нет. Если она есть, тогда и в самом деле туда мог пробраться чужой и затаиться где-нибудь. Ну а если её нет, то никакого чужого там не было, и это царь царевича прибил, как карла и рассказывал. Карла сидел тогда под столиком, карла не врал, а доски уже после присобачили, чтобы ему веры не было. Вот так! Есть вторая дверь – надо искать злодея, нет – никого искать не надо, и так всё понятно. И что тогда дальше?! Куда идти и кому говорить? И на кого?! И язык не отнимется?! Поэтому Трофим шёл сам не свой, ничего вокруг не видя, и в душе молил: Боже Правый, сделай так, чтобы там была вторая дверь, сделай, Боже, даже если её раньше там и не было, а сделай! Вот что у Трофима в голове тогда кипело. Клим, шедший впереди, молчал и не оглядывался.

Когда они подошли к покойной, там при двери стояли уже другие, незнакомые Трофиму рынды. Один из них хотел было спросить, куда это они лезут, и уже даже открыл рот, но глянул на Клима, напугался и застыл. Клим толкнул дверь, и они вошли.

В покойной всё было по-прежнему – окно стояло незаставленное, возле столика лежал, лицом вверх, мёртвый карла. И было совсем нетоплено. Они подошли к столику. Трофим ещё раз посмотрел на карлу, перекрестился и сказал:

– Не по-людски это. Прибрали бы.

– Куда его теперь? – сердито сказал Клим. – Сам на себя руку поднял. Никто такого отпевать не станет.

– Так что, он теперь всё время будет здесь лежать?! – спросил Трофим.

Клим мотнул головой, промолчал, вернулся к двери, раскрыл её, кликнул подмогу. Вошли двое сторожей. Клим им велел забрать карлу. Они подняли его и понесли. Клим шёл за ними, говоря, куда надо нести – вниз, к Ефрему. Они вместе подошли к двери, и там Клим стал им что-то объяснять…

Только тогда Трофим решился – и, даже не перекрестившись, шагнул к печи, а там за печь, туда, где нашли кочергу, и сразу подступил к самой стене, завешенной коврами, и начал простукивать её – быстрей, пока Клим не вернулся. Ещё быстрей. Ещё!..

И попал в пустоту! Нашёл, подумал он, вторая дверь! Злодей туда сбежал! Истопник правду сказал, не царь царевича прибил – злодей, надо искать злодея, лихорадочно думал Трофим, слава Тебе, Боже! Трофим ещё раз стукнул – и опять в пустое! Радость-то какая, Господи! Един Ты свят!..

Как вдруг из-за спины послышалось:

– Что ищешь?

Трофим обернулся. За ним стоял Клим. Клим усмехнулся, повторил:

– Ищешь, спрашиваю, что?

Трофим тоже усмехнулся и ответил:

– Вторую дверь искал, вот что. И нашёл. – И тут же спросил: – Ты про неё раньше знал?

Клим утвердительно кивнул.

– А почему мне ничего не говорил?

– Про неё никому знать не велено.

– Да это как… – начал было Трофим.

Но Клим поднял руку, Трофим замолчал, и Клим спросил:

– Ты в Кремле, в государевых палатах, был?

– Ну был.

– И там как? Из царёвой опочивальни только одна дверь?

– Одна. В крестовую.

– Одна? – переспросил Клим насмешливо.

Трофим молчал. Чего было сказать? Что из опочивальни есть вторая дверь, в чулан, а из чулана, минуя крестовую, в ближнюю комнату. И это что! А есть и ещё одна, третья дверь, из опочивальни – через сенцы и на лестницу, а оттуда вниз, в мыльню, а из мыльни сразу три двери – одна во двор, вторая под лесенку, а третья…

Но дальше Трофим думать не стал, чтобы даже в мыслях не проговориться. А Клим сказал:

– Вот видишь, и там не одна. А ты хочешь, чтобы государь сюда вошёл и как в мышеловку влез? Вот для того и сделана вторая дверь, чтобы такого не стряслось.

– Зато через неё тогда кто-то вошёл! – сказал Трофим. – А после выскочил!

– Если бы выскочил, мы знали бы, – ответил Клим.

– Так с той стороны что, тоже сторожа стоят?

– Какие сторожа! Дверь потайная. Если сторожей поставить, всё про неё сразу узнают.

– А нет сторожей, в неё кто хочешь влезет!

– Не влезет. В ней секрет. Секрет не знаешь – не откроешь.

Сказав это, Клим оттеснил Трофима, подступил к стене, сунул руку под ковёр, там что-то щёлкнуло, другое что-то скрипнуло…

Дверь приоткрылась. За ней была темнота.

– Что там? – тихо спросил Трофим.

– Чулан, – так же тихо ответил Клим. – А дальше ещё одна дверь. В закуток. Под лестницей. От закутка до рундука восемь шагов. При рундуке стоят шесть сторожей. Пять сторожат рундук, а шестой смотрит – всегда, глаз не сводя – только под лестницу, на потайную дверь. Это его служба. В тот день, в тот час, служил Марьян Игнашин. Марьяна после ставили к кресту, и Марьян показал, что никого там не было, никто в дверь не входил, никто из неё не выходил. И крест поцеловал на том.

– Ну мало ли, – сказал Трофим.

– Что мало?! – вызверился Клим. – Да у него сам Зюзин спрашивал! Кто это ему скривит?! Да и Марьян не из таких, чтобы кривить. Я за Марьяна… – Тут Клим замолчал, нахмурился, а после нехотя прибавил: – Вот почему тебе про эту дверь не говорили. Не открывали эту дверь тогда! Вот Зюзин и сказал: зачем, чтоб всякий пёс про неё знал?!

– Я, что ли, пёс? – спросил Трофим.

– Ну, – сказал Клим, – и я пёс тоже. А что ты думал? У Зюзина все псы.

Трофим, помолчав, сказал:

– А надо всё-таки сходить туда. Открой мне.

– Ох! – сказал Клим. – Я-то открою. Мне что? А вот тебе…

– Открой, я говорю!

Клим пожал плечами, открыл дверь. Они вошли в чулан. Там было совсем темно. Клим шагнул дальше. Трофим шагнул за ним – на ощупь. Клим чем-то брякнул, что-то опять скрипнуло. Приоткрылась ещё одна дверь…

18

Они вышли через эту, уже третью, дверь и оказались в тёмном закутке под лестницей. С одной стороны шёл свет. Трофим повернулся туда и увидел рундук. При рундуке сидели сторожа…

И вдруг один из них, крайний, вскочил и повернулся прямо в сторону Трофима. Это, наверное, и был тот сторож потайной двери, и он услышал, как она открылась… Но в темноте он ничего не видел. Клим вполголоса сказал:

– Я сам им всё скажу. А ты помалкивай.

И первым вышел из-под лестницы. За ним вышел Трофим. Теперь уже все сторожа вскочили. Клим поднял красную овчинку так, чтобы она всем была видна, и сказал:

– Мы по государеву делу. Сидеть! Я кому велел?! – прибавил он уже очень сердитым голосом.

Они сели на свои места. Молчали и даже не шевелились. Только один из них, наверное, десятник, не утерпев, сказал с укором:

– Климка, ты чего это?!

– Климка в чулане водку жрёт, – строго ответил Клим. – Фрол Щербатый! Встань!

Десятник, а это и был Фрол, нехотя поднялся.

– Когда заступили? – спросил Клим.

– С самого утра.

– Все у тебя на месте?!

– Все.

– А где тогда Марьян Игнашин?

– Так сегодня не его черёд, – ответил Фрол уже не так уверенно.

Клим это сразу почуял! И грозно сказал:

– Я спрашиваю, где он, а не чей черёд. Где, отвечай!

Фрол молчал.

– Запил, что ли? – спросил Клим уже без злости.

– Нет, не запил! – сказал Фрол очень сердито. И ещё сердитее прибавил: – И не надо меня в это впутывать! Я и тогда здесь не стоял, я и сегодня на подмене. Я за Марьяна не ответчик. Про него к Никифору иди!

– А что случилось? – спросил Клим.

– А я откуда знаю?! – сказал Фрол. – Иди к Никифору и спрашивай.

– Ну хоть не всё скажи!

– Не велено болтать! – ответил, как отрезал, Фрол. – Иди к Никифору, я говорю. Он у себя сейчас. Здесь близко.

Клим больше ничего не спрашивал, а только махнул Трофиму, и они, мимо того рундука, пошли по переходу. Вот так дела, думал Трофим. Тот, кто тогда за той дверью присматривал, теперь пропал. Неспроста это! И спросил:

– Никифор, это кто?

– Сторожничий Верхнего житья, – ответил Клим. – На царёвом верху за порядком смотрит. Зверь!

Когда они, минуя сторожей, зашли к Никифору, зверем он не показался. Это был невысокий, заспанный человек, лицо помятое, бабье, бородёнка редкая. Лежал, прямо в сапогах, на лавке и подрёмывал. Увидев вошедших, сердито зевнул, сел на лавке, поискал шапку, надел, проморгался и спросил:

– Чего вам?

– Доброго здоровьичка, – вместо ответа сказал Клим.

– Где его взять, здоровьичко? – ответил Никифор, зевая. – С того дня не разувался. Дома не был. Сплю в сапогах! Чего вам?

– Розыск ведём, – сказал Клим. – Вот, из Москвы подмога. – И он кивнул на Трофима.

Никифор стал рассматривать Трофима. После усмехнулся и сказал:

– Подмога! А чем ты можешь подмогнуть?!

– Я, – вдруг сказал Трофим, – могу много чего. Я тогда в Новгороде был, когда государь там гневался.

– Э! – сказал Никифор. – Многие тогда там были. И я был. А тебя что-то не видел.

– Значит, дело у меня было такое, чтобы на меня никто не зыркал.

– Там только одно такое было!

– Вот я его и делывал.

Никифор посмотрел на Клима. Клим утвердительно кивнул. Никифор опять стал смотреть на Трофима. Клим прибавил:

– Его сам царь велел сюда позвать. И я в Москву за ним ездил.

– Ну, если так… – сказал Никифор и задумался.

Трофим откашлялся и начал говорить:

– Нам нужен сторож Марьян Петров сын Игнашин. Он на известном рундуке сидел и сам знаешь за чем приглядывал. Где он сейчас?

– Зачем вам вдруг Марьян? – спросил Никифор.

– Значит, нужен, если спрашиваю! – уже сердито ответил Трофим. – И это я пришёл спрашивать. А ты будешь мне отвечать, если не хочешь отвечать Ефрему.

Никифор помрачнел. Снял шапку, помял её в руках, опять надел. И начал говорить в сердцах:

– Чего вы к этому Марьяну привязались? Марьян как Марьян. И тогда, когда всё это утворилось, у вас, на вашей стороне, у нас тут было тихо, как в погребе. После оттуда прибегают вдруг – и сразу к Марьяну: что видел, что слышал?! А что он мог им на это сказать? Так и сказал, что ничего, и крест поцеловал на этом. И отвязались, и ушли. И всё.

– Что всё? – строго спросил Трофим. – А дальше было что?

– Время вышло, пришла смена, их с рундука сменили, и они ушли. И с ними и Марьян. Все по домам.

– А дальше?

– Дальше ничего. Пропал Марьян. Вчера должен был заступать, а не явился. И мы что? Пошли к нему, а хозяйка говорит: не знаю.

– Что за хозяйка?

– Да жена его. Не знаю, говорит, не приходил, я думала, он там, у вас, сказала.

– Как это так? – спросил Трофим.

– А он такой был. Домой не всегда возвращался. Бывает, как застрянет здесь, так по неделям вожжается.

– Где застрянет?

Никифор молчал.

– Где?! – ещё раз спросил Трофим. – Куда он тогда ушёл?

Никифор тяжко вздохнул и ответил:

– Как куда? На ту половину, я думаю.

Трофим посмотрел на Клима. Клим сказал:

– На ту половину, на царицыну. Тут рядом, в среднем житье.

– Что там за место такое? – спросил Трофим.

Никифор помялся и ответил:

– Возле Мастерской палаты. Там, где белошвейные мастерицы. А это ещё дальше.

– Где? Как то место называется?

Никифор не ответил. Трофим посмотрел на Клима. Клим помолчал и спросил:

– Это у Мотьки, что ли?

Никифор, поморщившись, ответил:

– У неё.

Клим покачал головой и сказал:

– И не робел!

Никифор усмехнулся и ответил:

– От этого ещё слаще!

– Ну и дальше что? – спросил Трофим.

– Послали человека к Мотьке. А она сказала: нет, он к ней не приходил.

Трофим спросил:

– Крест ей давали целовать?

– Ей? – переспросил Никифор. – Крест? – и тихо засмеялся.

Трофим посмотрел на Клима. Клим спросил:

– А сами вы его искали хоть?

– А как же! – ответил Никифор. – Мы по дороге от нас к Мотьке все углы обнюхали, ощупали. И ничего нигде!

Клим подумал и сказал:

– Ладно, тогда сами сходим. И к Мотьке тоже. Но я те места плохо знаю. Дай нам кого-нибудь, чтоб указал, как к ней пройти.

– Сами найдёте, не бояре, – сердито ответил Никифор. – Да и чего там искать? Сперва до Мастерской палаты, это просто, после налево вниз по лесенке, к тем мастерицам, к их жилью, и там спросить, чтобы позвали Мотьку. Мои тоже дальше не совались, а через мастериц её позвали, и она к ним вышла. Пьяная! Под глазами черно! Нет, говорит, Марьяна не видала. И не знавала, говорит, никакого Марьяна никогда вовек! Какой ещё Марьян? И в крик! И голосить! Чуть унялась.

И Никифор широко перекрестился. Клим хмыкнул и сказал:

– Не видела! Плохо спрашивали, вот что.

– Иди и спроси лучше, умник!

– И спрошу! Трофим, айда!

И они, не попрощавшись, вышли от Никифора. Отошли немного от двери, и Трофим, не сдержавшись, спросил:

– А Мотька, это кто такая?

– Царева зазноба, вот кто! – нехотя ответил Клим. – Не приведи Господь!

И замолчал. Трофим тоже ни о чём не говорил. Шёл, вспоминал про Мотьку. Правда, ничего он толком про неё не знал, а так, иногда только слышал урывками, как кто-нибудь поминал про одну бабу, которая как будто бы царя околдовала. Трофим всегда думал, что это брехня и не обращал на те слова никакого внимания, а вот поди ж ты!..

И тут Клим опять заговорил:

– Вот ещё и этот Марьян, нам тоже очень подходящий. Ты смекай! Можно сказать, что это он из той двери выскакивал. И что! И он не отопрётся! Он же пропал. Где, спросят, пропал? А так вот прямо и сказать: к Мотьке пошёл и пропал. А они про Мотьку, ох, не любят! Даже Зюзин. А Мотьку, хоть она и ведьма, можно упросить, мастерицы с ней дружны, а ты мастерицам глянулся.

– Когда это?! – с удивлением спросил Трофим.

– А когда карлу ловил! А они тебя всем скопом лапали.

– Так то разве были мастерицы? То уродки!

– Уродки и есть мастерицы, – сказал Клим. – Или ты думал, что их тут держат для забав? Для забав у нас других найдут: румяных и толстых. А для белошвейных дел, для златошвейных только уродки и годятся. У уродок к красоте больше чутья, чем у кого, и в мастерицы только уродок и берут. Я был у них однажды в Мастерской палате. Красотища! Иной рушник в триста рублей цены, всей мастерской его работают. Три года! А после – бац! – придут и заберут, и поднесут татарину, татарин свезёт в Крым, там ханша его…

19

И тут вдруг раздалось:

– Эй!

Клим и Трофим остановились. Из бокового перехода вышли сторожа, их было пятеро, не меньше, у одного был горящий светец. Он им посветил сначала на Клима, после на Трофима, почти в самые глаза, спросил:

– Пыжов? Трофим?

Трофим утвердительно кивнул.

– С нами пойдёшь. К боярину.

– Я… – начал было Трофим, но Клим дёрнул его за рукав, и Трофим замолчал.

Сторож поднял светец над головами и велел идти. Трофим повернул туда, откуда вышли сторожа, а Клим остался на месте. Трофим со сторожами шёл по переходу. Шли, поворачивали, снова шли. Сошли по лестнице на нижнее житьё, после опять взошли на верхнее. Трофим спросил, к какому боярину они идут. Ему не ответили. Но почти сразу повернули в небольшие сени, там дальше была дверь, при ней стояли рынды. Один рында открыл дверь, второй содрал с Трофима шапку. Трофим шапку выхватил и быстро убрал за спину, переступил через порог…

И поклонился – в пояс. Перед ним, на мягкой лавке, в просторном халате, в золочёной малой шапочке сидел боярин Борис Годунов.

– Явился! – сказал Годунов, да так, что было непонятно, хорошо ли это.

Трофим на всякий случай поклонился ещё раз.

– Ладно, ладно! – сказал Годунов. – Твоё дело не поклоны бить, а злодеев сыскивать. Сыскал?

– Ищем, – ответил Трофим.

– Искать можно до весны, – сказал Годунов. – Тебе какая честь была! Сам царь-государь за тобой послал, а ты что?

Трофим молчал. Годунов продолжил:

– Твоё счастье, что царю пока не до тебя. А кабы стал спрашивать, что бы я ответил? Да ничего. Ну, сказал бы: нашли кочергу. Государь спросил бы: что за кочерга? А я ответил бы: не знаю, государь, стояла за печью. В кровище вся и волосы на ней налипшие. Длинные. Так?

Трофим согласно кивнул, а сам подумал, что какие теперь волосы, пообрывались все давно, когда он с ней по крыше лез, крушил черепицу. Годунов опять заговорил:

– Я про эту кочергу сегодня весь день думал. Откуда она там взялась? Ума не приложу. Кто её туда занёс? Зачем? Неспроста всё это.

Говоря это, Годунов ещё и усмехался. А, подумал Трофим, вот ты как, из меня ещё болвана строишь, и сказал:

– Так там же есть ещё одна, вторая дверь, за печью, вот кочергу через неё и принесли.

– А! – ничуть не удивляясь, сказал Годунов. – Так ты про ту дверь уже знаешь?

– Знаю.

Годунов утёр ладошкой губы, облизал их и опять утёр. Сказал:

– И я на эту дверь тоже грешил. Тоже думал, что нечисто там. А Зюзин говорил…

И вдруг замолчал. Усмехнулся и сказал:

– Да что Зюзин! Мы и своим умом управимся. Ведь так?

Трофим молчал, думал, что это Годунову хорошо так говорить. Он сейчас, может, в силу входит, особенно если старший царевич…

Ну да. И дальше Трофим даже думать не стал. А Годунов спросил:

– Чего вы вдруг Марьяна начали искать?

– Какого Марьяна?

– Ты у меня смотри! – строго сказал Годунов. – Думаешь, я ничего не знаю? Знаю! Марьян за той дверью присматривал, а после крест поцеловал на том, что ничего не видел. И вдруг пропал! С чего бы это?

Трофим не ответил.

– А кочерга возле печи стояла! – продолжил Годунов. – На кочерге кровь и бабьи волосы. Что за волосы и что за баба? Или не баба, а сам знаешь кто! И почему Марьян пропал, теперь смекаешь?!

Трофиму стало жарко, он аж головой мотнул.

– Вот-вот! – продолжил Годунов. – А ты как думал? – И вдруг велел: – Дай кочергу!

Трофим достал кочергу из-за пояса. Годунов взял кочергу и только глянул на неё, как тут же воскликнул:

– Э! – и сразу же спросил: – А где кровь? Где волосы?

– Так это… – начал объяснять Трофим. – Я с ней на крышу лазил…

– Зачем?!

– Карлу было велено поймать…

– Поймал? – взъярился Годунов. – А что дальше?! Да и зачем нам карла?! Карла – известное брехло, какой с него толк? А кочергу ты с умыслом испортил! – уже спокойней сказал он. – Чья была кровь на ней? Ну?! Отвечай!

Трофим молчал. А что тут было говорить!

А Годунов, усмехаясь, продолжил:

– Я в тебе сразу измену почуял. И говорил Зюзину. Ну да о Зюзине мы ещё вспомним. А пока что отвечай, кто тебя к нам подослал? Что тебе Матрёна говорила? Сколько тебе Нагие посулили, а?

– Государь боя… – начал было Трофим.

– Цыть! – приказал Годунов. Ещё раз осмотрел кочергу, положил рядом с собой, сказал: – Да и чего теперь болтать? Теперь уже поздно. Виноват ты или нет, а мне уже пора ответ держать. Вот я и отвечу: был грех, стакнулся Трофим со злодеями, подкупили они его, и он кочергу затёр, чтобы следов на ней не было.

Трофим молчал. Во рту всё пересохло! Но он сглотнул раз, другой, немного полегчало, и он сказал:

– Бес меня попутал, государь боярин, с этой кочергой. Да и она здесь, может, ни при чём.

– Как это? – удивился Годунов. – С чего ты взял? Кочерга, а на ней кровь. Чья кровь? Царевича! Ибо злодей царевича той кочергой… Так?

– Может, так. А может, и не так, – сказал Трофим. – Потому что если бы злодей бил кочергой, он бы её после просто отбросил и сбежал в ту дверь. И кочерга на полу бы валялась. А так она стояла к стенке прислонённая.

– Так, может, её после кто-нибудь поднял и прислонил, – сказал Годунов. – Да и кровь на кочерге была откуда? И чья кровь? Зачем ты кровь затирал? Злодея покрывал? Так? Нет?

– Кураж меня взял, – сказал Трофим. – Хотел карлу достать. Ну, и увлёкся. Винюсь.

Годунов на это только хмыкнул. Трофим продолжил:

– Государь боярин! Мне воевода сроку дал до ночи. А ночью, сказал, глаза вынет, если никого не приведу. Пособи мне, государь боярин! Я, чую, на злодея вышел. Совсем мало мне осталось – и возьму его. Мне только нужно ещё посмотреть кое-где. Да кое-кого попытать. И тогда наверняка скажу. Тебе первому скажу, боярин!

– Ну мне-то это что, – ответил, усмехаясь, Годунов…

И вдруг стал смотреть на Трофима. Смотрел долго, пристально. Трофим глаз не отводил и не моргал. Годунов, не сдержавшись, мотнул головой и сказал:

– Ну, не знаю, что и говорить. – Ещё подумал и спросил: – Так, говоришь, до ночи тебе срок? До ночи можно подождать, это уже недолго.

– А до утра? – спросил Трофим.

– До утра воевода не даст. А где думаешь искать? Кого допытывать?

– Перво-наперво Семёна Ададурова хочу взять в розыск, – ответил Трофим. – Вели взять Ададурова, боярин. Он, чую, дело скажет. Он там был!

– Ладно, – подумав, сказал Годунов, – будь по-твоему.

Повернувшись к двери, два раза хлопнул в ладоши. Открылась дверь, показался стрелец. Годунов велел, чтобы привели Ададурова, и живо.

Дверь закрылась. Годунов сидел на мягкой лавке и смотрел то на Трофима, то в окно. За окном темнело. Окно у Годунова было большое, прозрачное, почти как в покойной палате. Трофим стоял столбом, не зная, куда глаза девать, и думал, что Годунов прав, потому что как это Трофим такое вытворил – испортил кочергу! Ведь если её знающему человеку показать, он бы сказал, и чья там кровь, чьи волосы, а по волосам сказал бы, чьи они – с живого или с мёртвого, и для чего та кочерга… Да что и говорить! Теперь-то уже поздно. Теперь пропала кочерга, а с ней и сам Трофим. Хотя, может, кочерга здесь ни при чём, потому что, в самом деле, если бы злодей бил кочергой, он её после что, на место ставил? Нет, конечно! Но отвечать будет Трофим. Так что теперь хотя бы Ададуров не подвёл!

И вот открылась дверь, стрельцы ввели Ададурова и сразу же вышли. Ададуров не спеша снял шапку и поклонился Годунову – сдержанно. Годунов кивнул ему в ответ. Ададуров глянул на Трофима. Годунов сказал:

– Вот, человека нам прислали. Из Москвы. Трофим Пыжов. Подьячий.

– Стряпчий, – несмело поправил Трофим.

– Стряпчий, – согласился Годунов. – Из Разбойного приказа. Князя Михайлы человек. Поручили ему разыскать, кто, сам знаешь, кого чуть не убил до смерти. А он взялся разыскивать и оробел, запутался. Или запутали?

Трофим, отведя глаза, молчал.

– Запутали, запутали! – повторил с усмешкой Годунов. – Долго ли его запутать? Но ты уж пособи ему, Семён.

Ададуров опять посмотрел на Трофима. Смотрел очень важно, надменно. Трофим достал из-за пазухи целовальный крест и шагнул к Ададурову. Тот посмотрел на крест, потом на Трофима и строго спросил:

– Ты кому это суёшь?!

– Стольнику Семёну Ададурову, – как можно спокойней ответил Трофим.

– Зачем?

– Чтобы он ответствовал, как на духу, без утайки.

– И это верно, – сказал Ададуров, повернулся к Годунову и спросил: – Чего он хочет?

– Чего? – спросил Годунов, обращаясь к Трофиму.

– Я одного хочу – сделать розыск, – ответил Трофим. – А для этого я должен знать, что тогда было в покойной палате, когда стольник Семён…

– Да! – перебил Трофима Годунов. – Рассказывай, Семён, как оно было. Даже с самого начала рассказывай, чтобы ясней представилось.

– Да чего там неясного, – ответил Ададуров громко, но уже не так сердито. – С самого утра у государя в комнатах сидели. Да и ты там тоже был, боярин, и всё слышал. Вот там царь и велел мне ехать в Псков. Так было?

Годунов кивнул, что так.

– Ехать велел, а грамоту пока не дал, – продолжил Ададуров. – Сказал, даст после, а пока иди. И я пошёл. Пришёл к себе и велел собираться. И вот только меня собрали, уже стало темнеть, меня вдруг опять зовут. Говорят: царь с царевичем пошли в покойную, и велели меня туда кликнуть. Я пошёл. И вот захожу, и вижу: царь сидит за столиком. А царевич ходит по светлице. И сам красный-красный.

– Молчат? – спросил Трофим.

– Молчат, – подтвердил Ададуров. – Я захожу, снял шапку, поклонился. Царь говорит: мы тут с царевичем поговорили и решили, что…

И вдруг Ададуров замолчал. Трофим не удержался и спросил:

– Решили что?

– А вот этого я сказать не могу, – ответил Ададуров. – Я государю слово дал. И крест поцеловал молчать. А государев крест – это не твой, это повыше будет.

И он усмехнулся. Трофим посмотрел на Годунова. Годунов только пожал плечами – мол, что тут поделаешь.

– Ладно, – сказал Трофим. – А дальше что?

– А дальше, – всё так же с усмешкой сказал Ададуров, – государь спросил, запомнил ли я то, что он сказал, и я ответил, что запомнил. Он спросил, крепко ли, и я ответил, что крепко. Он тогда сказал: «Ступай!», и я от них вышел. Вот и всё.

– Нет, не всё, – сказал Трофим.

– А что ещё?

– А то, что вышел, обернулся и плюнул.

– Как плюнул?! – вскричал Ададуров.

– Так, очень просто. На пол. И сапогом растёр.

– Не растирал я! – ещё громче крикнул Ададуров.

– Но плевал же? – спросил Годунов.

Ададуров ничего не отвечал. Тогда Трофим сказал:

– Плевал. Рында Пётр Самосей крест поцеловал и показал: плевал.

– Ну?! – ещё строже спросил Годунов.

– Был грех, – чуть слышным голосом ответил Ададуров. Глаза у него бегали, губы дрожали, щёки пошли пятнами.

– Эх, Сёма, Сёма, – сказал Годунов. – На государевы слова плевать – я даже не знаю, как это называется.

– Боярин! – вскричал Ададуров. – Да не на государя я! Да поперхнулся! Да…

– Молчи, – строго сказал Годунов. – После сам всё государю объяснишь. Про то, как поперхнулся расскажешь. От государевых слов поперхнулся. Ну-ну!

И повернулся, и хлопнул в ладоши. В двери показался стрелец.

– Этого, – и Годунов кивнул на Ададурова, – к Ефрему.

– Боя-рин! – заныл Ададуров, хватая Годунова за руки.

Годунов от него отстранился. Стрелец схватил Ададурова и потащил к двери. Ададуров почти не противился.

Когда дверь за ними затворилась, Годунов сказал:

– На государя плюнул! Что же государь сказал такого, что он расплевался?

Трофим молчал, будто не слышал ничего. Годунов опять заговорил:

– А у тебя нюх, Трофим. Почуял! Теперь я понимаю, почему царь тебя призвал. Ещё бы!

Трофим опять промолчал. Стоял, не шевелясь, и смотрел в пол перед собой. Годунов вдруг сказал:

– О! Смотри!

Трофим поднял голову. Годунов указывал на окно. За окном шёл снег. Годунов сказал:

– Добрая примета. Все следы будут видны. – И вдруг спросил: – А ты чего стоишь? А то ведь скоро ночь. Зюзин придёт, будет тебе глаза выкалывать, если никого не сыщешь.

– Я, это… – начал было Трофим.

– Знаю, знаю! – перебил его Годунов. – Вы на царицыну половину собирались, к Мотьке.

– Ну… – только и сказал Трофим.

Годунов, усмехнувшись, продолжил:

– А что! Марьян же пропал. И люди везде говорят, что он пошёл к Мотьке и там как куда провалился. Вот только сама Мотька говорит, что он к ней не приходил, она его не видела. И куда он мог пропасть, она не знает. Так что, я думаю, может, его уже на свете нет. А нет из-за того, что он что-то видел, может, как кто туда входил, в покойную, через ту дверь. А может, и не видел ничего, и зарезали его совсем не потому… Ну да ты сам про это всё услышишь. От Мотьки. Потому что ты сейчас туда пойдёшь!

– Да как мне туда пройти? – сказал Трофим. – Кто же меня туда пустит?!

– А как ты раньше проходил? Через Карпушу? – спросил Годунов, усмехаясь. – За три алтына. – Но тут же засмеялся и продолжил: – Ладно! А теперь пойдёшь задаром. Отсюда всё время прямо, выйдешь на медный рундук, там тебя пропустят, я велел, чтоб пропустили, и дальше опять пойдёшь прямо, выйдешь к мастерицам, и у них спросишь про Мотьку. Придёшь к Мотьке… – И вполголоса спросил: – Знаешь, кто она такая?

Трофим утвердительно кивнул.

– Вот и славно, – сказал Годунов. – И у неё всё узнай. Всю подноготную! Как хочешь узнавай, но чтоб узнал! И сразу ко мне обратно. Чтобы до полуночи вернулся! И чтоб никто про это не пронюхал! И я тогда замолвлю за тебя у Зюзина. А попробуешь сбежать… Да не попробуешь, я чую. А теперь ступай. И чтобы в полночь был обратно. С вестями! А вестей не будет – перетру верёвками. Сам! Вот этими руками! – И он потряс кулаками. – А пока ступай.

Трофим поклонился и вышел. В сенях надел шапку и подумал, что может и вправду бежать бы, потому что хуже всё равно не будет – некуда.

20

Но не стоять же на месте! Трофим вышел из сеней и пошёл прямо, как ему было велено. В голове гудело. Ещё бы! Глаза вынут или перетрут верёвками. Какая разница, думал Трофим. Эх, если б знал, не открывал бы или велел Гапке открыть и сказать, что он запил, третий день домой не кажется, они и ушли бы… Да что и говорить, думал Трофим, идя дальше по переходу, хуже было только десять, нет, уже больше лет тому назад, когда его послали в Новгород. Вот тогда была беда так беда, а тут что, тут даже полбеды не наберётся. Подумав так, Трофим заулыбался, ему стало легко дышать.

Тут он как раз дошёл до тупика, свернул – и увидел свет, а на свету рундук, обитый медью. При рундуке сидели четверо стрельцов-белохребетников. Крайний из них, с бердышом, сразу вскочил и заслонил Трофиму путь. Трофим остановился. Но от рундука тут же сказали:

– Не замай!

Стрелец убрал бердыш. Трофим обернулся на сидящих. Один из них сказал:

– Пыжов! Покажи ухо!

Трофим сдвинул шапку, показал. Стрелец велел пройти.

Он прошёл через рундук и пошёл дальше. Ухо ему обкорнали в ту зиму, когда он, по доносу, ездил в Новгород. Донос был про подпиленные гири, вот какое было дело. Сколько времени с того прошло! Тогда боярина Михайлы над ними ещё не было, Приказом заправлял думный дьяк Дружина Вислый, душевный, между прочим, человек. Таких теперь не сыщешь…

И тут Трофим сбился с мысли. Переход разделился на два рукава, а боярин велел идти прямо. Трофим подумал, что вправо – прямее, и свернул направо. Теперь он ни о чём уже не думал, а шёл и сторожко прислушивался. Но ничего слышно не было. Это плохо, когда совсем тихо, подумал Трофим. Это значит, что кто-то затаился. А что такое убить человека? Ткнул шилом сзади под лопатку – и готов. И даже если промахнёшься, то всё равно с лопатки соскользнёт и куда надо вопьётся. У Трофима тоже было шило, но пока он станет за ним нагибаться, доставать из-за голенища, ему можно не только в спину ткнуть, но и по горлу полоснуть, а после сунуть тот нож в руку, сжать пальцы – и после в розыске сказать, что это он сам себя зарезал. Так часто делают, а потом не сознаются, а зачем? Надо только оттерпеться, надо знать закон, что больше трёх висок не бывает, три раза подняли на дыбе, три раза прошлись кнутом, три раза промолчал – и не виновен! Вот какое это дело дыба – красота! Сколько злодеев так ушло через неё, и ничего не поделать, поэтому, думал Трофим, надо всегда…

И остановился, замер. Слева кто-то чуть слышно дышал.

– Эй! – тихо окликнул Трофим.

– А ты кто? – с опаской спросил этот кто-то.

Голос был бабий, тонкий, молодой. Трофим наклонился к голенищу, полез за шилом и сказал:

– Меня Трофимом звать. Я из Москвы. Ищу Ксюху белошвейку, она меня знает.

– Зачем она тебе? – спросил тот голос. – И зачем шило берёшь?!

Тьфу ты, пропасть, подумал Трофим, как она в такой темнотище ещё что-то видит?! И сунул шило обратно, сказал:

– Оробел я, вот и взял.

– Ладно, – сказал тот голос. – Давай руку.

Трофим дал. Чья-то рука – тоненькая, хилая – взялась за него, потащила к себе. Трофим не противился и подступил. Та рука потащила ещё. Трофим пошёл за ней. Шёл и думал, что так и Марьяна, может, повели, а после зарезали и сбросили в подклет. Вот где его надо искать – в подклете. Трофим остановился и спросил:

– Ты куда меня ведёшь?

– Куда ты и велел. И привела уже.

И в самом деле, та, которая его вела, толкнула дверь – и дверь открылась. Трофим опять увидел ту самую горницу, в которой они с Климом ловили карлу, а уродки им мешали. Но теперь там было тихо и никого не видно, хоть свету было достаточно. Везде было прибрано, нигде ничего не валялось. Та баба, или та девка, которая открыла дверь, посмотрела на Трофима и сказала:

– Заходи.

Девка была как девка, не уродка, разве что горбатая. Трофим обошел её и зашёл в горницу. Дверь за ним тут же закрылась. Трофим остановился, осмотрелся. В дальнем углу, у стены, сидела Ксюха. Она была всё в той же красной душегрее, и волосы на ней опять были всклокочены, только они теперь были не синие, а жёлтые.

– Помогай Бог, – сказал Трофим.

Ксюха, ничего не отвечая, отвернулась. Трофим подошёл к ней, сел напротив. Ксюха стала смотреть на Трофима. Смотрела очень настороженно. Трофим спросил:

– Оробела?

– А чего робеть, – сказала Ксюха. – Я не убивала никого. Чужого не брала. Зла не желала.

И шмыгнула носом. Нос был великоват, чего уж там. Но это не его забота, тут же подумал Трофим и сказал:

– Я к тебе опять по делу.

Ксюха растянула губы. Это она так улыбается, подумал Трофим. А как глаза загорелись! Ведьма! Трофим сделал вид, что он тоже улыбается, и продолжал:

– Прибрал чёрт карлу. Сам зарезался. Ну да не нам его судить. Никто не знает, что нам самим будет. – И вдруг спросил: – Ты в Мастерской давно?

– Да уже лет с десять, – ответила Ксюха.

– Небось всех тут знаешь.

– Ну, может, и не всех, – ответила Ксюха, – но тех, кто на виду, тех знаю.

– Марьян Игнашин на виду, – сказал Трофим.

Ксюха даже глазом не моргнула, но и ничего не ответила. Трофим усмехнулся, продолжил:

– Значит, на виду Марьян. И ты его знаешь.

– Он к нам не захаживал, – сказала Ксюха.

– А если не к вам, тогда куда?

– Я за ним со свечкой не ходила.

– А почему? – быстро спросил Трофим и так же быстро схватил Ксюху за руку. Ксюха попыталась вырваться – не получилось. Трофим крепко держал её, под пальцем чуялось, как бьётся жилка – быстро-быстро.

– Ну? – строго спросил Трофим. – Куда он хаживал?

– Отпусти, – тихо сказала Ксюха.

Трофим отпустил. Ксюха убрала руку, отдышалась. Трофим спросил:

– Куда Марьян ходил?

– Дальше, до угла, после налево.

– Кто там?

– Весёлые девки.

Трофим прислушался, сказал:

– Что-то у них тихо.

– А откуда будет шум?! – сердито ответила Ксюха. – Беда у нас! Царевич при смерти, царь-государь великий князь печалится, какое уже тут веселье. Вот девки сидят и молчат. Все трезвые. А раньше, бывало, как напьются, как пойдут плясать…

– Зависть брала? – спросил Трофим насмешливо.

Ксюха посмотрела на него, сказала:

– Эх! – и опустила голову. Помолчала и, не поднимая головы, продолжила: – Боярин приходил к ним и стращал, чтоб не шумели. Суки, так и говорил, не то… Ну да тебе это знать незачем.

– Что незачем? И почему?

– Потому что это бабье. А после, сказал боярин, опять будет всё по-прежнему. А пока велел терпеть. И они терпят.

– И Марьян к ним пошёл и там пропал? – спросил Трофим.

– Не знаю!

– А почему ты моим словам не удивляешься? Что, ещё раньше знала, что Марьян пропал?

– А то нет! – сказала Ксюха, раздвигая губы. – Про это все говорят.

– А что Мотька говорит?

– Какая Мотька?

– Ксюха! – укоризненно сказал Трофим. – Не смеши людей. Про Мотьку кто не знает?!

– Я!

Трофим смотрел на Ксюху. Ее всю затрясло, глаза засверкали, рот, и без того кривой, ещё сильней перекосился.

– Ксюха! – быстро прошептал Трофим. – Ты что?!

И снова схватил её за руку, и за вторую, и сжал. Ксюха успокоилась. Смотрела на Трофима и молчала. В глазах у неё были слёзы.

– Вот и славно, – продолжал Трофим. – Не надо этого. Ты же мастерица, говорят, такая, каких нигде нет, даже в Цесарской земле.

Ксюха сквозь слёзы улыбнулась. Трофим продолжал:

– Покажи мне свои рукоделия.

Ксюха перестала улыбаться и сказала:

– Отпусти.

Трофим отпустил её руки. Ксюха тут же убрала их и сказала:

– Не криви. Не нужны они тебе. Тебе нужна Мотька.

– Мотька? – насмешливо переспросил Трофим. – Да у меня этих Мотек в Москве… – Но спохватился и сказал: – Мне надо дело делать. Вот! – и достал овчинку, показал, после положил на место и продолжил: – По государеву делу пришёл. И я знаю: тебе всё известно. Дам двадцать рублей за это!

– Двадцать? – переспросила Ксюха.

– Двадцать! И больше дал бы, но нет ничего.

Ксюха помолчала, горько усмехнулась и сказала:

– Эх, дурень, дурень. Я бы тебе даром всё сказала: и про Мотьку, и про Марьяна, и про кочергу… А теперь ничего не скажу, хоть убей!

– За что?!

– За твои двадцать рублей! Свинья!

– Ксюха! – сказал Трофим.

Ксюха посмотрела на него, похлопала глазами и сказала:

– Ладно! Обещала не сказать – и не скажу. А к Мотьке… Ладно, проведу, и дальше уже сам выпытывай. Пошли!

Она встала с лежанки. Трофим встал за ней, и они пошли из горницы.

21

Дальше они пошли по переходу. Темнотища была несусветная, Трофим ничего не видел. Ксюха шла впереди, держала Трофима за руку и то и дело дёргала её, чтобы Трофим шёл быстрей. Рука у Ксюхи была хоть и костлявая, но жаркая.

Сначала они шли прямо, после повернули, поднялись по лестнице на верхнее житьё, к светлицам, как догадался Трофим. По светличному житью они тоже прошли немного, два раза повернули и остановились. Там Ксюха осторожно постучала в дверь. Дверь, хоть и не сразу, но открыли – наполовину, даже меньше, и из-за неё высунулась сенная девка – крепкая, высокая, глянула на Ксюху, после на Трофима и спросила про него, кто это.

– Сам скажет, – ответила Ксюха. – Надёжный. К твоей.

Девка ещё раз посмотрела на Трофима и посторонилась. Трофим вошёл. Девка сразу же закрыла за ним дверь, привалилась к ней спиной и опять стала разглядывать Трофима. Потом спросила, как его зовут. Трофим назвал себя и тоже стал осматриваться. Это были маленькие сени с лежанкой в углу. На полу лежал ковёр, и стены все были в коврах. В углу светила золочёная лампадка. Сенная девка криво усмехнулась и спросила, кто его прислал. Трофим просто ответил:

– Царь.

– Как это «царь»? – недоверчиво переспросила девка. – Чем докажешь?

– Своей головой, – сказал Трофим. И спросил: – Где твоя хозяйка?

Девка велела подождать, отогнула один из ковров на стене и пропала за ним. Трофим стоял, не шевелясь, и чутко слушал…

Но так ничего и не услышал. Тогда он прочёл Отче наш. Прочел ещё и ещё раз. Из-за ковра вернулась девка и поманила Трофима рукой. Трофим прошёл мимо неё, зашёл за ковёр…

И оказался в светлице, все три окна которой были закрыты ставнями, светили только лампадки. А посреди светлицы, на широкой мягкой лавке, с такой же мягкой спинкой, сидела… госпожа не госпожа, девка не девка… одним словом, сидела тамошняя хозяйка в дорогущей летней шубе и мягких сапожках, в парчовом платке, черноглазая и чернобровая, с румянцем на всю щёку и губами тоненькими-тоненькими – и улыбалась. Вот какая была эта Мотька! Сидела и гладила кошку. Кошка была чёрная, как уголь, а пальцы у Мотьки белые и все в перстнях. Перстни то и дело поблёскивали. Трофим снял шапку и поклонился.

– Ты кто таков? – спросила Мотька мягким голосом.

– Трофим Пыжов, стряпчий, – ответил Трофим.

– Царёв стряпчий?

– Нет, Разбойного приказа.

– А! – скучающе сказала Мотька. – А мне сказали, что царёв.

– Я и есть царёв, – ответил Трофим. – Царь меня из Москвы кликнул, я приехал. И он мне сказал: Трофимка…

Мотька сердито хмыкнула и перебила:

– Царь молчит! Скоро уже неделю.

– Не молчит, – сказал Трофим, – а говорит негромко. Софрон по его устам прочёл и передал мне его слова, а царь головой кинул, что всё верно.

