Максим Замшев

Весна для репортера

© М. Замшев, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Часть первая

* * *

– А ты никогда не думал, почему утро считается началом дня? – Она оторвала голову от подушки, приподнялась на локте и, настороженно поглядывая на меня, прочертила указательным пальцем на моем лбу неровную линию. – А? Ты же у нас умный?

– Нет, не думал. Так повелось. И все этим довольны. – Я не любил этих бессмысленных разговоров, но всегда почему-то ввязывался в них.

В окно заползал слабый, но уже не безнадежный свет, какой бывает только в апреле.

– А ты доволен? – Она изображала, что не замечает мое нежелание продолжать в таком тоне.

– Ну что за глупости ты спрашиваешь? Я-то здесь при чем? – Я слегка повысил голос.

– Ты меня не любишь. – Лицо ее омрачилось.

– Не говори так. – Мне не привыкать бороться с ее дурным настроением, которое время от времени находит на нее.

– Что хочу, то и говорю. – Она сжала губы так картинно и сильно, что они как будто смялись.

– Ладно. Я с этим не спорю.

– С чем?

– С тем, что ты можешь говорить то, что хочешь. – Я сохранял спокойствие.

– Это отчего же?

– Потому что мне это не интересно.

– Что не интересно?

– Спорить с тобой. – Я не удержался от примирительной улыбки.

– А мне интересно.

– Хорошо, давай поспорим.

Я коснулся губами ее уха, потом шеи, потом подбородка. Похоже, она хотела этого в данную минуту сильнее всего остального.

Несмотря на то что я старше ее почти на двенадцать лет, мы прекрасно ладим. Ее зовут Лариса, а меня – Юрий. Мы вместе уже два года. Я работаю на телевидении, а она в парикмахерской. То, что она якобы девушка не из моего круга, меня не смущает. Попросту, мне на это наплевать. С ней мне намного интереснее, чем с другими. Она заполняет мой мир почти целиком, и с каждым днем я все больше ощущаю необходимость в ней. Хотя, положа руку на сердце, я не такой уж привязывающийся к людям человек и всегда с болезненным рвением охранял свое личное пространство. Рядом с Ларисой в этом отпала нужда.

Она – первая встреченная мной в жизни девушка, в которой меня ничего не раздражает, а ее милые чудачества, вроде таких разговоров, как сегодня утром, я готов выносить терпеливо и не без удовольствия. Когда я просыпаюсь в ее постели, осознаю себя вполне счастливым и удачливым молодым человеком. Возможно, в юности я грезил о другой любви. Но кто о ней не грезил? Много ли тех, у кого такие мечты сбылись? Мы с Ларисой проросли друг в друга и не нанесли серьезных повреждений. По мне, это надежней и лучше разного рода сумасшествий и умопомрачений. Долго ли так будет? Надеюсь, что да. Хотя будущего не знает никто. Всякое может произойти. Мой отец любит повторять: Господь никому не дает непосильного креста.

Я никогда не имел проблем с женщинами и не страдал от отсутствия взаимности. Бывало, кем-то увлекался достаточно серьезно, но ни к кому я так не привыкал, как к Ларисе. Это то, что мне надо. Моя женщина.

При всем том не скажу, что она во всем солидарна со мной. Строптивости и упертости в ней хоть отбавляй. Особенно в том, что касается политики. Но наши разногласия, подчас весьма яростные, – всего лишь пикантная приправа к общей гармонии.

Сейчас между нами частенько разгораются довольно эмоциональные диспуты по поводу ситуации на Украине. Не скрою, меня немного беспокоит, что ее зависимость от либеральных блогеров в последние месяцы превысила все допустимые нормы. Она с завидным упрямством, по поводу и без повода транслирует, что нам, то есть русским, не надо было лезть в дела чужой страны. Меня подобная точка зрения возмущает, и я в красках, пользуясь сведениями наших СМИ, описываю ей зверства «майданутых», то, как они издевались над журналистами, избивали милиционеров, бесчинствовали на улицах, мародерствовали; она же парирует тем, что «беркутовцы» тоже хороши и по части пыток сто очков вперед дадут кому угодно, и, конечно же, как пример приводит раздетого украинскими правоохранителями пару месяцев назад усатого парубка Гаврилюка. Приходится признать, что она сильнее верит в свою правоту, чем я. Плюс ко всему я заранее ей прощаю эти креативные глупости, поскольку все же придерживаюсь мнения, что она скорее отдает дань некой неформальной моде, чем действительно заражена «проевропейским бредом». Она же, как я подмечаю, не теряет надежды перетянуть меня на свою сторону. Чуть тревожно, что в этом году политические страсти в нашем уютном мирке прорастают с неудержимостью нахальных сорняков, но, слава богу, у нас пока еще имеется много занятий. И они гораздо более приятные и увлекательные.