– А верно что? – спросила Мотька. – Неужто он тебя ко мне послал? – и переложила кошку с руки на руку.

– Нет, конечно, – ответил Трофим. – Не только к тебе. Он сказал: везде ищи.

– Что ищи?

– Этого я пока что сказать не могу, – негромко, но твёрдо ответил Трофим.

Мотька ощерилась, злобно сказала:

– Приходили тут вчера одни, выпытывали. А я им велела выметаться. Вымелись. А ты… подойди ближе.

Трофим подошёл. Мотька вдруг швырнула в него кошку. Трофим её поймал. Кошка зубами впилась ему в палец, очень больно. Трофим хотел её стряхнуть, но Мотька тут же велела:

– Не трожь!

Трофим стоял как пень, терпел. Кошка грызла ему палец, текла кровь. Мотька злорадно усмехалась. Потом махнула рукой – убирай. Трофим осторожно разжал кошке зубы и так же осторожно сбросил её на пол. Кошка мягко вскочила на лапы и сразу метнулась под лавку. Мотька подобрала под себя ноги и молча ткнула рукой, указывая, где Трофиму сесть возле неё на лавку. Трофим подошёл и сел. От Мотьки пахло ладаном и ещё чем-то очень благостным. Мотька молчала. И Трофим молчал. Глаза у Мотьки были очень злые, настороженные. И так же зло она спросила:

– С чего это царь вдруг тебя приметил?

– А он и не вдруг, – сказал Трофим, – он давно меня знает.

– Он всех знает, – прибавила Мотька, – и всех насквозь видит. А кого не видит, тому сразу голову долой! – И тут же велела: – Рассказывай!

– О чём? – спросил Трофим.

– О том, как он тебя приметил. В первый раз.

– Мне нельзя об этом говорить.

– А ты ему после скажи, что забыл, что нельзя.

– Он не поверит, – ответил Трофим. – Скажет, этого забыть нельзя.

– Почему нельзя?

– Да потому! Когда царь брал с меня слово, он ножик достал…

И тут Трофим снял с себя шапку и показал своё сверху обкорнанное ухо.

– Царь? – спросила Мотька. – Ножиком?

Трофим кивнул.

– Я у него спрошу! – сказала Мотька.

Трофим пожал плечами – спрашивай.

– Спрошу-спрошу! – очень сердито повторила Мотька. – Ну а у меня ты что хотел спросить? Ведь не просто так сюда пришёл. Ну так чего?

– Много чего, – сказал Трофим, – да я не тороплюсь.

– И это верно! – подхватила Мотька. – Нам спешить некуда. Так, может, пока чарку поднести? – И, обернувшись, окликнула: – Любка!

– Не надо Любки! – сразу перебил Трофим. – И чарки не надо.

– Боишься, отравлю? – спросила Мотька. – Да я, будет надо, и так околдую!

И стала смотреть на него очень пристально. Трофим усмехнулся. Мотька злобно приказала:

– Ты в глаза смотри!

Трофим смотрел, не моргая. Долго они так друг на друга смотрели. Трофима пробил пот, но он не стал утираться, потому что, его так учили, нельзя.

Мотька первая тряхнула головой, сказала:

– Чёрт крещёный! Говори, зачем пришёл?! – злобно спросила Мотька. – Не то кликну сторожей!

Трофим вместо ответа показал овчинку. Мотька аж перекосилась вся, воскликнула:

– Подотрись этим орлом, скотина!

– За таковские слова можно и на кол сесть! – насмешливо сказал Трофим.

– А мне теперь всё равно!

– А Марьяну?!

Мотька сразу осеклась и замолчала, отвела глаза, подумала, а уже только потом опасливо спросила:

– Что Марьяну?

– Какому Марьяну? – как будто с удивлением спросил Трофим.

Мотька посмотрела на него, сказала:

– Чёрт и есть! – Но не удержалась и добавила: – Моему Марьяну, а какому же ещё. Золотому моему Марьянке, вот кому. А не тому псу смердячему!

– Кому, кому? – переспросил Трофим.

– Не твоё дело!

Сказав это, Мотька замолчала. И вдруг стала быстро, тяжело дышать, хватать ртом, как рыба, глазами сверкать! А после шубу на себе расстёгивать. Руки у неё сильно дрожали, но всё равно расстегнула. Дальше рванула на себе рубаху, разорвала вместе с ожерельем. Самоцветы посыпались на пол.

– Ты чего это?! – испуганно спросил Трофим.

– Дышать нечем! Помираю! – захрипела Мотька.

Трофим обернулся, открыл рот…

– Не зови её! – злобно велела Мотька. – Помру так помру!

И опять захрипела, схватилась за горло. Трофим сидел ни жив ни мёртв, боялся шелохнуться. Мотька понемногу унялась и отдышалась, запахнула на себе одежды, утёрла глаза и спросила:

– Что с Марьяном?

Трофим подумал и строго ответил:

– А это уже тебе решать. Как решишь, так с ним и будет.

– Так он живой ещё?

– Был бы мёртвый, не искали бы.

Мотька затаилась, даже не дышала. Глаза у неё остановились. Трофим спросил:

– Был он в тот день у тебя?

– Был, – кивнула Мотька.

– Зачем?

– Как это зачем? – насмешливо сказала Мотька. – Как будто не знаешь. За тем и был, за чем вы все к нам ходите. Так и он. Любились мы, вот что, затем и приходил, чтобы любиться, и больше ничего.

– Перекрестись!

– На мне креста нет.

– Всё равно перекрестись!

Мотька подумала, потом перекрестилась. Спросила:

– Так лучше?

– Конечно, – ответил Трофим. И спросил: – Ты знаешь, кем Марьян служил?

– Знаю.

– Про ту дверь тоже знаешь?

– Слышала.

– А сама там бывала?

– Зачем мне там бывать?! – насмешливо сказала Мотька. – Нам с ним и здесь места хватало. Вот посмотри! Здесь места хватит же! – И она развела руки, как бы обнимая ими лавку.

Трофиму стало жарко. Он мотнул головой и продолжил:

– А в тот день он ничего тебе про ту дверь не рассказывал?

– Ничего, – сказала Мотька. – Будто говорить нам было больше не о чем.

– А что он говорил про ту беду?

– Да ничего почти, – сказала Мотька, вспоминая. – Ну, говорил, что прибегали к ним. Что старший с младшим там сцепились. И что старший младшего едва не до смерти побил.

– Так и сказал про старшего?

– Так, – коротко кивнула Мотька.

– А откуда он про это знал?

– Так у них все про это говорили, – просто ответила Мотька. – А кому там ещё было бить? Они же там только вдвоём сидели.

– Так там же ещё одна дверь! Могли в неё войти!

– Марьян бы видел, как вошли.

– Мог видеть, да мог не сказать.

Мотька подумал и согласилась:

– Мог.

– Он и не сказал! – радостно продолжил за неё Трофим.

– Вот только зачем ему такое было – не сказать? – задумчиво проговорила Мотька. – А если бы он сам туда входил или входил кто другой, так старшего бы прибил, что ему младший…

– А что старший?

– Ну, про старшего известно, что ничего доброго от него не жди. А от младшего ещё ну мало ли… – опять задумчиво сказала Мотька. – И так бы любой подумал. Да вот хоть тебя возьми. Ты на кого бы…

– Но-но! – поспешно перебил Трофим.

– Чего «но-но»?! – злобно спросила Мотька. – Я не кобыла, ты меня не запрягал! И чего ты припёрся ко мне?! Не здесь ты ищешь! Да ты и сам знаешь, не хуже моего, что не здесь надо искать, а всё выслуживаешься, пёс! А ещё крест носишь! А я вот без креста, а таких мерзостей не затеваю, пёс!

– А ну тихо! – прикрикнул Трофим.

– Я тебе сейчас притихну! – негромким, но очень злобным голосом сказала Мотька. – Ишь, заявился! Нюхает! Да нечего тебе здесь нюхать! Ничего там Марьяну не нужно было, он отслужил на рундуке – и сразу пошёл ко мне. И так же и мне не надо ничего. Мы только про одно всегда с ним говорили!

– Про что?

– А тебе какое дело? Твоё дело – розыск. Вот ты и разыскивай. А я тебе отвечаю: был у меня в тот день Марьян, и мы любились, и ни до кого нам дела не было. А после он ушёл, и я ему на память дала перстенёк. Вот отсюда. Смотри! – Мотька показала свою руку. – Видишь, на всех пальцах перстни и только на этом нет? Это я с него тот перстенёк сняла и отдала Марьяну. И это был непростой перстенёк, на нём волшебный камешек. Если его вот так повернуть и так на него глянуть, он горит. Как бы где ни было темно, а он всё равно горит. Вот такое волшебство. Я надела ему на руку, тоже на этот палец, и он ушёл. И я ушла бы! – продолжала она громким голосом. – Совсем ушла бы! Опостылело здесь всё! Не надо мне ничего этого! Только бы вернулся мой Марьян, и мы бы тогда…

И она замолчала. Трофим, подождав, спросил:

– Что «тогда»?

– Марьян меня звал с собой, – опять заговорила Мотька. – Я одно место знаю, говорил, на Каме. Место такое, Камой называется, очень далеко, за Волгой. Место глухое, дикое, одни медведи да мы.

Сказав это, Мотька улыбнулась.

– Зачем вам медведи? – недоверчиво спросил Трофим.

– И не нужны. Мы дальше! – улыбаясь, продолжала Мотька. – С Камы и за Камень. В дикую землю Сибирь. А оттуда ещё дальше, в великое царство Катай. Ой, там царь грозен, ой, крут!

– Зачем вам тогда этот Катай, – сказал Трофим, – когда и здесь то же самое: и царство великое, и царь тоже грозный.

– А там нас, в Катае, никто не будет знать, – ответила Мотька. – Там же народу будто в муравейнике, значит, никогда и не узнают. Будем жить…

Мотька замолчала, снова опустила голову. Трофим тоже молчал, ждал. Мотька опять заговорила – медленно, задумчиво:

– А, может, не поедем мы за Камень. Может, до Камы добежим, и хватит. Нам же только чтобы никого не видеть и чтобы нас не видели. Одни мы с Марьяном только, и ни души вокруг. Давно мы этим сердце тешим…

– Так и бежали бы, – сказал Трофим. – Чего сидели?

– Да! – сердито воскликнула Мотька. – Ага! А ты чего сидишь, а ты чего не побежал?

– А для чего мне бежать?

– Как для чего?! – сказала Мотька. – Ты что, не знаешь, чем для тебя всё это кончится? Что ты наразыскиваешь, знаешь?! И что тебе за такой розыск будет? Хорошо, если просто удавят, а то могут и… Да чего там! Сам знаешь! Сам небось прорву людей загубил. А вот теперь и твой черёд настал. Так что бежать тебе надо, покуда не поздно. Да далеко не убежишь! Отсюда ещё никто ни разу не сбежал. Вот ты попробуй, вот хоть сойди где с крыльца, хоть в окно где высунься – и уже сразу стоят внизу и ждут. Так, нет?

Трофим вспомнил, как он прыгал с крыши, и нахмурился.

– В прошлом году, – опять заговорила Мотька, – Марьян хотел сбежать. И меня с собой уговорил. Уже всё вроде как сладилось: уже сговорились… Ну, с кем надо, с тем и сговорились, сменную одёжку заготовили, харчей на дорожку… И тут вдруг ко мне приходит один человек и говорит: «Ты чего, сука, задумала, гляди, как бы Матёрый не прознал!»

– Матёрый, это кто? – спросил Трофим.

– Матёрый и Матёрый, – недовольно повторила Мотька. – А что мне Матёрый?! Я и Матёрому сказала: «Только его, пёс, тронь, я тебе глаза выцарапаю!» А тут, думаю, и ладно, всё равно сбежим. И посмеялась. Тот ушёл. А вечером пришёл Марьян и говорит: «Гаврила со стены упал – и насмерть».

– Какой Гаврила?

– А который на Троицкой башне…

Но тут Мотька запнулась, опомнившись.

– На Троицкой что? – спросил Трофим.

Мотька, прислушавшись, велела:

– А перекрестись!

Трофим, подумав, перекрестился. Мотька ещё раз прислушалась, а после, подавшись к Трофиму, очень тихо продолжила:

– Сухой колодец. За конюшенным двором, в Троицкой башне. Гаврила был при нём и при его решётке. Ключ от решётки у Гаврилы. Много чего мы тому Гавриле поднесли, и он бы отпер нам решётку. А теперь Гаврилы нет!

– А кто вместо него?

Мотька посмотрела на Трофима, помолчала, а потом едва слышно ответила:

– Не верю я тебе. Чую, ты мне зло затеял. И не крестись! Что вам крест?! Тем, кому крест люб, в вашу службу не идут. А вот дай сперва жилку послушать! Вот эту! – и указала Трофиму на горло.

Трофим окаменел. Мотька усмехнулась, протянула руку и провела Трофиму по горлу. Рука у неё была горячая, холёная, а ногти острые. Глаза огнём горели. И Трофим не удержался, открыл горло. В ушах у него заухало. Мотька расстегнула ему ворот, наклонилась ещё ниже, прикоснулась губами, губы были влажные, горячие…

И впилась зубами в горло и начала грызть! Трофим не мог ни пикнуть, ни руки поднять, ни отшатнуться! Вот как она его околдовала! Он сидел, как пень, а она его грызла и грызла! Вот и смерть моя пришла, подумал Трофим, вот и всё…

22

И вдруг раздался шум. Кто-то ломился в дверь, да ещё и покрикивал: «А ну откройте!» и опять стучал. Нет, даже не один стучал, а их там было несколько. Мотька разжала зубы и повернулась на шум. Трофим тут же опомнился и распрямился, оттолкнул Мотьку и вскочил. Мотька злобно зашипела по-змеиному:

– Тише ты! Тише!

Трофим невольно замер. Из-за двери, из-за ковров послышалось:

– Мотька, открой, скотина! Хуже будет!

Голос был очень знакомый, но Трофим его пока не узнавал.

– Мотька! – продолжал тот голос. – Велю выбить дверь! Открывай!

И Трофим вспомнил: это Фрол Щербатый, Марьянов десятник с того рундука. Вот как орёт! А говорили, будто перед нею все робеют. Трофим посмотрел на Мотьку. Мотька злобно сощурилась, сказала:

– Это ты, пёс, их привёл!

Трофим взялся руками за шею, шея была в крови, и мотнул головой, что не он. Мотька смотрела на него, молчала. За дверью тоже стало тихо. Мотька облизнула губы, губы были все в Трофимовой крови. Трофим тихо сказал:

– Ведьма.

Мотька усмехнулась, поманила пальцем. Трофим даже не шелохнулся. Мотька ещё раз усмехнулась, перекрестилась и ещё раз поманила. Трофим не удержался, подошёл. Мотька чуть слышно прошептала:

– Эти скоты могут теперь хоть до утра стоять. Если не ты их привёл, значит, они сами за тобой пришли. Ты был у них?

– Был.

– Вот и привёл, – сердито прошептала Мотька. – И чего я тебя сразу не загрызла? Любка б тебя после на куски порезала и по частям снесла, в отхожем месте утопила. И ни следочка от тебя бы не осталось!

– Как не осталось? – прошептал Трофим. – Весь пол был бы в кровище. А как бы кровищей воняло! Кровавый дух три дня после держится, если хорошо принюхаться. Я, когда на дело приезжаю, первым делом всегда…

И больше ничего не успел сказать – Фрол со своими опять начал бить в дверь. Дверь начала трещать. Из-за ковра выскочила Любка, Мотькина сенная девка, и воскликнула:

– Матрёна Ильинична, они там…

– Тихо, дура! – злобно прошептала Мотька. – Иди накинь ещё завесов.

Любка убежала за ковёр. Фрол опять начал звать Мотьку, требовал открыть. Дверь трещала всё сильней, было понятно, что она долго не выдержит. Мотька уже не таясь сказала:

– Чую, они за тобой пришли. Найдут тебя здесь – убьют.

– Зачем?! – сказал Трофим. – Они же сами меня посылали!

– Они?! – не поверила Мотька.

– Ну не совсем они, – сказал Трофим, смущаясь, – а их…

– А, вот оно что! – сказала Мотька. – Ну, тогда они придут – и тебе сразу по горлу. Что-то ты очень важное вынюхал, если они убить тебя решили. А я не дам убить! Я баба вредная! – И грозно позвала: – Иди сюда!

Трофим растерялся. Мотька схватила его за руку и подтащила к лавке, а там пригнула к полу и сама пригнулась, задрала ковёр, свисавший с лавки, и велела:

– Лезь!

Трофим не шелохнулся.

– Лезь, дурень, я кому сказала! – продолжала Мотька. – Марьян в прошлый раз лез и только тем и спасся! Ну! Тебе что, ещё раз перекреститься?!

Трофим полез под лавку.

– Доска там широкая, – сказала Мотька. – Сдвинь эту доску. Под ней лаз.

Трофим нащупал ту доску. Подцепил – доска и в самом деле сдвинулась.

– Давай, давай! – жарко шептала Мотька. – Если бы твоей смерти хотела, открыла б этим скотам дверь, а вот не открыла же!

Трофим склонился над лазом. Сзади, от двери, слышались удары, крики. Дверь страшно трещала.

– Ну же, давай! – едва ли не кричала Мотька. – Да что ты как неживой! Ты тут первый, что ли?! Лезь скорей, чего упёрся?!

И она его подтолкнула! Трофим, забыв перекреститься, даже не подумав «Спаси, Господи!», полез в тот лаз. Мотька ему вслед сказала:

– Стерегись! Там высоко! Можно убиться!

Трофим полез дальше. Доска над ним задвинулась на место, и стало совсем темно. Трофим нащупал одно бревно, рядом второе – и полез по ним. Снизу тянуло холодом. И ещё чем-то воняло, мышами, наверное. Шума от Мотьки слышно уже почти не было, в дверь ей никто уже не молотил. Трофим лез дальше. Долез до помоста. Помост был широкий, из толстых досок, крепкий. Трофим полежал на досках, отдышался. Вспомнил с досадой, сколько было шума, ощупал погрызанное горло и подумал: чего теперь Климу рассказывать? А Зюзину? Да Зюзин и так всё знает, небось, сам и послал за ним, а теперь будет делать вид, что в первый раз про это слышит. Трофим вздохнул, приподнялся и пополз дальше по помосту. За помостом начиналась лесенка. Снизу снова потянуло холодом, даже морозом. Это не над ледником ли он ползёт, гадал Трофим. Если так, то где-то близко поварня, а на поварне день и ночь не спят, и вот вылезет он к ним, что говорить? Трофим принюхался, поварни не учуял, а только мышей да сырость. И холод. Трофим прополз ещё.

Вдруг лесенка закончилась. Да как это так? – удивился Трофим. Не может такого быть! Стал ощупывать жерди – и нащупал, что они обе обломаны. Значит, и в самом деле дальше хода нет, надо искать другой. Трофим развернулся…

И жерди опять, теперь уже прямо под ним, обломились – и Трофим полетел вниз! Руки выставил, вжал голову…

И хряснулся так сильно, что потерял сознание.

Сколько он так, без сознания, лежал, Трофим не имел понятия. Очнулся, было очень больно, голова трещала. Трофим лежал на боку, подвернув под себя одну руку, поджав ноги. Лежал как будто на камнях, очень холодных. Трофим высвободил руку и ощупал их. Это были не камни, а лёд, разбитый на куски. Значит, это ледник, подумал Трофим. Он осмотрелся. Вокруг ничего не было видно. Как же теперь отсюда выбраться? – подумал Трофим. Приподнялся, пополз наугад, переполз через кучу битого льда…

И вдруг нащупал чью-то голову. Затылок! Волосы на затылке были слипшиеся. Это так кровь на них застыла, подумал Трофим. Это покойник, он здесь давно лежит. А может, и недолго, кто знает! Трофим начал ощупывать покойника. Тот был в шубном кафтане, без шапки. Шапка, должно быть, отлетела в сторону, а сам он лежал ничком, лицо у него было разбито, всё в кровавой корке и с раскрытыми глазами. Трофим закрыл покойнику глаза и подумал, что, видимо, под ним лестница сломалась, и это было недавно, если он всё ещё здесь лежит и его никто не ищет. Или не знают, где искать! Ищут, крепко ищут, да не здесь. Потому что это…

Трофим затаился. «Господи, – подумал он, – спаси и сохрани, я же и сам чуть не убился. Ты поддержал меня, век буду Тебе благодарен, вернусь в Москву, сразу пойду, поставлю свечку трёхфунтовую…»

А это Марьян, больше некому. Или не Марьян? Кто разберёт! Такая темнотища. Ни огонька нигде…

И вдруг вспомнился тот перстенёк, про который рассказывала Мотька. Трофим приподнялся над покойником, на ощупь нашёл его правую руку, на ней безымянный палец… А на нём и в самом перстенёк! Пальцы были крепко сжаты, перстенёк было не снять. Да и зачем его снимать, когда можно и так проверить. Трофим поднял Марьянову руку, повернул её так, как показывала Мотька, и в камешке и в самом деле засветился огонёк. Трофим ещё повернул руку, огонёк засветился сильней. Трофим увидел Марьяна, лицо его было в крови. Трофим отпустил руку. Рука упала, свет погас. Было темно и тихо. Трофим усмехнулся и подумал, что вот как всё славно сложилось: Марьян убился и теперь на него можно валить всё, что хочешь – и что он видел, как кто-то входил в ту дверь, а тем, которые тогда на рундуке сидели, Мотька глаза отводила, она же колдунья, всё может, вон как она вцепилась, как собака, и чуть насмерть не загрызла. И Зюзин скажет: вот сука, всё верно! И Савва скажет: да, конечно, это он, Марьян, тогда из-за печи кидался – и крест поцелует. И Спирька поцелует, и рынды. И все, кого ни приведут, будут целовать и говорить, что хочешь. Так в Новгороде было, когда он поехал туда разыскивать подпиленные гири, а дело повернулось так, что какие гири, прости, Господи! Вспомнив про Новгород, Трофим нахмурился и перекрестился. И спохватился: время-то идёт, а Годунов велел вернуться до полуночи и всё про Мотьку рассказать. Вот только что ему теперь рассказывать? Про то, что Мотька с Марьяном любились и никакого им дела не было ни до царя, ни до царевича, а это только у царя есть дело к Мотьке, и потому он велел Зюзину…

Вспомнив про Зюзина, Трофим ещё сильнее помрачнел. Зюзин же говорил, чтобы Трофим скорей расследовал, смотрел по сторонам как следует, а иначе глаза ему вынет. И ведь вынет! Трофим Зюзина ещё по Новгороду знал, там Зюзин глаз тогда повынимал огого! Что ему ещё Трофимовы глаза – пустяк. Подумав так, Трофим невольно проморгался. И тут же подумал, что Мотька права: бежать отсюда надо, только это и спасёт, а всё остальное – смерть. Ну да как бежать? Сухой колодец, это где? Это, Мотька говорила, Троицкая башня, рядом с Монетным двором. Туда его никто близко не пустит!

Но и не лежать же здесь, пока не околеешь, подумал Трофим, поднимаясь. От своего креста не убежишь и не спрячешься. И так же от Зюзина: обещал вынуть глаза – вынет. Если Бог позволит. Трофим перекрестился и подумал: надо выходить отсюда. И молчать о том, кого здесь видел. Сказать всегда успеется. Трофим поднял руки, выставил их перед собой и, осторожно ступая, пошёл по леднику. Ледяные камни были очень скользкие, но, слава Господу, их оказалось немного. Вскоре Трофим вышел на обычный пол, вначале каменный, а после деревянный. Теперь Трофим шёл вдоль стены. Шёл осторожно, на ощупь. Шёл долго. Шёл, думал, что какие же подвалы здесь громадные, даже в Москве, в Кремле, и то подвалы меньше, а тут идёшь и идёшь, стена и стена…

И вдруг в стене нащупал уступ. Трофим ступил вперёд, ещё ощупал… И нащупал дверь. Дверь была узенькая, низкая. Трофим тронул её. Она немного подалась, с той стороны брякнула задвижка. Трофим ещё потрогал дверь, достал из-за голенища шило (то, про которое дознался Клим) и просунул его, дотянулся до задвижки и начал её понемногу сдвигать. Долго возился, но сдвинул. Спрятал шило, открыл дверь, она не скрипнула. Он вышел, закрыл дверь, задвинул на место задвижку. Вокруг было темно и тихо. Трофим постоял, послушал, ничего не услышал и осторожно, держась за стену, пошёл. Пошёл наобум, конечно. Думалось: куда-нибудь да выйду. И так он шёл довольно долго, но прошёл немного, потому что шёл небыстро…

И вдруг его схватили за плечо! И за второе тоже! Он не вырывался. У него из-за спины спросили:

– Кто такой?

И приставили нож к горлу. Трофим злобно облизнулся и ответил:

– Трофим Пыжов я, царёв человек.

– Все мы царёвы, – сказали сзади.

– А я особенно, – сказал Трофим. – Меня царь из Москвы позвал. По делу.

– Про какому?

– У царя спросите.

Нож взад-вперёд поелозил по горлу. По свежей ране, по Мотькиной. Опять потекла кровь. Трофим усмехнулся и сказал:

– Ох, соколы, как бы беды вам не было.

– А ты чего по ночам шастаешь! – сказали. – Чего тебе где было надо?

И опять ножом слегка подрезали. Трофим зло сказал:

– Мне на медный рундук надо! Спешно! Боярин велел!

– Какой боярин?

Трофим промолчал.

– Ладно, – сказали, – здесь недалеко. Иди! – и пнули в спину.

Он пошёл. Опять на ощупь. Но когда повернул не туда, его тут же схватили и подправили. Трофим пошёл дальше. Судя по шагам, за ним шли трое. Все сапоги были с подковками. Молчали. Шли в кромешной темноте. Потом впереди забрезжил свет. Дошли до угла, повернули на свет и увидели медный рундук.

При медном рундуке опять сидели четверо. Один из них, завидев Трофима, усмехнулся. Это был, Трофим его узнал, тот стрелец, который называл его по имени и требовал показать ухо. А теперь он ничего не требовал, только спросил:

– Ну, как сходил?

– Сходил с толком, – ответил Трофим. – Вот разве что эти за мной увязались. – И, обернувшись, указал на тех, что стояли за ним. Они, как Трофим теперь увидел, все были одеты в чёрное.

Стрелец от рундука сказал:

– Это, Пыжов, не увязались, а это они к тебе приставлены. Чтобы с тобой чего не вышло. Тебе куда сейчас?

– Мне надо по делу, – ответил Трофим. – Меня боярин дожидается.

– Какой ещё боярин? – удивился тот стрелец. – Ночь глухая, Пыжов. Все добрые люди давно спят. А ты к боярину! Окстись.

– Да мне боярин велел! Непременно! Не то он… – начал было Трофим.

– Что? Велит голову срубить? – насмешливо спросил стрелец. И насмешливо продолжил: – Коли обещал, то срубит. Но уже утром. А сейчас ещё ночь, никто ночью голов не рубит, на то будет светлый день, чтобы не промахнуться. – И, уже обращаясь не к Трофиму, а к его невольным провожатым, приказал: – Отведите его на Козлятник, а там за малой лестницей вторая дверь. И чтоб больше не шастал! Чтоб я его больше не видел!

Один из этих в чёрном крепко схватил Трофима за руку, и они пошли дальше. Опять стало темно. Опять только звякали подковки. Трофим шёл и думал, что стрелец был прав: никто ему сейчас голову рубить не будет, спешить некуда, так что у него ещё будет много времени ко всему приготовиться. Не то, что в Новгороде – он и сообразить ничего не успел, как чик – и дух вон. Без покаяния. А тут до самого утра…

– Стоять! – строго велели сзади.

Трофим остановился. Один из провожатых толкнул дверь, дверь открылась – и Трофим увидел Клима, который сидел на своей лавке, а рядом горела лучина. Трофим зашёл в дверь. Её за ним сразу закрыли. После было слышно, как они ушли – и подковки перестали цокать. Трофим облегчённо вздохнул.

23

Клим сразу же спросил:

– Откуда ты такой расхристанный? В кровище!

– Где я был, там меня уже нет, – сердито ответил Трофим, шагнул к Климу…

И вдруг почуял засаду, наклонился, полез в голенище за шилом, и уже даже вытащил его…

Как знакомый голос ласково спросил:

– Трофимка, ты кого это убить задумал? Меня, что ли?

Загорелся огонёк. Трофим увидел Зюзина. Тот сидел на Трофимовой лавке и недобро улыбался. Трофим сунул шило обратно, снял шапку и медленно опустился перед Зюзиным на колени. Зюзин отрывисто велел:

– Климка! Пошёл вон!

Клим тут же встал, боком обошёл Трофима, проскользнул в дверь и вышел. Дверь закрылась. Стало тихо. Зюзин вполголоса сказал:

– Климка, не стой под дверью, сволочь!

За дверью что-то шваркнуло и опять стало тихо. Но Зюзин всё равно велел:

– Наклонись-ка.

Трофим подался к нему ещё ближе. Зюзин шёпотом спросил:

– К Мотьке ходил?

– Ходил.

– Зачем? Борис велел?

– Какой Борис?

– Трофимка! – строго сказал Зюзин. – Ты мне это брось. Мне Борис сам повинился, что тебя туда послал. Так что ты уже не подводи Бориса. Иерой!

Трофим молчал. Зюзин опять спросил:

– Ну и что ты у Мотьки выведал? Марьян где?

Трофима как огнём ожгло. Что говорить? Зюзин опять хитрит или в самом деле ничего не знает? Ошибёшься – голова долой!

– Ну?! – строго напомнил Зюзин.

Трофим сказал уклончиво:

– Мотька про Марьяна ничего не знает. И это правда.

– А кто тогда знает?

– Н-ну… – протянул Трофим.

– Чего мычишь?! – строго одёрнул Зюзин. – Ещё не на дыбе. Отвечай, как надо.

Трофим подумал и сказал:

– Пропал Марьян.

Зюзин усмехнулся, помолчал и снова усмехнулся. Значит, поверил, подумал Трофим, слава Тебе, Господи, а то какой был бы грех – покойника оговорить! Трофим в душе перекрестился. А Зюзин сказал:

– Вот и славно, что пропал. Пропал – и пропал. Искать не будем! Потому что ежели пропал, значит, была за ним вина, значит, это он царевича убил, а кто ещё?! Убил – и пропал. Или Нагие его спрятали. Пусть прячут! Или Захарьины куда-нибудь в скит увезли. И пусть везут. А всё равно он виноват! Вот так будешь дело вести, понятно? А не то я из тебя ремней нарежу. Ещё бы! Дело такое верное, ясное, а ты кочевряжишься. Или и тебя Нагие подкупили, а? Или Захарьины? Или твои Ростовские? А что! Я твоего князя Михайлу насквозь вижу! Ты молодой ещё, а я помню, как его дядья, Семён да Никита, в Литву подались, тайно, и как их только под Торопцом перехватили. А теперь опять за старое! Так, нет? Как тебе князь Михайло на дорожку наставлял? Кто шило в голенище всовывал?! Кого убить велели? Что молчишь?! Или скажи, что рад разыскивать! Ну?! Скажи: рад!

Трофим помолчал, облизал губы и сказал чуть слышно:

– Рад.

– Вот это уже совсем другое дело, – усмехнулся Зюзин. – Вот так дело и веди: это Марьян убил. И чтобы завтра вывел! Какая надо будет подмога – дам любую. Какую надо?

Трофим не ответил.

– Ну, – сказал Зюзин, – надумаешь, скажешь. А про Бориса забудь. А то распустил хвост твой Борис! Как петух! А царевичу сегодня полегчало. Слышишь, Трофим, полегчало! Лекарь Илов дал ему питья, питьё жар уняло, и царевич уже озирается, слушает, и если ему скажешь, улыбается. Будет жить царевич, вот так-то! А с Борисом ещё надо будет разобраться, чего это он такой весёлый ходил, когда мы все слезами умывались. А не стакнулся ли Борис с Марьяном? И не взять ли нам Бориса в розыск, а?

Трофим молчал.

Зюзин задумался. Потом так же задумчиво продолжил:

– Но всё это завтра. А пока что надо подождать да посмотреть, как царевич ночь переночует. И ты бы тоже пока что молчал. Не приведи, Господь, уста разверзнешь – удавлю.

Тут Зюзин встал и развёл руки. Руки у него были длиннющие и крепкие. Трофим сам видел, как он из огня…

Но об этом уже говорилось. Трофим стоял на коленях и не шевелился. Зюзин поправил шапку и сказал:

– Живи. Пока что. А там видно будет.

Развернулся и ушёл. И дверь за собой не закрыл. Дверь так и стояла открытая. За ней было темно и тихо. Трофим стоял на коленях, держал в правой руке шапку. Вдруг левая сама собой залезла в голенище, а в голове подумалось: если б вскочил да пырнул его, что дальше было бы? Да, может, ничего худого. Годунов сказал бы: «Вот беда какая, воевода сам себя зарезал, ведь сам же?» И надо было бы только ответить: «Сам», и дело закрылось бы. Потому что недругов у Зюзина – огого и ещё столько же. За тридцать лет службы нажил! Ну ещё бы!

Да вот только не пырнул бы Зюзина Трофим, потому что не успел бы. Зюзин не из тех, кого пырнуть успеешь. Уж какие прежде были люди, иерои, если говорить по-зюзински, но ничего они ему не сделали, а сами все уже в земле – и Скуратов, и Грязной, и Вяземский, и кто там ещё? А он жив, здоров и может вообще бессмертный. А что! В пекло таких не берут, ибо замутит пекло. Тьфу, прости, Господи! Трофим перекрестился, встал с колен и пересел на свою лавку. Посмотрел на дверь. Она по-прежнему стояла открытая. За дверью, в переходе, было тихо. Клим не возвращался. Не к добру это, подумал Трофим, куда Зюзин Клима увёл? Чего они ещё затеяли? Трофим ясно чуял, что затеяли, у него чутьё всегда было как у собаки.

Вдруг загудело в дымоходе. Днём шёл снег, вспомнил Трофим, и теперь, наверное, опять идет. И его за ночь, может, столько наметёт, что завтра утром выйдешь на крыльцо, а там вокруг всё белое. Как и тогда, когда открылось это дело, чёрт бы его, прости, Господи, подрал! Дело было новгородское, мудрёное, ну да новгородцы такие всегда – непростые. И так было и тогда – привезли оттуда гирю. Гиря вроде бы как гиря, в один фунт, с клеймом, и никаких подпилов на ней нет. А как на вес проверишь, в ней шестнадцати золотников недостаёт. Как это было сделано, никто не мог взять в толк. Как колдовство какое – лёгкое железо! А Демьян взял эту гирю, повертел, примерился… ногтем подцепил – и клеймо слетело, и под ним дыра открылась. Вот в чём была хитрость! Гиря внутри оказалась пустая, с дуплом, и это дупло затыкалось клеймом. Клеймо было как пробка! Вот как оно было задумано! И дьяк Дружина…

Да! Тогда князя Михайлы ещё не было, да и самого Разбойного приказа тоже, а была только ещё Разбойная изба и ведал ею государев думный дьяк Шапкин Григорий Фёдорович. Да только что ему изба! Он там бывал нечасто. Так что всю службу за него тянул уже не государев, а простой приказный дьяк Дружина Вислый. Тогда Дружина посмотрел, как Демьян ловко клеймо из гири вытащил, и говорит: вот ты, Демьян, давай туда поезжай и поищи, вдруг там таких гирь ещё найдётся, а особенно нашёлся бы там тот, кто эти гири делает.

И поехал Демьян в Новгород. Приехал он туда, встал на Торговой стороне, на наместничьем дворе, в приказной избе, сразу за дверью на лавке. Целыми днями ходил по Торгу и присматривался, кого надо, стращал, кого надо, хлебным винцом угощал и, говорили, уже начал усмехаться, руки потирать, наверное, почуял что-то, а то и вовсе взял след.

А однажды день закончился, солнце зашло, а он так и не вернулся к себе за дверь на лавку. Его только наутро в канаве нашли. Лежал ничком. В спине нож торчал. А перевернули, глянули – у него глаза выколоты. Это у лихих людей есть такой знак, что, мол, не смотри туда, куда не надо. Когда Демьянихе про это рассказали, она выла три дня и три ночи. Потом запила. Так и по сей день пьёт, но уже в меру, и под заборами, как прежде, не валяется. А так всем хороша баба Демьяниха. Трофим, бывало…

Да только не про это разговор! Трофим нахмурился. Да и не видел он тогда Демьяниху. Дружина, как только гонца дослушал, сразу же призвал Трофима и велел: езжай, Трофимка, только стерегись, мне после тебя посылать некого. И поехал Трофим в Новгород. Правильней, пошёл. С хлебным обозом. Нанялся вожатым, назвался бывшим холопом князя Телятевского, дали ему четыре воза, и он их довёл. Долго, конечно, ехалось, тащились больше двух недель, зато никто и подумать не мог, кто такой Трофим на самом деле, а так – вожатый и вожатый, пьяница. И в Новгород приехавши, только получив расчёт, сразу пошёл в кабак – это который с этой стороны, возле моста, и там…

Трофим откашлялся и усмехнулся, вспоминая. Там он сел за третий с краю стол, на третье с краю место, даже пришлось кое-кого согнать, дать в рожу, взял чарку и пил. Подошёл к нему один, судя по говору, из местных, назвался Еремеем и выложил на стол перед собою бирку. Трофим выложил свою. Бирки сошлись одна в одну, зарубки на них тоже. Выпили. Трофим почему-то сразу опьянел, в глазах всё расплылось, он упал и больше ничего не помнил.

Очнулся в какой-то конуре. Живой, не связанный. Без кляпа. Можно было закричать, но он молчал, опять стал дышать ровно, глубоко, как спящий, а сам тихонько полез к голенищу, проверить, на месте ли нож…

Но тут загорелся свет, показался Еремей, который сказал…

Тут послышались шаги. Это возвращался Клим, Трофим его сразу узнал по походке и повернулся к двери.

24

Клим переступил через порог, закрыл за собой дверь, посмотрел на Трофима и хмыкнул.

– Ты чего это?! – сказал Трофим.

– Так, – ответил Клим. Ещё раз хмыкнул и добавил: – Иш, как тебя Мотька изгрызла! Страх!

Трофим невольно потянулся к шее и сказал:

– Нет, это меня так на рундуке стрельцы ножом порезали.

– Когда режут ножом, тогда края ровные, а здесь изгрызено, – продолжил Клим, подошёл к окну, снял с подоконника кувшин и переставил его на среднюю лавку, которая у них была вместо стола.

– Я квасу не хочу, – сказал Трофим.

– А это и не квас.

Сказав так, Клим сел на свою лавку, достал из-под тюфяка здоровенный ломоть хлеба, ещё пошарил и нашёл два шкалика, всё это выставил на стол и вопросительно посмотрел на Трофима. Трофим согласно кивнул. Клим налил по шкаликам, взял свой, ещё раз глянул на Трофима и сказал:

– У Мотьки зубы ядовитые. Так что смотри!

– Как это может быть, что ядовитые?! – насмешливо спросил Трофим. – Она сама от яду отравилась бы.

– А она к ядам привычная, – ответил Клим. – Когда в прошлом году государь собрался на Нагой жениться, сказала: я отравлюсь! Ну и принесли ей зелья всякого, как велела, и она это ложками жрала да стаканами хлестала! Позеленела вся, пошла пятнами, выла, как волчица, по полу каталась, ногами сучила… А доктор Илов пришёл, велел её связать, связали, он дал ей воды заговорённой, заливали в рот через воронку, залили два ведра, промыли, а после её ещё в баню – и она стала хоть куда, её вместо Нагой ставь под венец! Вот какая это гадюка, никакие отравы её не берут. А тебя она крепко погрызла. Говорят, двоих уже совсем загрызла, насмерть. И может Марьяна тоже. А то куда бы он пропал?

И Клим стал смотреть на Трофима. Трофим, глаз не отводя, молчал. Тогда Клим вдруг спросил:

– Что она тебе про Марьяна сказала? Где он?

Трофим подумал и ответил:

– Сказала, что был он тогда у неё. После ушёл. И больше не кажется.

– Как это так?

– Ну, так. Сказала, он давно хотел сбежать отсюда, из Слободы совсем, надоело ему всё, на волю ему захотелось, и вот теперь, наверное, сбежал.

– А чего ему вдруг надоело? – сердито сказал Клим. – Да и как он мог сбежать отсюда?! Ты знаешь, что отсюда мышь не выскочит?! А тут вдруг Марьян-детина прошмыгнул! А не говорила ли она тебе, как ему это удалось?

– Кто же про такое скажет? Да и брехня это, наверное.

– Нет, не брехня! – ещё сердитей сказал Клим. И вдруг спросил: – Про сухой колодец она тебе ничего не говорила? И про тайный лаз оттуда?

Трофим насторожился, не ответил.

– Вот-вот! – радостно воскликнул Клим. – Говорила! И воевода про это сказал, что ты ловкий, до всего дойдёшь, всё вызнаешь, дай только тебе время. Слышишь? Он так и сказал: «Дать Трофиму ещё день на розыск! И от Годунова его надо оторвать. Погубит Годунов его. А мы ему, напротив, пособим!» Слышишь? Зюзин пособить тебе собрался! За такое и выпить не грех! – и он поднял шкалик.

Трофим поднял свой. Клим сказал:

– Дай Бог царевичу здоровья.

Они чокнулись и выпили. Водка была ядрёная, Клим отломил Трофиму хлеба, и тот стал закусывать. А Клим уже опять налил.

– И ещё за то, чтобы Марьян скорей нашёлся. Пей!

Трофим поднял шкалик и остановился. Спросил:

– А при чём тут Марьян?

– При том, что это он царевича убил, – ответил Клим. – Убил и потому сбежал. Или тебе ещё никто не говорил про это? Савва Хренов, царёв истопник, внизу, у Ефрема, крест поцеловал и подтвердил: да, это Марьян там был тогда. И это он бил кочергой. – И вдруг спросил: – Где кочерга?!

– А-а-а-а… – только и сказал Трофим.

– Что? – строго спросил Клим. – Цела кочерга? Или Марьян её унёс?!

– Нет, Марьян не уносил, – сказал Трофим, а сам подумал, что как быть, если Клим вдруг спросит показать…

Но Клим не просил, а только кивнул на поднятые шкалики. Трофим не сразу, но выпил. Клим тоже выпил – быстро, в один мах, и продолжал:

– Завтра день будет непростой. Эх, если б ты только знал, почему ты жив остался. Не до тебя им теперь, вот что! Шереметева плод скинула, слыхал?!

– Какая Шереметева?

– Та самая! Старшего царевича жена! Иванова! На шестом месяце уже ходила. Мальчиком. И был бы у царя Ивана внук! А так что? Помирает царь. Царевич помирает. Царёва сноха плод скинула… А дурню Федьке хоть бы что! И Годунову так же!

Клим опять взялся за кувшин. Опять налил. Они молча выпили. Трофим с оглядкою сказал:

– Ты объясни толково.

– А что тут толковать! – сердито сказал Клим. – Жена царевича Ивана, Алёна, дочь Ивана Шереметева Меньшого, сегодня скинула младенца, вот что. Да это сразу было ясно, что добра не будет. Ей как только сказали, что царевич при смерти, так она и с ног долой. Чуть подхватили. Пролежала эти дни и скинула. А так был бы мальчик, царский внук. Вот что скотина эта сделала! Это её родня так подучила – скинь! И она скинула. Назло!

И Клим бухнул кулаком об стол. Кувшин закачался. Трофим поймал его, не дал упасть. Клим уже не так злобно продолжил:

– Одно к одному! Царевич опять помирает. А днём ведь начал было поправляться, уже румянец на щеках поигрывал, уже улыбался… И вдруг как почуял! Опять загорелся. Ох, говорят, он ждал, когда Алёна разродится. Она у него третья жена уже! А государю всё не так! И первую сноху грыз-грыз, а после в монастырь упёк, потом вторую. И когда царевич к Шереметевым стал свататься, перепугались те! А куда денешься? Царевич как сказал, так по его и было. Отдали. А теперь что? А теперь ничего! Ни сына у царя, ни внука, ни снохи, а один Федька!

– А как сам царь? – тихо спросил Трофим.

– А! – Клим махнул рукой. – Я больше пить не хочу. Свет гасить?

Трофим молча снял шапку, убрал под тюфяк, и так же молча начал разуваться. Клим задул огонь. Трофим, уже в темноте, лёг, накрылся и закрыл глаза. Но не спалось, конечно. Про царевичевых жён Трофим слыхал и раньше. И первая жена, как говорят, была порожняя, потом вторая, и царь их обеих в монастырь прогнал. А как иначе, говорили люди, царица для чего нужна? Чтобы рожать царевичей. А не умеешь рожать, уходи в монастырь. Так всегда было заведено! Вот даже отец царя Ивана, Василий, жил-поживал с царицей, ждал-пожидал наследника, двадцать пять лет ждал, не дождался, сослал царицу в монастырь, женился на второй – и сразу царевич родился, нынешний царь и государь великий князь Иван Васильевич. А кабы не было его, что у нас было бы? Смута. Да так, правда, и сейчас, если вдруг царь умрёт и царевич, останется Федька, а Федька бездетен, хоть сколько лет женат на Годуновихе. Род пресечётся, и что тогда будет? Опять смута! Но, правда, если б царёва сноха не скинула, а родила, и Годуновиха бы тоже родила, и царёва последняя жена Марья Нагая, говорят, уже непраздной ходит, и она тоже скоро родит, тогда что? Кто кому тогда из этих новых трёх царевичей посох и шапку другому уступит? Никто! И опять кровищи будет! Как и тогда, когда…

Трофим спохватился и осёкся. Больше ни о чём уже не думалось.

Но так он пролежал недолго – Клим вдруг заговорил:

– А говорят, что у царя был старший брат. Тайный, конечно. Но убили его злые люди. А так бы какая красота была сейчас: царь умер и царевич умер, а у нас есть ещё один царь в запасе! Как его звали, не помнишь?

Трофим, помолчав, ответил:

– Откуда мне такое помнить?

– Ну, мало ли, – сказал Клим. – Ты вон в каком месте служишь. Все злодеи через вас проходят.

– Так он что, был злодей? – спросил Трофим.

– Говорят, что был, – ответил Клим. – А как ему было иначе? Чем кормиться? Ему же ничего не дали из отцовского наследства – ни княжьего удела, ни города, ни деревеньки хоть какой бы завалящей, ни даже мошны с деньгами. Перебивайся, как хочешь! Вот он и пристал к ватаге. И так и ватажил, пока его злые люди не выследили и зарезали. Чего молчишь? Разве не так?

– Я про это ничего не знаю, – ответил Трофим. – Не знаю, где ты такого наслушался. Язык тебе за это надо было бы укоротить.

– Ой, не смеши! – сказал Клим. – А то ты в первый раз про это слышишь. Да про это только все кругом и говорят: был у царя Ивана старший брат Георгий, и не от этой литовской колдуньи рождённый, а от нашей благоверной государыни Соломонии, в иночестве Софии.

Ну вот, тоскливо подумал Трофим, опять Клим не даст покоя, что с ним делать? Но тут Клим вдруг сказал:

– Ладно, ладно, не робей, больше говорить не буду. После сам будешь просить, но я уже ни слова не прибавлю.

И он и в самом деле замолчал. Только было слышно, как он повернулся на бок. Потом ещё немного поворочался, и стало тихо. Трофим по-прежнему лежал на спине, смотрел вверх, в сплошную темноту, и пробовал закрыть глаза, а они каждый раз сами собой открывались. Думать про старшего царского брата Трофиму совсем не хотелось, лучше думать о другом – о том, что Зюзин дал ещё один день на розыск. И даже назвал, кого надо разыскивать – Марьяна. А что его разыскивать?! Иди в подклет и забирай. И что на него ни скажешь, он ни от чего не отречётся. А говорить надо одно – это он царевича убил той кочергой, Савва-истопник про это уже показал под крестом. И те на рундуке при той двери, Фрол Щербатый со своими, и Никифор, сторожничий Верхнего житья – тоже все покажут, что им будет велено. Вот только где кочерга? Вот завтра и Зюзин спросит: где? И велит: покажи! Что сказать? Скажешь одно, а войдёт Годунов и скажет – нет, не так! Или, может, Годунов ещё и сам не знает, что он завтра скажет. Потому что если царевич вдруг выживет, то Годунову надо будет говорить одно, а если помрёт, другое, потому что тогда царским наследником станет другой царевич, Фёдор, и Годунов, его шурин, войдёт в настоящую силу. А Зюзин своей силы лишится и, может, даже головы. Так что же завтра говорить? Вот она, подумал Трофим, служба чёртова, близко к дыбе – можешь сам на дыбу заскочить. И сколько уже заскочило! Ох, суета сует! Трофим мысленно перекрестился и начал читать Отче наш. Потом ещё раз прочитал. Потом ещё. И так читал и читал, покуда не заснул.

25

Спал Трофим крепко, но плохо – снилось, что его душили, а он не мог отбиться и проснуться. Дышать было совсем нечем, в груди он ощущал тяжесть, в ушах гудело, губы пересохли, в глазах плясали искры. Эх, думалось, сейчас помру…

Но всё же не помер, проснулся. Темнота в каморке была кромешная, воздух тяжёлый, спёртый. Вот от чего был такой сон – от духоты, подумал Трофим. Осторожно встал, на ощупь подошёл к окну и стал открывать его.

– Стой! Ты куда это?! – громко воскликнул сзади Клим. – Зарежу!

И было слышно, как он соскочил с лавки на пол. Трофим обернулся и сказал:

– Ты чего это?!

– А ты?! – злобно ответил Клим. – Чего затеял? Куда прёшь?!

– Да никуда. Хотел окно открыть. Дышать же нечем.

– Днём надышишься! А ночью спи!

Трофим скрипнул зубами, вернулся, сел на лавку. Ложиться уже не хотелось, сон напрочь вышибло. Клим чертыхнулся и открыл окно. Да какое там окно – оконце! Но всё равно сразу пахнуло морозцем. На дворе, на воле, было ещё совсем темно. Трофим тяжело вздохнул. Клим опять прикрыл окно, но небольшую щель всё же оставил, вернулся, засветил огонь и лёг на свою лавку. Помолчал, после спросил насмешливо:

– Так легче?

Трофим не ответил. Клим вдруг опять заговорил:

– Какие вы, московские, все злые. Всё вам везде не так. А вот пожили бы вы здесь, тогда узнали бы…

Но тут дверь со скрипом приоткрылась, в каморку заглянула чья-то голова и строгим голосом спросила:

– Который из вас Трофим Пыжов?

– Ну я, – нехотя ответил Трофим.

Голова полезла в дверь, это оказался дворовой в дорогом златотканом кафтане. Дворовой вошёл в каморку, остановился напротив Трофима и, заведя руку за спину, стал внимательно его разглядывать.

– Ухо показать? – злобно спросил Трофим.

– Нет, не надо, – сказал дворовой. – Держи!

Из-за спины, из той заведенной руки, подал Трофиму монету. И какую! Золотую! Здоровенную! Трофим отродясь таких не видел. А как она сверкала! Какая была тяжеленная! Трофим держал её на ладони и боялся сжать кулак. Сожмёшь – и сразу пропадёт, так думалось. Клим подскочил со своей лавки, глянул на монету и спросил:

– От бабки?

– От неё, – ответил дворовой.

Трофим посмотрел на них. Они, дворовой и Клим, оба молчали.

– Это как понимать? – спросил Трофим.

– Он знает, – сказал дворовой, кивнув на Клима.

Клим утвердительно моргнул.

– А… – начал было спрашивать Трофим…

Но дворовой уже развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась. Трофим смотрел на монету. Она была и вправду золотая, тяжёлая, в поперечнике почти вершок. На одной её стороне были какие-то узоры, а на другой – латинский крест.

– Что это? – спросил Трофим.

– Португал, – ответил Клим, – индейская монета. – Это тебя карга в гости зовёт.

– Какая ещё карга? – спросил Трофим чуть слышным голосом, потому что вдруг почуял, что громко о таком лучше не спрашивать.

И не ошибся – Клим ответил:

– Не карга, а нянька царская. Аграфена-ведьма. Слыхал про такую?

– Она что, ещё жива? – опасливо спросил Трофим.

– Она ещё тебя переживёт! – сердито ответил Клим. – В прошлом году было сто лет, и проживёт ещё сто запросто. Правда, раньше здоровущая была, под притолоку, а теперь смотреть не на что. Маленькая, сухонькая, вёрткая, не помнит ничего, не видит, а какая злобная! Вот так вот на тебя перстом укажет – и ты сразу с ног долой.

Трофим вздохнул и опять посмотрел на монету. Клим насмешливо сказал:

– Это тебе не овчинка с орлом. А этим можно голову пробить, если с умом ударить. Дай посмотреть!

Трофим не дал, будто не слышал, и протянутой руки не видел. Клима взяла злость, и он сказал:

– Это она тебя к себе зовёт. Нужен ты ей для чего-то.

Для чего, хотел спросить Трофим, но промолчал, не решился. Тогда Клим сам сказал:

– А зачем она тебя зовёт, никто не знает. Да и она сама тоже. Она же уже, может, лет двадцать, как совсем из ума выжила. Так и сейчас: мало ли какая блажь ей в голову втемяшилась. Ванюшка-то её вот-вот помрёт, а тут, говорят, прислали из Москвы какого-то, его спасать. Вот она и думает: а что, если не спасать, а наоборот, извести? А что! Из Москвы, она так думает, добра не жди, Москва всегда была полна злодеями, вот и опять они что-то затеяли, прислали молодца, а у того шило припрятано, не приведи Господь пырнет Ванюшу, что тогда? А так она тебя к себе зовёт – и на зубок попробует. У неё ещё два зуба есть, один сверху, один снизу, вот…

Клим вдруг замолчал, прислушался… Усмехнулся и продолжил уже громче, почти не таясь:

– Она его выкормила. Потом он, за её подол держась, научился ходить. И так он всегда был при ней, покуда беда не случилась. Когда великая княгиня померла, так ох что началось! Ох, сколько больших людей порезали, передушили! И Аграфенина отца, и Аграфенина братца… Какого братца, знаешь?

– Знаю.

– Вот! Братца особо мучили. А после цепью удавили. А за Аграфену Ванюша просил. Ох, говорят, просил, ох, выл, цеплялся за подол… И её пощадили. Но увезли неизвестно куда и там, говорят, постригли в монастырь. Неизвестно в какой. В такой неизвестный, что после уже царь-государь Иван Васильевич вырос и в силу вошёл, велел её искать по всему царству… А не могли сыскать! И только через двадцать лет Малюта её выискал. В Каргополе. Зюзин ездил туда, вызволял. Игуменью на воротах повесили. А всех тамошних стариц-сестёр… Ну, понимаешь, грех какой! А эту привезли сюда. Так и живёт. И ты, как только развиднеется, с этим золотым баранком к ней пойдёшь.

– Да я не знаю, где её искать, – сказал Трофим.

– Люди добрые помогут, – сказал Клим. – Только баранок покажи – и отведут. И она там тебя встретит. И сразу за стол, и потчевать! К ней идучи, есть ничего нельзя, она же сама стряпает и угощает всех, а отказался – велит задушить. Недоел – опять душить. А доел – и помер, потому что отравила. Да! А ты как думал?! Она ведьма злобная! Не приглянулся ей – отравит. После скажет: подавился, оттого и помер. У неё частенько давятся, так что никто не удивится, если и ты того…

Трофим усмехнулся и сказал:

– Брехня всё это.

– Зачем брехня? – обиделся Клим.

Трофим протянул ему монету.

– Нет, – отмахнулся Клим, – это тебе принесено, ты и пойдёшь.

– Ещё темно, – сказал Трофим, – не видно ничего.

– Ей это не помеха, – сказал Клим. – Она же слепая. Да только получше зрячих видит. Насквозь! Спросит про Марьяна, ты начнёшь кривить, она это сразу почует и велит своим девкам, а их у неё несчётно: «Мучайте его, красавицы!» Ну и замучают. А не будешь кривить, скажешь правду, она пригорюнится и скажет: «Ах, беда какая!» И опять замучают. В прошлом году так семерых замучили, и в этом ты будешь седьмым. А…

– Ладно! – перебил его Трофим. – Хватит пугать. Пуганые мы.

– Пуганые? – переспросил Клим. – Ну, если так, тогда не испугаешься, когда она у тебя спросит, куда ты кочергу девал.

– Какую?

– Как какую? Да ту самую, которую мы за печкой в покойной палате нашли, на которой была кровь и волосы и которую ты куда-то снёс! Куда?!

– Куда надо, туда снёс.

– Вот так и ей ответишь! – радостно воскликнул Клим. – И она скажет: «Ах ты аспид!» И ка-ак плюнет! Ядом! И если в лоб попадёт, так у тебя там кожа слезет до кости. А если в глаз, глаз выжжет начисто, будет вместо глаза ямка. Будешь туда свечку вставлять, чтобы светлее было.

И Клим засмеялся. Трофим посмотрел в окно. Там, в щели, уже немного развиднелось. Трофим встал с лавки и сказал:

– Пора уже. Пойду.

– Иди, иди! Даст Бог, может, ещё свидимся, – язвительно ответил Клим.

Эх, гневно подумал Трофим, сейчас бы тебя шилом! Да не срок. Поправил шапку и вышел.

В проходе была темнотища. Трофим пошёл вдоль стеночки, на ощупь. Так он прошёл до поворота, повернул и пошёл по переходу в сторону поварни, чтобы дальше повернуть в сторону медного рундука…

Как вдруг его схватили за рукав. Трофим обернулся. Там щёлкнули кресалом, выбили огонь. Стало светлей. Трофим увидел двух стрельцов. Один из них спросил:

– Пыжов?

– Пыжов, – сказал Трофим.

– Тогда это тебе, – сказал второй стрелец и подал ему что-то тяжёлое, завёрнутое в рогожку.

– Не разворачивай, – сказал первый стрелец. – А велят развернуть, развернёшь. Сам знаешь, кто велит!

И тут же дунул на огонь. Опять стало темно.

– Иди, – сказал первый стрелец уже из темноты.

Трофим пошёл. Шёл и гадал, что это он несёт – тяжёлое, железное. Неужели кочергу – ту самую? И эти стрельцы – неужели это были люди Годунова? Дай-то Бог, чтоб так оно и оказалось. И Трофим шёл дальше, в правой руке держал рогожку с тяжестью, а в левой – португал, тоже совсем не лёгкий. Так он шёл и шёл, и ничего с ним больше уже не случалось.

26

Пока он не дошёл до медного рундука. Там, как всегда, сидело четверо стрельцов, но на этот раз все были новые, незнакомые. Трофим остановился перед ними и показал португал.

– О! – только и сказал один из них, похоже, старший, и тут же спросил: – Дорогу туда знаешь?

Трофим ответил, что не знает. Тогда этот старший стрелец велел одному из своих пособить. Тот поднялся и пошёл. Трофим – за ним. Теперь, уже на царицыной половине, идти было намного легче, ибо в стенах – то справа, то слева, стали попадаться небольшие окна. Смотреть через них было нельзя, так высоко они были прорублены, но свет через них попадал.

И вот с этим светом, не спеша, стрелец с Трофимом прошли прямо, потом повернули, потом сразу ещё раз, там их остановили сторожа в высоких шапках, Трофим показал им португал, и сторожа пропустили их дальше. Они пошли вверх по лестнице, миновали горницы, потом светлицы и взошли на самый верх – чердак.

Но чердак там был особенный – стены обиты дорогой материей, на потолке парсуны, полы в мелкий дубовый кирпич, выложенный шахматой. А возле единственной двери стояли рынды с серебряными бердышами. Трофим показал им португал, и рынды расступились. Стрелец-провожатый остался в сенях, в дверь вошёл только один Трофим.

Там, дальше, были ещё одни сени, тоже очень богато убранные, уже даже с коврами на полу поверх дубовых шахмат. Вдоль стен стояли широкие мягкие лавки, на них сидело много людей, и все они, если судить по их виду и нарядам, были люди непростые. А прямо впереди, перед закрытой дверью, стояла толстая сенная девка, а, может, даже и боярышня, ибо больно много было на ней жемчугов. И только Трофим так подумал, как боярышня заулыбалась, подошла к нему и чуть слышно, но очень душевным голосом спросила:

– Трофим Порфирьевич?

Трофим утвердительно кивнул. Боярышня взяла его за руку и чинно повела мимо сидящих прямо в дверь. У Трофима колотилось сердце. Чёрт знает что, думал Трофим, не на плаху же ведут, он, что, ведьм не видывал?!

А вот, оказалось, что таких и впрямь не видывал. Ибо теперь он очутился в небольшой каморке, в полутьме и в свечной духоте, где слева стоял поклонный крест на полстены, а справа, под божницей, в которой икон было в три ряда, не меньше, сидела сухая, древняя-предревняя старуха с белыми, ничего не видящими глазами. Старуха была в толстой зимней шубе, а голова у неё, поверх шапки, была укутана тёплым платком. Почуяв приход Трофима, старуха завертела головой, будто сова, шумно принюхалась, довольно усмехнулась и спросила:

– Это он?

– Он, матушка, – с почтением ответила боярышня.

– Сама знаю! – сказала старуха. – И видеть не надо. Фу, как винищем провонял! Ведь провонял же?

– Провонял, – сказал Трофим. – Винюсь.

– Поздно виниться, пёс, – строго сказала старуха и огладила себя по лбу, поправила сбившийся платок. Рукава в шубе были широченные, а из них торчали тоненькие ручки. Пальцы на них были, как крючки.

– Чего пялишься? – злобно спросила старуха. – Рано тебе ещё пялиться. Вот выколют тебе глаза, тогда напялишься!

Трофим молчал. Сердце бешено стучало. Старуха усмехнулась и сказала:

– Не трясись ты так. Мне до тебя дела нет. Таракан ты московский, вот ты кто. – И вдруг спросила: – Что с Ванюшей? Чую, захворал. Так, нет?

Трофим помолчал, в душе перекрестился и ответил:

– Захворал.

– Крепко захворал?

– Да, крепко.

– Вот! – громко сказала старуха и, поворотившись в сторону боярышни, продолжила: – Я чуяла! А ты что мне молола, чертовка?!

Боярышня сложила руки на груди, испуганно сказала:

– Бабушка…

– Какая я тебе бабушка?! – взъярилась старуха. – Я государыня княгиня! Мой брат, князь Иван…

И осеклась, замолчала. Свела брови и сказала с горечью:

– Сожрали волки братца моего, кричали, будто братец на Ванюшу замышлял. Да как бы он мог такое, если…

И вновь замолчала, начала жевать губами. Потом замерла, по левой щеке покатилась слеза. Старуха резко смахнула слезу, продолжала:

– Мал тогда был Ванюша, не смог братца моего отбить. Извели злодеи братца. Ну да Ванюша того не забыл, и как только вошёл в силу, всем им братца моего припомнил. Поотрубал волкам головы. Так им и надо!

Тут она вдруг повернулась в сторону Трофима и сказала:

– Не называй меня бабушкой. Называй: боярыня княгиня Аграфена свет Фёдоровна. Запомнил?

Трофим послушно кивнул.

– Вот и славно, – сказала слепая старуха, как будто видела, что он кивает. – Злые люди называют меня ведьмой. Да только какая же я ведьма, прости, Господи?! – и она перекрестилась. И тут же спросила: – Что с Ванюшей?

– Плох государь Иван Васильевич, – сказал Трофим. – Не ест и не пьёт. Не спит. Не говорит. И не узнаёт никого.

– Чего это он вдруг так? – спросила Аграфена.

Трофим промолчал. Она тогда спросила:

– Что Софрон?

– Софрон при нём, – сказал Трофим. – И ещё лекаря к нему приставили. Лекарь иноземный, Иван Илов…

– Тьфу!

Трофим промолчал. Старуха Аграфена, вдова князя Василия Челяднина, ещё немного помолчала, поводила носом, а потом спросила:

– А что внучек Ваня? Государь-царевич, что с ним? Чую, что и с ним беда.

Трофим, помолчав, тоже сказал:

– Беда.

– Какая?

– Помирает.

– Эх! – гневно вскричала Аграфена, размахивая сжатым кулачком. – Я так и чуяла! А эти чертовки молчат! Ведьмы проклятые! Скажу Ванюше, чтобы велел их всех пожечь. Слышишь, ведьма?!

– Слышу, – едва различимым голосом ответила боярышня.

– Вот и слышь! И пожжёт! Я чего ни попрошу, Ванюша всё исполнит. – И, опять повернувшись к Трофиму, спросила: – Что с царевичем?

– Убили его чуть не до смерти. Голову возле виска пробили.

– Кто?

Трофим не ответил.

– Кто, я спрашиваю?! Или онемел?

– Онемел, – сказал Трофим.

Аграфена удивлённо замерла, похлопала слепыми глазами, повела носом, принюхалась… И уже совсем спокойным голосом спросила:

– С чем это ты пришёл? Кочергу, что ли, принёс?

– Принёс.

– Ту самую?

Трофим кивнул.

– А! – сказала Аграфена. – Вот как. А ну дай её сюда!

Трофим подступил к Аграфене и протянул ей кочергу в рогожке. Аграфена развернула кочергу, ощупала. Сказала:

– Тут была прядка волос Ванюшиных. Где прядка? Кто ее сорвал?

– Винюсь, – сказал Трофим. – По недосмотру.

– Как это?

– За злодеем гнался. Бил злодея. Прядка отвалилась.

– А, – подумав, сказала Аграфена, – тогда невелика беда. Исправим. А кто злодей?

– Да тот злодей, может, совсем и не злодей.

– Что-то мудрёно говоришь. Дай руку!

Трофим дал. Аграфена, отложив кочергу, взяла Трофима за руку. Аграфенина рука была холоднющая как лёд, и она этой рукой щупала Трофимову горячую руку и что-то сама себе под нос приговаривала. Потом вдруг усмехнулась и сказала: «А!» – и отпустила Трофимову руку. Трофим её сразу убрал, сам сразу отступил назад. Аграфена продолжала сидеть прямо, не шевелилась и даже как будто не дышала. Потом вдруг опять заговорила:

– Рука у тебя, чую, чистая. Твоё счастье, пёс, что ты тут ни при чём, а то я тебя прямо сейчас в пепел спалила бы. Синим огнём ты у меня горел бы. А так ни при чём – и не горишь. У меня так всегда – всё по правде. И Ванюша всегда был за правду. Ванюша уже сколько правит, а ещё ни разу никого без правды не казнил. И так и сейчас не казнит! Так Зюзину-собаке и скажи, чтобы не смел над кем попало измываться, а не то я и его спалю! – И после добавила уже спокойным голосом: – Не хватайте всех подряд, не невольте невесть на кого наговаривать. Надо истинных злодеев сыскивать. Уразумел?!

– Уразуметь-то я уразумел, – сказал Трофим, – да только как их сыщешь?

– Э! – сказала Аграфена, усмехаясь. – Это дело нехитрое. Вот…

И вдруг осеклась, поворотилась в сторону боярышни и строго спросила:

– А ты чего здесь торчишь? Пошла вон!

Боярышня низко поклонилась, развернулась и поспешно вышла.

– Вот, – продолжала Аграфена, улыбаясь, – сейчас я тебя научу. Подай-ка мне свечку, любую.

Трофим взял ближайшую, подал. Аграфена глубоко вздохнула, надула щёки, после резко выдохнула…

И свеча засияла так ярко, что просто на диво. Аграфена стала ходить по каморке и этой удивительной свечой зажигать другие свечи. Все свечи загорались очень ярко. В каморке становилось всё светлей, и она от этого казалась всё просторней. Теперь это была настоящая, богато обставленная светлица. Посреди неё стоял длинный и широкий стол, застеленный толстенной златотканой скатертью, на ней в разных местах лежали веретёна, нитки, пряжа, пяльцы, спицы, коклюшки и ещё какие-то приспособления для разных рукоделий. Трофим обернулся. Рядом с ним стояла Аграфена. Глаза у неё были чистые, без бельм. Вот чудо так чудо, подумал Трофим, вот как его обворожили! Или это ему раньше чудилось, а теперь он видит то, что есть на самом деле? Трофим ещё раз осмотрелся.

– Это мои девки сюда ходят, – сказала Аграфена. – Но я их сегодня прогнала, чтоб не мешали.

Она подошла к столу, и тогда Трофим заметил там и свою рогожку. Аграфена развернула её и достала кочергу – ту самую.

– Это я велела её там поставить, – сказала Аграфена, рассматривая кочергу. – Для Ванюши, для его здоровья, и чтобы никто на него не замышлял. А вот про внучка забыла. Эх, дура старая!

И она досадливо ударила кулачком по столу. Потом продолжила:

– Ну да беда невелика. Лютая беда была бы, если бы она совсем пропала. А так вернули, слава Тебе, Господи.

Аграфена подняла кочергу, поднесла к лицу, принюхалась, сказала:

– От меньшого Годунова принесли. Вот уж ушлый человек Бориска! Тяжко будет ему помирать. Ну да это ему ещё не скоро.

Она опять принюхалась, быстро повернулась в сторону Трофима и сказала:

– Чего стоишь, как пень? Разводи огонь!

Трофим осмотрелся. Рядом с ним стояла медная тарелка, изнутри вся закопчённая, как будто в ней жгли огонь.

– Ну! – ещё строже сказала Аграфена. – Не знаешь, как огонь разжечь? Дубина!

Трофим схватил ближайший моток пряжи и положил в ту тарелку. И тут же заметил рядом кресало и трут, взял их, выбил искру, пряжа задымилась, начал раздувать огонь. Рядом, на столе, вдруг появились тоненькие щепочки, Трофим их подкинул. Пламя сразу занялось.

– Славно! Славно! – зачастила Аграфена. – Славно!

Вытряхнула из рукава бутылочку, выдернула пробку, сыпнула из бутылочки в огонь каким-то порошком, огонь взвился вверх, загудел. Эх, только и успел подумать Трофим, Господи, не гневайся, Ты же видишь, не по своей воле я…

– Сыпь! – гневно велела Аграфена.

Трофим схватил подвернувшуюся под руку ещё одну бутылочку – откуда она только взялась?! – и тоже сыпнул из неё. Огонь сбился, задымил. Дым был вонючий. Трофим расчихался, перекрестился…

Огонь полыхнул!

– Эй! Ты чего?! – грозно вскричала Аграфена. – Спалить меня задумал? Не балуй!

Трофим убрал руку за спину, попробовал развести пальцы…

А они не разводились! Они так и слиплись щепотью! Матерь Божья, подумал Трофим, заступись за меня, сироту…

– Помолчи! – грозно велела Аграфена.

Трофим перестал молиться.

– Держи!

Трофим взял кочергу, пальцы сами по себе разжались, и сунул её в огонь.

– Жди, пока не раскалится! – приказала Аграфена.

Трофим ждал. Огонь горел ровно, языки были большие, яркие, в тарелке давно было пусто, а огонь ничуть не уменьшался. Кочерга стала понемногу раскаляться. Трофим смотрел на кочергу в огне. Аграфена куда-то ушла. Трофим оглянулся. Аграфена, открыв шкафчик не стене, искала в нём что-то. Наконец нашла коробочку. Трофим сразу отвернулся, опять стал смотреть на огонь. Аграфена подошла к столу, поставила на него коробочку. В коробочке, на красном бархате, лежала прядь волос. Волосы были светло-русые.

– Убирай! – велела Аграфена.

Трофим убрал кочергу из огня.

– Задувай!

Трофим задул огонь в тарелке…

И опять стало темно, просторная светлица снова превратилась в тесную каморку. Глаза у Аграфены затянуло бельмами. Трофим мысленно перекрестился. Аграфена озабоченно спросила:

– Как кочерга? Не горяча?

Трофим, стиснув зубы, взялся за раскалённый конец кочерги… Но жара почти не почувствовал. И так и сказал:

– Не очень.

– Это славно! А то бы сгорели.

И с этими словами Аграфена приложила прядку волос к кочерге. Прядка зашипела и прилипла. Аграфена усмехнулась, сунула в рот палец, прикусила, из пальца показалась кровь, она этой кровью помазала прядку. Подула. Кровь быстро засохла.

– Повороти! – велела Аграфена.

Трофим так и сяк повернул кочергу, потом даже встряхнул ею. Прядка держалась крепко.

– О! – сказала Аграфена. – Будто новенькая. Теперь только бы злодей нашёлся, а она его сразу узнает.

– Как это?

– Выставь руку!

Трофим выставил. Аграфена в ответ выставила кочергу и поднесла её близко-близко к Трофимовой руке, почти касаясь её прядкой. Потом убрала.

– Вот, – сказала она. – Видел? Прядка хоть бы дрогнула! А был бы ты злодей – заколотилась бы. Дай-ка мне это сюда!

И указала на маленький столик. На столике лежал янтарный гребень. Трофим его подал. Аграфена провела тем гребнем возле кочерги – и волосы задёргались и даже заискрились. Аграфена отложила гребень и сказала:

– О! Сразу почуял. И так и тот злодей: прядка сразу на него покажет. Ясно?

Трофим утвердительно кивнул.

– Вот так-то вот! – сказала Аграфена. – Кочерга всё видела, она же там тогда стояла. И она теперь не даст невинных людей на погибель. Ищите злодея! И так и Зюзину скажи, пусть ищет. А не сыщет и невинного кого погубит, будет тогда сам гореть, а я ему ещё горючего песочку под костер подброшу. Так ему, псу смердячему, и передай. Держи! И уходи, покуда цел, не дури мне больше голову.

Трофим взял кочергу, низко поклонился, развернулся и поспешно вышел.

27

В Аграфениных сенях народу стало ещё больше, на лавках места не хватало, кое-кто уже стоял, и это всё были люди именитые. Но Трофим их не замечал, он шёл и думал о том, что эта сумасшедшая старуха, может, ещё хуже Зюзина – от колдовства не бывает добра! Ну а если это так, и Аграфена – ведьма, то кто тогда сам Трофим, несущий колдовскую кочергу? Колдовской прислужник? Но и так ли это плохо, если, может, только эта кочерга его спасёт? Ведь теперь не он сам, а кочерга будет указывать…

И на кого она укажет? На царя? Трофиму стало жарко, он снял шапку, вытер лоб, вышел из сеней, пошёл по переходу. За ним шёл провожатый стрелец и помалкивал. Значит, я правильно иду, думал Трофим, иначе стрелец указал бы. А так он пока молчал. Трофим крепко держал кочергу в левой руке, а в правой у него был португал. Так они – Трофим, за ним его стрелец – и вышли к медному рундуку, за которым, как всегда, сидели четверо сторожевых стрельцов. Трофим показал им португал, они все сразу встали, Трофим начал огибать рундук…

И тут они разом на него накинулись! А Трофим был с кочергой, и он мог бы их там всех перекалечить! И он так уже не раз, в других местах, калечивал…

Но тут кочерга была не та. Трофим поддался, стрельцы сбили его с ног и повалили, вывернули руки, отобрали португал и кочергу, и уже просто месили по бокам, но он и теперь не отбивался, а только мотал головой и рычал:

– Кочергу поберегите! Кочерга казённая! Кочерга, мать вашу, сволочи!

Стрельцы на это ничего не отвечали. Но и не били уже, а подняли, поставили на ноги, заломили локти за спину и повели. Старший стрелец шёл впереди, нёс кочергу. Волосы на ней, как рассмотрел Трофим, были целы. Трофим сразу успокоился и стал смотреть по сторонам, прикидывать, куда его ведут. Похоже, к Зюзину.

Так оно и оказалось – они опять остановились перед как будто бы глухой стеной, старший стрелец постучался в неё, в стене открылась потайная дверь, и вначале туда вошёл старший стрелец, а следом за ним затолкнули Трофима. Трофим сразу узнал те хоромы – в них его, в первый день, только он приехал, допрашивал Зюзин. Зюзин и теперь сидел на той же лавке, сбоку от него опять горел светец, все стены были без окон, а Зюзин – всё в тех же персидских дорогущих сапогах.

При виде Трофима Зюзин усмехнулся. Старший стрелец шагнул вперёд и с поклоном подал кочергу. Зюзин принял кочергу, кивнул. Старший стрелец шагнул назад. Зюзин резко мотнул головой. Старший стрелец, ещё раз поклонившись, вышел. Дверь закрылась. Зюзин негромко, но строго спросил:

– К Аграфене ходил?

– К Аграфене, – ответил Трофим.

– И куда от неё сразу побежал? К Борису?

– Нет, сразу к тебе, государь воевода.

– Ха! – громко сказал Зюзин. – Это мои стрельцы тебя сюда приволокли.

– Нет, – твёрдо ответил Трофим. – Меня к тебе Аграфена послала. А эти, не спросив, как псы, накинулись.

– Ха! – опять сказал Зюзин. – Чего эта карга меня вдруг вспомнила? Ты с ней что, уже нашёл злодея? Просил целый день, а тут за одно утро управился! Так или нет?

– Нет, не так, – сказал Трофим. – Никого мы ещё не нашли. Да и искать там нельзя, где искали.

– Кто это сказал «нельзя»?! – грозно спросил Зюзин. – Ведьма тебе так наболтала, да?

– Не наболтала, – ответил Трофим, – а указала. Вот, – он протянул руку и добавил: – Дай!

Зюзин сидел неподвижно. Трофим, не убирая руку, продолжал:

– Я, государь-воевода, много чего на своём веку видывал. Но государыня царева нянька меня в крепкую робость ввела.

– Чем?

– Да вот этой кочергой. Видишь на ней волосики?

Зюзин утвердительно кивнул и посмотрел на Трофима. Трофим еще раз сказал:

– Дай.

Зюзин подал ему кочергу. Трофим взял её и осмотрел. Потом резко понял голову, глянул Зюзину прямо в глаза и велел:

– Выставь руку, государь!

Зюзин, подумав, выставил. Трофим поднял кочергу и провёл ею рядом с зюзинской рукой – волосы на кочерге не шелохнулись.

– Вот! – с усмешкой продолжал Трофим. – А если бы ты был злодей, волосы бы заскворчили.

– Колдовство! – сердито сказал Зюзин. – За колдовство я тебя на кол посажу.

– А Аграфену?

– Что Аграфену? При чём здесь она?

– А при том, что она научила так искать злодея этой кочергой. Потому что, как она сказала, это не простые волосы, а эта прядка государя нашего царя Ивана Васильевича. Или и он тоже колдун?

– Э-э-э! – громко воскликнул Зюзин и даже привскочил на лавке. – Ты мне это смотри! Язык вырву! Я вижу, ты совсем страх потерял. Забыл, перед кем стоишь. – И вдруг грозно выкрикнул: – Пёс! На колени!

Трофим повалился на пол, прижал шапку к груди и, глядя на Зюзина, начал быстро-быстро говорить:

– Государь боярин, воевода, батюшка! Прости пса смердячего! Околдовала она меня, охмурила! А как грозила всяко, прости, Господи! Говорила: я к тебе во сне приду и задушу, и не проснёшься! И как плюнет ядом! Как дохнёт огнём!

– Ну, ну! – засмеялся Зюзин. – Не криви!

– А я и не кривлю!

– Побожись!

Трофим истово перекрестился, при этом жарко думая: «Господи, спаси и сохрани, прости мя, грешного, не ради же себя!..»

И успокоился.

– Что это? – спросил Зюзин, указывая на кочергу.

– Она, государь, сказала, что это прядка государева, и эта прядка там была, когда та беда случилась, и она того злодея помнит, посему как только он к ней притронется, она сразу заскворчит!

– Колдовство! – сердито сказал Зюзин.

– И бесовство, – добавил Трофим. – Да ещё какое! Я, государь, только вошёл к ней в каморку, она взяла свечу, вот так дунула – и я уже в светлице. Вот как! А ещё раз дунула – и я в цепях! А она уже: а я Ванюше расскажу, и он вас всех на колья пересадит!

– Побожись!

Трофим ещё раз перекрестился. Зюзин нахмурился, сказал:

– Скорей бы эта ведьма сдохла!

Трофим согласно кивнул. Зюзин подумал и спросил:

– Так что теперь?

– Как прикажешь, государь. Мы кто? Мы псы.

Зюзин помолчал, насупился. После сказал:

– Дай сюда! – и протянул руку.

Трофим подал кочергу. Зюзин её забрал, сказал:

– Если это не та прядка, я велю тебя отдать собакам. Зашить в медвежью шкуру, кровью обмазать и отдать. А пока иди. А это, – сказал Зюзин, – я покажу кому надо. А ты иди, иди! Подожди за дверью.

Трофим развернулся. И тут вдруг постучали в стену с другой стороны. Условным стуком. Зюзин удивленно поднял брови и сказал:

– Нет, погоди.

А тому, кто стучал, велел входить. Вошёл дворовой служитель и уже собрался говорить… Но заметил Трофима и замер.

– Говори, говори! – велел Зюзин.

Дворовой сказал:

– Алёна-дура на косе повесилась!

– Ох! – громко воскликнул Зюзин и тут же спросил: – Насмерть?

– Не совсем.

– И что она теперь?

– Молчит.

– А крепко спрашивали?

– Как тут было крепко? И так ведь была чуть живая.

– Болваны! – грозно сказал Зюзин. – Где она сейчас?

– У себя. Дали зелья, она спит.

– Давно спит?

– Только положили. И я сразу же сюда.

– Это верно, – уже мягче сказал Зюзин. Подумал и сказал: – Выйди пока что.

Дворовой развернулся и вышел в ту же дверь, в которую входил.

– Иерои! – сказал Зюзин и задумался.

Потом повернулся к Зюзину и нехотя начал говорить:

– Ну, коли царь тебя позвал… Так и я тебя пошлю. К той Алёне.

– Какой Алёне?

– Шереметевой, – ответил Зюзин и добавил: – К царевичевой жене, царской невестке. – И уже громко, гневно продолжал: – На косе хотела повеситься. Дура! На косе надо уметь. А она ничего не умеет. Да и не одна она! Она у Иванки уже третья! Первые две были порожние, царь их прогнал, взял эту. Ну и эта тоже ходила, ходила, уже и перестали ждать… И вдруг забрюхатела! Ой, было разговоров, радости!.. А сегодня взяла да и скинула. Слыхал?

Трофим пожал плечами. Зюзин злобно выкрикнул:

– Слыхал?!

– Слыхал, – тихо, с опаской ответил Трофим.

Зюзин усмехнулся и продолжил:

– Говорят, она нарочно скинула. Ей, говорят, наколдовали, будто она в чреве чёрта носит. А кто ещё, говорят, может от такого муженька родиться? И она поверила и скинула. Дура! Вот ты теперь и сходи и узнай, так это или нет.

– А… – начал было Трофим и покосился на кочергу.

– А это уже не твоё дело, – строго сказал Зюзин. – Знающие люди глянут, скажут, что это за прядка здесь прилеплена, нет ли в ней какой порчи. И если есть, сядешь, скотина, на кол. А пока иди. Иди, я кому сказал! – и указал на дверь, в которой скрылся тот дворовой человек.

Трофим поклонился, развернулся, надел шапку и пошёл.

28

За дверью было темно. Трофим остановился.

– Ты кто такой? – спросил, судя по голосу, тот самый дворовой.

Спросил совсем рядом. Трофим повернулся на голос и назвал себя.

– А! – усмехнулся дворовой. – Тот самый! Из Москвы. Тогда понятно, пошли! – и, крепко взяв Трофима за руку, повёл.

– Куда мы? – спросил Трофим.

– Сперва во двор, – ответил дворовой. – Раньше ходили прямо. Тут ходу всего ничего. Но как царевича убили, ход к ним велели заколотить. Чтоб не шатались и не болтали. И ты, – строго продолжил дворовой, – чтобы молчал. Чего ни увидишь, молчи. И как оттуда выйдешь, сразу всё забудешь. Ясно?

Трофим ответил, что ясно. А сам подумал: вон какие тут дела: Шереметевых заколотили, чтобы слухов не было, и чтобы не сбежал от них никто, и чтобы чужой к ним не влез. Но это Трофим так только думал, а вслух ничего не говорил. Дворовой тоже молчал. Они прошли ещё немного, повернули, сразу посветлело – в стене были прорублены окна. Прошли мимо тех окон, спустились вниз и через сени вышли на медное крыльцо – то самое, через которое его вводили во дворец, когда наверху его ждал Годунов, чтобы отвести к Зюзину…

А теперь Трофим отсюда выйдет на вольную землю, на снег! На чистый воздух после всего этого смрада! Трофим шагнул вперёд…

Но рынды тут же выставили бердыши, Трофим остановился. Дворовой что-то сказал, рынды ответили, он тогда ещё что-то сказал – и рынды убрали бердыши. Дворовой толкнул Трофима в спину, Трофим очнулся и пошёл вниз по крыльцу.

День был ясный, небо чистое, светило солнце, земля вся в снегу, морозило. Трофим сошёл с крыльца, остановился и вздохнул всей грудью. Стало хорошо. Но дворовой тут же опять толкнул Трофима. Трофим пошёл за ним. Они шли вдоль дворца по тропке. Справа от них был дворец, слева пустырь, а за ним крепостная стена. И ничего там больше не было! Только сзади, с левой стороны, была видна так называемая Митрополичья звонница, а впереди, тоже слева, стояли высокие каменные палаты с маленькими узкими окошками; за палатами виднелась Троицкая башня – её верх с шатром. Там, если верить Мотьке, и был скрыт сухой каменный колодец, через который есть пролаз на волю. Ну да как дойти до этой башни, если её загораживают эти чёртовы палаты, про которые кое-кто поговаривал, что это тайный монетный двор. Там, говорили, колдун доктор Илов колдует и варит из свинца золото, поэтому там в каждом окне по стрельцу, стрельцы с пищалями, при пищалях горят фитили. Так что только туда сунься, сразу пуля тебе в лоб. Свинцовая! Казне убыток! Поэтому того, кого убьют, сразу несут в палаты, там доктор Илов пули достаёт и бросает их в котёл. От таких пуль котёл ещё сильней кипит, доктор черпаком его помешивает, заговорённые травки в него подсыпает…

Но дальше Трофим вспомнить не успел, потому что они дошли до угла, и нужно было поворачивать. Они повернули вдоль стены направо и пошли задами. Опять с правой руки был дворец, а с левой – сад, весь заснеженный, а за садом вновь стена. Сад, как слыхал Трофим, назывался Царицыным. Трофим с дворовым прошли вдоль дворца совсем немного, шагов двадцать, и остановились перед новеньким, ещё пахнущим смолой, деревянным крыльцом. Крыльцо было без стражи, узкое и без резьбы, ступеньки ничем не покрыты. Как в деревне, подумал Трофим. А дворовой сказал со злостью:

– Вот так! От всех отгородили! Как псов шелудивых!