Я догадываюсь по звону посуды, что Ларкина мама хлопочет на кухне. Если выйду из комнаты Ларисы и попадусь ей на глаза, она наверняка предложит позавтракать. Наслаждаться утренней трапезой нам придется вдвоем. У Ларисы сегодня выходной, и она непременно захочет еще понежиться в кровати, а отец моей возлюбленной отбыл на работу час назад. Я слышал, как он с особой, нарочитой отчетливостью проворачивал ключ в замке. Лара как-то рассказала мне, что ее отец пару раз забывал закрывать дверь в квартиру, за что получал изрядную порцию критики, и теперь перманентно старается убедить домашних в своей аккуратности.

Родители моей девушки хоть и были, как говорится, людьми «старорежимными», тем не менее с первого моего прихода не возражали против того, чтобы я остался на ночь. Они сразу же окружили меня заботой, уверенно, хоть и не без осторожности, поднимая мой статус от приятного молодого человека до перспективного жениха. Когда же претендент на роль тестя выяснил, к своей неописуемой радости, что мы болеем за одну футбольную команду, а потенциальной теще удалось удостовериться в моей московской прописке, я стал для них, что называется, «в самый раз». Они были простыми, добрыми, достаточно ясными для меня людьми, прожившими свою жизнь так, как сумели. Совсем недавно с отцом Ларисы мы провели несколько незабываемых вечеров у телевизора в яростном совместном болении за наших олимпийцев. Ох, каким был финиш лыжника Легкова! До сих пор мурашки по коже…

Лариса между тем характером не походила ни на отца, ни на мать. Обычную житейскую логику в ней заменяла какая-то другая, порой необъяснимая. Меня, например, поражало, что Лара, окончив школу с отличием, не пробовала никуда поступать, а пошла на курсы парикмахеров и устроилась в обычную цирюльню. И все пять лет, что она там проторчала, ей ни разу не пришло в голову что-то изменить в своей жизни. Когда я заводил разговор на эту тему, она удивленно поднимала брови и лепетала: «Ну, у меня же есть ты. Зачем мне что-то еще? К парикмахерской я привыкла. Там работают славные девочки. У меня много клиентов. Если станешь знаменитым и разбогатеешь, ты же дашь мне деньги на собственный салон? Да?» Я послушно кивал, хотя совершенно не представлял, каким образом я заработаю столько денег.

Я знал, что она крайне негативно относится к деятельности моего отца, но из уважения ко мне никогда не подчеркивает этого. А при встречах, сравнительно нечастых, общается с ним очень любезно. Отец, скорей всего, не в курсе, с какой ярой «сторонницей либеральных ценностей» связался его сын.

Надеюсь, Лариса скоро многое пересмотрит…

– Кто-то, кажется, собирался вставать… – Она сладко потянулась, слегка задев меня плечиком. – Тебе ведь скоро идти на свое телевидение? Так?

– Ты как всегда права. Сейчас встаю. Тебе хорошо было?

– Не надоело спрашивать одно и то же?

– Не надоело. Отвечай!

– Хорошо, конечно. Сам не видел?

– Ну, я так. Для уверенности. – Я нашел ее руку, положил себе на грудь.

«Эх. Не ходить бы никуда, а пролежать целый день в постели рядом с ней».

– Почему у нас выходные так редко совпадают? – Лариса прочитала мои мысли. – Неужели ты не можешь попросить поставить твои смены так, чтобы мы почаще бывали вместе?

– По-моему, мы очень много времени проводим вместе.

– Это по-твоему. – Лариса опять надулась.

– Не начинай. Я же не сам составляю себе график. Приходится мириться с тем, что есть.

– С тобой невозможно, – выдохнула она разочарованно. – Ладно. Иди. А я воспользуюсь законным выходным и посплю еще, раз ты так бессовестно меня оставляешь.

Я спустил ноги с кровати, нащупал тапочки и отправился в ванную смывать с себя последние остатки сна. Душ и бритье взбодрили меня. Когда я вышел, мне показалось, что в квартире очень холодно. Даже мурашки поползли по спине.

– Юра, вы сегодня чай или кофе? – Это мама Ларисы, Марина Александровна. Голос у нее ровный и приветливый, почти стерильный. – Я погладила вам рубашку и брюки. Они в гостиной, на вешалке.