Они поднялись по крыльцу. Дворовой постучал. Одна створка двери открылась, за ней стояли стрельцы с бердышами и пищалями.

– Привёл, – сказал дворовой.

Стрельцы расступились. Дворовой и Трофим вошли в сени, прошли дальше, опять в тесноту и смрад, ещё прошли и повернули – и вошли в здоровенные сени, очень богатые, с пустыми лавками вдоль стен (а раньше здесь, наверное, толпились, как у Аграфены), и подошли в дверям, обитым золочёными листами. Возле дверей стояла ближняя боярыня, не меньше, если судить по нарядам. Они подошли к боярыне. Та побледнела и попятилась.

– Дура, не бойся, – сказал дворовой. – Это от Зюзина. Лекарь!

И хмыкнул. Боярыня перекрестилась.

– Отведи его! – продолжил дворовой.

Боярыня взяла Трофима за руку и повела. Остановилась, постучала в дверь, потом открыла. Трофим вошёл и осмотрелся. Горница была богатая, просторная. В дальнем от окна углу стояла молодая красивая женщина, одетая в дорогие одежды. В одной руке она держала небольшое зеркальце, всё в самоцветах, и смотрела на Трофима – очень настороженно. Это и была Алёна Шереметева, жена старшего царевича Ивана, так надо полагать. Трофим снял шапку.

– Ты кто такой, пёс? – строго спросила Шереметева.

– Я не пёс, меня зовут Трофим, – ответил Трофим и поклонился ей большим обычаем, чиркнув рукой по ковру.

А распрямился, снова посмотрел на Шереметеву. Она продолжала стоять, не садилась. И стояла как-то боком. Она так стояла оттого, что у неё был синяк под левым глазом, и хоть его засыпали мукой, он всё равно был виден, если присмотреться. Да и припух глаз, подумал Трофим. Надо было сразу лёд приложить, и всё прошло бы. И ещё подумалось: вряд ли кто посмел бы поднять на нее руку, кроме самого царевича. Или сама упала, оттого и скинула. Такое тоже могло быть.

Шереметева села на лавку, и села опять правым боком, чтобы того глаза видно не было. Сил нет. Ещё бы, подумал Трофим, бабы после этого чуть ходят.

А Шереметева гневно сказала:

– Чего пришел? Кто тебя прислал?!

– Меня прислал царь и великий государь Иван Васильевич справиться о твоём здоровье, матушка, – ответил Трофим.

Шереметева сердито хмыкнула. Трофим как ни в чём не бывало продолжил:

– И он ещё велел спросить, может, у тебя есть в чём нужда, так он велит прислать.

Шереметева что-то сказала так тихо, что Трофим ничего не расслышал. И он продолжил:

– Я так и передам, что ничего тебе не надобно. А ещё царь и великий государь Иван Васильевич спрашивает о твоём здоровье.

– Скажи, что ещё жива!

– А дальше царь великий государь желает знать, как здравствует твоё дитя, которое ты под сердцем носишь.

Шереметева побледнела и замерла. Смотрела на Трофима, не моргала, а потом спросила:

– А он, что, ничего не знает?

– А кто ему такое скажет?! – ответил Трофим. – У кого на такое язык повернётся?

Шереметева молчала. Вдруг у неё по щеке покатилась слеза. Мука намокла, поползла, стал виден синяк под глазом.

– Кто тебя так? – спросил Трофим и показал на свой глаз.

– А то не знаешь! – сердито ответила Шереметева. – Государь Иван царевич, кто ещё. Слава Тебе, Господи, замужняя жена, есть кому бить.

– За что?

– Просто так. А если бывает за что, он тогда… – И Шереметева с усмешкой продолжила: – Да это ерунда. Мы к этому привычные. А ты что, пришёл выпытывать?

– Нет, спрашивать.

И с этими словами Трофим резко подступил к ней, достал целовальный крест, подставил его почти к самым её губам и сказал:

– Допрос буду чинить! И вести розыск! По велению царя и великого князя Ивана Васильевича. Ты кто такая? Назовись!!!

Шереметева перепугалась, но молчала.

– Ну! – грозно велел Трофим.

И она нетвёрдым голосом ответила:

– Алёна я. Из Шереметевых. Батюшка мой, покойный Иван Шереметев Меньшой, второй воевода Большого полка, его под Ревелем ядром… – И замолчала, дух перевела, едва слышным голосом спросила: – А чего царь хочет?

– Это он после решит, – сказал Трофим. – А теперь целуй и говори, что будешь отвечать только по правде, не кривить, и на том клянёшься Святой Троицей, кровью Господней и спасением своей души. Клянись!

– Клянусь!

– Целуй!

Поцеловала. И спросила шёпотом:

– А что теперь? Будешь пытать?

– Это не моё дело, – ответил Трофим, убирая крест на место. – Моё дело – спрашивать. А пытают у нас нарочно обученные этому люди.

– Царевен пытать нельзя!

– Ты не царевна. Ты жена царевича. В тебе нет царской крови. Тебя можно.

– Свинья! – И замахнулась!..

Но не достала – Трофим перехватил её руку, крепко сжал и отпустил. Будут синяки, подумалось. Шереметева сидела молча, неподвижно. Трофим медленно заговорил:

– Недобрые речи о тебе ведутся. Будто ты нарочно дитя скинула. Чтобы государю досадить.

– Да как…

– Так говорят! – сердито перебил Трофим.

– Да разве так можно? Да это же моё дитя родное…

– Родное-то родное, а вот взяла досада и скинула.

– Какая ещё такая досада?!

– Простая. Сказали, что ты чёрта носишь, что какое ещё дитя можно от такого муженька родить? Вот ты напугалась и скинула.

Трофим испытующе глянул на Шереметеву. Но та сидела спокойная. Значит, ей это не впервой, значит, она уже слыхала такое, подумал Трофим. А Шереметева ещё немного помолчала и заговорила без всякой обиды:

– Мало ли что люди брешут. Но это же моё дитя. Какое бы оно ни было, а оно моё родное. Да по мне хоть чёрт, а только чтоб моя кровиночка. Я б ради него, только было бы оно живое…

И тихо заплакала. Трофим терпеливо ждал. Шереметева отплакалась, утёрлась платочком, сказала:

– Как услыхала, что Ванечка помирает, сердце зашлось! Умрёт Ванечка, подумала, и люди меня убьют. Ведь убьют, ведь так?!

– Почему? – сказал Трофим. – Могут и не убивать. Ведь разве же из-за тебя царевича убили?

Но Шереметева, будто его не слышала, продолжила:

– Ой, выла я тогда, ой, помирала. Скрутило меня, как… Да не поймешь ты! Это бабье! И вдруг скинула. И меня сразу сюда… – И, сама себя перебивая, продолжала: – Мне же раньше, с самого начала, как сказали? Родишь – будешь царицей самовластной, не родишь – упекут в монастырь, а то и совсем изведут. И я так старалась! Какая я была! А этот…

И вдруг замолчала, помрачнела.

– Что этот? – спросил, немного подождав, Трофим.

Шереметева улыбнулась, продолжила:

– Ванечка меня любил. Подарки дорогие даривал. В санях катал. Скоморохов зазывал. А…

И опять замолчала, беззвучно заплакала.

– И ты понесла? – спросил Трофим.

– Понесла, – ответила она сквозь слёзы. – Ох, он рад был! Он…

Замолчала. Трофим опять спросил:

– А глаз он тебе за что подбил?

– Какой глаз? Кто подбил?

– А этот вот, левый, Ванечка подбил? Или сам царь великий князь?

– Царя государя великого князя я уже недели с три не видела, – сказала Шереметева. – Он всё у Маньки Нагой, день и ночь. Вот кто царя присушил – Манька! Вот с кого надо расспрос снимать. Она же говорит: вот забрюхатею, рожу царевича, и вас, выдр, всех велю изгнать из дворца, голым задом по сугробу! Так и говорит!

И покраснела, перекрестилась на иконы.

– Так, говоришь, – сказал Трофим, – давно царя не видела?

– Давно.

– И глаз тебе подбил твой государь царевич?

Шереметева, подумав, кивнула – да.

– В тот самый день подбил? – спросил Трофим. – За что?

Она покраснела, нехотя ответила:

– За что всех, за то и меня. Пришёл под утро, пьяный, чужой бабой от него разит. Ну, я и сказала.

– А он в глаз?

– Ну, и не только в глаз. Не выбирал.

– Что говорил при этом?

– Всё что ни попадя. И что я такая, и что этакая.

– Какая же ты этакая? Ты же ему дитя носила!

– Ну, может, он сказал, и не ему.

– Вот как!

– Чего вылупился?! – гневно воскликнула Шереметева. – Какое твоё дело?! Сейчас кликну псарей, они тебя быстро на мясо кому надо скормят!

– Будешь царицей, скормят. А пока что отвечай! И не криви! Он сказал, что не ему ты дитя носишь. А кому?!

– Этого он не говорил, – ответила Шереметева. – Пьян крепко был. А только говорил, что я, как его бабка, на стороне забрюхатела.

Трофим сделал вид, что ничего не понимает. Тогда Шереметева добавила:

– А то ты этого не знал! Все знают! Про то, что Ванечкина бабка, царя Ивана матушка, тоже Алёна, как и я, да только Глинская, не от великого князя Василия Ивановича забрюхатела, а от Ивана Фёдоровича Овчины Телепнёва-Оболенского, кобеля проклятого, няньки Аграфены брата. И тогда эта Аграфена царю не столько нянька, сколько родная тётка. Вот почему она царя так любит, а царь её. Вот что государь царевич тогда крикивал! И мне по морде! По морде! И у меня глаз заплыл. А он встал, оделся и ушёл.

– Куда?

– А я откуда знаю? Да, наверное, опять туда, откуда пришёл. А как только развиднелось, он, ко мне уже не заходя, явился к батюшке-царю, там они пошли в покойную, Ванечка был очень зол… Ну и дальше сам всё знаешь. И я как про всё про то узнала, так и повалилась как сноп. Лежала, тряслась, как осенний лист, три дня – и скинула.

Трофим молчал. Теперь ему всё было ясно: царь, наслушавшись Ададурова, был крепко зол, так же и царевич, после ссоры с Шереметевой, был зол. Ну, они и сошлись, слово за слово, царь осерчал… Ну и так дальше. Понятное дело. И все это здесь понимают. А отвечать тебе, Трофим! И на кол – тоже тебе. Трофим тяжело вздохнул, посмотрел на Шереметеву, сказал:

– За поносные речи на государя царя и великого князя, знаешь, что полагается? Язык тебе отрежут, вот что. Но сперва ты нам расскажешь, кто тебя на это надоумил. Кто?

Шереметева молчала. Трофим продолжил:

– Назовёшь кого, будем его разыскивать. Не назовёшь, будем из тебя выпытывать. Ну?!

Шереметева поморгала, слёз уже не было, и медленно ответила:

– Это мне за дитя. Не уберегла, теперь хоть режьте. Да и что мне теперь ваши муки, когда у меня и без них сердце на клочья разрывается?!

Она закрыла лицо руками и стала качать головой. Потом убрала руки, проморгалась и заговорила ровным, безразличным голосом:

– Говорили мне добрые люди: не выходи за него. Говорили: лучше удавись. А я не удавилась, дура. – И вдруг спросила: – У царя был брат?

– Был, – ответил Трофим. – Младший, Юрий.

– А старший был?

– Какой еще старший? Откуда? – с большим удивлением спросил Трофим.

А она зло ответила:

– Какой, какой! От Соломонии. От первой великого князя жены. Не от Алёны, второй, а от Соломонии, первой.

– Да что ты такое говоришь?! – уже в сердцах сказал Трофим. – Не было у Соломонии детей, оттого великий князь с ней и развёлся и женился на Алёне Глинской, и были у них сын Иван, наш царь, и Юрий, его младший брат, ныне усопший.

– Э! – сказала Шереметева. – Кому кривишь?! Может, мне завтра помирать, а ты кривишь. Перекрестись!

Трофим растерянно перекрестился. Шереметева, усмехаясь, продолжила:

– А теперь слушай. Да, это верно, долго великий князь жил с Соломонией бездетно, двадцать лет, и всё не было у них наследника. Тогда великий князь, посовещавшись с боярами, и с благословения митрополита, отослал Соломонию в монастырь, а сам женился на Глинской, на Алёне. И опять же не было у них детей, пять лет! А потом вдруг родился. Сын Иван!

Тут Шереметева, не удержавшись, тихо засмеялась. А отсмеявшись, помолчала, облизала губы и продолжила:

– Вот как царь Иван родился! Смекаешь?! А Соломония была тогда уже в монастыре Покровском, в Суздале, с дитём.

– Каким ещё дитем? – тихо спросил Трофим.

– Каким, каким! Таким, какого родила. После того, как государь её прогнал, через полгода, по весне. Назвали Георгием. И государь великий князь про это знал! Да околдован был. Глинская его околдовала! А вот наколдовать себе дитя Бог не давал. Тогда она… Грех повторять! И сразу забрюхатела и родила – царя Ивана! А в Суздаль, в монастырь, верных людей послали. Да не успели те верные люди! Спрятали Георгия. И он до сих пор жив, в надёжном месте обретается. Выйдет – и убьёт царя Ивана! И так и моего сыночка отобрали у меня и спрятали. Я знаю! Жив мой соколик! Жив! И ещё прилетит, и всем вам глаза выклюет! А тебе я их сейчас выдавлю! Пёс!

И Шереметева вдруг подскочила, кинулась! Трофим отскочил, да зацепился ногой за ковёр и упал, Шереметева на него навалилась и стала душить! Трофим пытался вырваться – не получалось. Шереметева держала его крепко, руки у неё стали будто железные. Трофим начал задыхаться, закричал, попробовал брыкать ногами, повернуться на бок – ничего не получалось! Прости, Господи, подумал он, прими раба своего неразумного, душит меня бешеная баба – и задушит!

А она рычала страшным голосом и душила всё крепче и крепче, Трофим ничего уже не видел, кровь залила глаза…

Но тут раздался шум, это распахнулась дверь и в горницу вбежали, закричали и затопали! Схватили Шереметеву и стали её отрывать от Трофима, оттаскивать, она кричала дико, не давалась…

И всё же её оторвали, повалили на лавку, прижали, держали за руки, за ноги. Держали стрельцы. А ближняя боярыня металась рядом, причитала что-то непонятное и воздевала руки. Трофим вскочил, поднял целовальный крест, замахнулся им и закричал:

– А ну тихо! Всех поубиваю!

Стрельцы опомнились и замерли. Ближняя боярыня застыла с поднятой рукой, будто её околдовали. Шереметева затихла, перестала дёргаться и теперь смотрела только на Трофима. Трофим убрал крест, поднял с пола шапку, надел её и сказал:

– Выходите. Я сейчас с ней договорю. Ну! Что?! Не слышали?!

Стрельцы и боярыня вышли. Шереметева села на лавку, медленно утёрла губы. Потом подняла глаза и посмотрела на Трофима. Глаза у неё были безумные. Трофиму стало её жалко.

– Дура, – сказал Трофим. – Если где ещё такое брякнешь, язык вырвут. Просись в монастырь.

Шереметева чуть слышно всхлипнула. Трофим ещё раз сказал:

– В монастырь! Ибо на воле ты не выживешь – убьют.

Шереметева в ответ заулыбалась. Трофим тяжело вздохнул и вышел.

В сенях его дожидались стрельцы и боярыня. Трофим, повернувшись к ней, сказал:

– Государыню одну не оставляйте. Тронулась.

– А что говорила она? Что говорила? – зачастила боярыня.

– А чего она может сказать? – сердито ответил Трофим. – Обезумела она, вот что, лечить её теперь надо, отпаивать.

И он пошёл, на ходу подумал, что это всё, чем он сейчас может ей помочь. Хоть бы ему кто-нибудь помог! И вышел.

29

Как только Трофим вышел из сеней, к нему сразу подошли двое стрельцов. Трофим их узнал, это были зюзинские. Они молча повели его по переходу, повернули, вышли на крыльцо, сошли с него и повели задами вдоль дворца. День был погожий, морозный. Трофим дышал полной грудью, спешил надышаться. Потом они опять поднялись на крыльцо, опять на медное, пошли знакомыми углами и вскоре вышли к зюзинской стене, постучали к неё, открылась потайная дверь – и Трофим вошёл в неё. Один, конечно.

Посреди хоромины сидел на своей лавке Зюзин, сбоку горел светец, а сам Зюзин держал в руке кочергу – ту самую, царскую – и поигрывал ею. Ага, радостно подумал Трофим, принял-таки Зюзин кочергу, слава Тебе, Господи, и мысленно перекрестился, снял шапку и поклонился великим обычаем.

Когда он распрямился, Зюзин насмешливо сказал:

– Знаю, знаю! Эта дура блаженной прикинулась. Ну, так и будет блаженной. Сама напросилась. Посадим на цепь.

Эх, с досадой подумал Трофим, вот и насоветовал. Язык бы обкусить!

А Зюзин уже продолжал:

– И кочерга твоя – так себе. Тоже невеликая добыча. Знающие люди посмотрели, говорят: бабья работа, хлипкая. Ну да испытаем, ладно. А не покажет никого, мы на тебя покажем. Руку выставь!

Трофим выставил. Зюзин поднёс к ней кочергу, но волоски не дрогнули.

– О! – с досадой сказал Зюзин. – Видишь? Не трещат.

– Так я же не убивал!

– А если задумывал? Чую ведь: задумывал! Вот и должны были трещать. А не трещат. Ну да там дальше посмотрим. Но знай: не найдём никого, я тебя этой самой кочергой…

И тут Зюзин замолчал. Трофим настороженно спросил:

– Так это что, дальше уже не я буду искать?

– А зачем ты нам теперь? У нас теперь есть кочерга вместо тебя.

Трофим закусил губу. А что, подумал он, пускай сами это разгребают, а он, пока не поздно, на коня – и скорей отсюда, домой, в Москву! Но, тут же подумал, а если не найдут здесь никого? Вот тогда ему уже никак не вывернуться, тогда его сразу на кол! И Трофим торопливо сказал:

– Нет! Так нельзя! Вы так никого не сыщете. Это только я могу сыскать. Баба Аграфена так и говорила: эта кочерга мне в руку, только мне! Так она наворожила. Иди, у неё спроси!

– Ну… – начал было Зюзин…

– Дай! – громко сказал Трофим, протягивая руку.

Зюзин взглянул на него, прищурился, сказал:

– Ну, Трофимка, сам на дыбу лезешь. Лезь!

И протянул кочергу. Трофим взял её и тотчас же подумал: дурень, дурень, Зюзин прав, теперь буду один за всё в ответе!

А Зюзин сказал:

– Ладно. Хватит чесать языками. Розыск не ждёт! И вот что я надумал: сделаем это вот как – пойдём в покойную, будем людей вызывать и испытывать. Покойная теперь – огого! Мимо неё ходить боятся. А затащить туда да испытать – всё выложат!

– А затаскивать кого? – спросил Трофим.

– Вот то-то и оно! – воскликнул Зюзин, злобно усмехаясь. – Место там продувное – это при той второй двери, там кто только в тот день ни шастал: и по поварским делам, и по истопничьим, и сторожа, и стрельцы, приживалки… Тьфу! Полдворца смело бери испытывать.

– Так сколько же мы этак будем… – начал было Трофим.

Но Зюзин строго перебил:

– Сколько надо, столько будем! А что! Тут любой мог это сотворить: выскочил из-за спины, тырц кистенём в висок – и готово! А с кем Марьян на это сговорился, кого пропустил в ту дверь, откуда теперь знать? Марьян же пропал.

– А что Марьян?

– Как что? Сидел тогда на рундуке, смотрел за дверью, после кого-то вдруг недосмотрел – по сговору – и тот проскочил и убил. А после и Марьян пропал. Не зря это, ох, не зря! Заметали следы! Но вот если бы сейчас найти Марьяна, он бы нам сразу указал, кого искать, и тогда и без кочерги бы управились.

– А если мы никого не найдём? Если кочерга ни на кого не укажет, тогда как?

– Тогда это Марьян убил.

– Так он на рундуке сидел! Все говорят…

– Да мало ли что говорят! И не под пыткой же. Человеку глаза отвести – это раз плюнуть. Вот он тогда и отвёл. Они сидят и ничего не видят, а он шнырь в дверь! И убил! А теперь пропал. Значит, он и есть злодей. Так? Или не так?

Трофим молчал, а сам думал: а чего, и правильно, и никого больше казнить не надо, всё на Марьяна спишется, а ему что, он убитый, ты только не говори им про это, и розыск закроют. И тебя в Москву отпустят. К Гапке…

– Чего это ты бормочешь? – громко спросил Зюзин. – Ты яснее говори!

– Виноват! – сказал Трофим.

– Что мне твоя вина? Мне злодей нужен, – сказал Зюзин. Обернулся и позвал: – Амвросий!

Вошёл Амвросий – стрелец, не из простых, потому что был с начальным посохом. Зюзин сошёл с лавки, взял Амвросия за рукав, отвёл в сторону и начал ему что-то нашёптывать. Амвросий кивал. Потом развернулся и вышел. Зюзин постоял, подумал, потом повернулся к образам, перекрестился и сказал:

– Пойдём и мы. Испытаем кочергу заветную.

Трофим тоже поднял руку, чтобы перекреститься, как Зюзин вдруг сказал:

– Да! Совсем забыл. Софрон про тебя спрашивал.

– Какой Софрон? – переспросил Трофим, невольно опуская руку.

– Как какой?! – сердито сказал Зюзин. – У нас один Софрон – царёв заступник. Вспомнил?!

Ну как же, подумал Трофим и кивнул, того колдуна разве забыть?! Царица Небесная, спаси и сохрани!

А Зюзин продолжил:

– Я сегодня к государю хаживал. До самого меня не допустили, конечно, а выходил ко мне Софрон, и я ему обсказал, что да как. А он тогда спросил, как розыск. Я ответил, что идёт. А он грозно спросил, чего так долго? И уже прямо про тебя спросил, кто ты таков, где служишь, где твоя родня.

– Нет у меня родни! – торопливо воскликнул Трофим. – Я один!

– Это плохо, – сказал Зюзин. – Без родни человек скользкий, ненадёжный, так и норовит вильнуть да выскочить. Сколько раз я говорил: который без родни, того в службу не брать. И твоему князю Михайле говорил. И повторю ещё, если будет такая нужда!

Тут он пронзительно посмотрел на Трофима и уже не так грозно продолжил:

– Ну да и без родни любого человека есть за что держать. Ведь есть же?

– Есть.

– Вот! И не забывай про это. А я ещё раз говорю: Софрон сказал, розыск пора заканчивать. И я тебе сегодня в этом пособлю. Я полдворца подниму и прогоню под кочергой! Всех подряд! Не посмотрю, кто в какой шубе, а за бороду – и в покойную! И испытать! И не робеть! Только под кем волосья заскворчат – того сразу к Ефрему! Уяснил?

Трофим кивнул.

– Вот так-то, – сказал Зюзин. – А то, Софрон говорит, царь на поправку пошёл, уже начал кое-кого признавать, уже кашки отведал. С мёдом. Даже спрашивал про Псков. А если вдруг спросит про царевича? Что скажем? Понял меня? – И, не дожидаясь, продолжил: – Вот так-то. Пойдём! В покойной извелись уже.

30

Они вышли из хоромины. За дверью их уже ждали стрельцы и огонь. Они пошли. С огнём идти было легче. Но они шли почему-то не прямо, а кружным путём. Молчали.

В покойной, при двери, стояли рынды, а дальше, за ними, у стены, был виден Клим и ещё кто-то из стряпчих.

Зюзин и Трофим вошли в покойную. Там всё уже было готово к розыску: окно расставлено, из него шло много света, от растопленной печи шёл жар, а за царским столиком сидел пищик, готовый записывать. Завидев Зюзина, пищик вскочил и поклонился. Зюзин махнул рукой. Пищик сел. Из-за печи вышел Амвросий, тоже поклонился и сказал, что можно начинать. Зюзин прошёл и сел на лавку при стене. Трофим встал возле столика и приподнял кочергу. Зюзин обернулся на Амвросия. Амвросий подошёл к двери, открыл её и велел заходить.

За дверью немного потолклись, попререкались, а потом Клим ввёл Никифора – сторожничего Верхнего, иначе, царского житья. Вид у Никифора был сильно оробевший, глаза бегали, руки дрожали. Вот так-то, невольно подумал Трофим, это вчера, когда тебя про Мотьку спрашивали, ты губу выпячивал и морду воротил, а теперь вон какой смирный!

– Кто таков?! – надменно спросил Зюзин.

– Никифор Петров сын Цыплятев, – ответил Никифор тихим голосом, облизал губы и добавил: – Сторожничий. Был.

– Ну, это ещё рано: «был»! – сказал Зюзин, усмехаясь. – Может, ещё и дальше будешь, – и посмотрел на Трофима.

Трофим вместо целовального креста выставил вперёд кочергу и велел:

– Выставь руку!

Никифор выставил. Трофим поднёс к ней кочергу и поводил взад-вперед. Волосы на кочерге не шелохнулись. Трофим, повернувшись к пищику, сказал:

– Не дрогнуло.

Пищик так и записал: «Не дрогнуло» – с красивой завитушкой. Никифор заулыбался. Трофим махнул рукой. Никифор развернулся и пошёл к двери. Шёл и почти подскакивал от радости. Ещё бы!

Следом за Никифором Клим ввёл Фрола Щербатого, Марьянова десятника, старшого с того рундука. Фрол был красный, губы мокрые. Противно было на него смотреть. Трофим, когда его испытывал, вдруг почему-то подумал, вот было бы забавно, если бы волосы вдруг заскворчали!

Но они даже не дрогнули, и Фрол ушёл, отдуваясь.

Потом, один за другим, прошли все стрельцы с его рундука – и те, что караулили в тот день, и те, что не караулили. Кочерга ни на кого не показала.

Дальше, Трофим подумал, будут рынды.

Но рынд не было. Пошла челядь – чередой – постельники, истопники (все, кроме Саввы, Савву забрали вниз, к Ефрему), потом пошли метельщики (кроме Максима), комнатные сторожа (кроме, конечно, Спирьки). Это уже сколько получается, думал Трофим, испытывая их, это уже, может, они скоро час идут, идут, пищик пишет, Трофим суёт в них кочергой…

А волосья не скворчат! Да и чего им скворчать, думал Трофим, тыча кочергой уже в который раз, челядин замирал, смотрел на кочергу, одни тряслись и краснели, другие замирали и бледнели, третьи дерзко усмехались, будто это не их дело…

А вот что они при этом чувствуют, думал Трофим, они хоть знают, что он делает, им хоть объяснили, что это такое? И вот они сейчас стоят в сенях под дверью, ждут свой черёд и между собой шепчутся, гадают, зачем их туда согнали? Может, это из них этой кочергой хотят все силы выгрести и к царю перегрести, чтобы он скорей поправился, или, может…

Ну да мало ли что люди могут напридумывать, думал Трофим, да и сколько ещё это может продолжаться? Дворец вон какой, на пять верхов, тут можно три дня народ смущать, и это только на царской стороне, а если ещё перейти на царицыну? Нет, чтоб сразу вызвать Савву и проверить. Или Спирьку. Или Ададурова. Или, страшно даже подумать…

И вдруг за дверью, в сенях, закричали, забегали! Трофим опустил кочергу. Зюзин вскочил с лавки, быстро прошёл к двери, раскрыл её, сразу стало шумнее, пахнуло овчинами, дёгтем…

А потом в покойную втолкнули человека – судя по одежде, челядина. Он извивался и пытался вырваться, но стрельцы крепко держали его и притискивали к полу. И ещё били его по затылку. Челядин визжал. Клим стоял над стрельцами и зорко приглядывал за тем, чтобы стрельцы не переусердствовали и не убили челядина насмерть. Зюзин, подойдя к ним, постоял, посмотрел, как челядина бьют, и велел закрыть дверь. Закрыли. Стрельцы слезли с челядина. Челядин сразу же вскочил. Зюзин ребром ладони врезал ему по уху. Челядин свалился на пол и заныл. Зюзин, склонившись над ним, ждал. Наконец, челядин затих, с опаской поднял голову и посмотрел на Зюзина. А тот спросил:

– Ты кто таков?

– Иван Иванов сын Кикин, – ответил челядин. – Сытного дворца подклюшник.

– За что они тебя так?

– Я не знаю.

Зюзин посмотрел на Клима. Клим ответил:

– А он за углом стоял. Подсматривал. С самого начала! Остальных всех силой приводили, а этот сам пришёл. Нарочно! И вынюхивал. Зачем?

Зюзин опять посмотрел на того, кто назвал себя подклюшником, и тоже спросил:

– Зачем?

Подклюшник пожевал губами, весь скривился, лоб у него сразу покрылся испариной. А, тут же подумал Трофим, вот ты кто – и сразу кинулся к подклюшнику, наклонился – и сунул в него кочергой! Чуть не в глаз! Подклюшник отшатнулся, подскочил…

Но Зюзин схватил его сзади! Подклюшник задёргал руками! Зюзин ударил его по затылку – подклюшник застыл и так и остался стоять, разведя перед собою руки. Трофим поднёс к его правой руке кочергу – и волосья заскворчали так, что просто страх!

– А-а-а! – завыл, заверещал подклюшник.

– А-а! – почти так же орал Зюзин, только радостно. – Вяжи его, гада!

На подклюшника накинулись и начали его вязать. Зюзин стоял перед ним и довольно постанывал, потирая руку об руку. А Трофим смотрел то на кочергу, то на подклюшника и ничего не мог понять. Да как же так, думал он, при чём здесь этот человек, ведь не было же его здесь, когда царь на царевича накинулся – ведь не было!..

Но получается, что был. Трофим тряхнул головой, переложил кочергу в другую руку и перекрестился. А Зюзин обошёл вокруг подклюшника, осмотрел его со всех сторон, будто от этого была какая польза, и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

– Зачем ты сюда пришёл?

– Пришёл повиниться, – ответил подклюшник.

– В чём?

– Что это я тогда царевича убил.

– Да как бы ты мог его убить? Здесь же всегда рынды на двери! Они бы тебя не пустили.

– А я через другую дверь.

– Через какую?

– А вот через эту! – и подклюшник показал за печь.

Зюзин сразу покраснел, спросил опасливо:

– Откуда ты про неё знаешь?

Подклюшник молчал. Зюзин спросил, уже насмешливо:

– Ты же пришёл виниться, что молчишь?

Подклюшник, опустив глаза, сказал:

– Я же о себе пришёл виниться, а не о других.

– Ладно, за них можешь не виниться, – сказал Зюзин. – Давай только о себе. Но тогда с самого начала. Вот ты шёл там, за дверью, от своей службы, от сытного дворца, по переходу, так? И что с собой нёс?

– Нёс жбан квасу. Клюквенного. Полный жбан. Вот такой, – и подклюшник показал руками. И опять смотрел в глаза.

– Дальше, – строго сказал Зюзин.

– Вот так шёл, шёл, дошёл до той двери. Ну и зашёл в неё.

– А жбан?

– При пороге оставил.

– А что Марьян?

– Ничего. Сидел, подмигивал…

– А! – радостно воскликнул Зюзин. – Марьян! Вот ты и проболтался, дурень! Вот кто тебя подговорил – Марьян Игнашин! Так?

Подклюшник молчал. Смотрел на Зюзина, хлопал глазами. Он молодой ещё, простой, вот и проговорился, подумал Трофим. А Зюзин уже спросил дальше:

– Это Марьян им глаза отводил?

– Марьян, – кивнул подклюшник и вздохнул.

– Ладно, – сказал Зюзин. – Дальше. Вот ты отставил жбан… А зачем ты его брал с собой?

– А чтобы говорить: вот, квас несу. Спросят: кому? Скажу: не твоё дело. Да и кто будет спрашивать? Сколько нас там за день ходит?! Всех не переспросишь.

Зюзин кивнул – это верно, – и спросил дальше:

– А куда твой квас девался? Мы что-то нигде его не видели.

– Так взял кто-то, – сказал подклюшник. – А чего не брать? Кто первый увидел, тот и взял. У нас так всегда.

Зюзин опять кивнул, подумал и спросил:

– А дальше?

– А дальше я прошёл через чуланчик, встал за печью и жду. А они стоят вот здесь, при столике, и говорят.

– О чём?

– Не знаю. Грех было подслушивать.

– А убивать не грех?! – гневно воскликнул Зюзин.

Подклюшник мотнул головой, промолчал. Видно было, что его трясёт.

– Ладно, – сказал Зюзин. – Дальше.

– Они заспорили, стали шуметь. Тут я из-за печки выскочил и кистенём в царевича! Он сразу с ног долой. А царь к нему! А я обратно в дверь – и дёру!

– А Савва?

– Какой Савва?

– Истопник.

– А что мне истопник?! Мне про него наказа не было.

– А про кого был наказ?

– Про царевича.

– Чей был наказ?

Подклюшник усмехнулся и сказал:

– В другой раз ужо не проболтаюсь.

– Иерой! – с насмешкой сказал Зюзин и задумался.

Тогда Трофим спросил:

– А чем ты бил?

– Так я же сказал: кистенём, – ответил подклюшник. – Кистень у меня вот здесь был, в рукаве. – Он поднял руку и показал обрывок ремешка на запястье. – Я его после снял и утопил в отхожем месте.

– Этой рукой бил?

– Этой.

– Ты левша?

– Такой уж уродился, прости, Господи. А что?

– А царевича убили с правой, вот что! – строго ответил Трофим и так же строго посмотрел на Зюзина.

– Ну, – сказал Зюзин, – мало ли. В суете как повернёшься, так и бьёшь. – И, снова обратясь к подклюшнику, продолжил: – Ладно. Пока что всё ясно. Ты ударил. Он упал. Ты через него перескочил и в дверь. А там, на двери почти, на рундуке, Марьян этим глазами отвёл, они ничего не видели, и ты сбежал. На службе тебя не хватились?

– А кто хватится? Это не мой был день. А жбан у меня с вечера стоял запасенный. Ни у кого я его не просил, ключей не брал, смирно пришёл, взял и понёс.

– Так у вас с Марьяном всё заранее было оговорено?

– А как же. Конечно.

– И это Марьяна Мотька научила честным людям глаза отводить? Мотька?

Подклюшник молча кивнул. Зюзин усмехнулся и спросил:

– А что боярин?

– Да какой боярин?

– Да Нагой!

Это Зюзин сказал очень громко. Трофим аж вздрогнул. Да хоть бы и шёпотом, как тут не вздрогнешь? Слово на боярина – ого! Да и какое ещё слово! И кем сказано! Трофим мысленно перекрестился. А Зюзин сказал подклюшнику:

– Ты вот что, Ваня. Ты должен крепко разуметь, что всё равно будешь ответ держать. Отведём тебя сейчас к Ефрему, и он станет у тебя выспрашивать. И это будет непросто! Так что вот тебе, Ваня, совет: лучше тебе здесь во всём сознаться, и тогда там тебя не тронут. Как Бог свят! – и он перекрестился.

Подклюшник задумался. Глаза у него забегали. Потом он сказал:

– Пусть они все уйдут.

– Это всё слуги государевы, им можно! – строго сказал Зюзин. – Говори!

Подклюшник мотнул головой, помолчал.

– Ну! – строго напомнил Зюзин.

И тот начал говорить – очень негромко, заикаясь:

– Нечистая меня попутала. Марьян пришёл, сказал: дело простое. А деньги большие! Сказал, боярин скупиться не станет.

– А зачем это боярину? – как бы между прочим спросил Зюзин.

– А у него племянница, – сказал подклюшник. – Замуж её отдал, и вот уже год прошёл, а она никак не забрюхатеет. Её повели по колдунам, и колдуны сказали: на ней порча.

– Какая?

– Пока один наследник есть, второму не родиться.

– И что?

– Надо убить первого.

– И что?

– И тогда второй родится. И тогда мне ещё сто рублёв.

– А сразу дали сколько?

– Ничего пока ещё не дали. Сказали, пока жив, ничего не получишь. А тут вдруг сегодня слышу, говорят: царевич пошёл на поправку. И кто я теперь, а?!

– Иуда ты, – с насмешкой сказал Зюзин.

Подклюшник упал на колени, закрыл голову руками. Зюзин повернулся к Трофиму, спросил:

– Ну как?

Трофим поднял кочергу, поднёс её к подклюшнику – волосья заскворчали. Трофим поднёс к Зюзину, поднёс к себе, поднёс к пищику – везде было тихо.

– И всё равно, – сказал Трофим, – мало ли что он наговорил. И тот был правша. А мы на Нагих укажем, и что будет?

– Каких ещё Нагих? – как ни в чём не бывало спросил Зюзин. – Я Нагих не поминал. Это вот он говорил про боярина, – и указал на подклюшника. – А про какого, не сказал. Таится, пёс! Так вот в заплечную его! К Ефрему! Клим, бери!

Клим кинулся к подклюшнику, стрельцы кинулись ему на помощь – и они, гурьбой, пошли, понесли подклюшника к двери. Следом за ними пошли Зюзин и Трофим, за ними Амвросий и пищик.

31

За дверью была теснота. Тут толклись и дворовые, и подьячие, и, может, даже стряпчие и стольники. Ну и стрельцы для порядка. И все тянулись рассмотреть подклюшника, ведь понимали же, что если его забрали, то, может, всё на этом кончится и их распустят. А пока теснились, лезли посмотреть, толкались.

Но как только из покойной вышел Зюзин, толпа сразу отшатнулась в стороны. А он, ни на кого не глядя, пошёл дальше. За ним повели подклюшника, за подклюшником пошли все остальные зюзинские люди, и среди них и Трофим.

Пошли сразу вниз, в заплечную, в Малый застенок. Никто ни о чём не говорил. Трофим пробовал о чём-то думать, но не думалось.

И вот пришли они в застенок. Там было тихо, пусто. Только сбоку, возле палаческой каморки, стояли Ефрем и его подручный Сенька. Ефрем мыл руки щёлоком, а Сенька ему поливал из кувшина.

– Что, – спросил Зюзин, – тяжелы труды?

– Как конь умаялся, – сказал Ефрем. – Всё за грехи наши.

– Да какие у тебя грехи? Сидишь тут безвылазно, когда грешить?

– Ну, может, в думах.

– Только что!

Сказав это, Зюзин прошёл дальше, к дыбе, и остановился, ожидая. К нему подвели подклюшника.

– Ты в первый раз здесь? – спросил Зюзин.

Подклюшник кивнул, что в первый.

– Ну, так знай, – продолжил Зюзин. – У нас здесь всё по закону. Мы сейчас тебя поднимем, и ты, на виске, должен будешь повторить всё то, что ты в покойной говорил. И так три раза будем поднимать. Подняли, ты сказал, не сбился – и ты вольный, иди на все четыре стороны. Но если вдруг, паче чаяния, брякнешь что-нибудь другое, чего раньше не говаривал, тогда тебя опять пытать три раза. Понял?

Подклюшник кивнул, что понял.

– Ефрем, начинай!

Ефрем взял подклюшника, рванул на нём кафтан – и разорвал надвое. Рванул ещё раз – и оборвал до рукавов. В третий раз снял рукава. Подклюшник о чём-то замямлил, но Ефрем не стал его слушать, а толкнул взашей. Подклюшник подлетел под дыбу. Там Ефрем завернул ему руки за спину. Сенька всунул их в хомут (правильней, хомутик), а верёвку от хомута перекинул через дыбу. Ефрем держал подклюшника за плечи, Сенька потянул верёвку, натянул. Сперва у подклюшника задрались руки сильно за спину, а потом уже и сам подклюшник стал подниматься над полом. Руки у него в плечах хрустнули. Сенька закрепил верёвку, подбежал, связал ноги, подтянул верёвку. Подклюшник повис крепко, на растяжку. Теперь он уже не вырывался, а только похрюкивал. Лицо у него стало багровое, жилы на горле вздулись.

Зюзин повернулся к пищику. Пищик уже держал перо наготове и ждал. Зюзин опять повернулся к подклюшнику и первым делом спросил, кто он такой. Подклюшник назвал себя Иваном Ивановым сыном Кикиным, как он и наверху себя называл. Тогда Зюзин спросил, как он попал в покойную. Подклюшник ответил, что он взял жбан пива и пошёл…

– Какого пива?! – разъярился Зюзин. – Ты же говорил, что кваса!

– Ладно, пусть будет квас, – сказал подклюшник. И усмехнулся.

– Кнута ему! – велел Зюзин.

Ефрем дал подклюшнику кнута.

– Не мажь! А то помажу! – строго сказал Зюзин.

Ефрем дал ещё – с прилипом.

– Вот так-то, – сказал Зюзин. – Это славно.

И опять спросил подклюшника, как тот попал в покойную. Подклюшник на этот раз сказал всё правильно: и что он взял квас, и что дошёл до той двери, что Марьян отвёл караульным глаза, и он, подклюшник, прошёл незаметно, затаился за печью…

И замолчал. Зюзин велел дать ещё кнута. Даже два. Ефрем дал. Ефрем бил с оттяжкой, снёс кожу. Подклюшник захрюкал. Зюзин велел продолжать. Подклюшник продолжил: царь-государь с царевичем заспорили, а он, подклюшник, выскочил, ударил царевича в висок, с левой руки кистенём, царевич упал, а он, подклюшник, побежал. И вдруг добавил: ему за это сулили триста рублей. И ещё триста за Фёдора.

– Как за Фёдора? – растерянно спросил Зюзин. – За какого ещё Фёдора?

– За младшего царевича, а за кого ещё, – сказал подклюшник. – Наследников-то двое, и надо обоих убить, чтобы третий родился. А так что? Одного убить – второй останется.

– Так ты что, – спросил Зюзин, – один взялся двух царевичей убить?

Подклюшник молчал. Зюзин велел дать ещё три кнута. Ефрем бил от души, подклюшник стонал от боли. А после затих. Голова у него свесилась.

– Хватит, – сказал Зюзин, – снимайте. Надо всё наново расспрашивать. Он же наверху про Фёдора не говорил. Вот где беда-то!

И покачал головой, заходил взад-вперёд. Ефрем и Сенька сняли подклюшника с дыбы, Сенька сбегал, принёс лёд и начал оттирать подклюшника. Пищик подчищал перо, подтачивал.

А Трофим подумал, что не вырваться ему отсюда, зря он тогда отказывался, когда Зюзин говорил, что они сами с кочергой управятся и отправлял домой. Эх, надо было ехать! А они пускай бы разгребали сами, трепали этого скота. А что подклюшник скот, Трофим не сомневался, ибо это сразу чуется: подклюшник нарочно розыск путает и на себя наговаривает, а потом начнёт на других наговаривать, и вот это – всего хуже. Знаем мы таких, навидались, и не приведи Господь ещё увидеть. Такой же оговорит да после как потянет всех…

И Трофим посмотрел на подклюшника. Тот уже открыл глаза и не мигая поглядывал по сторонам. Никакого страха в его глазах не было. И почему, думал Трофим, кочерга на него указала? Не было же его там, в покойной, при царе с царевичем, и быть не могло, а то, что кочерга скворчит, так мало ли что ведьма на неё наколдовала, а после наплела, что будто на убивца это всё. Почему он должен ведьме верить? Да она, небось, только об одном и думала, как бы это ей Трофима извести, чтобы он до правды не добрался и её Ванюшу не сгубил. А что! И верно ведь! Она ради Ванюши никого не пощадит. И так же все эти – этот подклюшник-скот, который совсем не подклюшник, а Аграфенин прихвостень, и Зюзин такой же, и Клим, и стрельцы. Да, вот так! И Трофим ещё раз осмотрелся. Ефрем с Сенькой возились с подклюшником, оттирали его льдом, пищик позёвывал, Зюзин сидел на лавке, тяжело сопел…

Но вдруг быстро встал, сказал:

– Хватит дурака валять. Пора за дело приниматься. Ну!

Ефрем с Сенькой подняли подклюшника, поставили в хомут и растянули на виску. Зюзин велел пищику читать. Пищик прочёл: я, Иван Иванов сын Кикин, Сытного дворца подклюшник, затеял злое, взял жбан квасу…

И так далее. И уже с замыслом на Фёдора. Когда пищик прочёл, Зюзин спросил:

– Так?

– Так, – сказал подклюшник.

– А кто тебя на это надоумил?

– Не помню.

Зюзин велел дать два кнута. Ефрем уже примерился бить, но тут подклюшник закричал:

– Не надо! Всё скажу!

Зюзин велел говорить. Подклюшник опять начал с самого начала: как он взял квас, как дошёл до той двери… И вдруг продолжил:

– А там на рундуке Марьян сидит. Это он меня подбил. И он же говорил, что-де Афанасий Нагой, царицын дядя и боярин, ему сказывал: я тебе, Марьянка, дам пятьсот рублей, если ты возьмёшься это дело сделать. И на второе дам пятьсот, если и второе сделаешь. А не сделаешь – не выдам, схороню надёжно. Вот что Марьян говорил.

– Побожись!

Подклюшник побожился.

– Ф-фу! – сказал Зюзин. – Слава Тебе, Господи, решилось! Осталось за малым. Снимайте его!

Подклюшника сняли. Зюзин велел дать ему уксусу. Сенька дал мочало. Подклюшник его пососал, сразу стал весёлым, зарумянился. Зюзин присел над ним, посмотрел ему в глаза, сказал:

– Царь-государь у нас отходчивый. Крепко попросишь, он тебя помилует. Ты только всю правду скажи: когда Марьян тебе про это говорил. И кто ещё это слышал или же никто. Видел ли ты боярина Нагого, говаривал ли тебе что Нагой? Сулил ли, стращал ли, поминал ли имя Божье всуе, выведывал ли?..

Вдруг послышалось: кто-то идёт. Зюзин быстро встал и обернулся. Вошёл, со стрельцами, Богдан Бельский, царёв оружничий. Бельский был очень сердит. Он, никого не замечая, повернулся к Зюзину и замер. Зюзин испугался и спросил:

– Что?

– Нет, – ответил Бельский. – Ничего ещё пока. А только зовут тебя, и спешно.

– Я, это… – начал было Зюзин и указал на подклюшника.

– Это не я зову! – уже совсем сердито сказал Бельский.

Зюзин пожевал губами, да так, что желваки задёргались, и неохотно сказал:

– Ладно. – Взлянул на подклюшника, на Трофима и сказал: – Без меня не поднимать. Приду, поднимем.

И вместе с Бельским и стрельцами вышёл. За ними выскользнул Клим. Остались только Трофим, пищик, Ефрем с Сенькой да подклюшник. Трофим посмотрел на подклюшника. Тот лежал с полуприкрытыми глазами и почти не дышал.

– Дайте ему ещё чего-нибудь, – сказал Трофим. – А то как бы не помер.

Ефрем склонился над подклюшником и стал растирать ему уши. Подклюшник открыл глаза, заозирался. Ефрем подложил ему под голову чурбак. Подклюшник смотрел вверх и помаргивал. Трофим не удержался и подсел к подклюшнику, поднёс к нему кочергу. Волосья на ней сразу заскворчали.

– Что это? – слабым голосом спросил подклюшник.

– Это, – сказал Трофим, – заморская диковина. Она злодеев чует. Скворчит, значит, ты злодей. А на кого не скворчит, тот не злодей.

Подклюшник хмыкнул.

– Чего хмыкаешь? Смотри! – строго сказал Трофим и ещё раз поднёс кочергу. Она негромко заскворчала.

– А вот ещё! – и Трофим повернулся к Ефрему. Ефрем опасливо вытянул руку. Трофим провёл возле неё, кочерга не скворчала. И так же она не скворчала от Сеньки, когда тот, по Трофимову велению, подал свою руку.

– Вот так-то вот, – сказал Трофим. – Хоть бы ты и не сознался, а всё равно бы мы тебя нашли. По этой кочерге.

Подклюшник опять хмыкнул, уже громче. Трофим продолжил:

– Вот какая это сила! Мы с ней скоро все злодейства выведем, по всему царству.

– Брехня это, – сказал подклюшник.

– Как брехня?!

– А так. Колдовство это поганое, вот что, – уже в сердцах сказал подклюшник.

– Как это колдовство?! – грозно спросил Трофим. – Ты хоть знаешь, кто мне эту кочергу пожаловал? Боярыня Челяднина, государыня царская нянька, вот кто! А ты…

– А я говорю: колдовство! – зло сказал подклюшник. – И нянька колдунья! И ты! Вот государь воевода вернётся, я ему всё скажу! И на неё, и на тебя скажу! И на тебя! – это он уже ткнул пальцем в Ефрема. – И на тебя! – ткнул в Сеньку. – Обманули меня, запытали, вот я и поддался, и наговорил напраслины. А не виновен я! Вот крест! – и он истово перекрестился. И тут же попробовал подняться, да сил у него не хватило, он упал на пол и крепко закашлялся. Ефрем схватил его за плечи, прижал к полу. Трофим сердито сказал:

– Никто тебя не запытывал. Ты сам сюда пришёл и сам первый сказал, что ты царевича убил. А кочерга была уже потом. Вот так-то!

– Да! – злобно ответил подклюшник, – не с кочерги всё начиналось, это верно. И не с тебя, а с Васьки!

– Какого ещё Васьки? – сразу же спросил Трофим и наклонился вперед.

– Да того, который меня с правды сбил! – сказал подклюшник. – Про Марьяна я наплёл, винюсь, меня так Васька научил. Сказал: не сомневайся, дурень, мы тебе столько всего отвалим, ты только возьми на себя! И я взял. А кочерга твоя – тьфу! Не виновен я! Не был я там никогда и про потайную дверь не знал! Это мне всё Васька рассказал. А ты: кочерга, кочерга! Тьфу на твою кочергу! Тьфу!

И он и вправду плюнул. Трофим замахнулся кочергой… Но спохватился, не ударил, а просто опустил, с опаской провёл над подклюшником…

И кочерга не заскворчала. Подклюшник радостно сказал:

– Вот видишь?! А я говорил – не виновен. Обманули меня, опоили дурманом, наобещали с три короба и я наплёл на себя. Но больше вам меня не обмануть! Я на дыбе всё скажу! Пусть только воевода возвратится! Я сам на дыбу взлезу! И скажу, что ты колдун! И твоя нянька – колдунья! Вас обоих надо сжечь! И сожгут! А я… я… я…

И он начал вырываться. Но Ефрем и Сенька держали его крепко, за руки за ноги. Тогда подклюшник стал кричать:

– Я всё скажу! Я молчать не буду! Я под пыткой и про Ваську расскажу, который меня обманул, и про…

И вдруг сбился, поперхнулся, начал плеваться кровью, изо рта пошла красная пена – кровавая. Трофим кинулся к подклюшнику, оттолкнул Ефрема, схватил подклюшника за плечи, приподнял…

А тот только усмехнулся – и у него изо рта вдруг как хлынет кровь! На Трофима! Трофим отшатнулся. Подклюшник стал падать. Ефрем подхватил его и уложил на пол. Подклюшник похрипел ещё немного и затих. И кровь течь перестала.

– Что это с ним? – спросил Трофим.

– Преставился, а что ещё, – ответил Ефрем скучным голосом.

– Чего это он вдруг?

– Не знаю. Может, становая жила лопнула. А может, убили его.

– Кто убил?

– Ну мало ли. Да вот хоть бы и ты.

– Как это я?! – не поверил Трофим.

– А очень просто. Ткнул шилом под ребро, вот и готово. Человеку же много не надо.

Трофим помолчал, спросил:

– Как это шилом?

– А так. Из голенища вытащил и ткнул. Из левого голенища. Посмотри там у себя! Небось, ещё и кровь на шиле не засохла.

Трофим невольно потянулся к голенищу. Но спохватился, посмотрел на пищика. Пищик подчищал перо и только на перо смотрел. Сенька смотрел на подклюшника, который лежал на полу. Один только Ефрем смотрел на Трофима. Смотрел просто, равнодушно.

– Так, может, это ты убил? – опасливо сказал Трофим. – У тебя, может, тоже шило есть.

– Может, и есть, – не стал спорить Ефрем. – А, может, и нет. Вот воевода вернётся, и пусть нас пытает. Я, – продолжал Ефрем, – скажу, что ничего не знаю. Скажу, может, жила в человеке лопнула. Скажу по совести. А ты что будешь говорить?

Трофим посмотрел на Сеньку, после на пищика – ни тот, ни другой на него не смотрели, и ответил так:

– Ну и я тоже по совести.

– Тогда, – сказал Ефрем, – ты будешь первым говорить. А я уже за тобой. Согласный?

Трофим подумал и кивнул – согласный.

– Вот и славно! – Ефрем усмехнулся и, поворотившись к Сеньке, продолжил: – Что-то я проголодался, Сеня. Да и наш московский человек, наверное, проголодался. Сообрази-ка нам чего-нибудь перекусить.

32

Сенька встал и, ничего не спрашивая, ушёл в палаческую. Ефрем, глядя ему вслед, сказал:

– У нас там всегда огонь раскурен. Мало ли. То, по службе, надо клещи раскалить, то кипятку сварить. Ну и самим чего согреть, перекусить горячего, особенно зимой.

Тут он повернулся к пищику, сказал:

– А ты чего сидишь? Иди, развейся. Будешь нужен, позовём.

Пищик встал из-за стола и вышел.

– Вот теперь у нас и место есть, – сказал Ефрем, указывая на пищиковский стол. – Ну а я пока…

И он склонился к подклюшнику, взял его подмышки, отволок в угол и там прикрыл рогожей. Прикрывая, он ещё сказал:

– Не можешь, не берись. Сколько хлопот теперь из-за тебя.

– Шильцем? – спросил Трофим.

Ефрем усмехнулся, не ответил. Подошёл к столу, глянул в пищиковские записи и отодвинул их на край стола.

Из палаческой запахло жареным.

– Это у нас быстро, – сказал с гордостью Ефрем. – Справный у меня подсобный, лёгкий.

И начал рассматривать себя, свою знаменитую красную рубаху, нет ли на ней где пятен, но ничего не высмотрел.

Вернулся Сенька с большим медным блюдом, на нём было всё: и мясо, и каша, и два куска хлеба. Мясо было подгорелое.

– Ложка есть? – спросил Ефрем. – Или только шило?

Трофим достал ложку. Ефрем жестом пригласил садиться и сам сел, сказав при этом:

– Шилом много не ухватишь, это верно.

Они сели один напротив другого и принялись есть. Ели молча. Трофим был очень голоден, но на еду не набросился.

Когда они съели половину, Сенька принёс кувшин, две кружки и сразу начал наливать. Трофим принюхался. Ефрем сказал:

– На службе у нас без баловства.

Трофим взял кружку, начал пить. Питьё было горячее, пахучее. Ефрем пригубил своё, сказал:

– На девяноста трёх травах. От всех напастей. Кроме кнута, конечно. Кнут всё перешибает, да!

Потом вдруг, глядя в глаза, спросил:

– А ты чего желаешь? Вот ты приехал сюда, тебе, поди, много чего насулили.

Трофим, помолчав, сказал:

– Я на посулы не падкий. Я их уже навидался. И поэтому сейчас только одного желаю – в Москву вернуться, и поскорее.

– О, – сказал Ефрем, – это по-нашему. Это с умом. А то, бывает, такие крохоборы попадаются… Ну а это доброе дело. А кто у тебя в Москве?

– Так, одна баба, – нехотя ответил Трофим.

– Одна баба – это уже много, – понимающе кивнул Ефрем. – И вернёшься, куда денешься. Вот только сейчас воевода придёт, ты ему сразу скажешь: становая жила лопнула. И про то, что здесь был крик, не заикайся. Особенно про Ваську. Про это никто не должен знать. А то распустят языки!

Трофим посмотрел на Сеньку.

– Сенька, скажи: «а»! – велел Ефрем.

Сенька открыл рот. Там была култышка вместо языка.

– Вот, – строго сказал Ефрем, – Сенька не проболтается. Поэтому ещё раз говорю: воевода придёт, скажешь, что жила лопнула. Воевода сразу заорёт: ах, вы болваны безрукие! А ты в ответ: не серчай, государь батюшка воевода, в другой раз будем рукастее. Запомнил?

Трофим утвердительно кивнул.

– Сенька, принеси ещё, – велел Ефрем.

Сенька принёс ещё. Трофим ел уже без охоты, то и дело поглядывал на подклюшника. Ефрем, заметив это, сказал:

– Тебе, брат, радоваться надо, что этот пёс помер. А то затаскали бы тебя за колдовство, как пить дать.

– Так ведь Аграфена… – начал было говорить Трофим…

Но Ефрем махнул рукой и продолжал:

– Что Аграфена?! Это если царь поправится, тогда, конечно, да. А если не поправится, тогда чего? Чей будет верх?

Трофим молчал.

– Вот то-то и оно, – сказал Ефрем. – А знающие люди говорят, что государю худо. Ну да нашими молитвами!

И, повернувшись к образам, перекрестился. Трофим перекрестился следом. И они опять взялись есть. Ефрем, глядя на Трофима, усмехнулся и сказал:

– Ты не кручинься. Может, ещё кого найдём, – и он кивнул на подклюшника. – А что! Болванов хватает. Вобьёт себе в голову: это я, это я! И сам явится, даже искать его не надо, бьёт себя в грудь, кричит: это я, берите! Так что завтра, может, кто-нибудь опять… Да и что я тебе рассказываю. Сам, небось, насмотрелся на всякое. Давно служишь?

– Давно.

– В Новгород ходил?

– Ходил.

– Я тебя там помню.

– Зачем тогда спрашивал?

– Хотел посмотреть, будешь кривить или нет. Не кривишь. Это славно.

Просидели ещё, перекусили. Наконец, Ефрем отложил ложку и, громко выдохнув, сказал:

– В брюхо уже не лезет. Где наш воевода?

Воевода всё не шёл. Ефрем отпустил Сеньку в палаческую, а сам привалился спиной к стене, сказал, что ему всегда нужно быть наготове, и почти сразу ровно задышал. А потом начал даже и похрапывать. Трофим сидел рядом и думал, что сейчас самое время вспомнить Ефремовы слова и их обдумать, а так же подклюшниковы речи, и то, чему Ефрем учил, и что отвечать Зюзину…

Но ничего не лезло в голову, а что лезло, сразу путалось, сбивалось, Трофим смотрел на подклюшника, прислушивался, ждал…

И, наконец, дождался: раздались шаги. Шедших было несколько, не меньше четырёх, у всех сапоги были с подковками.

Но почти все они остались за дверью, а вошёл только один Зюзин. За ним пищик. Зюзин остановился посреди пыточной и уже хотел было что-то сказать…

Но увидел подклюшника, накрытого рогожей, и замер. Потом, обернувшись, спросил строгим голосом:

– Что это? – и указал на подклюшника.

– Это Иван Иванов сын Кикин, – ответил Ефрем. – Преставился.

– Как?!

Ефрем подошёл к подклюшнику и снял с него рогожу.

– Да он в кровище весь! – сердито вскричал Зюзин. – Что это с ним? – и посмотрел на Трофима.

Трофим, как научил его Ефрем, ответил:

– Становая жила лопнула, и помер.

– Тьфу! – яростно воскликнул Зюзин. – Вы ведь замучили его! Замучили! Вот балбесы безрукие!

– В другой раз будем рукастее, – сказал Трофим.

Зюзин удивлённо замолчал, взглянул на Ефрема, потом на Трофима и, повременив, сказал:

– Становая, говоришь? Ну-ну.

И подошёл к лежащему. После показал рукой – ворочайте. Сенька повернул подклюшника и так, и этак. С одного бока спина у подклюшника была сильно в крови, теперь уже почти засохшей.

– Как это было? – спросил Зюзин.

– Да вот лежал себе, – начал рассказывать Ефрем. – Мы подошли, подсели. А он вдруг как подскочит! Да как пойдёт из него кровь! Я, было, сразу подумал, может, это наш московский человек чего уделал. Ну, шильцем ткнул. Нет, смотрю, не похоже. Становая жила это, вот что это.

Зюзин повернулся к Трофиму. Трофим подумал, что сейчас про шильце спросит. Но Зюзин спросил другое:

– Чего ты из него выпытывал?

– Ну, – замялся Трофим, – ничего вроде такого…

– Говори!

– Я и не успел пытать. Он сам первый стал выспрашивать про кочергу. Ну, я и ответил, что это диковинная вещь, она всех злодеев чует, и ему всё равно не спастись бы, хоть бы он и не пришёл тогда.

– А он что? Начал отпираться? Сказал, что это не он?

Трофим молчал.

– А! Значит, сказал! – радостно воскликнул Зюзин. – А ты и поверил!

– Не поверил я!

– Но усомнился же! А он давай кричать: это не я, это меня подбили, насулили всякого! Ведь было же такое, а?

Трофим нехотя кивнул – да, было.

– А говорил, кто подбивал? – продолжил Зюзин. – Ведь называл! Так назови и ты!

Трофим посмотрел на пищика. Пищик опять смотрел в сторону. А он вместе с Зюзиным входил! И ещё раньше всё ему донёс, ещё за дверью! Тогда чего теперь молчать?! И Трофим ответил:

– Назвал. Ваську.

– Какого ещё Ваську? Говорил?

– Нет, только назвал «Васька» – и стал плевать кровью.

Зюзин мельком глянул на Ефрема, потом опять стал смотреть на Трофима. Смотрел строго, испытующе. И медленно сказал:

– Это он на Ваську говорил, на карлу. Они якшались. Ну да Ваське теперь что! Сам себя зарезал, иерой, и теперь с него спрос гладкий. А этот скот! Не побоялся же греха – на покойника наплёл! Стыдоба, прости, Господи.

И перекрестился.

– Ну да ладно, что было, то было, а службу нам никто не отменял. А даже… Вот! Боярин Годунов, Борис, только что был у царя. И говорит: царь улыбался. И шкалик беленькой испить изволил. Вот так-то! Пошёл на поправку. И, не приведи Господь, если завтра он про нас узнать захочет, что ответим? Так что ты вот что, Трофимка: время уже позднее, давай, иди к себе, сил набирайся, а завтра поутру сразу сюда… Нет, лучше так: сиди и жди, а я человека за тобой пришлю. Иди! И кочергу, смотри, не потеряй! – и засмеялся.

Трофим поклонился, надел шапку, развернулся и пошёл. Шёл и спиной чуял, как Зюзин и Ефрем смотрели ему вслед. И спина его будто горела!

33

Но тут он вышел, закрыл дверь, и спине сразу стало легче. Зато темнота вокруг была кромешная. Трофим вздохнул, повернулся, нащупал стену, шагнул вдоль неё…

Как вдруг кто-то толкнул его в грудь и сказал:

– Тебе в другую сторону.

А и верно, подумал Трофим, развернулся и пошёл, теперь уже правильным путём, к себе. Если, сразу же подумалось, его не перехватят люди Годунова.

Но никто Трофима больше не перехватывал, и он шёл себе, держась за стену, считая углы, и всё ближе подступал к своей каморке. Не до него Годунову сейчас, думал Трофим, Годунов сейчас у царя в опочивальне или у царя в сенях, чтобы быть всё время под рукой. Так же теперь и Зюзин туда кинется. А что ему сидеть в застенке? Что ему этот подклюшник? Подговорили дурака оговорить себя, он и оговорил, да не сдюжил – проболтался. Ну и шило ему в бок. Завтра найдут другого, покрепче, а пока Зюзин побежал к царю, авось там чего перепадёт. Разве не так? Так, конечно! Да и этот подклюшник, может, совсем и не подклюшник, а злодей какой-нибудь, которому так и так грозила плаха, а тут вдруг говорят, что если возьмёшь грех на себя…

Ну и понятно. Вот только другое непонятно: почему кочерга на него указала? Сколько народу было перепытано, а только на нём заскворчала. В чём тут хитрость? Трофим остановился и ощупал кочергу. Кочерга была как кочерга. Трофим пожал плечами, пошёл дальше, на нужном углу повернул и, миновав Козлятник, за малой лестницей прошёл мимо одной двери на ощупь, возле второй остановился и толкнул её. Дверь отворилась.

Возле окна, на средней лавке, горел свет. Слева на лавке лежал Клим. Справа, на Трофимовой лавке, никого не было. Да чужого и не чуялось. Трофим прошёл и сел на своё место. Снял шапку, сунул под тюфяк. Потом сунул туда же кочергу. Клим продолжал лежать с закрытыми глазами. И, не открывая их, спросил:

– Пришёл?

– Сам не верю, – ответил Трофим.

Клим открыл глаза и повернул голову к Трофиму. Тот сказал:

– Подклюшника зарезали.

– А! – сказал Клим. – Я так и думал. Хлипкий мужичонка был. Ну да это не беда, завтра найдут кого покрепче. А за что зарезали? Стал отпираться?

– Стал.

– Это бывает. Насулят с три короба, и он и рад. А как только взяли в хомут, так сразу поумнел. Дубина!

Клим заворочался, сел. Продолжал:

– Надо будет, и двоих найдут. И они будут орать наперебой: я зарезал, нет, я, нет, я первей. Тьфу! Надоело всё. А ты, небось, думал: сейчас в розыск возьму, добьюсь до правды… Да ничего ты не добьёшься здесь. Ещё раз говорю: хоть двоих, а хоть пятерых найдут, и все будут брать на себя, и тебе скажут: какой розыск, кого ещё искать, нам хотя бы с этими управиться. Вот так!

Клим негромко засмеялся. Трофим молчал. Клим перестал смеяться, помрачнел, сказал:

– А у вас что, в Разбойном приказе, разве не так? Разве ваш князь Михайло вам ничего не говорит? Не учит вас?

Трофим молчал. Клим усмехался. Трофим вдруг спросил:

– А кочерга?

– Что кочерга? – не понял Клим.

– Почему она скворчала? А потом перестала скворчать.

– Ну мало ли, – сказал, подумав, Клим. – Да и откуда эта твоя кочерга? От Аграфены. Сумасшедшая она, тронулась умом давно, что она путного могла наколдовать? Да и много ли было проку от её кочерги? Кому она помогла? Царевич как лежал, так и лежит при смерти, вот-вот помрёт, а ты: кочерга, кочерга! От тёмной бабы неучёной. Вот если бы боярин Годунов за это взялся, вот тогда была бы кочерга! Годунов да вместе с Иловым, заморским лекарем. Илова видел?

Трофим кивнул, что видел.

– Вот эти оба – сила! – сказал Клим. – Они, бывает, как запрутся, достанут лекаревых книг, все иноземные, и как начнут читать, так по всему дворцу аж пол дрожит, стены скрипят и свечи гаснут! А Аграфена – это смех. И кочерга её – смех. На кого хочешь скворчит, на кого хочешь нет, вот и весь розыск! – сказал он с насмешкой. – Да и что там, прости, Господи, разыскивать? Ты что, думаешь, один такой умный, что всю правду про то, что там тогда случилось, знаешь? Да все её знают. Вот только голова дороже, и молчат. И ты, когда придёт пора, будешь молчать, а спросят, будешь отвечать, как надо. Умник!

Клим опять лёг на лавку и закрыл глаза. Сказал:

– Давай, свет гаси. Завтра нам сразу на службу. И суеты будет огого! Зюзин уже сказал, что если подклюшник какого-то Ваську назвал, так мы вот как сделаем: всех каких только Васек найдём, соберём, и будем их испытывать, и на кого кочерга заскворчит, того сразу на дыбу. Гаси свет!

Трофим наклонился, дунул. Свет погас. Трофим разулся, лёг, подумал: вот уже и Клим про Ваську знает. Эх! И, повернувшись к стене, начал ждать, когда заснёт…

Но не спалось. Всё время казалось, что Клим сейчас встанет и ткнёт его ножом в спину, под ребро. Вот вроде бы уже даже встаёт, вот уже нож заносит… Тьфу! Давно со мной такого не было, думал Трофим. Это только когда он в Новгород ходил искать того, кто Демьяна зарезал, тогда так было. А Демьян ходил за гирями, и вот Демьяна там вправду зарезали. Трофим заворочался, вздохнул, подумал, что не уснуть ему теперь, пока он всё не вспомнит, по порядку, с самого начала: как к ним в Разбойную избу приехал человек из Новгорода и привёз гирю фунтовую, на вид исправную, но весом без шестнадцати золотников. В ней, как оказалось, было устроено дупло, закрытое клеймом. Это клеймо отколупнул Демьян, секрет открылся. Тогда ему сказали: езжай в Новгород и разыщи там того, кто такие гири льёт. Демьян поехал и долго искал, но когда уже почти нашёл, его самого нашли убитого. Тогда вместо Демьяна послали Трофима, и он уже не ехал у всех на виду, а тайно пошёл с обозом, будто он простой вожатый. Он, и в Новгород придя, опять же как простой вожатый, не пошёл на Наместничий двор, а зашёл в кабак, сел на условленное место, к нему сразу подсел человек, назвался Еремеем и выложил бирку. Трофим выложил свою. Бирки сошлись в одну, Трофим и Еремей перемигнулись, выпили. Трофим почему-то сразу опьянел, упал, закрыл глаза…

А когда открыл, то уже лежал в какой-то конуре, рядом горел свет, а напротив сидел Еремей, и он строго спросил, чего это Москва на такое серьёзное дело таких сопляков посылает. Трофим промолчал. Ладно, продолжил Еремей, будешь за мной ходить, быстро ума наберёшься. А куда ходить, спросил Трофим. Искать того, кто зарезал Демьяна, сказал Еремей. А пока что, сказал, спи, и задул свечу. Стало темно. Трофим всю ночь лежал, затаившись, не спал и ждал, когда Еремей поднимется и заколет его ножом в спину.

Но Еремей не заколол. Утром они встали и пошли на Торг. Служба у них там была такая – ходили по рядам, торговали всякой дрянью: свистками, заговорёнными корешками от зубной боли, жвачкой от поноса, колокольчиками, лентами и, это уже из-под полы, травой для курева. И так целыми днями ходили, с раннего утра и до того, покуда Торг не закроется, а после шли к себе в каморку, выпивали и ложились спать. Трофим сразу засыпал, а потом, если просыпался, то слышал – Еремей не спит – и ждал, когда он его зарежет.

Но Еремей и на этот раз не зарезал. А днём они опять ходили по Торгу и торговали своей дрянью. Трофим спрашивал, когда они начнут искать того, кто зарезал Демьяна. На что Еремей сперва долго отмалчивался, после долго отговаривался, что они и так ищут, и наконец, сказал, что они ищут Шубу, и что это Шуба Демьяна зарезал. Тогда Трофим спросил, кто такой этот Шуба. На что Еремей ответил, что он сам его ещё ни разу не видел. Шуба раньше здесь не жил, а в другом месте.

– В каком? – спросил Трофим.

– Да хоть в Твери, – ответил Еремей. – А тебе какое дело?

– Да такое, что если в Твери, то как он мог Демьяна зарезать?

– Приехал и зарезал! И опять уехал.

– Зачем?

– Не твоё дело! Ты когда на службу нанимался, крест целовал? Целовал! Вот и служи теперь! И помалкивай.

Трофим помалкивал. Он видел, что Еремей имеет силу и всё и всех знает. И с ним на Торгу все считались. Ему и в кабаке на веру наливали. И даже у продажных девок…

Да! И там к нему тоже с уважением. А ведь простой человек, торгует вразнос всякой дрянью. И ни перед кем не робеет.

Вот только когда приходил с той стороны, Софийской, из-за Волхова, такой же простой человек по прозванию Ждан, то при нем Еремей робел. И прогонял Трофима из каморки, говорил: сходи-ка по нужде во двор. Трофим вставал и выходил, а они, оставшись одни, совещались о чём-то. Трофим к этому скоро привык. Поэтому, когда однажды Ждан опять пришёл, Трофим сразу поднялся выходить. Но Ждан велел ему сидеть. Трофим остался. И Ждан ему с Еремеем сказал, что он и его люди выследили Шубу.

– И где это? – спросил Еремей.

Оказалось, что на их же, на Варяжской улице, но ближе к бывшему Готскому дому, в больших хоромах, в боковой пристройке. Хоромы сами знаете, чьи, добавил Ждан и усмехнулся. И тут же сказал, что он там был вчера, а сегодня его перепрятали, и он теперь хоронится на Торгу, и в каком ряду, тоже известно. Завтра, сказал Ждан, пойдём его оттуда выцарапывать. Еремей обрадовался и начал говорить, что это славно – и не даром! А Трофим первым делом спросил, каков Шуба из себя, и Ждан ответил, что Шуба очень крепкий и высокий, почти три аршина, и что он одним ударом кулака годовалого бычка насмерть сбивает, а человеку сразу вжик ножом по горлу – и готов, и дух вон.

– Как же мы его тогда одни возьмём? – спросил Трофим.

– А его и брать не надо, – сказал Ждан. – Он сам к нам выйдет. Он хоть и злодей, а каждый день ходит в обедне. И возле церкви его ждут его люди, да и простых людей будет полно, будут мешаться. Так что надо будет резать его сразу, как только он из лавки выйдет и отойдёт хоть немного.

– Но как же так? – удивился Трофим. – Насмерть зарезать! А как тогда розыск? А расспрос? У кого мы тогда будем о гирях допытываться?

Еремей и Ждан переглянулись, и Ждан сказал, что чего тут допытываться, и так всё уже известно: гири льёт Ёган Немец – он сидит в тех хоромах на Варяжской возле вас в подклете, а в подвале у него – горн и литейная яма.

– Так что, – добавил Ждан, – теперь только ждём человека из Москвы, он привезёт грамоту – и всех по той грамоте возьмём, подклет опечатаем, добро всё опечатаем, как есть, и в хоромах опечатаем. А там есть что опечатывать! Это же чьи хоромы? Федьки Сыркова, вот кого! Это купчина ого-го! Он пять лет в государевых дьяках ходил, пока его не выперли за воровство. А теперь выпрут за гири! А может, и совсем на кол посадят! И пора бы! И чтобы этот змей Сырков опять не вывернулся, как и тогда, когда его из дьяков пёрли, Шубу надо зарезать сразу, и, зарезавши, сразу под лёд, чтобы Сырков ничего не почуял и не вынюхал. Понятно?

Трофим подумал и ответил, что понятно.

Тогда Ждан добавил, что злодей Шуба одет вот как: шуба на нём медвежья, с красным верхом, верх – немецкое сукно, и сам он – как медведь здоровый, а смотрит, как боярин, – очень грозно. Так что резать его надо сразу, в один мах, ибо во второй раз размахнуться он уже не даст.

И за это они выпили – за один мах. Потом ещё поговорили о том о сём, и Ждан ушёл. Трофим и Еремей легли. Трофим ничего не спрашивал.

Назавтра собрались заранее, пришли пораньше. Это было в Вощаном ряду, недалеко от Сурожского, главного, и тут же рядом Свечной и Сапожный. Там Сырковских было половина лавок, но Ждан указал на одну и сказал, что в этой. К ней подходить они не стали, а разошлись, как ещё с ночи было оговорено: Ждан ближе к Великому мосту, это если Шуба вдруг надумает пойти в Успенскую, Еремей пошёл в другую сторону, к Никольскому собору, а Трофиму указали встать на полдороге к Параскеве Пятнице. Там был даже не ход между рядами, а почти пролаз, такой он был узкий. Трофим там прислонился к стене, поправил на брюхе лоток, и правой его придерживал, а в левую взял шило, убрал под лоток и принялся ждать. На лотке, как всегда, лежала всякая дрянь, смотреть на неё было тошно. Трофим даже подумал, что вот он сейчас Шубу запорет – и можно будет снимать лоток и ехать обратно в Москву. А пока Трофим стоял и ждал. Никто в этот пролаз не лез и мимо не проходил. Начали звонить колокола к обедне. Трофим весь подобрался. Но опять никто мимо не шёл. А колокола звонили и звонили. Трофим ждал. В пролазе было сумрачно. Начал сыпать мелкий снег, ветра совсем не было, и Трофима начал бить озноб, будто мороз ударил. Колокола всё звонили. Трофим начал на них злиться, думать, что из-за них можно не услышать, если вдруг от Ждана закричат: «Зарезали! Зарезали!» Думалось, что именно от Ждана будет крик, потому что Ждан ловкий, взял себе лучшее место, он и зарежет, и ему будет вся честь. Колокола звонили. И опять подумалось: Шуба, конечно, пойдёт к Ждану, Ждан же знает Шубины повадки, поэтому и встал ближе к мосту, Шуба пойдёт к мосту, потому что там можно, если вдруг чего, сразу через мост – и на Софийку, а там попробуй, найди!

И вдруг из-за угла вышел быстрым шагом Шуба! Трофим его сразу узнал по красной шубе и по его росту – трёхаршинному, и ещё по глазам – они так и сверкали, и брови были грозно сведены. Трофим сдвинул руку с шилом, выпростал из-под лотка, шило было здоровенное, таким только кабана колоть…

А вот не кололось! Трофим стоял, как пень, шило сверкало, Шуба шёл прямо на шило…

И Трофима взяла робость. Он смотрел Шубе в глаза и не шевелился. Шуба усмехнулся, прошёл мимо – и пошёл дальше, не оглядываясь. Трофим мог его догнать, пырнуть в спину, шило насквозь прошло бы…

Но Трофим стоял, не шевелясь, и смотрел, как Шуба уходит всё дальше и дальше, пока не скрылся за тыном.

А потом колокола затихли. Началась обедня. Трофим стоял столбом как околдованный. К нему подбежали Ждан и Еремей, Ждан начал трясти его, Трофим не чуял. Тогда Еремей спросил, что было. Трофим, опомнившись, ответил, что был Шуба, проходил, видел шило, хмыкнул, а он, Трофим, не смог Шубу ударить – не поднялась рука. Трофим думал, что они начнут кричать на него, орать, обвинять в измене…

Но они ему ни слова не сказали, а только переглянулись между собой, помолчали, а после Ждан – он стал от злости весь чёрный – сказал, как будто сам себе, что это не беда, московский человек уже приехал.

– Московские люди, – поправил его Еремей.

– Да, – сказал Ждан. – Московские. Много людей! И никуда от них Шубе не деться! Хоть это и грех.

Трофим хотел спросить, почему грех? Но не решился.

34

И проснулся. Уже в Слободе. Было ещё совсем темно, в ноябре всегда светает поздно… Зато, опять подумалось, не там, а в Слободе! Трофим вспомнил Шубу и перекрестился. Хотя и здесь не мёд, конечно. Трофим тяжко вздохнул. Сейчас начнут вставать, шуметь. Встанет Клим, придут от Зюзина и, хоть сегодня воскресенье, поведут в покойную, там опять надо будет тыкать кочергой, кочерга будет молчать, пока не войдёт ещё один такой же тощий и приземистый, назовётся Васькой, в него ткнёшь кочергой, кочерга заскворчит… И опять мочало – начинай сначала: этот человечишко станет кричать, что это он убил, ему за это Нагие… или Трубецкие?.. или кто ещё?.. посулили сто рублей, и вот он…

Тьфу! Трофим перевернулся на спину и стал думать о другом – как он сейчас с опаской встанет, и Клим не почует, не проснётся; он выйдет из каморки, сойдёт вниз, к крыльцу, а там все тоже спят – время ещё тёмное, ночное, почему не прикорнуть? А он с крыльца и через двор к Троицкой башне, и там все спят, он в башню, вниз по лесенке к колодцу, снимет с него решётку и полезет вниз. Чего туда не залезть – колодец давно сухой, и там на самом дне сбоку открыт лаз – он в него нырь и полез дальше! Лез, лез и вылез в чистом поле, осмотрелся – кругом снег, Слобода аж вон где, сзади в четырёх верстах, не меньше, и он по полю, через леса, реки, болота и опять через поля – за Каму, к медведям, и пусть его там медведи задерут, сожрут, только бы сбежать отсюда. Марьян был прав, Мотька права, эх…

Вдруг Клим чихнул во сне. Трофим опомнился, вздохнул, подумал, что какая тут Троицкая башня, да тут только с лавки слезь – и сразу же сбегутся и начнут орать: «На службу!» Трофим ещё раз вздохнул, сел на лежанке, сунул руку под тюфяк…

И похолодел! Кочерги не было! Трофим сунулся туда, сюда, ощупал… Нет нигде! Трофим соскочил на пол, проверил под лавкой – нет. Завернул тюфяк – нет. Глянул под досками – нет. Трофим прислушался. Клим спал. Или делал вид, что спит.

– Клим! – громко позвал Трофим.

Клим даже не шелохнулся. Трофим ещё раз окликнул и ещё. Клим не отзывался и не шевелился. Да его что, зарезали, что ли? Так не дышал бы. Трофим тряхнул Клима за плечо. Клим заворочался, спросил спросонья:

– Что такое?

– Кочерга пропала!

– Какая ещё, на хрен, кочерга?!

– Аграфенина! Заговорённая!

Клим встрепенулся, сел. Спросил:

– Как это вдруг пропала?

– А вот так! Из-под тюфяка! Кто-то достал!

– Из-под твоего, – сказал Клим, – значит, тебе и отвечать.

– А я скажу: ты взял!

– Как это я?

– А так! – в сердцах сказал Трофим. – А кому ещё? Больше никого здесь не было! Кому брать, как не тебе? Тебя Марьян подкупил! Нагие надоумили!

– Ты это брось! – сердито вскричал Клим. – Ты думай, что несёшь! На дыбу захотел?!

Трофим усмехнулся, помолчал, после сказал насмешливо:

– На дыбу мы вместе пойдём.

Клим сердито засопел, заворочался, брякнул кресалом, высек свет. Трофим, уже при свете, посмотрел на Клима. Вид у Клима был весьма нерадостный. Клим посмотрел на Трофима, сказал:

– Я ничего не слышал. Это колдовство какое-то. Никто сюда не заходил.

– А где кочерга? – спросил Трофим.

– Чёрт снёс! – сердито сказал Клим. И ещё сердитей продолжал: – Связались с колдовством, и на тебе. Так я и думал! – махнул рукой и замолчал.

Трофим сказал:

– За мной скоро придут. Надо же идти в покойную, а там без кочерги никак. Васек надо же испытывать! Что будем говорить?

Клим не отвечал. Сидел, громко посапывал. Жевал губами. После в сердцах сказал:

– А я говорил тебе: скорей надо, скорей! Назвали бы кого ни попадя – и с плеч долой. А теперь нас самих назовут! Чем тебе тот подклюшник был плох? Назвали бы его – сейчас бы водку пили, девок… Да! А теперь вот как!

И Клим сплюнул. Трофим молчал. Клим снова начал говорить:

– И вот что всего обиднее: кочерга эта – сущее дерьмо. А что ещё слепая нянька могла наворожить? Дурная же она! Неграмотная. Вот если б доктор Илов за это взялся, да по своим книгам, тогда бы цены ей не было, а так чего? Дерьмо и есть дерьмо. На одних шипит, на других нет, а после наоборот, где шипела, там молчит, а где молчала… Тьфу!

И замолчал. Утёрся. Успокоился. И опять начал, но уже спокойным голосом:

– Я про неё, про эту кочергу, много думал. И вот что мне надумалось: ну как кочерга может видеть злодея? У неё что, разве есть глаза? Нет. Значит, видеть не могла. А вот грех чуять – это запросто! Вот она его и чуяла. И пока подклюшник нам брехал про то, что он царевича убил, кочерга шипела, потому что чуяла: брехня это. А как он перестал брехать, она и замолчала. Так и сегодня будет: кто будет брехать, на того она будет шипеть, а кто…

– Так её же нет теперь! – сказал Трофим.

– Ну да, – расстроенно ответил Клим. – Всё верно…

И задумался. Трофим тоже молчал и думал: только он войдёт в покойную, Зюзин сразу спросит: а где кочерга, чем будем народ испытывать? Что ответить? Нечего! И на кол! И это не скорая смерть! Вон, в прошлом году один сидел, так ещё назавтра живой был, постанывал… Трофим сердито вздохнул. Но тут же подумал, что вот если бы он сразу подскочил да Клима сонного – шилом, ведь это ж Клим украл, кому еще, и вот его за это шилом, шилом, а после в дверь и к лестнице, и на крыльцо, там бы его сразу бердышом по лбу – и поминай, как звали. Вот как скоро! Не смерть, а малина! Не успел бы даже сам сообразить…

Вдруг дверь широко распахнулась. В двери стоял некто в богатой шубе и высокой шапке, сразу видно – государев ближний человек, а за ним стрельцы, с десяток. С бердышами. Но не бежалось на них почему-то, на быструю смерть. Трофим сидел как приклеенный.

– Который из вас Пыжов? – спросил ближний государев человек.

Трофим встал, снял шапку.

– Пойдёшь с нами.

Трофим поклонился. Ближний государев человек развернулся, стрельцы расступились. Трофим пошёл к двери, оглянулся на Клима. Клим его перекрестил. Трофим опять развернулся и пошёл вслед за ближним государевым человеком и его стрельцами. Куда они его ведут, Трофим не мог даже представить.

35

В переходе, как всегда, было темно, воняло луком, прелыми овчинами. И теснотища, конечно. Зюзин что-то вынюхал, думал Трофим, или уже узнал про кочергу, или его люди её украли и отнесли ему, а он теперь хочет потешиться. Пусть тешится!..

И это – всё, больше ни о чём не думалось. Трофим просто шёл и молчал.

Но прошли они тогда немного – повернули к медному крыльцу, а через два поворота подошли к знакомой двери. Возле неё стояли рынды с золочёными алебардами. Как только Трофим увидел эту дверь, у него внутри похолодело. Ближний государев человек строго сказал:

– А ну!

Рынды сразу расступились. Ближний государев человек сам открыл дверь и подтолкнул Трофима. Трофим зашёл – и тот человек за ним зашёл.

Как Трофим и ожидал, это были те самые сенцы, за которыми два дня тому назад лежал царевич. Он и сейчас там, похоже, лежал, потому что из двери оттуда крепко тянуло зельями и жженьями. Трофим снял шапку и перекрестился. В сенях, как и в прошлый раз, сбоку, возле напольного креста, стояли на коленях монахи, их было трое. Они тихо молились. Там же, при кресте, мерцали свечи. Дверь к царевичу была полуоткрыта, за ней тоже был виден свет. Но ничего оттуда слышно не было. Ближний государев человек, строго погрозив Трофиму, с опаской прошёл в ту дверь. Трофим вслед ему перекрестился и начал читать Отче наш. В прошлый раз он читал долго, раз десять, не меньше.

А только дошёл до «царство и сила», как ближний государев человек вернулся, подошёл к Трофиму и чуть слышно велел заходить. Трофим медленно пошёл к двери. В прошлый раз возле неё тоже стояли рынды, как и при входной двери, а теперь их там не было. Может, и царевича там уже нет? Или он уже преставился?..

Нет, тут же подумалось, какая суета бы тогда сразу началась! А так вон какой покой. Вот с такими мыслями Трофим вошёл в ту маленькую, почти без окон, горенку. Дышать там было нечем, столько там было всего накурено, трав всяких. И дыму от них было столько, что Трофим не сразу рассмотрел царевича.