Привычная, ничего не значащая добропорядочная вежливость. Чем люди старше, тем легче им скрывать свои чувства. Наверное, потому что чувства уже не такие сильные.

– Доброе утро, Марина Александровна. Вкусно пахнет. – Я демонстративно втягиваю воздух. Заинтересованно улыбаюсь. Роль почти родственника меня давно уже не тяготит. Доля лицемерия в наших с ней отношениях не так уж и велика, чтобы раздражаться и что-то стремиться изменить.

– Доброе, доброе. У вас усталый вид. Работа отбирает много сил? Сейчас ведь такое творится с этой Украиной! Просто страх. Жили себе, жили спокойно. И тут такое! Не высыпаетесь?

– Да как будто выспался. – Я понимал, что к моему виду ее речи не имеют ни малейшего отношения.

– И сколько же спали, если не секрет? – Она ловко, одним движением сняла яичницу с потрескивающей сковородки и положила в мою тарелку. Поджаренная яичная масса издала еле слышной шлепок. Марина Александровна стойко верна заблуждению, что утром мужчины предпочитают яичницу всему остальному, и готовя ее утром, женщины как будто немного им угождают.

– Часов пять или что-то около того…

Какое ей по большому счету делу, сколько я спал?

– Мм… – Она сокрушенно покачала головой. – Маловато. Вам надо себя беречь. Пейте, пейте кофе. Я сварю еще. – Мне стало немного не по себе оттого, как она пристально меня разглядывает. – Вы знаете, я раньше как-то нечасто смотрела ваш канал, а теперь пристрастилась. Мне очень нравится. Вы такие молодцы! Так много интересного.

– От меня не так уж и много зависит. Я обычный редактор новостей. Политику канала формируют совсем другие люди.

– Не скромничайте. – Она улыбнулась почти заговорщицки и встала со стула, чтобы заняться приготовлением второй порции кофе, о которой я ее, между прочим, не просил.

– Я удивляюсь, – она сделала огонь в конфорке совсем слабым, – неужели вам никогда не предлагали работать в эфире? Вы ведь такой фотогеничный! И голос у вас приятный! Думаю, вы бы очень хорошо вписались.

Зачем она это затевает? Не терпится огорошить приятельниц известием, что жениха ее дочери показывают по телевизору? Но я не раз говорил при ней, что совершенно не рвусь в кадр. И щенячьего восторга от причастности к нашему ТВ не испытываю. Не говоря уже о том, что редактор и ведущий – два совершенно разных вида деятельности. Ведущий все время исполняет чью-то волю – продюсеров, начальства, владельцев канала, потенциальной аудитории, вечно подстраивается под прихоти формата и конъюнктуру. Редакторам в этом плане легче. Особенно редакторам новостей. Новость она и есть новость. Отработал смену – и гуляй. Главное, не терять внимания и исполнять все профессионально. Страна тебя не видит, не знает и знать не хочет. А вот тем, кто без конца в кадре, не позавидуешь. Эти несчастные почти не принадлежат сами себе и, постоянно высказывая чужое мнение, перестают в итоге иметь свое. Чужие мнения все вытесняют. Самое любопытное, что у многих из них происходит такая диковинная оберация, что им кажется, будто они высказываются от себя. Мне это ни к чему. Публичность меня не привлекает. И та ответственность и нервотрепка, которые ей обязательно сопутствуют. Мне достаточно наблюдений за отцом, много лет томящемся в тисках бесконечных обязательств и фактически не имеющем возможности вырваться из круга воззрений своих политических единомышленников. НЕ хочу я всей этой кутерьмы. Мне и так хорошо. Меня устраивает то, что у меня есть, и я не жажду что-либо менять. Как это объяснить немолодой уже женщине, ни секунды не сомневающейся в том, что попасть в экран телевизора это мечта каждого человека? И стоит ли объяснять?

– Меня все устраивает пока. Всему свое время, – отвечаю я уклончиво и не конкретно.

– Ну, вам виднее.

Похоже, она убеждена, что я лукавлю или что-то скрываю.

Марина Александровна берет с холодильника пульт от телевизора и находит канал, где я работаю. Зачем она это делает? Хочет таким образом угодить мне? Думает, мне это интересно? Или ожидает, что я обрушу на нее поток интереснейших комментариев? Раскрою всю подноготную эфира? Поведаю об интересных знакомствах? С экрана один из наших корреспондентов на Украине с наигранным воодушевлением на фоне каких-то плохо определяемых рассказывает о народном подъеме на Донбассе. Затем картинка меняется, и только что исключенный из Партии регионов депутат Рады Царев, здоровенный малый с детскими глазами, проклинает новые киевские власти, называя их нацистской хунтой и душителями собственного народа. Марина Александровна тревожно хмурится и покачивает головой.