Тот лежал на прежней мягкой лавке и был укрыт до самой головы. Лицо у него было белое-белое, а с левой стороны уже даже немного синюшное. Трофим сразу подумал: залечил колдун! И обернулся.

Колдун, или доктор Илов, или, правильнее, Эйлоф, стоял немного в стороне. Эйлоф, сразу было видно, крепко спал с лица, нос заострился, глаза провалились. Но смотрел дерзко!

– Что… – начал было Трофим, но тут же сбился, потому что почуял, что за Эйлофом ещё кто-то стоит. Трофим повернулся туда и увидел троих. Эти трое стояли в тени. Трофим присмотрелся и узнал: первым стоял Годунов. А как же без него? – подумалось. За Годуновым – Бельский. Бельский ведал Аптекарским приказом, это ясно, и ещё поп какой-то, Трофим его не узнал.

– Говори! – напомнил Годунов. – Чего замолчал? Говори.

– А что теперь?! – сказал Трофим. – Раньше надо было говорить.

И опять повернулся к царевичу. Царевич смотрел на него. Глаза у царевича сильно слезились, он моргал, слезинки катились, а глаза опять слезами наполнялись. Надо было промывать глаза. Чего же они так, думал Трофим, или нарочно залечили, что ли? Никого он теперь не узнает.

Но царевич вдруг сказал:

– А я тебя видел. Ты приходил сюда.

Голос у царевича был слабый, Трофим едва расслышал. Царевич приготовился ещё сказать, но сил не хватало, он облизнул губы. Трофим наклонился ниже…

Но его оттолкнул Годунов, наклонился над царевичем и быстро-быстро заговорил:

– Батюшка-царевич! Отец наш родной! Только скажи…

Царевич поморщился, сказал:

– Уйди.

Годунов отпрянул. Царевич уже громче повторил:

– Уйди! Кому я говорю!

Годунов шагнул к двери. Царевич свёл брови. Годунов вышел за дверь. Царевич строгим голосом спросил:

– Кто здесь ещё есть? Ну?!

Бельский выступил вперёд.

– Уйди! – велел царевич.

Шагнул Эйлоф. Царевич прогнал и его. Шагнул поп. Царевич усмехнулся и сказал:

– А ты, Феодосий, останься.

А, подумал Трофим, вот кто это – поп Феодосий, царский духовник. Поп подошел к двери, прикрыл её. Царевич опять посмотрел на Трофима и сказал почти обычным голосом:

– Я знаю. Тебя из Москвы призвали. Ты спрашивал, чем меня били. Так?

Трофим кивнул – так.

– И я сказал, что я не видел, – продолжил царевич. – Потому что сзади били. Так?

Трофим опять кивнул. Царевич посмотрел на Феодосия, сказал:

– Скрывал я. Грех на мне.

Феодосий согласно кивнул.

– Велик ли этот грех? – спросил царевич.

– Нет, – ответил Феодосий. – Ты же не ради себя согрешил.

– Не ради. Да, – сказал царевич, улыбаясь.

Опять посмотрел на Трофима. Сказал:

– С правой руки меня убили. Посохом.

Трофим молчал. А в груди у него всё горело! Вот оно как, подумалось, вот так!..

А царевич тихо засмеялся и спросил:

– Чего не спрашиваешь, кто убил?

Трофим опять промолчал. Стоял, боялся посмотреть на Феодосия.

– Червь ты! – громко сказал царевич. – Я ради чего велел тебя сюда призвать? Чтобы ты моё покаяние принял. А ты червь! Что тебе Васька Зюзин скажет, то ты и повторишь! Червь! Червь! И все черви! И я червь! Оробел! А надо было… А…

И он весь изогнулся, дёрнулся и попытался встать, но сил в нём уже не было, его только трясло. Феодосий кинулся к нему, прижал ладонь ко лбу, начал шептать:

– Иванушка, Иванушка! Христос с тобой! Господь милостив, Иванушка…

И царевич понемногу успокоился. Его перестало трясти. Лицо у него от пота было мокрое, все в красных пятнах, а у левого виска всё синее… Но он опять заулыбался, осмотрелся, увидел Трофима и моргнул. Феодосий с умилением сказал:

– Признал, слава Тебе, Господи!

Царевич закрыл глаза и опять улыбнулся. И почти сразу ровно задышал.

– Отходит, болезный, – чуть слышно сказал Феодосий.

Трофим спросил:

– Причащали?

– Как это?! – сказал Феодосий. – Живого хоронить? А если… Государь не простит!

– Ну а…

– Это как Бог решит, – строго сказал Феодосий. – Сам знаю. Не учи.

И широко перекрестился. Трофим, помолчав, спросил:

– Так что мне теперь делать?

– Как что? – удивился Феодосий. – Что раньше делал, то и делай.

– Так он вон же что сказал! Про посох.

– А кто это слышал? Ну, я слышал, ну и что? Я, знаешь что, бывает, слушаю? Иной как начнёт каяться, так хоть святых из дому выноси. А я сижу и слушаю. Нельзя перебивать. Человек же уходит, дай ему чистым уйти, вот в чём моя забота. И он ушёл, а я молчу, он в могилу, и я как могила. Так и тут: сказал про посох, так когда сказал? Когда в могилу уходил. А почему раньше молчал? Потому что раньше думал – будет ещё жить, вот и молчал про это, чтобы жизнь не портить. Да и сейчас он как? Вначале всех выгнал, только нас оставил, и только потом заговорил. Перед тобой был грешен – и перед тобой покаялся. А я этот грех отпустил. И ему стало легко. Вот почему он нас не прогонял – для своей лёгкости. Ты посмотри – легко ему?

Трофим обернулся. Лицо у царевича было всё синюшное, но улыбалось.

– Легко? – ещё раз спросил Феодосий.

– Легко, – кивнул Трофим.

– Вот то-то же! И тебе тоже должно стать легко. Ты же теперь знаешь, как оно там было, и уймись.

– Как это уймись? Он же сказал про посох!

– Про чей посох? Ты что, знаешь, про чей посох он сказал?

– Ну… – начал было Трофим, но не договорил – сам замолчал.

– Вот то-то же, – сказал с усмешкой Феодосий. – Бес тебя путает, сын мой. Гордыня гложет. А кто ты? Государь-царевич правильно сказал: червь ты. И все мы черви – из земли пришли и в землю же уйдём. И что нам Васька Зюзин скажет, то и повторим. И это и есть смирение. – И громко добавил: – И мудрость! Ибо что иначе будет? Иди и скажи ему про посох! Мало было крови пролито? Ещё желаешь? Мало было невинных замучено? Ты сидишь там у себя в Москве и ничего не видишь, он раз от разу к вам заедет, так у вас всех сразу мокрые порты, а здесь он каждый день, и в жар и в хлад. Подай ему! И подаём. И знаем, гореть нам в геенне огненной до Страшного суда, а что поделать? Пойти поперёк? Так только ещё больше крови будет. А ты: посох, посох! А что, если это не посох, а перст судьбы? Это сейчас он лежит, улыбается, а ты его раньше видел? Он к тебе на исповедь ходил? А ко мне ходил. И потому ещё раз говорю: может, это перст судьбы и всем нам облегчение.

Царевич застонал, губы его скривились.

– Иванушка, Иванушка, – запричитал Феодосий и подступил к нему, начал его оглаживать по лбу, что-то нашёптывать. Царевич понемногу успокоился. Феодосий, опять повернувшись к Трофиму, сказал: – Не кори себя, сын мой, этот грех я на себя возьму. Иди.

Трофим стоял, не шевелясь, и смотрел на царевича. Потом спросил:

– А из-за чего он его так?

– Кто его знает, – сказал Феодосий. – Может, и не из-за чего, а по горячности. Вот как в прошлом году шуту досталось. Осип Гвоздев был такой. Тоже начал задирать, дерзить. Ну и посохом его, посохом! А тот возьми да помри. И вот теперь за это кара. И государь презлющий был в тот день! Как порох!

– Из-за чего презлющий?

– Это у Машки спрашивай. У этой его жёнки криво венчанной. У б…и.

И перекрестился.

– Так это у неё он так разгневался?

– Да, у неё. Но, правда, с утра ему покоя не давали. Сперва карла Васька напился, пел срамные песни, матюгался, а после разбил царский кубок, свинья. Государь его чуть не убил. А после призвали Ададурова Сёмку. Сёмка пошёл стращать про Псков… И государь его прогнал. Ох, он тогда был крепко зол! А после вдруг собрался, пошёл к Машке, долго там сидел, а как вернулся, вот где гневен был! Воистину! И говорит: где Ванька? И пошли за ним…

Феодосий замолчал, покосился на царевича. Тот лежал смирно, медленно помаргивал. Феодосий скорбно улыбнулся и продолжил:

– Не томи меня, сын мой, иди. Как Зюзин скажет, так везде и повторяй. А я про это, – и он кивнул на царевича, – я как могила.

Трофим помолчал, подумал, поклонился Феодосию, поклонился царевичу и вышел.

В сенцах его уже ждали Годунов и Бельский. Трофим в душе перекрестился, подошёл к ним и, обращаясь к Годунову, сказал:

– Царевич велел снять с царицы расспрос.

– С какой царицы? – спросил Годунов. – С Нагой, что ли? С Марии?

Трофим кивнул. Годунов взглянул на Бельского. Тот усмехнулся и сказал:

– А я что говорил?! Вот где оно!

Годунов хотел было что-то сказать, но Бельский уже кликнул:

– Харитон!

Из перехода в сенцы заглянул тот самый ближний государев человек.

– Харитон, – продолжил Бельский, – отведёшь вот этого туда, куда он скажет. Живо!

Харитон поклонился. Трофим подошёл к нему и оглянулся. В царевичевых дверях стоял Феодосий. Трофим оробел. Феодосий молчал. Трофим развернулся и вышел.

36

Трофим вышел, закрыл за собой дверь и остановился посреди сеней. Голова горела. Сейчас бы шкалик, подумал Трофим. Но тут к нему подступил Харитон и спросил, куда его вести. Трофим сказал, что на медный рундук.

– И это всё? – удивился Харитон.

– Там будет видно, – ответил Трофим. – Пока что больше говорить не велено.

Харитон сердито чертыхнулся и велел стрельцам идти на медный. Стрельцы, они были с огнём, выступили вперёд и пошли. Трофим и Харитон пошли за ними. Эх, в сердцах думал Трофим, зачем он всё это затеял, сейчас бы пошёл к Зюзину в покойную… А с чем идти? Где кочерга? Но, тут же подумалось, и что с того? Это небось Зюзин и велел её украсть, и вот бы сейчас Трофим пришёл к нему и повинился бы, что не сберёг, и на кого Зюзин указал, того и взял бы. И к Ефрему! А у Ефрема это дело быстрое – язык развязывать. И вот тебе весь розыск. И Зюзин ещё дал бы пятьдесят рублей за службу. А что, не дал бы?! И тут вдруг вспомнилось, совсем не к месту, что в тот недобрый год, в Новгороде, Зюзин только одно ему дал – сапогом под дых. Это государь дал чарку водки, а Зюзин ничего не дал, а только сапогом! Зюзин не из тех, которые дают, а из тех, которые…

Много о чём ещё Трофим успел подумать, пока они дошли до медного рундука. Там они остановились, и Харитон спросил Трофима, туда ли он его привёл.

– Туда, – сказал Трофим. – А теперь мне надо ещё дальше, к государыни царицыным палатам.

– Вот зараза! – рассердился Харитон. – Не мог сразу сказать?! Да мы от царевича могли бы прямиком туда пройти.

– Я прямиком не умею, – ответил Трофим.

Харитон сердито сплюнул, полез за пазуху, достал золотой португал (у Трофима раньше был такой же) и сказал, что им нужно к царицыным палатам. Один из рундуковских сторожей встал и повёл их дальше. И уже не прямиком, как Трофима водили до этого, к Мотьке и Ксюхе, теперь они сразу свернули налево. Тут, Трофим это сразу заметил, было и светлей, и чище, воздух легче, а кое-где вообще тянуло благовониями. Так они прошли до ещё одного рундука, так называемого хрустального, как после узнал Трофим. Этот рундук и в самом деле был очень красивый, весь в самоцветах и каменьях, и сторожа там были в богатых кафтанах в золотом шитье.

– Всё? – строго спросил Харитон, останавливаясь и косясь на тамошних сторожей.

– Нет, – твёрдо ответил Трофим. – Мне надо к самой царице. Прямо к ней. Мне царев крестовый поп Феодосий велел. По цареву слову.

Харитон посмотрел на Трофима. Трофим широко перекрестился. Харитон громко вздохнул, снова достал португал и повернул его уже обратной стороной. Та сторона была с большим алмазом красной крови. Сторожа все сразу встали. Старший из них подумал и сказал:

– Но это только его одного! – и указал на Трофима.

Харитон кивнул и отступил на шаг. А Трофим, напротив, выступил вперёд. Один из сторожей вышел из-за рундука и велел Трофиму идти за ним следом. Они миновали рундук и пошли по переходу. Там на стенах, в специальных плошках, горели душистые свечи.

– Не смотри по сторонам! – строго сказал царицын сторож. – Дверей не считай! Морду вниз!

Трофим потупился. Так они прошли ещё немного, дошли до двери, перед которой стояли двое рынд, одетых в серебро. Царицын сторож остановился перед ними и посмотрел на Трофима. Тот, обращаясь к одному из рынд, сказал:

– От государя царя и великого князя. По государеву велению. К государыне царице с розыском!

И почему-то показал свою овчинку – красную. Рында удивленно отступил. Второй рында открыл дверь. Трофим вошёл в неё.

И оказался в так называемых Золотых царицыных сенях. Вот уж где было золота и разного сверкания – и на стенах, и на потолке. Даже ковры на полу, и те были златотканые. А сколько горело свечей! Дымилось благовоний! Трофим проморгался, осмотрелся. К нему подошли две боярыни – одна справа и вторая слева. Трофим снял шапку, поклонился в середину.

– Ты кто такой, холоп?! – спросила одна из боярынь, та, что потолще.

– Я Трофимка, – ответил Трофим. – Порфирьев сын Пыжов, стряпчий Разбойного приказа. Пришёл к матушке-царице. По государеву делу!

Последние слова он сказал громко, во весь голос. И строго посмотрел на боярынь. Толстая как будто оробела. А тощая насмешливо ответила:

– Много вас здесь всяких шляется. Царским титлом прикрываетесь! А чем докажешь, что ты царев?

Трофим, ничего не говоря, повернулся боком и показал своё подрезанное ухо.

– Как у Малюты! – прошептала тощая.

– А может, я и есть Малюта! – строго сказал Трофим. – А ты кто такая?

И вдруг вытащил целовальный крест, ткнул его тощей и велел:

– Целуй!

– А я что? А я что?! – зачастила боярыня. – Такая моя служба – сторожить.

– Раньше надо было сторожить, – назидательно сказал Трофим. – А теперь что? Досторожились!

И решительно пошёл вперёд, к дальней двери, всей в самоцветах. А ещё там, при двери, на лавочках, сидели царицыны сенные девки, или боярышни. Завидев подходящего Трофима, они поспешно повскакали на ноги.

– Государь стряпчий! Батюшка! Куда ты?! – опять зачастила тощая боярыня. – Где же это видано этак к царице вхаживать? Не ровён час перепугается и скинет.

Трофим остановился.

– Что?! – спросил он настороженно.

Боярыня усмехнулась, но молчала. Её товарка, толстая, сказала:

– Ты, государь, так не спеши. Царица, дело молодое, мало ли. Я мигом!

И быстро вошла, мимо сенных боярышень (девок), в ту дверь, в самоцветах. Трофим стоял, посматривал по сторонам и думал, что ему теперь обратного хода нет. Боярышни теснились в стороне и на Трофима не смотрели. Боярыня, которая осталась, тощая, стояла рядом и, думал Трофим, если он без спросу сунется к двери, она в него вцепится и исцарапает так, как его Гапка никогда не царапала.

А та боярыня, что зашла к царице, толстая, никак не возвращалась. Трофим прочёл Отче наш и подумал, что если он здесь ничего не вызнает, то не сносить ему головы. Но и если вызнает, то, может, это будет даже хуже, ибо что здесь можно вызнать да и про кого? Даже вспоминать о нём робость берёт.

Тут тихонько приоткрылась дверь, из неё выглянула давешняя боярыня и поманила Трофима рукой. Он вошёл в дверь.

Войдя, он сразу низко поклонился. И так и остался стоять. Боярыня шепнула:

– Чего встал на пороге?

Трофим прошёл вперёд и поднял голову. Напротив него, на высокой золочёной лавке, сидела царица и улыбалась. Царица была очень красива и очень молода. Одета она была – конечно, для царицы – просто: на голове небольшой бархатный кокошник, обшитый мелким скатным жемчугом, а сама в чёрной атласной душегрейке на куньем меху и в красных немецких сапожках с золотыми пряжками.

– Государыня царица матушка, – сказал Трофим. – Холоп твой Трофимка Порфирьев сын Пыжов пришёл тебе розыск чинить. Государь послал.

И поклонился.

– Розыск? – удивлённо переспросила царица и поморщилась.

– Розыск, матушка, – с поклоном повторил Трофим. – По государеву делу. И спешно.

Царица молчала. Трофим осмотрелся. Горница там была небольшая, вся в простых коврах, окна занавешены, возле икон лампадки. А сбоку, возле царицыной лавки, у неё в ногах, на маленькой лавочке, сидела девка с развёрнутой книгой и, округлив глаза, смотрела на Трофима. Рядом с девкой стояла та самая боярыня, которая его и привела сюда.

– Ступайте, – сказала царица.

Боярыня и девка вышли. Трофим поклонился. Царица сказала:

– Подойди.

Трофим подошёл. Царица махнула рукой. Трофим опустился перед ней на колени. Царица важно улыбнулась и спросила:

– И ты вот так, на коленях, будешь мне розыск чинить?

– Буду, матушка, – кротко ответил Трофим.

– Тебя и вправду царь послал?

– Грех слово царское кривить. Послал.

– Что-то никогда я тебя при нём не видывала.

– Так он же, матушка, всё время здесь обретается, а я в Москве. Это мы с ним раньше были вместе, когда он в Новгород ходил. И там он меня и пометил.

Трофим повернулся, показал подрезанное ухо и продолжил:

– Теперь я его всегда узнаю, и ему меня ни с кем не спутать. За ухо взял – и подрезал его.

Трофим замолчал. Царица тоже молчала, улыбалась, а у самой на лице ни кровинки не осталось. Трофим усмехнулся и продолжил:

– Ещё у Малюты было такое же ухо. Государь его после Твери пометил. А меня после Новгорода. И ещё подал чарку хлебного вина. Очень сладкое было вино!

Царица ещё больше побледнела и тихо спросила:

– Так это ты тот человек?

– А что, – спросил Трофим, – царь про меня говаривал?

Царица не ответила. Потом вдруг сказала:

– Можешь встать.

Трофим поднялся с колен. Но он и теперь оставался много ниже сидящей царицы. А она скривила губы и насмешливо спросила:

– Так ты что, пришёл сказать, что это я во всём виновата? Что это я Ивана, старшего царевича, убила, да?

– Но… – начал было Трофим.

А царица уже продолжала:

– Или это я злодеев наняла? Или одурманила? Отвечай, пёс!

Тут она даже привстала с лавки. Трофим отшатнулся. Царица села, насмешливо усмехнулась и сказала:

– Болван и есть болван. Ничего не смыслишь. Зачем мне это было?!

– А зачем царь приходил сюда? В тот самый день, когда эта беда стряслась? – быстрым говором спросил Трофим. – Был у тебя! Полдня сидел! А после вернулся злой-презлой… Зачем государь приходил?

– Не твоё дело, – сказала царица и поджала губы.

– Не моё, конечно, – подхватил Трофим. – И я сюда, к вам в Слободу, по своей воле не ездил бы. Сидел бы у себя в Москве. За мной приехали.

– А ты?

– А что я? Взял шило и поехал.

Царица помолчала, а потом спросила:

– Что ещё за шило?

– А вот такое, – ответил Трофим, наклонился и вытащил из-за голенища шило. Оно было длинное, блестело. Трофим им повертел, играючи.

– Откуда это у тебя? – совсем тихо спросила царица.

– Ещё с той поры, когда мне ухо подкорнали, – почти так же тихо ответил Трофим.

– И что?

– И ничего, – сказал Трофим и убрал шило пока в рукав.

– Чудной ты, – сказала царица.

– Какой есть, – сказал Трофим.

Царица усмехнулась и продолжила:

– Тебя царь ко мне не присылал.

– С чего это вдруг так?

– С того, что если б посылал, то не велел бы допытываться, зачем он ко мне приходил. Он же и так про это знает. А тебя Зюзин послал! С Годуновым. Это они старшего царевича убили! И это они Ванюшу моего хотят со свету сжить! Лекаря к нему приставили, а лекарь не нашей веры, немец, лекарь его уморит, и ему по его вере за это греха не будет. Вот так! Я всё знаю! Мне был сон! Я…

Но тут она вдруг замолчала и насупилась. Трофим терпеливо ждал. Царица вновь заговорила:

– Сон был страшный. И я сразу, только рассвело, послала к царю-государю боярыню. Царь-государь велит, чтобы всегда так было – ему про сны рассказывать. И если когда не пошлю, он после крепко гневается. А так я посылаю, говорю: так, мол, и так, сон был вещий. Или был пустой. И он, если вещий, зовёт рассказать. Или приходит сам. – Царица помолчала, улыбнулась и добавила: – Он, может, за это меня и приметил – за сны.

– А что тогда был за сон?

– Сон был недобрый. Лежал старший царевич в лодке, голова разбита, лодка полная крови, и река тоже – одна кровь. И я проснулась.

– Лодка – это что? – спросил Трофим.

– Лодка – это судьба. Река – жизнь. Лодка была без вёсел. Это к смерти.

– Ты царю так и сказала?

Царица кивнула – да.

– А он что?

– А он сказал, что лодка – это ляхи.

– А ты?

– А что я? Промолчала.

Трофим покачал головой.

– Качай, качай! – злобно сказала царица. – А ты ему сам так скажи, в глаза. Ты говорил ему хоть раз? А другие говорили? А если кто и говорил, то где он сейчас? А я жить хочу. И ещё хочу дитя родить. – Это царица сказала негромко, будто бы сама себе. И после так же продолжала: – Просто дитя хочу родить, а не царевича. Да и какой он от меня царевич? Сколько у Ванюши раньше было жён? Одни говорят, пять, другие – шесть. Седьмая я вода на киселе, вот кто я у Ванюши. И если и рожу дитя, так ведь убьют его. Не хотела я сюда идти, дядья заставили. А лучше б сразу в монастырь, чем всё это. А то и… Нет! Я вам не Мотька! – и царица гневно усмехнулась. – Не дождётесь!

– А что Мотька? – спросил Трофим.

– Что, что! Повесилась. Сегодня ночью, – сердито ответила царица. – Говорят, её дружка нашли. Ну и она на шнуре. У себя. Покуда сняли, а она уже готовая. Гадюка! Да их здесь, этих гадюк… Как тут рожать?! А родишь, так на погибель. Знаешь, что мне часто снится? Мальчик маленький. Лежит под яблонькой, на яблоньке ещё цветы, весна. А у мальчика вот так горло перерезано!

Царица показала, как, и тут же закрылась руками. Она, наверное, заплакала, потому что плечи ее дёргались, а так ничего слышно не было. Трофим постоял ещё немного, подождал. Царица так и сидела, закрывшись. Трофим украдкой развернулся и ступил…

– Стой, ты куда?! – строго сказала царица.

Трофим обернулся. Царица смотрела на него. Лицо у царицы было мокрое, румяна потекли, мука отлипла.

– Стой! – грозно продолжила царица. – Ты меня дослушаешь! Я тебе всё скажу! Меня, может, больше никто не услышит, а я скажу. Чтоб все знали! Шереметева меня травила, гадина. Кукушкино яйцо в постель подбросила, чтобы я кукушонка родила. А я ей сказала: дура, дура, мой кукушонок вырастет, твоего из гнезда выбросит и сядет на царство, а твой будет, как Юрка, по притонам шастать! Или ты Юрку убил, и царь тебе за это ухо обкорнал?! Так говорят? Или не так?!

– Какой Юрка? Ты о чём? – спросил Трофим, а сам стал белым-белым.

– Вот! Вот! – засмеялась царица. – Это ты Юрку убил! А теперь Ваньку! Царь тебе теперь второе ухо обкорнает. И как земля таких носит?! Почему ты, гад, тогда не удавился? Если б не ты, мы б все сейчас…

И замолчала. Трофим снова достал шило и сказал:

– Молодая ты ещё, дурная. Тебя зачем сюда взяли? Чтобы понесла и родила царевича. А в остальное – видишь? – и он потряс шилом. – Не лезь! Ты думаешь, те первые шесть жён были дурней тебя? Нет, не дурней! А где они?

Царица достала из рукава платочек и стала утирать им лицо.

– Если Зюзин спросит, что ему сказать? – спросил Трофим.

– Скажи, что он свинья, – ответила царица, продолжая утираться.

Утёршись, взяла зеркальце и стала в него смотреться. После ещё утёрлась, убрала зеркальце и посмотрела на Трофима. У Трофима дрогнула рука. Почему, он не понял, а вот взяла и дрогнула.

– Ну! – строго сказала царица. – Ещё что?

– Погорячился, – ответил Трофим, убирая шило за голенище.

– Это случается, – задумчиво проговорила царица, глядя куда-то в сторону. Потом, снова глядя на Трофима, продолжила уже так: – Меня в этом году два раза отравить хотели. Второй раз думала, не выживу. Три дня в лёжку лежала, кровью харкала. Государь разгневался, кричал: «Ты что, сука поганая, заразить меня задумала?» И посохом меня, посохом! А потом, ещё через неделю, заснуть не могла. Ночь не сплю, две не сплю. На третью раздвигается стена, вот эта, и оттуда выходит Аграфена, гадина, главная здесь ведьма, и говорит: «Жива ещё? А скоро сдохнешь, тварь, и не будешь больше моего Ванюшу мучить!» А я говорю…

И замолчала, усмехнулась и спросила:

– Что, не веришь? Думаешь, не может Аграфена через стены проходить?

Трофим не ответил.

– Иди прочь, – вдруг сказала царица. – И скажи им всем, что я никого не боюсь. Я свою планиду знаю: я рожу царевича, а вы его убьёте. Поэтому чего мне вас бояться? Я за него боюсь. А ты иди, иди отсюда! И скажи Зюзину, что он свинья. Скажи, что это я велела тебе так сказать. Пусть меня мучает! А я царевича ношу! А больше у царя царевичей не будет! Пошёл! Я кому сказала! – и она, привстав на лавке, замахнулась на Трофима.

Трофим поклонился, развернулся и вышел.

37

Трофим вышел в Золотые сени, надел шапку, осмотрелся. Ни боярынь, ни боярышень там видно не было. Только в углу, возле стены, стояла давешняя девка с книгой.

– Иди, – сказал Трофим.

Девка поклонилась и, не распрямляясь, вошла обратно к царице. Трофим вышел из сеней. В переходе, у двери, стояли рынды, а вот царицыного сторожа, который приводил Трофима, нигде не было. Нет никого – такого быть не может, подумал Трофим. Ещё раз осмотрелся и увидел, что к нему идут стрельцы, а ведёт их Амвросий, зюзинский начальный человек.

– А, это ты, – сказал Амвросий, останавливаясь перед Трофимом. – Воевода тебя ждёт.

И они пошли по переходу: Трофим и Амвросий, а впереди и сзади их, и по бокам – стрельцы. Но повели их не к Зюзину, как можно было ожидать, а совсем в другую сторону. Воздух был спёртый, свету мало, никто навстречу им не попадался. Спустились вниз, в подклетное житьё, прошли ещё немного и остановились. Амвросий толкнул Трофима в шапку, тот её сразу снял, Амвросий толкнул его ещё раз – и Трофим вошёл в дверь, потайную, конечно.

Там, в тесной тёмной горнице, стоял возле лучины Зюзин и, прищурившись, читал расспросный лист. Расспросный лист Трофим сразу узнал, насмотрелся на них на службе.

А на столе, как увидел Трофим, лежало ещё десятка два таких листов. Зюзин, читая, шевелил губами. Трофим подождал, откашлялся. Зюзин мельком глянул на Трофима. Трофим поклонился. Зюзин продолжил читать. Трофим прочёл Отче наш, снова начал …

Но не успел. Зюзин отложил расспросный лист на стол, поверх других листов, и посмотрел на Трофима. Взгляд у него был волчий. Нет, даже хуже – колдовской, и как будто сразу в душу лез и там копался, высматривал. Трофим не удержался и признался:

– Кочергу украли. Царскую.

– Ну и что? – спросил Зюзин.

– Так как же нам теперь расспрос вести?

– А ничего вести уже не надо, – сказал Зюзин. – Нашли мы злодея.

– Кто это?

– А ты не знаешь? Как я и раньше говорил: Марьян.

И Зюзин усмехнулся.

– Нашли? – тихо спросил Трофим.

– Нашли. В леднике, с самого верху лежал. Тут недалеко. Да ты знаешь это место. Ты, когда от Мотьки убегал, тоже туда провалился.

– Да я… – начал было Трофим.

Но Зюзин махнул рукой, и Трофим замолчал. Зюзин продолжил:

– Мотька сама всё рассказала – и как Марьян у неё был, а после ты…

– Я это…

– Я и это знаю, – сказал Зюзин. – Дурак ты! Также и Мотька говорила: ты дурак. Ну да и она не умней оказалась. Думаешь, она сама повесилась? По Марьяну? Ага! У неё этих Марьянов знаешь, сколько было? А это смертный грех. Ну и помогли ей это замолить, – и Зюзин усмехнулся.

Трофим, глядя на него, молчал. Зюзин спросил:

– Это ты ему правую руку разжал? Хотел кольцо снять, да?

– Я такого никогда… – начал Трофим.

– И ещё раз дурак, – сказал Зюзин. – А кто-то не дурак! Снял колечко. Ну да и ладно. Снял – найдём. И не такое находили. Будем искать! Но после. А пока мы Марьяна нашли. И ещё вот что: нашлись такие люди, и без кочерги нашлись, которые тогда видали, как Марьян с рундука сошёл и к той тайной двери шмыганул, и там, за ней, пропал. Люди, которые это сказали, надёжные. И все сейчас у Ефрема, в остужной. Будешь их ещё расспрашивать? Или сразу мой расспрос возьмёшь? Вот он, уже набело почищенный, – и Зюзин похлопал по столу, по расспросным листам. – Вот как надо вести дело – быстро! Пока ты шастал неизвестно где. Ну, будешь их ещё расспрашивать или довольно этого? – и он опять похлопал по листам.

Трофим подумал и сказал:

– Довольно.

– Тогда руку приложи.

Трофим подошёл к столу. Зюзин подал ему лист. Трофим перевернул его, потюкал пером в бутылочку, написал «стряпчий Пыжов» и ещё сбоку поставил крестик. И подумал: Господи, помилуй. Зюзин подал второй лист. Трофим и к нему приложился. Зюзин подавал и подавал. Трофим подписывал. Когда все листы были подписаны, Зюзин сказал:

– Я знал, что ты толковый. – И вдруг спросил: – А где шило?

– За голенищем, – ответил Трофим.

– То же самое?

Трофим кивнул.

– Был у царицы?

Трофим вновь кивнул.

– Дура, – сказал Зюзин. – Ой, дура! Могла бы вон как взлететь! А так дура. Это я про её сны. Она тебе свои сны баяла?

Трофим молчал.

– Значит, баяла! – сказал Зюзин и засмеялся. – Вот и опять дура. Она если даже и царевича родит, всё равно дурой останется. Зря ты к ней ходил расспрашивать. Только время потерял. А я, пока ты там шатался, вон сколько всего выведал! Вот так!

И Зюзин потёр руки от удовольствия. Потом вдруг спросил:

– Кто тебя к дуре послал? Годунов?

Трофим молчал.

– Годунов! – ещё раз сказал Зюзин. – Годунов и Бельский. Я всё знаю! Ты от царевича вышел, а они уже стоят. Ты говоришь… А они отвечают! Всё знаю! Тоже дураки! – Но тут же вдруг замолчал, насупился, потом сказал: – А вот что было у царевича, про то не знаю. А ты спьяну забыл! Понял? Ведь забыл же всё, что было у царевича, о чём был разговор? Забыл?

– Забыл, – потерянно сказал Трофим.

– Вот то-то же! – воскликнул Зюзин. – Выпил водки и забыл. Кто же такое помнить хочет? Кому голова не дорога? А вот про эти листы, – и он опять хлопнул по столу, – про них ты всё помнишь. И если вдруг спросят, ты им что ответишь, кто убил?

Трофим сглотнул ком и сказал:

– Марьян.

– Побожись!

Трофим молча перекрестился и подумал: Господи, помилуй!

Господь молчал. Трофим ещё раз перекрестился. Его пробил пот. Зюзин усмехнулся и сказал:

– Ну вот, когда дело сделано, можно и передохнуть. Иди к себе и жди там. Когда нужен будешь, позовут. А придут звать, чтоб был на месте. Понял? Или голову вот так! – и он показал по горлу.

Трофим кивнул, что понял.

– Вот и всё, – сказал с усмешкой Зюзин. – Пока сам не возьмёшься, ничего не сделают. А так р-раз! – и с плеч долой. И завтра уже поедешь к своей Гапке, и с гостинцем. Царским! А пока иди, глаз не мозоль, скотина.

Трофим развернулся и вышел.

38

Трофим вышел от Зюзина, закрыл за собой дверь и, мимо Амвросия и его стрельцов, пошёл к себе. Ни стрельцы, ни Амвросий не сдвинулись с места. А и верно, подумал Трофим, чего им теперь за ним ходить, он же и так теперь их – с потрохами. Листы подписал, не читая. Да и гори они огнём, эти листы! И, больше ни о чём уже не думая, Трофим шёл по Государеву дворцу и так дошёл до Козлятника, а там свернул под лестницу и вошёл в свою каморку.

Дух в каморке был тяжёлый. Трофим подступил к окну, открыл заслонку. Сразу потянуло холодом, свежим морозцем. Трофим подтянулся, посмотрел в окно. Ничего там видно не было, только небо да кусок стены. Да снег, который сыпал медленно, крупными хлопьями. Вот уже и зима наступила, подумал Трофим, и сегодня воскресенье. Сейчас, если бы он был в Москве, зашёл бы к Фильке, и с ним вместе подался бы на Балчуг, в кабак. А что! В воскресный день после обедни – святое дело, как сказал бы Филька. А в кабаке бы сели, где всегда садятся, в дальнем углу, возле печи, а если бы кто там сидел, Матвей тех прогнал бы. Матвей это может, да и Матвеево это дело – смотреть за порядком. И вот они сели бы там, Филька щёлкнул пальцами – и сразу прибежал Силантий. Трофим достал бы овчинку, показал, сказал, что они с проверкой. Силантий бы оскалился, а зубы у него гнилые, тьфу, закивал бы и спросил: чего? Трофим ответил: как обычно. И Силантий одна нога здесь, другая там, принёс бы им по чарке и закусить чего-нибудь. Трофим, глядя на него, отпил бы и спросил: а не разбавлена? А Филька бы сказал: чего-то непонятно. Силантий бы кивнул и убежал. А пока они бы выпивали да закусили, Силантий принёс бы ещё… Ну и так далее, до самой ночи. А в понедельник с раннего утра на службу. С больной головой!

А тут что будет в понедельник? Трофим отвернулся от окна и осмотрелся. Да что там было рассматривать? Две лавки, на них тряпки и овчины, и ещё лавка у окна, вместо стола. В красном углу – икона. Трофим перекрестился на неё, прошёл и сел на свою лавку. И подумал, что, может, зря он так себя костерит. Ну и написал на Марьяна. А что, лучше было бы на кого-нибудь другого написать? Совсем ни на кого не написать не дали бы, а на Марьяна написал, и дальше что? Да ничего! Марьян уже убитый человек, его во второй раз не казнишь. И ни на кого доноса из него не выбьешь. Так что никому беды не будет от того, что подмахнул эти расспросные листы, даже, напротив, всем как бы вышло послабление – никого больше трепать не будут, подумал Трофим….

И вдруг его как огнём обожгло! А что он подписал? – подумал. Верно ли, что на Марьяна?! Он же не читая подписал, мало ли что Зюзин мог ему подсунуть? Вдруг Трофим на себя подписал?! А что! И такое бывало! Государев думный дьяк Григорий Шапкин вот уж до чего был голова, а когда за него вдруг взялись, это уже после Новгорода было, когда все, кого Бог миловал, в Москву вернулись… Вдруг Шапкина взяли в расспрос, опять про те подпорченные гири новгородские и начали срамить: ты почему, когда царство шаталось, невесть чем занимался?! И в хомут его! В том же Разбойном приказе, которым он ещё вчера заведывал, на той же дыбе, на которой раньше других поднимал, сам поднялся! И Сидор, наш же разбойный палач, любимец шапкинский, его теперь…

А! Что и вспоминать! Трофим вздохнул.

Вдруг за окном послышались колокола. Трофим подскочил, прислушался…

Колокола перестали звонить. И это совсем не по царевичу. Это они часы отбили. А куда Клим ушёл? А что будет дальше? Да никто не знает, что тут будет дальше. Знать может только один, да и тот сейчас, наверное, лежит и ничего не говорит, и ничего не понимает. Может, опять лекаря к нему призвали, а, может, Софрон не позволил, сказал: сам выхожу. И он это может, про это все знают, Софрон, говорят, уже не раз…

Вдруг кто-то тюкнул в дверь – очень несмело. Пресвятая Богородица, только и успел подумать Трофим, как дверь открылась, и в каморку вошёл Савва-истопник – тот самый Савва, который был тогда при всём, что там, в покойной, сотворилось. Вид у Саввы был напуганный. Трофим мысленно перекрестился и велел:

– Дверь закрой.

Савва закрыл. Трофим поманил его рукой. Савва подошёл, остановился прямо перед ним и опустился на колени. Глаза у Саввы были красные, мокрые, губы дрожали. Трофим, сам не понимая, что делает, достал целовальный крест. Савва приложился к нему и пообещал говорить, ничего не скрывая, и как на духу. Трофим усмехнулся, спросил:

– Чего ты это вдруг?

А сам подумал, а не привёл ли Савва за собой кого-нибудь, не стоит ли кто сейчас за дверью и не слушает ли? Савва как будто это понял, и сам сказал:

– Чист я, как слеза, боярин. Ушли они все к царевичу, а я к тебе побежал.

– От Ефрема? – недоверчиво спросил Трофим.

– Нет, от себя, – сказал Савва. – От Ефрема нас всех ещё утром отпустили, как только нашли Марьяна.

Ага, подумал Трофим, ну что ж, такое могло быть. И снова сунул Савве крест. Савва его опять поцеловал.

– Рассказывай. Как на духу, – велел Трофим. – Но скоро говори! А то мало ли!

И он покосился на дверь. Савва понимающе кивнул и начал – очень осторожным шепотом:

– Я тогда вошёл в покойную и вот так дрова несу, в охапке. А они стоят возле столика, на меня не смотрят и молчат. Но чую, только что говорили. И говорили яро – оба красные! Эх, думаю, только бы половицы не скрипнули, в этой тишине их сразу будет слышно, а царь-государь такого, ох, не любит! И я по одной досточке иду, ступаю по гвоздям, там через пол-аршина гвоздь, на гвоздь наступишь – не скрипит. И вот иду, не скриплю, да и что там идти, шесть шагов… А царь-государь царевичу вдруг говорит очень сердито: «Ты что это, Ваня, опять мне перечишь?! Я тебе разве неясно сказал?!» А царевич: «Нет, не ясно!» И ещё вот так гыгыкнул, очень зло. Тут царь-государь, не удержавшись: «Ах, ты так?!» И посохом его по голове! И посохом! «Вот тебе, дурень, Псков! Вот тебе, дурень, войско!» И ещё! Прямо в висок! Царевич сразу зашатался – и на пол. И лежит, как сноп. Царь перепугался: «Ваня! Ванечка!» Посох отбросил – и к нему. А тот уже не отзывается, лежит, закатил глаза. Полголовы в кровище. Царь на него пал сверху – и рыдать, трясти его! Тут я дрова и выронил. Посыпались они, затарахтели. Царь сразу вскинулся, на меня поворотился, смотрит… А я вижу только посох. Он рядом лежит, весь в крови. А у царя-государя глаза как уголья! Ох, мне тогда стало боязно! Сейчас он, думаю, начнёт кричать: «Савка царевича убил! Савка убил! Савка!» И кому все поверят? Ему! И я тогда в дверь и кричать: «Царевича убили! Царевич убился! Зацепился за порог, об приступочку виском – и насмерть!» Я же тогда и вправду думал, что он совсем убился. Я же не знал, что он так долго будет помирать и у него можно будет спросить, кто его так посохом…

И замолчал, посмотрел на Трофима. Тот сказал:

– Я спрашивал. И он мне показал, что это его сзади, со спины ударили, и он не видел, кто.

Савва помолчал, сказал:

– Вот как он родителя любит. Даже теперь не выдал.

И вздохнул. Трофим, помолчав, спросил:

– Так, говоришь, царь посохом?

Савва кивнул, подумал и добавил:

– Осном бил. Осно острое. Если бы навершием ударил, то бы не убил. А осном – это верная смерть. Посох снизу – это как копьё.

И перекрестился. Трофим нахмурился, спросил:

– Почему я должен тебе верить?

– Я крест целовал, – сказал Савва.

– Так ты и третьего дня целовал. А что тогда наплёл?

Савва молчал. Трофим продолжил:

– Как я теперь узнаю, что ты правду говоришь? Была бы кочерга, сразу узнал. Но кочергу украли. Как мне теперь без неё обходиться?

– Ну, кочерга, – сказал Савва и хмыкнул. – Она от Аграфены, сумасшедшей бабы. Зюзин тебя нарочно с Аграфеной свёл, чтобы с толку сбить. А когда не сбил, велел украсть.

– Кто это такое говорил?

– Все говорят, – уклончиво ответил Савва.

Трофим подумал и сказал:

– Наговорить можно всякое.

– Я говорю не всякое, – ответил Савва, – а только то, что сам видел. Вижу, сидит царь на ковре, держит царевича. А сбоку лежит посох, весь в крови. И я побежал. А после привели меня обратно, чтобы показал, где это было, смотрю, а посоха нигде не видно.

– Ну, так и царя не видно было. И царевича. И что с того?

– Их унесли, сказали.

– Вот кто-то и посох унёс.

– Посох?! – с жаром спросил Савва. – Да кто это до посоха дотронется?! Да за такое сразу руки обсекут по плечи! Посох! Да кто посох взял, тот царь!

– Ну… – начал было Трофим.

– А вот и не «ну»! – ещё сердитее продолжил Савва. – Никогда никто до посоха не смей дотронуться! И тут вдруг… Никто не посмел бы. Лежал бы посох по сей день, все обходили бы и, обходя, шапки снимали. А брать – нет!

– Но кто-то же посмел, – сказал Трофим.

– Посмел, – кивнул Савва. – Максим! – и быстро посмотрел на дверь.

Дверь была плотно закрыта, за ней было тихо.

– Максим? – чуть слышно повторил Трофим и тоже поневоле посмотрел на дверь. – Какой Максим?

– Метельщик, который вчера в пыточной от страха чуть не помер. Я ещё подумал, что это вдруг с ним. А теперь я знаю, что – потому что он посох унёс.

– Куда унёс?

– Не говорит.

– И все, хочешь мне сказать, молчат? Царев посох пропал, и никто не хватился?!

– А и хватились бы, и что? А его нет нигде! Посоха царева нет, представляешь? Царь у нас теперь без посоха! И посох в крови.

И Савва перекрестился.

– Ну, – сказал Трофим, – такого быть не может. Царь бы…

– Царь не поднимается.

Трофим помолчал, подумал и спросил:

– Зачем ты мне всё это говоришь? Почему раньше молчал?

– Раньше мне было боязно, – ответил Савва. – А теперь я ничего не боюсь. Ко мне сегодня ночью Мотька приходила.

– Как Мотька? Она же мёртвая.

– Вот мёртвая она и приходила.

– И что?

– Я, говорит, тебя, скотина, задушу, если ты правду про посох не скажешь.

– Ну а ей это зачем?

– А чтобы Марьяна обелить. Противно мне, говорит, что на Марьяна наклепали всякого. Говори, кричит, как было! Или задушу! И вот!

Савва открыл ворот, и Трофим увидел у него на горле синяки, будто его и впрямь душили.

– Это Мотька, – сказал Савва.

Трофим утёр пот со лба и спросил:

– Что ещё Мотька говорила?

– Пока ничего. Только велела, чтобы я пошёл к тебе и всё как есть поведал. И вот я пришёл.

Трофим подумал и спросил:

– Что она сказала: она сама повесилась или её повесили?

– Вот придёт к тебе, тогда и спросишь.

– Ладно, – сказал Трофим. – А как ты про Максима узнал? Тоже Мотька надоумила?

– Нет, это я сам, – ответил Савва. – У неё что? У неё только Марьян на уме. И она в меня как впилась, как стала душить! Я чуть проснулся. Глаза продрал, а ничего не видно. Мы же тогда в пыточной сидели. Как ты нас туда привёл, ещё в пятницу, и как оставил, так мы там и сидели: я, Спирька-сторож, да Шестак Хромов с рундука, да рынды эти двое, да Максим-метельщик. День просидели, ночь, ещё день, ещё ночь… И вот в эту ночь она мне и приснилась. Ты у Ефрема не сидел, боярин. Ефрем, если что не по его, знаешь, какой?! Он…

– Ладно! – строго перебил Трофим. – Дело говори, не заговаривайся.

Савва утёр губы, продолжал:

– Дело! Дело было простое, боярин. Ефрем нас всех в угол согнал, сбил поплотнее и ушёл. И вот от этой тесноты мне и приснилось, будто меня Мотька душит. Сам не знаю, как тогда проснулся. Не проснулся, задушила бы. А так протёр глаза – и ничего не видно. Но горло горит. Я по нему рукой провёл, а оно всё липкое, в крови. Вот какой сон! Меня стало трясти. А тут ещё, чую, кто-то сбоку заворочался. Я говорю: «Максим, ты это?» Он сразу затих. И ведь слышу, что не спит, но и не отзывается. Вот, думаю, какой этот Максим, у него что-то на душе припрятано, ей-богу! И я стал думать о Максиме, потом о Мотьке, о её словах… И так, мало-помалу, до утра додумался. А тут и Ефрем пришёл, велел подниматься, стал мимо нас ходить взад-вперёд и спрашивать, кто желает что-нибудь сказать, пока ещё живой. Мы все молчим. Только смотрю: Максим совсем раскис, весь белый, губы закусил, руки трясутся… И тут вдруг входит Зюзин, говорит, нашли злодея, Марьян Игнашин во всём виноват и сознался.

– Что-что?! – переспросил Трофим. – Сознался?

– Да, сознался, – сказал Савва. – Так тогда Зюзин говорил. Это я уже позже, наверху узнал, что его нашли убитого, а там нам Зюзин говорил – живого. И что он кое на кого показал. Так что, добавил Зюзин, нам сейчас лучше сразу сознаться, повторить, о чём Марьян показывал – и тут же привёл нас к кресту, а Ефрем нас всех, по одному, стал поднимать на дыбу и расспрашивать. Но никто ничего про Марьяна не вспомнил. Также и Максим молчал. Зюзин, я думал, станет гневаться, что мы молчим, а он наоборот засмеялся, сказал, что мы все иерои, государю верные, и велел нас всех оттуда гнать, из пыточной. Мы сразу пошли наверх. Быстро пошли, как могли. И вот мы идём наверх, Максим, вижу, возле меня держится. А наверху вдруг схватил меня за руку и говорит: «Я один дальше не пойду». Я его тащу вслед за собой, жаль дурака же, смотрю по сторонам и говорю: «Чего ты»? А он: «Меня там убьют!» «За что, – говорю, – вдруг убьют?» Он говорит: «Есть за что». Тьфу, думаю, дурень какой, надо сперва уйти подальше, а то вдруг Зюзин передумает и велит идти обратно?! И я Максима потащил ещё быстрей, и говорю: «Не бойся, я с тобой, я тебя до самой твоей лавки доведу и сапоги сниму, ты только молчи, пёс!» И он молчал, слава Богу. И вот я его завёл в каморку, там, конечно, пусто, никто его не ждёт и зла на него не замышляет. Он сел на лавку, снял шапку, весь мокрый, поворотился к иконе, перекрестился и говорит: «Слава Тебе, Царица Небесная, заступница, что ты меня не выдала, Ты же знаешь, я не за себя, а за государя радел». И ещё раз перекрестился, и пал на колени, и начал поклоны бить. Э, думаю, тут дело непростое, и говорю ему: «Ах ты, смердячий пёс, вот ты каков! На Богородицу поклёп возводишь!» Он: «Какой поклёп?!» А я: «Как какой?! Обыкновенный. Тебя, скотина, привели к кресту, ты побожился отвечать по совести, а сам на дыбе промолчал, козлина, через крест переступил, а теперь смотрите, братцы, его Богородица не выдала! Она с ним сговорилась! Да тебе за это надо язык вырвать! Глаза выколоть! Говори, пёс, что скрывал?!» Он весь в лице переменился, почернел и говорит: «Я ничего не таил! И никому зла не желал. Но если скажу про то, о чём не говорил, мне сразу руки по плечи отрубят».

И тут Савва замолчал и посмотрел на Трофима. Трофим поспешно велел:

– Продолжай!

Савва облизнулся и продолжил:

– Как только я про эти руки по плечи услышал, сразу думаю: ого, вот это кто! – и говорю: «Так это ты, пёс, украл царев посох?» Он отвечает: «Я не крал. А только прибрал с чужих глаз». Я говорю: «Куда?» Он молчит. Я к нему! И за горло его! И душить! Он аж почернел, глаза выкатил, рот открыл… Я отпустил его. Он говорит: «Хоть убей, хоть не убей, а не скажу. А даже скажу наоборот: что я и раньше ничего не говорил! И будут опять на дыбе поднимать, а я опять оттерплюсь! Будут огнём жечь, оттерплюсь, будут варить в кипятке, я опять оттерплюсь, не скажу! Такой грех на себя не возьму!» Я смотрю на него, думаю: ещё бы, ведь если он скажет, что брал посох, и посох найдут, то увидят на нём кровь и от этого сразу узнают, кто убил царевича. Ну а что будет дальше, и гадать не надо. Поэтому разве Максим в таком сознается? Да ни за что! Я ещё подумал и сказал: «Ладно, пёс, хочешь молчать, молчи. Только смотри, рук на себя не накладывай, ибо это тоже смертный грех. Сиди и жди меня». И развернулся, и ушёл. Искал тебя. Пока искал, мне рассказали, что Марьяна нашли мёртвого.

И Савва замолчал. Трофим подумал и спросил:

– И чего ты теперь хочешь?

– Надо тебе с Максима снять расспрос. Он тебе, думаю, расскажет. Так будет по-божески.

Трофим усмехнулся и подумал: это верно, надо поставить Максима к кресту. И вот Максим оробеет, сознается. Трофим пойдёт, найдёт посох, весь в крови, принесёт его царю… И что ему за это будет? Вначале отрежут правую руку по локоть, потом левую ногу по колено, потом… Ну и так далее. Да ещё скажут: тебе, пёс, было велено сидеть у себя в Козлятнике и никуда не выходить, а ты куда попёрся?! И отрежут ему уши, а после выколют глаза. И – на кол! Трофим усмехнулся. Ну а если не ходить к Максиму и дождаться Зюзина, прийти с ним к царю, показать на Марьяна, получить подарки, поехать домой… Да он уже однажды приезжал такой. Нет, даже тогда было ещё так-сяк, а тут это уже совсем не по-божески. Трофим мотнул головой, поднялся и сказал:

– Пойдём к Максиму.

И они пошли.

39

Идти к Максиму оказалось совсем близко. Они вышли, обогнули лестницу, миновали две двери, зашли в неприметный закуток под ещё одной лестнице. Там Савва на ощупь нашёл дверь и постучал в неё. Никто не отозвался. Савва негромким голосом сказал:

– Максим, будем ломать.

Максим так же негромко ответил:

– Открыто.

Савва толкнул дверь, они вошли. Максим сидел на лавке и перебирал метлу – на столе, перед лучиной. Прутья в метле были один в один, пушистые, духмяные. Максим убрал руки со стола и посмотрел на Трофима.

– Помогай Бог, – сказал Трофим.

Максим горько усмехнулся. Савва сказал:

– Чего сидишь? Принимай гостей.

– Это не гости, – ответил Максим.

Трофим снял шапку. Максим встал. Савва прошёл и сел на лавку. Трофим спросил, продолжая стоять:

– Знаешь, зачем я пришёл?

Максим кивнул, что знает.

– А ты кто таков? – спросил Трофим, доставая целовальный крест.

– Я Максим Терентьев сын Огалин, царев метельщик с Верха.

Трофим протянул Максиму крест. Максим побелел, как снег, не шелохнулся. Трофим, помолчав, сказал:

– Я знаю, почему ты посох спрятал. И я тебя за это не виню.

Максим упал на колени. Трофим подал ему крест. Максим схватился за крест, но целовать его не стал, а, подняв голову и глядя прямо на Трофима, начал говорить:

– Мало, боярин, знать. Ещё должно быть понимание. Ты понимаешь, что такое царев посох?! Царев, боярин, понимаешь?! Царь без посоха не царь! А посох – царь и без царя!

Тут Максим встал с колен, и, по-прежнему держа Трофима за руку, не подпуская целовальный крест, продолжил:

– Когда государь Василий помер, посох стоял подле ложа. И унесли Василия, а посох не посмели тронуть, и посох стоял, где стоял. Не было царя, был посох! Привели царевича. Сколько ему тогда было? Три года. И не осилил посоха Иван Васильевич, даже с места не смог его стронуть. Стали тогда бояре говорить: что делать? Когда государь ещё в силу войдет? Как нам до этого без государя быть? И тогда старший Шуйский, Андрей, вышел вперёд, всех растолкал, сказал, что негоже быть державе без присмотра – и взял царский посох. И стал всей державой править. И так он правил десять лет, никто не смел ему перечить. Но тут государь Иван Васильевич подрос, окреп, вошёл в отроческий возраст – и однажды вдруг взял да и вырвал у Шуйского посох! Не здесь это было, а ещё в Москве, в Тронной палате, при всех боярах, при всей прочей дворне. Ух, Шуйский тогда разгневался! Как ты смеешь, сопляк, закричал… А государь на него и не смотрит, а повернулся к псарям и велел: «Эй, слуги мои верные, а ну укоротите этого!» И взяли Шуйского псари. Затравили его псами насмерть. А царь-государь Иван Васильевич как взял тогда отцовский царский посох, так и по сей день его из рук не выпускает. И не выпустит! И даже если кто только до посоха дотронется, тому руки сразу по локоть обрубят!

– Но ты же дотронулся, – сказал Трофим.

– Кто тебе сказал такое?

– Савва.

– Вот с него теперь и спрашивай!

– Нет, я с тебя спрошу! – гневно сказал Трофим и снова сунул целовальный крест Максиму…

Но Максим крест не отпускал и не давал его к себе приблизить. И очень крепко не давал! Трофим давил на Максима и думал: а откуда в том столько сил?! Ведь тщедушный человечишко, соплёй его перешибёшь, а вот не даётся, и всё! Трофим левой свободной рукой схватил Максима за плечо и ещё сильней напыжился…

А Максим по-прежнему не поддавался! Что за бесовщина?! Трофим обернулся к Савве. Савва вскочил с лавки и кинулся на подмогу. Теперь их было двое здоровенных бугаёв, а Максим один. А кто такой Максим? А вот не поддавался им, и всё! Но Трофим и Савва с обеих сторон его всё давили, давили, давили, крест понемногу шёл вперёд, Максим почернел от натуги, он был весь мокрый, глаза вылезли, рот крепко сжат, сопел, как бешеный…

И наконец не сдюжил, отпустил. Трофим сунул ему крест, разбил в кровь губы, цакнул по зубам и яростно велел:

– Целуй!

Максим что-то прохрипел.

– Поцеловал! – воскликнул Савва. – Приложился!

У Максима из глаз полились слёзы. Трофим грозно велел:

– Божись!

Максим что-то невнятно прошамкал.

– Побожился! – радостно воскликнул Савва.

И, отпустив Максима, истово перекрестился. Трофим тоже отстал от Максима, утёр ладонью крест, сказал:

– Ну, вот так, Максим Терентьев сын Огалин, ты мне побожился говорить как на духу. Так говори теперь, скотина!

У Максима весь рот был в крови. Он утёрся рукавом, сказал:

– Бог вам судья, бояре. Чтоб вы провалились!

– Это не тебе решать, – сказал Трофим. – Это как Бог рассудит, сам же говорил. А теперь отвечай за себя! Ты посох брал или нет?

Максим пожевал губами и сказал негромко:

– Брал.

– Зачем?

– Захотел – и взял.

– Почему захотел?

Максим молчал. Трофим поднял целовальный крест, показал Максиму и спросил:

– Это видишь? Божился?

Максим молчал. Трофим повернулся к Савве и спросил:

– Он женатый? Дети у него есть?

Но Савва только открыл рот, как Максим уже ответил:

– Взял, чтобы с глаз прибрать. Он же был весь в кровище.

– Во-о-о-т! – протянул Трофим. – Так оно лучше. – И, снова повернувшись к Савве, начал: – А где…

– Ты не у него, а ты у меня спрашивай! – сказал Максим. – Кто посох брал: он или я?!

Трофим усмехнулся. Максим утёр лоб и заговорил:

– Когда всё это там у них сотворилось, шуму было много. Все туда побежали. И я побежал. Но нас в дверь не пускали никого. Рынды на двери стояли, а сама дверь была закрыта. Много нас тогда туда набилось, под ту дверь. Стояли, говорили всякое. Потом вот его привели, – Максим показал на Савву.

Савва утвердительно кивнул. Максим продолжил:

– Его завели туда, а мы стояли.

– Говорили: почему стоят? – спросил Трофим.

– Говорили, царевич убился, – ответил Максим. – Одни говорили – зацепился за порог, другие – поскользнулся на ковре, и головой об стол, об угол.

– А говорили, что его убили?

– Кто же такое скажет вслух? Молчали.

– Ладно, – сказал Трофим. – А дальше было что?

– А дальше оттуда вышел Зюзин и велел всех отогнать от двери, чтобы не мешались. Стрельцы вышли за ним и стали отгонять. А я остался. Сказал, я здешний служка, мне здесь надо быть. Меня тогда поставили к стене. А остальных всех затолкали за угол, чтобы не видели.

– Чего не видели?

– А как выносили двоих – вначале старшего, а после младшего. Стрельцы их на руках несли, я видел.

– Несли неприкрытых?

– Прикрытых. Но я и так их узнал, по сапогам. Живые были оба, тоже видел.

– А дальше?

– Зюзин меня заметил, говорит: «Вырву язык, собака!» Я говорю: «Помилуй, государь, за что?!» Он: «Если пикнешь». После завёл меня туда и велел прибрать. Я и прибрал.

– А Зюзин что? Смотрел, как прибираешь?

– Нет, он сразу вышел. Даже не сказал, что прибрать. А так: «Прибирай!» – и пошёл. Не в себе он тогда был. Да и все там были не в себе. И я был такой же. Ещё бы! Царь царевича убил!

Сказав это, Максим перекрестился. Трофим спросил:

– Почему ты так решил, что царь?

– Потому что чей посох? Царский. И он весь в крови. Да там всё было в крови. Посох на ковре валялся. Они все ушли, я там остался один, а посох весь в крови лежит. Я подумал: вот завтра придут, и что тогда?

– А тебе что до этого?

– Да ничего как будто бы, – сказал Максим. – Но это сейчас так говорю. А тогда я тоже был не свой, как все. Стою тогда и думаю: нельзя, чтобы такое видели, грех же какой! Да и Зюзин, думаю, велел прибрать, вот сейчас вернётся, спросит: «Ты прибрал?» И я взял посох…

– Вот так и взял?! – спросил Трофим. – Руками?

– Нет, конечно, – ответил Максим. – Кто я такой, чтоб царев посох брать? Я до него не притронулся! А отвернул рукав, спустил, и через рукав только взял. За дверь отнёс и там поставил. И закрыл обратно.

– За какую дверь?

– За потайную, за ту, что за печью.

– Так ты что, про неё, про ту дверь, раньше знал?

– Как не знать?! Это же только ему, – и Максим кивнул на Савву, – там ходу только до печи, а я должен везде прибирать. И я туда, за печь, посох и поставил, в том чулане. И на этом всё.

– И посох там до сего и стоит?

– И стоит. Никто у меня про него не спрашивал. И не искал его никто.

– Так, может, его давно нашли.

– Кто?! Кому туда был ход? И кто знал про эту дверь? И если бы нашли, тогда бы искали того, кто его туда занёс. А так не ищут. Ведь не ищут же?!

Трофим подумал и сказал:

– Ну как будто да.

А сам подумал: тут что-то не так. Но и Максим ведь не кривит. Поэтому надо проверить. Да и что тут проверять – пошёл и посмотрел за дверью. И ещё вот что: сейчас не пойдёшь, потом всю жизнь будешь себя корить. А пойдёшь, а тебя кинутся искать… И на кол! А так что, а так найдёшь посох, весь в крови, и как быть дальше?

Вдруг откуда-то издалека, через окно, раздался колокольный звон.

– Что это? – спросил Трофим, а самому подумалось: царевич умер.

Савва послушал и сказал:

– Во здравие.

– Больно уныло бьют, – сказал Максим.

– Откуда радость? – сказал Савва.

Колокола продолжали звонить. Звонили вполсилы. Трофим перекрестился и подумал, что до покойной тут совсем недалеко, колокола ещё не отзвонят, а дело уже будет сделано. И, повернувшись к Максиму, велел:

– Веди!

– Куда? – спросил Максим.

– Посох искать, куда ещё!

Максим как не слышал. Трофим достал шило, приставил его Максиму к горлу. Максим молчал. Трофим надавил до крови, но Максим по-прежнему молчал. А колокола продолжали звонить.

– Ладно, – сказал в сердцах Трофим. – Вернусь – убью, если сбрехал. – Убрал шило, повернулся к Савве и велел: – Пошли!

Савва пошёл за ним. А Максим стоял, не шелохнувшись.

40

Было уже почти совсем темно. Трофим и Савва шли по переходу. Откуда-то сквозь стены слышались колокола. Не к добру это, думал Трофим, чего вдруг звонить в такое время? А самого его куда несёт, да какой там в чулане посох? Набрехал Максим, ловушка это, лучше не ходить. Но, с другой стороны, там же темно, как в погребе, а он огнём не светил, там хоть десять посохов поставь – не заметишь. Так что он сейчас быстро туда сходит, глянет, ничего, конечно, не найдёт – и сразу обратно. Зюзин пришлёт к нему людей, а он уже на месте! И Трофим прибавил ходу, Савва за ним едва поспевал.

Навстречу стали попадаться то стрельцы, то дворовые бабы, становилось непривычно шумно. Да и за окном стали звонить намного громче. Трофим остановился. Но Савва тут же взял его под локоть и потащил куда-то в сторону, надо понимать, в обход. Трофим не спорил. Они так и пошли, куда вёл Савва. Петляли, как зайцы, вправо, влево, вверх, вниз по лестницам, но встречных и там было немало, правда, совсем не было стрельцов, а только дворовые. Куда их всех вдруг понесло, думал Трофим, откуда столько суеты, но шагу уже не сбавлял, держался рядом с Саввой. Так они шли, шли…

И, ещё раз резко развернувшись, вдруг сразу вышли к покойной. Там, возле двери, стояли не двое, как обычно, а четверо рынд. Савва, выступив вперёд, велел посторониться. Но рынды даже не шевельнулись.

– Овсей! – сердито сказал Савва. – Ты что, меня не узнал?

– Пошёл вон, – сказал один из рынд, наверное, Овсей.

– Овсей! – опять начал было Савва…

Но Овсей вдруг выступил вперёд и замахнулся бердышом, и Савва сразу отступил. Трофим, оставаясь на месте, достал красную овчинку и, показав её рындам, сказал:

– Не сердите меня, братцы, я от воеводы, от Василия Григорьевича. Ну!

– А сам ты кто такой? – спросил Овсей.

Трофим повернулся, сдвинул шапку, показал обрезанное ухо. Овсей оробел, посторонился. Трофим шагнул к двери. Савва ступил за ним. Но рынды Савву не пустили. А Трофим толкнул дверь и вошёл.

И сразу закрыл ее за собой. В покойной было сумрачно. Хоть окно и не было заставлено, света из него уже почти не шло. Трофим выступил вперёд, остановился посреди покойной. Было тихо, только откуда-то издалека слышался негромкий перезвон колоколов. Трофим перекрестился и подумал, что это, наверное, царевич помирает, звонят по нему. И вдруг вспомнил, что огня-то он с собой не взял, чем теперь светить?! Осмотрелся и увидел, что на столике стоит погашенный светец. Трофим взял его и подошёл к печи. Печь была тёплая. Трофим наклонился, глянул в печь, там сбоку, слева, едва заметно светились уголья. Трофим подковырнул их ногтем, выкатил и начал раздувать. Засветился огонь. Трофим втолкнул его в светец. Светец разгорелся. В покойной сразу посветлело. Трофим поднял светец повыше, обошёл вокруг печи, осторожно толкнул потаённую дверь, вошёл в чулан и, посветив, глянул за дверь. Ничего там, конечно, не было.

Сзади вдруг отчётливо послышалось, как кто-то кашлянул. Трофим резко оглянулся и увидел Клима. Клим молча забрал у Трофима светец и посветил туда, сюда, потом спросил:

– Чего ищешь? Потерял чего-нибудь?

Трофим, немного помолчав, ответил:

– Посох.

– Какой посох?

– Царский. Весь в крови.

Трофим думал, что Клим оробеет. Но тот только тихо засмеялся и сказал:

– Ага! Вот даже как. Так это ты царевича убил? А посох сюда спрятал! Ты?! – и вдруг перекосился весь! И сунул светец в Трофима!

Трофим отшатнулся, воскликнул:

– Да ты что?! Да я тогда в Москве был! Ты же за мной сам туда ездил!

– Ну и ездил, – сказал Клим, опять подступая к Трофиму. – И что?! Знаем, знаем мы таких! Убил! А после сразу на коня – и погоняй в Москву! А мы тут бегай, ищи! – И спросил: – Это тебя Нагие надоумили?

– Ты что несёшь?! – вскрикнул Трофим.

– Несу то, что на тебя показано! – ответил Клим. – Знаем, знаем, это ты с Марьяном сговорился! Максим всё нам рассказал, Савва на дыбе повторил: ты и Марьян убили!..

Вдруг где-то в переходе закричали! По лестницам забегали! Клим утёр лоб кулаком, злобно сказал:

– Ну, брат, теперь тебе только на Бога надежда! Пойдём!

И поднял светец ещё выше и первым шагнул из чулана в покойную. Трофим выступил за ним. Спросил:

– А посох где?

– Где, где! – злобно ответил Клим. – У царя в палате, где ещё!

– А Максим говорил…

Клим остановился, обернулся и сказал:

– Дурень твой Максим! Дубина! – Передразнил Максима: «Царев посох! Царев посох! Руки отрубить!» – И уже своим, обычным голосом, продолжил: – Железяка это, вот что. Позолоченная и с каменьями, а всё равно железяка. Дурень её за дверь унёс. А мы забрали. В тот же день. Кровь утёрли и к царю снесли. Сейчас сам увидишь. Пойдём!

И Трофим пошёл следом за Климом. Клим нёс перед собой светец. Они вышли из покойной, рынды перед ними расступились. Саввы нигде видно не было. Пёс смердячий, подумал Трофим. Но тут Клим толкнул его в плечо, и Трофим опять пошёл за Климом. Клим сказал, они идут к царю. И, наполовину обернувшись, спросил, не забыл ли Трофим то, что ему Зюзин наказывал. Трофим ответил, что нет, что всё помнит. Они шли дальше. Им навстречу тоже шли, кто со светом, кто без света, со двора был слышен колокольный звон. Клим сказал, что дело плохо, Трофим промолчал. Клим спросил, кто, как сказал Зюзин, убивал царевича. Трофим ответил, что Марьян. А кто подучил? – спросил Клим. Нагие, нетвёрдо ответил Трофим. А кто кочергу украл? Нагие. Зачем? Чтобы царевича убить, а после спрятать. И так и убили? Убили. Вот и славно, сказал Клим. Трофим молчал. Вдруг Клим остановился и спросил:

– Что, думаешь, какая ты свинья?

– Да, думаю, – ответил нехотя Трофим.

– Ну и дурень, – сказал Клим и пошёл дальше. – Думай, пока ещё не поздно. А завтра домой приедешь, думать будет уже некогда! – и засмеялся.

Трофим промолчал.

И тут они подошли к рундуку. Этот рундук был позолоченный, на нём горело много плошек, свет от них так и слепил, за ним плотно стояли стрельцы, все в белых шубных кафтанах, а с ними Амвросий, зюзинский начальный человек.

– Привели? – спросил Амвросий, глядя на Трофима.

– Как было велено, – ответил Клим.

– Проходи, – велел Амвросий.

Трофим прошёл через рундук, а Клим остался сзади. Амвросий взял Трофима за локоть и повёл. Амвросий держал очень крепко, казалось, вот-вот руку оторвёт. Трофим гадал, что будет дальше. Но тут Амвросий вдруг сказал:

– Сейчас я тебя к царю сведу. Царь у нас строгий, но ты не робей. Ты только не путайся. Убил кто?

– Марьян.

– Верно. Подбил кто?

– Нагие.

– Наколдовала кто?

– Матрёна.

– А ты сам кто?

Трофим молчал.

– А сам ты – червь, – сказал Амвросий. – Запомнил?

Трофим кивнул, что запомнил.

– Вот и славно. Перепутаешь – на колесо пойдёшь. Это значит, что тебе сперва отрубят правую руку по локоть, потом левую ногу по колено, потом… Ну и так далее, – закончил он, потому что они уже пришли. Возле двери стояло восемь рынд в златотканых кафтанах, в золочёных шапках, с позолоченными бердышами. Амвросий махнул рукой – и рынды расступились. Амвросий и Трофим вошли в золочёную дверь…

Но царя там не было. Там были просторные сени, все, конечно, в золоте, и лавки были золочёные, на них, справа и слева, сидели царевы ближние люди, а дальше, прямо, была ещё одна дверь – золотая, в самоцветах – и возле неё опять стояли рынды. А перед ними – Зюзин. Трофим сжал зубы и подумал, что это Максим-скотина заманил, Савва поддакивал, а теперь что, теперь только одно – валить всё на Марьяна. Марьяну что – с него уже ничего не возьмёшь…

Зюзин поднял руку, поманил. Трофим пошёл к нему. Ноги подгибались, голова кружилась, во рту было сухо. Когда подошёл, остановился и снял шапку. Лоб был мокрый, весь в поту.

– Э, – сказал с усмешкой Зюзин. – Не робей, не выдам. – И вдруг велел: – Перекрестись.

Трофим перекрестился. Рука дрожала. Думал: это перед смертью. Зюзин взял Трофима за плечо и потащил к двери. Рынды перед ними расступились. Зюзин толкнул Трофима в дверь. Дверь распахнулась. Зюзин и Трофим вошли. Дверь затворилась.

41

Трофим, не поднимая головы, переступил через порог, Зюзин толкнул его взашей – Трофим упал на колени и ещё ниже склонил голову. Шапку он держал в левой руке, правой надо было бы перекреститься, но он не посмел махать рукой – и не крестился. Было тихо. Только слышалось, как кто-то громко дышит. Да колокола откуда-то издалека, с Митрополичьей звонницы, наверное, позванивали. Трофим скосил глаза. Рядом стояли зюзинские сапоги. Трофим осторожно поднял голову и посмотрел на Зюзина. Зюзин строго сдвинул бровь. Трофим застыл. Там, куда они зашли, было натоплено до жару, дышать тяжко, но зато и свету было много, свечей не жалели. И ладан курился. Трофим понюхал – славный ладан, – осмелел и снова поднял голову. Слева и справа от него, на лавках, сидели бояре, все длиннобородые, в высоких шапках. Вот только кто там сидел, Трофим не разобрал, не стал рассматривать…

Перед ним, шагах в пяти, на возвышении, на царском месте, сидел царь Иван Васильевич. Он был в царской шапке, с царским посохом и в царской шубе. И это он так тяжело дышал. Рот у него был приоткрыт, глаза прищурены, скулы торчали. Царь крепко хвор, подумалось. А посох чист, без крови. Твари поганые, Максим и Савва, набрехали, а ты и поверил. Вот он, царев посох, чист, да кто бы это посохом царевича убил? Это же надо было накривить такого, нехристи!

Вдруг из-за спины царя вышел, как тень, Софрон – тот древний старик, колдун, царев постельничий – и сверху вниз посмотрел на Трофима. Трофим вконец оробел. Софрон стоял подле трона, держал руку на царской руке, на левой.

А в правой царь держал посох. Посох был очень богатый, золочёный и весь в самоцветах, в его навершии горел красный рубин с куриное яйцо, осно же было гладкое и острое, сверкало. Осном царь и убил царевича, да и что такое осном голову пробить, если оно, как копьё? Один раз ударил – и готово. Быка можно осном убить, а человека – тьфу.

А крови там ни пятнышка. Клим говорил, что её сразу стёрли. И как теперь докажешь, что там была кровь? Да никак! Трофиму стало жарко…

А тут он ещё увидел царские глаза! Царь смотрел прямо на него и не мигал. Глаза у него горели. Царь тяжко дышал. Губы были искусаны. Нос после болезни заострился. Борода всклокочена. Рука впилась в посох! Посох дрогнул!

Трофим отшатнулся!..

Царь тряхнул головой, отвернулся. Теперь он смотрел на бояр – тех, которые сидели справа. Софрон склонился к царю и стал ему что-то нашёптывать. Царь криво усмехнулся, закивал. Колокола продолжали звенеть, но теперь уже совсем в треть силы, с перебоями. Царь повёл головой справа влево, бояре, сидевшие слева, обмякли. Царь хмыкнул.

Колокола перестали звонить. Стало совсем тихо. Даже царского дыхания не стало слышно. Царь опять повернулся направо, потом вновь налево и спросил:

– Софрон, что это? Почему колокола молчат? Случилось что-нибудь?

Софрон не отвечал, а только жевал губами.

– Вася, – сказал тогда царь, обращаясь уже к Зюзину, – я спрашиваю, что это?

Зюзин растерялся, покраснел, переступил с ноги на ногу, оглянулся на дверь…

Дверь отворилась, вошёл Бельский, держа в руке шапку, и перекрестился на икону.

– Богдан! – строго сказал царь.

Бельский ещё раз перекрестился и сказал:

– Царевич Иоанн преставился.

Трофима как варом обварило! Бояре стали снимать шапки и креститься. А царь самым обычным, даже удивлённым голосом опять спросил:

– Как это вдруг преставился?

– Так, государь… – начал Бельский.

Царь махнул рукой, и Бельский замолчал. А царь продолжил:

– Никак он не мог преставиться. Мы же с ним утром сидели, беседы водили, ещё Сёмка Ададуров с нами был, из Пскова весточку привёз, рассказывал. Тяжко нашим рабам в Пскове! А Ванюшка из-за чего вдруг? Ведь не хворал же он. Ведь так я говорю? Ведь не хворал же?

И он ещё раз обвел глазами бояр. Они молчали. Все были без шапок. Кто посмелей, те косились на Зюзина. Зюзин молчал, смотрел в пол. Потом вдруг выступил вперёд и, глядя царю прямо в глаза, сказал:

– Он не преставился, великий царь и государь, а убили его злые люди. Убили – и сразу сбежали. Но мы их нашли!

– Как это нашли? – спросил царь робким голосом.

– А вот, – ещё уверенней ответил Зюзин. – Человека из Москвы прислали. – И он грозно глянул на Трофима.

Трофим подскочил, поклонился царю, распрямился и замер.

– Вот! – ещё раз сказал Зюзин, хлопая Трофима по плечу. – Наилучший сыщик! Прямо пёс! Из-под земли находит.

Царь смотрел на Трофима, молчал и вроде чуть заметно усмехался. Потом вдруг сказал:

– А я тебя знаю. Это не тебе ли я чарку водки в Новгороде подносил?

Трофим согласно кивнул.

– Сам знаю! Не кивай! – строго продолжил царь. – Поднёс! Поднёс! Ну да как было не поднести, когда ты нам тогда такую службу сослужил! Прямо царство спас. А что теперь? Рассказывай!

Трофим открыл рот и замер. Оглянулся на Зюзина. Зюзин сделал страшные глаза. Трофим опять посмотрел на царя. Царь весь подался вперёд, опёрся на посох, посох осном ткнулся в ковёр, ковёр был красный, как кровь.

– Ну! – грозно сказал царь. – Чего молчишь?!

Трофим поднял голову, глянул царю в глаза…

И увидел: а царь-то не грозен! Царь оробел! Глаза у него забегали! И Трофим, сам того не ожидая, вдруг сказал:

– Проломили голову царевичу. Вот так вот с правой руки ударили в висок – и насмерть.

– Как это в висок? Чем? – осторожно спросил царь.

– А посохом! – громко воскликнул Трофим. – Вот этим! Посмотри!

Царь поднял посох, осмотрел его. Трофим поспешно добавил:

– Ты на осно смотри! Кровь на осне! Видишь?!

Царь стал смотреть на осно. Осно было острое, гладкое, так и сверкало. Но ничего на осне не было, ни пятнышка. А Трофим опять сказал:

– Видишь?!

– Кровь? – спросил царь. – Где?!

И он на посох уже не смотрел, а смотрел по сторонам – вначале на бояр в одну, потом в другую сторону. Потом на Зюзина. Зюзин стоял красный, потный. И не своим голосом заговорил:

– Царь-государь, великий князь…

Царь махнул рукой, и Зюзин замер. В палате наступила мертвая тишина. Трофим только слышал, как сердце стучит, вот-вот из груди вырвется. Царь на Трофима взглянул, стиснул зубы, провёл рукой по посоху. Рука у царя была белая, холёная. Обернулся на Софрона и показал ему руку. Софрон ответил:

– Вижу.

– Что «вижу»?! – спросил царь злобным, но нетвёрдым голосом.

– Руку вижу, – ответил Софрон.

– А что на ней?

– Ничего, – сказал Софрон и взял руку царя в свою, глядя царю в глаза.

– Врёшь, пёс! – грозно воскликнул царь и вырвал руку. – Не надо мою руку утирать! Нет на ней крови! Кровь на посохе! Кровь! Кровь!

И он вскочил с трона, ударил посохом в пол. Ударил ещё и ещё.

– Вижу! – кричал. – Вижу! Бесы! Изыдите! Всех убью!

И продолжал бить посохом перед собой. Бил по ступеням и кричал:

– Убью! Околдовали! Бесы!

Бояре повскакали с лавок, расступились, отступили к стенам. Зюзин стоял, как пень. Рядом стоял Трофим. А царь, продолжая кричать, уже сошёл по ступеням и бил в пол, лицо его почернело. Софрон кинулся к царю сзади, схватил за плечи и запричитал:

– Ваня! Ванюшенька! Уймись! Христос с тобой! Оговорили тебя злые люди!

Царь вырвался, ступил вперёд, замахнулся посохом… но не удержался и повалился на спину. Шапка с него свалилась, посох откатился. Софрон кинулся к царю, перевернул его со спины на бок, стал разжимать ему рот и кричать:

– Воды! Скорей воды! Помрёт же!

Но все стояли, как столбы. Только один кто-то кинулся к двери. Софрон улыбнулся, сказал:

– Не робей, Ванюша, вылечим. И не от такого лечивали.

И стал гладить царя по голове. Царь был неподвижен. Софрон гладил его, гладил, что-то очень тихо приговаривал. Лицо у царя было тёмное-тёмное, глаза зажмурены, рот приоткрыт. Смотреть на царя было страшно. Все молчали.

Вдруг Зюзин сделал шаг вперёд, склонился к Софрону и царю…

Но тут же с другой стороны, от бояр, быстрым шагом вышел Годунов и громко выкрикнул:

– Эй, воевода, ты куда это?!

Зюзин поднял голову, увидел Годунова, покраснел от злобы и спросил:

– Как это куда?!

– А вот туда! – ничуть не робея, сказал Годунов. – Не видишь, что государю худо?! Не мешай! Ну! Я кому сказал?!

Зюзин, ещё сильнее покраснев, неспешно распрямился. Его всего трясло от злобы. А Годунов усмехался. Что бы было дальше, неизвестно…

Но тут открылась дверь, рынды внесли воду, оттолкнули Зюзина и стали вместе с Софроном поить царя из простой кружки. Царь давился, обливался. Софрон успокаивал царя. Годунов стоял над ними и зорко поглядывал по сторонам. Царь понемногу приходил в себя.

А потом вдруг начал всех отталкивать, сел на полу, утёрся и поднял руку. Софрон его за эту руку поднял. Один рында подал царю шапку. Второй рында подал посох. Царь, помолчав, сказал:

– Не надо. В нём бесы. Надо сперва бесов выгнать. Позовите Феодосия, он выгонит.

– А что с этим? – спросил Годунов, указав на Трофима.

– И в этом тоже бес, – ответил царь. – И из него тоже выгнать. Но не здесь.

Годунов, оборотившись к Зюзину, велел:

– Чего стоишь? Веди!

Зюзин схватил Трофима за руку и потянул к двери.

42

За дверью стояли стрельцы. Зюзин толкнул на них Трофима. Те подхватили Трофима и повели куда-то. Никто ничего не говорил. Трофима били по бокам, по голове. Трофим шатался, но не падал. Чёрт его дёрнул, думал он, зачем распускал язык, показал бы на Марьяна и было бы тихо. А так – получай! Продолжая бить, повели его вниз по лестнице. Ведут на крыльцо, думал Трофим, а там совсем убьют. А что?! Трофим часто видел, как на крыльце убивали. Выведут, поставят на самом верху, старший крикнет, кто-нибудь из младших саблей ш-шах! – и голова долой. И покатилась по ступеням вниз, к толпе…

Но потом отрылась дверь, и они в самом деле вышли на крыльцо. Во дворе было уже довольно сумрачно, морозило. Трофима толкнули в спину и повели вниз по ступеням. Внизу, во дворе, было пусто. Завтра отрубят голову, подумал Трофим, когда соберут толпу, а пока будут пытать. Но куда ведут? Ефрем же остался здесь, в подвале. Трофим обернулся. Ему дали в зубы, схватили под руки, свели с крыльца и повели по снегу, по двору. Снег был свежий, пушистый, нетоптаный. Трофима ударили сбоку, и он упал на снег, его плотно обступили и начали бить сапогами. Трофим вертелся, закрывал рёбра локтями – били по голове. Стал закрывать голову – били по рёбрам. Трофим катался по земле. Зюзин смеялся. Стрельцы били всерьёз, в охотку.

Вдруг Зюзин крикнул:

– Хватит!

Стрельцы сразу остановились. Трофим лежал на спине. Загрёб полную пригоршню снега и начал утирать лицо. Снег быстро набух кровью. Трофим зачерпнул ещё.

– Хватит! – опять сказал Зюзин. – Не баба! Чего красоваться?! Берите!

Трофима подняли и, поддерживая, повели по снегу дальше, через двор. Мимо Митрополичьей звонницы. К Троицкой башне! Трофим не верил собственным глазам! Ещё бы! Ведь его вели туда, где, как говорила Мотька, есть сухой колодец, а из него ход за стены. Марьян думал туда пробраться, взять с собой Мотьку и сбежать…

И вдруг прямо туда вели Трофима. Так, может, Мотька не повесилась, а наколдовала, и теперь, по её колдовству, Трофима заведут в ту башню, толкнут в тот колодец и он спасётся. А что?! А почему бы не спастись? Что он кому худого сделал? Или он что не по-божески сказал? Нет, он сказал, как было, он на Марьяна не клепал, он никого не оговаривал…

А дальше он подумать не успел, потому что его опять ударили, опять по голове – и оглушили. Он упал, во рту было полно кровищи, он харкал кровью и мычал, потому что кричать уже не мог. А его тащили дальше. Подтащили к башне, затащили по ступенькам, открыли дверь, втащили в сени. Там горел огонь. Кто-то спросил: «Кто это?», ему ответили: «Скотина», кто-то опять спросил: «Куда его?», ему ответили: «В колодец». И Трофима опять поволокли, теперь уже по полу, пол был каменный, его волокли вначале прямо, потом повернули, потом повалили на спину и начали обыскивать. Забрали овчинку с орлом, сняли пояс, в поясе нашли двадцать рублей ефимками, забрали, потом сняли с пальца перстенёк, на что Зюзин засмеялся и сказал: «Скоты!», потом добавил: «В сапоге ищите, в левом», няли сапог, достали шило, сапог не стали надевать и потащили дальше. Зюзин грозно сказал: «Открывай», что-то заскрипело, кто-то спросил: «А не убьётся ли?» «А хоть и убьётся, – ответил Зюзин и велел: – Кидайте!» Трофима скинули. Он упал куда-то вниз, на твёрдое, и потерял сознание.

Так он лежал долго. Потом начал мало-помалу приходить в себя. Но ничего не видел. Да там и свету никакого не было, как там что-нибудь рассмотришь? Также и расслышать не получалось. А на ощупь Трофим понял, что он лежит на песке. Песок был твёрдый, слежавшийся. По бокам была стена. Стена была каменная. Трофим прополз вдоль стены. Стена всё время загибалась внутрь. Трофим, похоже, полз по кругу. Круг был небольшой. Похоже, это был сухой колодец – тот самый, про который говорила Мотька. Трофиму стало жарко. Он начал туда-сюда ползать, ощупывать стены, искать лаз из башни.

Лаза нигде не было. Тогда Трофим немного полежал и успокоился, а после поднялся на колени и начал медленно, камень за камнем, ощупывать стены. Но камни не поддавались, ни один не шелохнулся. Трофим проверил их ещё раз. Потом ещё раз. Потом рыл песок. Песок не поддавался. Хоть бы шило оставили, сволочи, думал Трофим, с шилом было бы способнее. Трофим тяжело дышал, болели рёбра, правый глаз заплыл, нога без сапога замёрзла. Трофим прочёл Отче наш, перекрестился и подумал, что если б здесь был лаз из башни, Марьян давно бы по нему сбежал и Мотьку с собой забрал бы. А так он убился, а её повесили. А Трофим ещё живой! И ещё до завтра будет жить. И, может, даже и до послезавтра, если про него вдруг забудут. Подумав так, Трофим хмыкнул, сел, упёрся спиной в стену и вытянул перед собой ноги. Левая нога, без сапога, уже крепко озябла. А сколько здесь ещё сидеть? До послезавтра насмерть околеешь. Трофим поднял голову. Вверху было темным-темно. Трофим подумал: значит, лаз, через который его скинули, закрыт. Как же его теперь будут доставать обратно? Или доставать уже не будут, а так и оставят здесь помирать? Это было бы лучше всего.

Но, тут же подумалось, и Зюзин тоже понимает, что ему так лучше. Поэтому он скажет: «Что это такое? Мы тут все ходим под Богом, а он прохлаждается? Не быть тому!» И велит завтра с самого утра достать. Да и царь утром проснётся, сразу спросит: «Где тот пёс смердячий, который мне вчера дерзил, приведите его сюда да потешьте меня!» Потому что в иное время царь сам сюда пришёл бы тешиться, а тут занемог, вот и велит, чтоб привели. И приведут! Царь сразу начнёт срамить Трофима, говорить, что как же ты, как будто какой нехристь, посмел мне такое говорить вчера?! А ну, скажет, Ефремка, чего даром мою рубаху носишь, а ну давай отплачивай, потешь меня! Ефрем ему тут же поклонится, снимет у себя с головы ремешок, а он у него всегда повязан, чтобы волосы в глаза не лезли, – снимет и повяжет Трофиму, возьмёт ложку, всунет её под ремешок, а потом начнёт накручивать. Ремешок начнёт давить, кожа на лбу и за ушами лопнет, начнёт хлестать кровь, голова начнёт трещать, Трофим выпучит глаза, а Ефремка знай себе крути, Трофим уже орёт как оглашенный, а царь смотрит на него и усмехается. А после говорит…

Трофим мотнул головой и подумал, что надо думать о другом. О чём? Да о чём хочешь. Можешь что угодно задумывать, всё равно ведь темнотища, ничего не видно. Так, может, он сейчас и не в колодце, а, может, он в своих сенях лежит? А почему в сенях, почему до лавки не дошёл? Как почему? Шёл, шёл и завернул к Демьянихе. И кто Демьяниху осудит? Она же баба одинокая, вдова. Ну и зайдёт, бывало. А у Демьянихи всегда и пироги, и чем запить, и вообще. Вот так! Гапка это терпела, терпела, а однажды вот так ночью, в такой же тьме, Трофим с Демьянихой вдруг слышат: бах-бабах! бах-бабах по двери! Уже давно за полночь, а эта чувырла рубит топором, кричит: «Трофим, пёс проклятый! Лучше не выходи, зарублю!» Ну, он и не стал выходить, он же не враг себе. Его через подпол выпустили. Он вылез из подклета, смотрит: луна светит, видно далеко, Гапка на Демьяновом крыльце стоит, кричит, чтобы Трофима вызвали, а он, Трофим, боком-боком вдоль тына – и дальше по лесенке к себе, и уже взялся за дверь…

Как ему вдруг сзади обухом по голове шарах! – и он через порог ввалился к себе в сени и лежит, и ничего не помнит. А дверь открытая стоит. Дело было зимой. Ох, и замёрз он тогда! Долго он тогда лежал, как ему после рассказали. Сейчас у него только одна нога мёрзнет, та, которая без сапога, а тогда он весь продрог. Если бы Гапка не одумалась, так бы и околел. Но посреди ночи вдруг почуял – его волокут. Прислушался – а это Гапка. А он – как мешок. Ни рукой, ни ногой не шевельнуть, и голова в крови, и кровь засохла. А Гапка его дальше волочёт. Заволокла в горницу, на лавку взвалила, укрыла и ещё сама рядом легла. И вот она лежит, в слезах вся, причитает: «Царица Небесная, спаси его, век буду на Тебя молиться, не дай ему, дураку, помереть, не виноватый он, опоили его, обнесли, обкурили». А он лежит как мёртвый! Только голова гудит. Так всю ночь и пролежал. Только утром и продрал глаза, когда Мартын, князев дворский, пришёл, начал им в дверь стучать и костерить: «Скоты поганые, никому всю ночь не дали спать, князь на вас гнев положил, сошлёт вас в дальнее село!» Только тут Трофим очухался, смотрит – он дома, рядом лежит Гапка, глазами лупает, молчит. А что ей говорить, они же не венчаны, она и так должна быть рада, что он её из дому не гонит. Кто она? – никто, а он – царев стряпчий, он у себя в Приказе второй человек после князя Михайлы, да и что князь? Он туда неделями носа не кажет, тогда Трофим первый, над ним только царь…

И как только вспомнил про царя, так сразу всё исчезло. Опять стало темно и холодно. Трофим сидел в сухом колодце, в Троицкой башне. Глухая ночь. Набрехала Мотька, тварь поганая, никакого выхода отсюда нет, думал Трофим. Здесь есть только один лаз – сверху, и там, наверху, стоят зюзинские люди, они утром сюда спустятся, обвяжут Трофима верёвками, поволокут наверх, а там опять через двор, а после мимо царского крыльца. Трофим начнёт кричать: «Куда вы, ироды? Меня царь ждёт, он сам будет меня пытать, я хочу к царю, пусть царь меня пытает»… Но Зюзин засмеётся, скажет: «Нет, пёс, мы тебя к царю не поведём, царские пытки ещё нужно заслужить, а мы тебя сами пока что попытаем – от души!»…

Представив это, Трофим вздрогнул. Его начало всего трясти. Нет, думал Трофим, так нельзя, так он до утра не доживёт. Да и что он раскис, будто баба, ничего же ещё не случилось. А вот в тот недобрый новгородский год, уже после того, как он оробел перед Шубой…

43

В том тёмном закутке за Торгом, сразу после того, как Трофим упустил Шубу, он думал, Ждан его убьёт за это. Ждан и вправду почернел от злости, но всё же сдержался, не стал хвататься за нож, а только плюнул, развернулся и ушёл. А Еремей сказал:

– И ты наплюй. И то, беда большая: человека не зарезали. Ну да даст Бог завтра день, завтра и зарежем.

Трофим на это промолчал. Еремей тогда добавил:

– Ждан у нас горячий, но отходчивый. Завтра опять придёт, будем опять Шубу караулить. Вот увидишь!

Но назавтра Ждан не появился. Трофим сказал, что надо бы сходить его проведать. На что Еремей в сердцах ответил, что он не знает, где искать Ждана. Знает только, что за Волховом, на Софийской стороне.

– Надо будет, сам объявится, а пока, значит, так надо.

Трофим не спорил. А что спорить? У Еремея бирка была старшая, а у Трофима младшая. А у Ждана – старше Еремеевой.

И опять всё пошло по-старому: Еремей с Трофимом ходили на Торг, торговали всякой дрянью, по сторонам поглядывали, примечали и ждали, когда придёт Ждан. И только уже на пятый вечер Еремей сказал, что больше нет его терпения, отдал свой лоток Трофиму и пошёл к Ждану. А Трофим вернулся в их каморку, зажёг плошку и сел ждать.

Еремей вернулся за полночь. По его виду ничего нельзя было понять. Трофим подал хлеб, Еремей взял его в руки, руки задрожали, и сказал:

– Ждана зарезали.

Трофима как огнём ожгло, перекрестился.

– По горлу ножом. От уха до уха. А после брюхо ему распороли и соломы туда напихали. Это значит: много будешь знать – подавишься.

Трофим молчал. После спросил:

– Это его за гири? Шуба?

Еремей негромко засмеялся и ответил:

– Эх! Кабы бы это были только гири! Тут, голубь ты мой, такое открывается, что дна не видно. Как в пекле!

Трофим перекрестился и спросил, а что ещё стряслось.

– Да не стряслось! – в сердцах ответил Еремей. – А провалилось всё к чертям! Измена в Новгороде, вот что!

Трофим опять перекрестился и подумал, что это ещё страшнее Ждана. Что Ждан! Ножом по горлу – и готов. А государева измена – это ого-го! Это как начнут тебя верёвками перетирать только за то, что рядом был, и как начнут жилы тянуть-вытягивать, босым на спицы ставить…

И хотел опять перекреститься, да рука застыла, и только подумал: Господи, дай миновать яму сию, ведь я…

Но тут Еремей громко хмыкнул, сказал:

– Да, вот таковы у нас дела. Правда, они уже давненько таковы, просто мы со Жданом не желали тебя в это впутывать, думали, сами управимся. Ну а теперь мне одному никак. Поэтому… – и вдруг грозно велел: – А ну божись!

Трофим, уже в который раз, перекрестился. Но Еремей ещё немного помолчал и только после начал:

– Скажу сразу: дело таково, что хуже не бывает. Государево дело. Измена. И такая, что хоть всех подряд хватай, не ошибёшься. Вышел на Торг, и всех! – Еремей ещё раз осмотрелся и добавил: – Извести государя задумали. Как только он сюда приедет, отравить. Не люб им государь. Подай другого!

Трофим подумал и перекрестился.

– Вот-вот! – жарко, но шёпотом воскликнул Еремей. – А эти, змеиное гнездо, гущееды недобитые… Да ты сам видел: ходишь по Торгу, все усмехаются, шапки ломают. И это при том, что у них в Софии, в алтаре, за иконой, челобитная лежит. На государево имя! Только не на Ивана Васильевича, коего митрополит помазал, а на вора! Который говорит, что будто это он и есть наш истинный царь-государь, а царь Иван – подмена!

Трофиму стало жарко, он спросил:

– Но как же это – в алтаре? Кто же её туда занёс?

– А вот нашлись такие! Не побоялись греха. Да владыко им на это волю дал, сказал: несите. Наш владыко, новгородский, Пимен. Пёс!

Трофим помолчал, подумал и сказал:

– Так что же это мы сидим? Надо идти на наместничий двор, надо…

– А если и там измена, тогда что?! – с жаром спросил Еремей. – А почему бы и нет?! Ну и наместник, ну и что? Князь Андрей Курбский тоже был наместником, а после в Литву сбежал. А наш наместник чем хуже? Я его давненько знаю. Князь Пётр Пронский – это птица ещё та! И его дядя тоже в Литву бегал… Так что тут давно было о чём задуматься. Вот за это Ждана и зарезали – чтобы ненароком не сболтнул.

– А Шуба…

– Дался тебе этот Шуба! – сердито сказал Еремей. – Теперь надо Юрку сыскивать! Или Георгия, как он сам себя величает. Я, говорит он, сын вашего покойного царя Василия и покойной царицы Соломонии. Оговорили её злые люди, говорит, сослал её мой батюшка в неблизкий монастырь. Не знал батюшка, что матушка уже меня под сердцем носит. И что после родила меня, не знал. Вместо меня ему Ваньку подсунули, литовской колдуньи змеёныша. И эта же колдунья, говорит Георгий, восемь раз его убить хотела. Да только спасли его верные люди, вскормили и взрастили тайно. Но больше он таиться не желает, а явился за своей сыновней долей – за царской шапкой и за царским посохом. А змеёныша Ивашку, говорит, я своими руками задушу, только пособите мне его поймать! И народ что? Пособим, говорят, сами от Ивашки настрадались. Вот какая у нас здесь измена и вот кто такой этот Юрка-пёс, Георгий!

Трофим, повременив, спросил:

– А какой он из себя, этот Георгий?

– Зачем это сейчас тебе? – строго спросил Еремей.

Трофим не решился ответить. Они посидели, помолчали. Потом Еремей вздохнул, достал косушку, они молча выпили, так же молча закусили и легли. Это было на Васильев вечер, в субботу, в последний день декабря.

А назавтра, в воскресенье, первого января всё того же семь тысяч семьдесят восьмого года, Трофим проснулся рано, ещё затемно. Было очень тихо – так, что аж не по себе. Трофим долго лежал, думал, что это же в какую яму он попал: в измену! Да лучше всю жизнь разбойников, уголовников, ведьм, упырей ловить, чем один раз в измену вляпаться! Потом вдруг опять прислушался и подождал, а после с опаской подумал: а ведь колокола давно должны были звонить, да не звонят. Как же это так, а служба? Трофим растолкал Еремея, стал говорить ему про тишину. Тот перекрестился и сказал:

– Это пришли наши. Слава Тебе, Господи.

– Кто наши? – спросил Трофим.

Еремей не ответил. Они молча собрались, пошли на Торг. Светало. Шли мимо сырковских палат. Палаты у купца Сыркова были знатные, тын высоченный.

– Государев дьяк, мать твою за ногу! – злобно сказал Еремей. – Вон как наворовал! Ну да теперь за всё ответит, пёс!

Пришли на Торг, там сразу к бабе Колотухе, они у неё столовались. Баба дала им каши, а говорить с ними не стала, развернулась и ушла. Они перекусили и пошли в ряды. Так как служба в церквах ещё не кончилась, все лавки стояли закрытые. Но и после службы многие из них так и не открылись. Да и вообще, прямо сказать, торговли в тот день почти не было, в рядах было пусто. Еремей у лавочных сидельцев спрашивал, что приключилось, но говорить об этом никто не желал, или говорили, что не знают. Только уже вечером, когда они перед уходом перекусывали, Колотуха им ответила:

– Потому что пришли ваши.

Но кто такие эти «ваши» и куда они пришли, Колотуха отвечать не стала. Еремей насупился, велел Трофиму возвращаться домой, а сам пошёл, как он сказал, разузнать что-нибудь у сведущих людей.

Вернулся он, когда было уже темно. Куда ходил, не ответил. Только сказал, что видел владыку, везли его в санях, шестериком. Еремей в сердцах добавил:

– А скоро поедет на свинье, попомни моё слово!

Трофим вдруг опять спросил:

– А Георгий какой из себя?

Еремей сердито хмыкнул и сказал:

– Сразу узнаешь. Сразу видно: царь! – И вдруг продолжил: – Эх, если б государь Василий тогда не погорячился да не отринул бы царицу Соломонию, она бы ему сыночка родила. А так родила невесть кому! Теперь только смуту развёл!

Трофим набрался духу и спросил:

– А если бы Георгий стал царём, что, мы и вправду жили бы сытней?

Еремей посмотрел на Трофима и с укоризной ответил:

– Вот я сейчас пойду на наместничий двор да скажу там государево дело – и тебе твой поганый язык вместе с кишками выдерут!

Трофим взяла злость, и он спросил:

– Так чего не идёшь?

– А потому, – ответил Еремей, – что идти там уже не к кому. Наместник воевода боярин князь Пронский сегодня с города съехал.

– Куда?

– Никто не знает. Сказали, в поле. И еще болтают: государь пришёл нас проучить и с войском встал на Городище. Не хочет в воскресенье заходить. Обложили нас пока и ждут. Никто из города выйти не может и никого к нам не впускают.

– И что дальше?

– Завтра видно будет.

Сказав так, Еремей достал ещё одну косушку. Они её выпили и легли почивать. Правда, Трофим не почивал, ворочался. Потом он, наконец, заснул. Снился ему царь Георгий, похожий на Шубу. Тьфу-тьфу!

Утром снова было слишком тихо. Они вышли из своей каморки, осмотрелись. Город как будто вымер. Постояли, подождали и зашли обратно. Еремей встал на колени и молился – очень долго. А о чём, было не разобрать. Трофим сидел на лавке и не знал, что думать.

Ближе к полудню послышался набат, но почти сразу унялся. Но Еремей уже не мог молиться – встал и пошёл к двери. Трофим пошёл за ним.

Они опять вышли на крыльцо. Вокруг было по-прежнему пусто и тихо. Даже дыма из труб было почти не видно. Еремей перекрестился.

Откуда-то издалека раздался разбойничий свист.

– О! – сказал Еремей. – Слушай!

Трофим прислушался. Засвистели ещё раз. Потом ещё и ещё. Потом стали свистеть как будто бы со всех сторон. Потом раздался конский топот. Трофим смотрел по сторонам, но никого пока что нигде видно не было.

А потом они вдруг выскочили из-за ближайшего поворота. На вороных конях, в чёрных шубных кафтанах. Одни с горящими смоляками, а другие с саблями наголо. Проскакали мимо их двора и повернули на Варяжскую. Еремей сказал насмешливо:

– К Сыркову!

И точно: вот уже стало видно, как заполыхали сырковские палаты. Послышались крики. Кричали наперебой: одни грозили, другие просились.

– Вот сейчас и Ёгана зарежут! – сказал Еремей. – А вот не порти гирь, скотина! А Сыркова, подлюку, под лёд! С Великого моста! Чтобы все видели!

Трофим не отозвался. У Сыркова полыхало всё сильней. А вот кричали меньше. Потом загорелось дальше, и там тоже закричали. Еремей сказал:

– Это у Лутохиных. Так им и надо.

Трофим откашлялся. По улице опять скакали, и опять на вороных, с огнями. Подожгли соседнюю усадьбу. Открыли ворота, ворвались туда. И вот уже и там всё запылало. Заорали бабы.

Проскакал по улице одиночный верховой в чёрном опричном кафтане, проволок за собой на аркане кого-то.

Подъехали ещё с десяток, стали уже ломиться к ним во двор, не к Еремею с Трофимом, а к их хозяину, который их к себе пустил на подселение. Били в ворота. Хозяин вышел из своих хором, он держал копьё наперевес, за ним валили его слуги, все кто с чем. Государевы люди стучали в ворота, пытались их выбить. Ворота оказались крепкие, не поддавались.

– Ну! – яростно воскликнул Еремей. – Жить хочешь, возьмёшь грех! Айда!

И он сбежал с крыльца, перебежал через двор, открыл их калитку – открыл настежь, – выбежал на улицу и закричал опричникам:

– Сюда! Сюда! – и замахал руками.

Они поскакали на него. Первый подскочил к нему, махнул саблей – и снёс ему голову. Безголовый Еремей упал, голова покатилась по снегу. Трофим начал креститься.

А опричники уже, теснясь, заскакивали к ним во двор через открытую калитку. Трофим, не докрестившись, соскочил с крыльца и кинулся на задний двор, а там через тын, через соседский двор, опять через тын – и к Волхову. И дальше побежал, вдоль Волхова. Волхов был чёрный, как опричный конь, а вокруг – белый снег. Трофим бежал вдоль берега к Великому мосту, думал, только так можно спастись, ибо сейчас софийские мост подожгут – и тогда все царские на этой стороне останутся, а там, на Софийской стороне, можно спастись, там не достанут пока что. Про то, чтоб повернуть к опричникам и объяснить им, что он тоже царский, у Трофима даже в мыслях не было. Бежал…

И вдруг впереди опять увидел конных. Свернул в переулок. Там снова перебрался через тын, метнулся по дворам, опять заскочил в переулок, стараясь держать так, чтобы выбежать к мосту, но как назло получалось, что он всё больше забирал вправо и вправо, пока не забежал в такую тесноту, что и бежать-то было уже некуда. Трофим остановился, осмотрелся…

И окаменел! Ещё бы! Это же был тот самый закоулок, в котором он недавно встретил Шубу! Трофим прислушался. Издалека раздался колокольный звон. Как и в прошлый раз, подумал Трофим. Это знак. Да только теперь Шуба уже усмехаться не будет! Руки у него длинные – как грабли! А сам он – трёхаршинный. Больше ни о чём не думая, Трофим достал из голенища шило. Колокола ещё сильней ударили. Трофим сдвинул шапку на затылок, чтобы не мешала.

И тут из-за угла вдруг вышел Шуба. На этот раз он был весь в чёрном, шапка по самые глаза, а руки прятал в рукавах, их не было видно. Если бы не грозный взгляд да борода торчком, Трофим Шубу не узнал бы. Подумал бы, начальный человек опричный. Или, может, так оно и есть, опричный, тут же подумалось Трофиму, кто бы ещё здесь шастал? Трофим поднял шило…

А Шуба быстрым шагом подступил к нему, поднял руку, задрался рукав, из рукава вылезла рука с ножом, нож был здоровенный, мясницкий, и Шуба замахнулся им! Трофим пригнулся, проскочил у него под рукой – и изо всей силы всадил Шубе шило в бок! Шуба дико хыкнул, повернулся. Трофим вырвал шило и ещё ударил! И ещё! Шуба закричал, крик захлебнулся в бульканье, кровь хлынула у Шубы изо рта, Трофим толкнул его, Шуба свалился в снег, Трофим вскочил на него…

И тут услышал сзади крики, гиканье, топот. Топот быстро приближался. Шуба хрипел всё тише. Щёки у него задёргались. Из глаза потекла слеза. Так тебе и надо, пёс опричный, подумал с радостью Трофим, ещё раз замахнулся шилом…

Но тут подбежали сзади, закричали матерно, схватили Трофима под руки, стащили с Шубы, отобрали шило, поставили на ноги, стали трясти. Трофим ничего не понимал. Он только видел – все вокруг одеты в чёрное, при саблях. Государев полк, подумалось, кромешники. Пресвятая Богородица, помилуй…

Да только чего было миловать? Трофима же не убивали и не мучили, а просто держали под руки, правда, держали крепко. А возле Шубы хлопотали. Это значит, разложили на снегу, положили под голову шапку, расстегнули шубу, потом кафтан, потом разорвали рубаху и открыли грудь. Она была вся в крови. Кровь стёрли рукавом. На груди у Шубы оказались знаки – два орла. Трофим не поверил собственным глазам! Сунулся вперёд…

Но ему тут же дали по бокам и осадили. А того, на снегу, заслонили. Обступили плотно, зашушукались. Трофим клацал зубами и шатался. Его всего колотило. Он думал: «Господи, кого же я убил! Я же отбивался, Господи! Я же не думал, Го…»

И он стал оседать на снег. Его встряхнули, сказали:

– Стой, пёс, покуда не убили!

Трофим подумал: может, так и лучше бы.

От тех, кто стоял вокруг Шубы (пусть Шубы, подумал Трофим, Шубы, конечно, Шубы!) – выступил один и подошёл к Трофиму. Это был приземистый, плечистый человек в высокой куньей шапке и с начальным посохом. Зюзин, подумал Трофим, обмирая. Он же много чего о нём слышал. Сейчас сразу убьёт, подумалось.

Но Зюзин – а это и был он, Трофим не ошибся, Зюзин спросил самым обычным голосом:

– Ты кто такой, холоп?

– Трофим Пыжов я, – ответил Трофим и утёрся.

– Здешний? – спросил Зюзин.

– Здешний.

– А это кто такой? – и Зюзин кивнул себе за спину.

– Знать не знаю, – ответил Трофим.

– А зачем ты его так?

– Не знаю, спьяну.

– А ну дыхни!

Трофим дыхнул. И тут же Зюзин пнул его под дых. Пнул очень сильно. Трофим потерял сознание и упал.

Очнулся он в какой-то яме. Ночью. Опять было темно и холодно. Ну и много ещё было всякого. И очень долго! Первым пришёл Зюзин, спрашивал: «Ты почему, подлец, назвался здешним, если говор у тебя московский? Ты почему, пёс, скрыл, что ты Гришки Шапкина подьячий, и что это он тебя сюда заслал?! Ты что, тварь, думал, мы не дознаемся?! Ты, гад, с Еремейкой Зубовым стакнулся, с вами ещё Ждан Тетерин был за старшего. Что вы, сволочи, затеяли? Какие гири и какой подпил? Шапкин, свинья, совсем ума лишился? На государя заговор, а им, дурням, гири, Ёган Немец! На виску тебя, сука, пять кнутов!» Таскали на виску, ставили в хомут, сажали на кобылу! Но Трофим терпел, не отступался, одно и то же талдычил: «Я, Трофим Пыжов, подьячий из Разбойного, послали меня сюда, в Новгород, по делу о подпиле гирь и велели затаиться, ибо одного у нас уже зарезали, а зарезал Шуба-вор, вот меня по Шубу и послали, а никакого иного воровства здесь мне не ведомо, купца Сыркова я не видывал и слыхом не слыхал, так же и в Софию я не хаживал, тем паче в тамошний алтарь, и никаких там челобитных я не читывал, и от других о них не слыхивал, и кто такой Юрка-злодей, не знаю»… И так далее. Невесть сколько дней-ночей вот так его трепали, не доставая из ямы.

А потом достали, глаза завязали, повели. Привели, слышно, шум, гам, надымлено, кто-то гогочет. Потом стало тихо. Потом глаза развязали. Трофим смотрит – ничего там почти не видно, только чернота и тени. Ну и огоньки ещё. Трофим стоит и не знает, что делать. Но тут его сзади кто-то взял за плечи, развернул. Трофим видит: прямо перед ним стоит стрелец без шапки и держит горящий смоляк. Справа и слева от того стрельца стоят ещё стрельцы и начальные люди, все в чёрных кафтанах. И с ними Зюзин. Все молчат.

И вдруг вперёд выступил царь, одетый, как и все. И ничего царь у Трофима не спрашивал! А просто осмотрел его – а Трофим был худой, грязный, в синяках, ободранный, – усмехнулся и велел:

– Вася, подай-ка.

Зюзин подал чарку. Царь взял её, понюхал, усмехнулся, передал Трофиму и сказал:

– Жалую тебя, мой верный раб Трофимка, этой чарой. Пей!

Трофим взял чарку (а не чару), руки задрожали, и он подумал: сейчас царь кивнёт – и все как кинутся!.. Но тут же подумал: нет, не кинутся, зачем кидаться, в чарке яд, и он сейчас помрёт. Ну, так ему и надо! Пей! Зачем царя Георгия убил?! Вот тебе за это яду! И разом выпил! И стоит, ждёт…

Все на него смотрят, усмехаются. Царь, тоже усмехаясь, говорит:

– Чего загоготали, ироды?! Над кем гогочете?! Над моим самым верным слугой! Вы двадцать лет по всей державе бегали и ничего не выбегали, а он шилом один раз ткнул – и всё готово!

Все молчат, стоят, рожи потупили. А царь говорит:

– Проси чего хочешь, Трофимка.

А Трофим молчит! Язык отняло! А царь:

– Ладно, – говорит, – и так бывает. Значит, у тебя всё есть, коли ничего не просишь. Ну да в другой раз попросишь. А чтобы я не забыл, что я твой должник, я тебя сейчас помечу.

И обернулся к Зюзину, протянул ему руку. Зюзин подал царю нож. Трофим сжал зубы. А царь подался вперёд и обкорнал Трофиму пол-уха. Трофим схватился за ухо, рука сразу стала вся в кровище. Царь ножом махнул – Трофим попятился. Его тут же схватили под локти и поволокли вон из палаты. Потом из палаты на крыльцо. Там Зюзин повернул его к себе, посмотрел прямо в глаза и сказал самым серьёзным голосом…

Ну, что сказал, то и сказал.

Через семь дней Трофим домой, в Москву, вернулся. Демьяниха спросила:

– Где ты был?

Трофим ответил:

– Не помню.

Шапкин его к себе призвал, начал расспрашивать. Трофим опять ответил:

– Ничего не помню.

– А ухо где ты потерял?

– Собаки обкусили. Пьяный был, в яме валялся, вот и обкусили.

Шапкин разозлился и прогнал его. Трофим ушёл.

Лето настало. Шапкина забрали и казнили. Тогда многих казнили. Трофим был в тот день на Красной площади, смотрел. Зюзин мимо ехал, подмигнул ему. Царь не подмигивал, проехал. Царь тогда был очень грозный. Люди в толпе говорили, что он в Новгороде крепко лютовал, Новгород стоит пустой, пограбленный, Волхов от крови красный. Так ли это? Трофим пожимал плечами, отвечал: «Не знаю ничего, не видел, я там не был». И в живых остался.

А следом за Шапкиным, на следующий год, казнили Мясоеда Вислого, который было заступил на шапкинское место. Или до Вислого ещё кого казнили? А до Шапкина? До Шапкина казнили новгородцев… И Георгия, старшего царского брата. И царь по нему, по своей родной кровинушке, не горевал. Ещё бы! Ведь по божеским и по людским законам царский венец – Георгию, царский посох – Георгию… А получил Георгий только шилом в бок! А Ивану – и венец, и посох! Да только много ли добра было ему от посоха? Чем царь сына старшего убил? Вот как Господь Ивана наказал! И Иван про это знает, оттого его и крутит так.

Да только что Трофиму думать про царя? Пусть лучше про себя подумает. Трофим видел, как вытягивают жилы. У Ефрема есть такой крючок. Он им нащупает жилу, зацепит и тянет. Вертит и тянет, вертит и тянет, человек кричит…

Ну да что будет, то будет. А пока было темно и холодно. Мёрзла левая нога. Да пусть хоть обе мёрзнут! Трофиму было очень гадко, не хотелось жить. Эх, думалось ему уже в который раз, кто знает, а может, если бы он тогда за шило не схватился и Шуба убил бы его, сейчас совсем всё по-другому было бы, люди по всей державе жили бы сытно, спокойно, а Трофим сверху, с облака, на них бы смотрел…

А так с облака смотрит Георгий и думает: когда же этого скота, Трофимку, мой младший брат замучает, скорей бы!

Нет, тут же подумалось: на облаке о таком думать грех. Георгий там о другом думает, вот только о чём? Трофим поёжился. Ему было очень холодно. А ещё очень хотелось есть. Он целый день до этого не ел, а после столько ещё здесь сидит. За это время наверху, может, уже рассвело. А здесь по-прежнему темно и холодно. Трофим сел поудобнее, обнял сам себя как можно крепче – и не шевелился. И так и заснул.

44

Снилось ему, что он пришёл в Приказ, а там только Котька да Петька, подьячие, и ни одного просителя. А за окном лето, жара. Тогда они послали Петьку за питьём и закуской, закрылись и играли в зернь. Весь день играли! Уже начало темнеть, когда явилась Гапка, начала его хватать за волосы, кричать. Трофим смеялся. Гапка грозила: «Я тебя убью, свинья», а он ей отвечал: «Убей». А она опять его трепать за волосы, а он смеяться…

И так он со смехом и проснулся.

– Что, падла, ржёшь? – спросил чей-то сердитый голос.

Трофим проморгался. Вокруг было по-прежнему темно, только сверху шло немного света. Трофим глянул туда. Там был открытый лаз. А возле Трофима стояли стрельцы. Один из них склонился над Трофимом и начал обвязывать его верёвкой. Обвязав, ещё раз сказал:

– Падла! – Поднял голову и приказал: – Тащите.

Сверху начали тащить, снизу придерживали, чтобы не болтался. И затащили в лаз. Наверху, а там было светлей, Трофима сразу подхватили и толкнули на пол. Трофим упал, но сразу начал подниматься, глянул верх. Над ним стоял Зюзин и смотрел на него сверху вниз. За Зюзиным стояли несколько стрельцов. Зюзин, потирая руки, ждал. Трофим начал вставать на ноги. Зюзин его ударил. Трофим упал на колени, упёрся руками в пол. Зюзин ударил ещё! И ещё! Трофим не удержался и упал. Зюзин зашёл сбоку и ударил снова – теперь просто сапогом в лицо. Трофим упал на живот. Зюзин ударил по рёбрам. Трофим ткнулся носом в пол, зажмурился. Зюзин ударил, но уже лениво, громко сплюнул, развернулся и ушёл. За ним ушли его стрельцы. А как те, которые в яме, подумал Трофим.

А вот и те, услышал он, из ямы вылезли. Собрались и ушли. Трофим продолжал лежать. Потом высвободил руку, ощупал разбитые губы и заплывший глаз. Бока болели. Вставать не хотелось.

Вдруг сверху послышалось:

– Чего разлёгся?

Трофим сразу узнал этот голос, поднял голову – и увидел Клима.

– Клим! – радостно сказал Трофим. – Ты это?

– Я. Вставай. Я за тобой пришёл.

Трофим встал, утёр с губ кровь, спросил:

– А государь где?

– Уехал.

– Куда?

– Не спросили! – Клим усмехнулся и добавил: – Он совсем уехал. И посох в руки не взял. Посох за ним несли. Сел в сани, посох рядом положили, и уехал. Говорят, в Кириллов монастырь, грехи замаливать. А про Новгород сказал: ноги моей здесь больше никогда не будет. Ну да что ты о царе всё спрашиваешь? Ты про себя спроси.

– А я что?

– А про тебя сказал, чтоб гнали тебя в шею. Чтобы духу твоего здесь больше не было. Вставай!

Трофим встал, посмотрел на Клима. Клим повернулся, щёлкнул пальцами. Из-за столба вышел служка, вынес Трофимову шапку и Трофимов же сапог. Трофим надел шапку и стал обуваться. Служка ушёл. Трофим обулся, топнул сапогом, подумал и спросил:

– А что царевич?

– Пока что лежит. Илов его лёдом обложил. Никто тронуть не смеет.

– А… – начал было Трофим.

– На! – строго перебил его Клим. – Сказано, чтоб духу твоего не было, вали отсюда! Покуда царь не передумал.

Трофим не спорил. И они пошли из башни. Караула в башне и возле неё не было.

Потом они шли через двор. А дальше – мимо медного крыльца. Проходя мимо него, Трофим снял шапку. Свернули за угол, пошли к крепостным воротам. Снег во дворе был весь истоптан. Клим, посмотрев по сторонам, сказал:

– Все уехали. Дворец стоит пустой. Что здесь дальше будет? Погост!

Трофим не ответил.

– А всё из-за тебя! – продолжил Клим. – Я царя такого никогда не видел. Ну да, может, это к лучшему. Айда!

В крепостных воротах их никто не задерживал.

За воротами Трофим остановился. Клим отдал ему целовальный крест и красную овчинку. Трофим их взял. Клим подал ему шило…

Трофим отшатнулся.

– Как знаешь, – сказал Клим.

– Знаю, – ответил Трофим.

Клим развернулся и пошёл обратно в ворота. Не глядя, бросил шило в снег.

Трофим перекрестился и пошёл своей дорогой – сперва через площадь, а после по пустой Стрелецкой улице, ведущей прямо к городским воротам.

Там как раз пропускали обоз. Трофим спросил, куда они. Ответили: в Москву. Трофим сел в ближайшие сани. У него спросили, кто таков. Он молча показал овчинку. Его больше не трогали. Обоз пошёл.

45

День было холодный, пасмурный, шёл мокрый снег. Трофиму было холодно, правый опухший глаз почти не видел, разбитые губы болели. А ещё очень хотелось есть. Трофим пошарил под рогожей, нашёл кусок чёрствого хлеба и начал грызть его. Человек, шедший рядом с санями, сердито смотрел на Трофима. Это, наверное, был его хлеб. Трофим отвернулся, стал смотреть по сторонам. Смотреть было особо не на что – вокруг было поле, кое-где из-под снега торчали кусты.

Так обоз дошёл до Каринской заставы и остановился перед закрытыми воротами. Все повставали со своих саней. Один Трофим по-прежнему сидел. Каринские стрельцы пошли вдоль обоза, вожатые им кланялись. Стрельцы задирали дерюги, проверяли, что в санях. А как дошли до Трофима, старший из стрельцов сказал:

– А, это ты! На той неделе сюда ехал. Помню! – и даже не стал требовать овчинку, обернулся на ворота и махнул рукой.

Открылись ворота. Обоз пошёл дальше. Шли ещё четыре дня. За это время зажи́ли разбитые губы и с глаза сошла опухоль. Трофим же к нему снег прикладывал, вот глаз и открылся. Теперь Трофим то и дело оглядывался, смотрел обоими глазами, думал, что сейчас увидит, как скачут за ними вслед верховые стрельцы в чёрных шубных кафтанах и злобно кричат: «Где Трофимка Корноухий, падла, царь велит его поймать и предать лютой смерти!» Потому что, думалось, не может царь его простить, просто тогда царь был крепко хвор, а как только ему полегчало, так сразу же послал вдогон.

Но верховых всё не было и не было. Обоз, никем не остановленный, дотянулся до Москвы. Там, за Сретенскими воротами, обоз повернул на Покровку, а Трофим соскочил с саней и дальше пошёл своей дорогой. Пока дошёл до Кремля, никого из знакомых не встретил. А вот в Кремле сразу началось: «Эй, ты откуда такой?», «Где ты был?» и так далее. Трофим на это или отмалчивался, или просто отвечал: «Не твоё дело» и шёл дальше. И за каждым углом ждал, что вот сейчас на него кинутся!

Не кинулись. Зайдя на двор боярина князя Михайлы, Трофим ни с кем не стал якшаться, никому ни на что отвечать, а прямиком пошёл к князю.

Боярин князь Михайло встретил его настороженно, к руке не подпустил, остановил на пороге и спросил:

– Как дела?

Трофим вздохнул и ответил:

– Дела получились грозные. Лучше и не спрашивай, боярин. А то не только мне, но и тебе…

И не договорил, утёрся. Боярин осмотрел Трофима и осторожным голосом ещё спросил:

– Ну а в Слободе что нового?

– Да ничего, всё старое, – уклончиво ответил Трофим. – Вот только государь-царевич Иоанн преставился.

– Чего так?

– Да вдруг разболелся и помер.

– Бывает. – Боярин перекрестился и добавил: – Ну иди, иди. Небось, притомился с дороги.

Трофим поклонился, развернулся, надел шапку и пошёл. Шёл, думал: жив! И царь за ним не посылает! Чего ещё желать?!

Но оказалось, есть чего. Трофим пришёл домой, смотрит, а Гапка сидит на лежанке. Руки на коленках, в новой душегрее, волосы распущены, глаза потуплены. На столе бутыль, два шкалика. Хлебчик, мяско, курка, кашка, колбаски колечко. И ещё одна бутыль, стеклянная, поменьше. Трофим головой мотнул и прошёл прямо, мимо накрытого стола. Гапка зарумянилась…

Ночью она ничего у него не спрашивала, уткнулась ему в бок и даже не сопела, а спала как мёртвая. Трофим лежал рядом, думал: рассказать, не рассказать? Ну а зачем рассказывать? Чтобы самому легче стало? А ей станет каково? Ей и так несладко, он же её замуж не берёт, хоть она сколько раз уже просилась… И не стал будить, рассказывать, лежал ровно, руки на груди сложивши, и видел то государя-царя, то государя-царевича, то Зюзина, то Клима, то Матрёну, то карлу, то Шубу, или как его по имени…

Но Гапку не толкнул, не стал будить, язык не развязал. А завтра, с утра, им уже не до разговоров было, он сразу пошёл на службу.

На службе тоже никому ничего не рассказывал. Да никто у него ничего и не спрашивал, будто он и не уезжал никуда.

И в Москве тоже молчали. Потом только, может, дня через три, объявился слух: царевич в Слободе преставился, и царь по нему крепко горюет. А почему преставился, не говорили. Потом стали говорить: царевича везут в Москву, в Архангельский собор, там будут хоронить. Ещё дня через три привезли закрытый гроб, поставили на амвоне напротив царских врат. А царя всё не было. Царь в Кирилловом монастыре, так говорили, по царевичу горюет. Ни до чего теперь царю! Даже не до Ливонии. И наши сразу всю Ливонию профукали. Но бояре собрались, послали от себя послов. Послы, и с ними Сёмка Ададуров, съехались с литвой и ляхами и заключили с ними мир – поганей не придумаешь, отдали им земель немерено… А царь как сидел в Кирилловом монастыре, так и сидел, и каялся. Очень горевал царь по царевичу, который, говорили знающие люди, в три дня сгорел, как свечка, невесть от чего. Гроб царевича стоял в Архангельском соборе закрытый, народ туда валом валил прощаться. Может, вся Москва, кроме Трофима, там перебывала.

А царь всё не ехал и не ехал. Только в марте по Москве прошел вдруг слух: царь едет! Будто бы отпеть царевича, а на самом деле, говорили, чтобы проучить Москву, как он когда-то проучил Новгород – за мир с литвой. Вот когда страху было! Но вышли встречать всем миром. А он в одном простом возке приехал, в старой овчиной шубе, с лица серый, глаза, как у слепца, пустые, и будто ничего не слышал. Также и на отпевании стоял как неживой, согбенный, но не крестился и не бил поклонов. А потом, рассказывала Гапка, царь головой кивнул – немчин, стоявший рядом (доктор Илов, подумал Трофим), поднял крышку…

И все немо ахнули! Царевич лежал как живой – личико белое, щёчки румяные, а рядом стоял царь – как смерть. Все стали креститься, а он не крестился. Кивнул, немчин закрыл крышку, рынды подняли гроб и понесли в алтарь. А царь развернулся и пошёл. Вышел из храма, сел в свой простой возок и, когда обратно ехал, запускал руку в мешок, зачерпывал горстями серебро, бросал в толпу. Народ кричал, а он как не слышал. И опять уехал в монастырь.

Опять стало тихо в Москве, опять царю было не до неё. Потом вдруг накинули Трофиму десять рублей в год. Трофим накупил Гапке обновок. Гапка примеряла, радовалась, говорила, что это им за службу от царя. Трофим кивал, помалкивал и думал: «Да от какого тут царя, царю давно ни до чего нет дела, царь сидит в монастыре, а тут всем бояре правят, а боярами – боярин Годунов, шурин Фёдора-царевича, наследника. Вот так-то!» Мимо Трофима как-то раз проехал, как мимо вши какой-нибудь – и головы не повернул. Зато Зюзин, тот ещё издалека заметил! И как смазал плетью, так сбил шапку в грязь и, не обернувшись, дальше поскакал. Трофим поднял шапку, утёрся. Гапка как только про это узнала, стала срамить Трофима, говорить, что надо пойти, пасть боярину Борису Фёдоровичу в ноги и показать на Зюзина, у Зюзина теперь силы никакой. Трофим обещал пойти, но не пошёл. Филька на это засмеялся и сказал:

– Ты, Трофимка, стал прямо как царь. Он теперь тоже голоса ни на кого не поднимает, ходит в монашеском куколе, с палкой. А раньше с посохом ходил! Посох золотой, в каменьях! А теперь дрын суковатый. Знающие люди говорят: к беде это, нет посоха – и нет царя. А нет наследника – не будет царства!

Гапка на это зашипела:

– Ты у меня, пёс, смотри, договоришься! Трофим, а ты чего молчишь? В нашем доме – и такие речи!

А Филька ей в ответ:

– Что речи?! Погодите, будут и дела! Слыхали, что творится в Слободе? Поразбежались все оттуда, поразъехались, пустая Слобода стоит, пустой царский дворец! Так скоро будет и у нас! Потому что…

– Трофим! – закричала Гапка. – Ты чего молчишь?!

Трофим только рукой махнул. Но, правда, больше наливать Фильке не стал. Филька обиделся, ушёл.

А Трофим сидел, молчал. И так бы всю ночь просидел. Гапка его едва заманила лечь. И он как лёг, так и лежал, лежал… А после вдруг говорит:

– Это хорошо, что мы с тобой не венчаны. А так вдруг бы ты сыночка родила. А я бы вдруг его со зла да кочергой. И насмерть!

Гапка молчала. Только сопела быстро-быстро. Потом ответила:

– Вот за что нам те десять рублей…

И как заплачет! Как заноет! Трофим её с трудом успокоил.

Успокоил – это так только говорится. Не стало в доме у Трофима жизни. Гапка ходит сама не своя. Трофим тоже сам не свой. Ужинают молча. Спят спина к спине. Утром Трофим проснётся, помолится, перекусит – и на службу. Там опять молчит. День молчит, неделю молчит, месяц. И домолчался б до беды! Но однажды утром призвал его к себе боярин Михайла и говорит:

– Надо ехать. Тебе. Больше некому. Другого не послать, не справится.

Трофим:

– Куда?

– А вот, – начал объяснять боярин князь Михайла Лобанов-Ростовский…

Но это уже совсем другая история, и мы расскажем её в другой раз.

Content

Сергей Булыга
Грозное дело

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45