– Лариса спит еще? – Ее вопрос звучит весьма неожиданно. Украинский кризис взволновал ее совсем ненадолго.

– Сказала, что подремлет. А я побегу сейчас. Мне уже пора… Спасибо за завтрак.

Я решительно встаю из-за стола и ретируюсь в коридор. Сваренный для меня добавочный кофе так и остается на плите.

Перед тем как уйти, заглядываю в комнату Ларисы. Она, похоже, не спит, но хочет, чтобы я думал иначе. Эх, притвора!

Ее лицо повернуто ко мне. Светлые тонкие волосы касаются и ее щек, и примятой подушки. Крылья носа тонки, словно лепестки миниатюрной лилии. Губы припухлые и по-детски наивные. Подбородок чуть велик, на нем сходится движение лица – сходится гордо и независимо, заставляя окружающих предполагать характер неуступчивый и капризный. Она старается дышать как можно тише: боится выдать себя. Я ее разгадал, но пусть она остается в неведении. Это так мило… Хотя… Притворство женщину может далеко завести. Может быть, она притворяется не только в мелочах… Тьфу! Что это я? Не мои это мысли… Правда, время какое-то смутное… Апрель 2014-го… Двадцать четырнадцать, как теперь модно говорить…

* * *

Московский апрель еще не оторвался от проснувшейся земли и пока безнадежно тонул в лужах, которые приходилось обходить или перепрыгивать, чтобы не промочить ноги. Достаточно одного солнечного дня, и все это засохнет, оставив на земле грязноватую сухую корку. В центре города это всегда почему-то происходит быстрее, чем на окраинах. Словно солнечные лучи до городского захолустья добираются в последнюю очередь.

Лариса вместе с родителями обреталась как раз в таком захолустье, в Перове. Райончик этот, даже среди московских новостроек, выделялся особенной какой-то бесприютностью. Я, признаюсь, не трепетал от радости, когда мне доводилось перемещаться по нему пешком в темное время суток. Опасность потенциально исходила от каждого, кто попадался навстречу. Обругать или, что еще неприятней, врезать тебе тут совершенно безнаказанно мог любой, кому ты чем-то не понравился. Со мной, правда, такого никогда не случалось, но несколько раз я видел серьезные пьяные стычки, полные злобы и агрессии. Однажды я даже, преодолев страх, чуть не встрял в историю – так меня возмутило, что трое напали на одного, но как только я попытался урезонить хулиганов строгими окриками, они вдруг разбежались в разные стороны, бросив меня с несчастным, которого до этого мутузили. А вскоре появились полицейские, и мне пришлось потратить изрядное время, чтобы объяснить им произошедшее. Пострадавший же отказался писать заявление и поковылял куда-то, потирая поясницу и поругиваясь вполголоса. Никакой благодарности ко мне он, судя по всему, не испытывал.

Сейчас перовский ландшафт походил на проснувшегося после вечеринки человека, которому необходимо как можно скорее привести себя в порядок. Все было каким-то неряшливым, неухоженным, несчастным, алчущим лучшего и обретающим его. Проходя через двор дома Ларисы, я услышал истерично громкий разговор двух маргинальных личностей: мужика с толстовской бородой и выпученными глазами и тетки с лицом, в чьи поры грязь, казалось, въелась навсегда. Мужчина сидел на скамейке довольно вальяжно, видно было, что он еще не очень пьян и наслаждается своим авторитетом в кругу себе подобных; существо женского пола расположилось на краешке и заглядывало в воспаленные глаза собеседника заискивающе.

Мужик басил:

– В чем я был не прав?

Дама вторила ему:

– Ты во всем был прав. Во всем, – и качала головой с грязными лохмами.

Но он театрально не удовлетворялся ее покорностью и не унимался:

– В чем я был не прав?

Дальше я уже не расслышал. Они были частью того безнадежно печального мира, от которого каждый нормальный человек пытается отгородиться непроницаемой стеной. Вряд ли эти эмоциональные собеседники что-нибудь слышали о готовящемся референдуме в Луганске и Донецке… Какое милое у нас тысячелетие на дворе… Едва ли Пастернак это писал про них… Моя мама обожала Пастернака и всегда пыталась привить это обожание мне. У нас дома в книжных шкафах стояли почти все его переиздания. Разного цвета и толщины корешки… Иногда скромные, а иногда аляповатые… Зачем матери столько книг Пастернака, я не знал. Может, неудовлетворенная в детстве страсть к коллекционированию… Или просто неудовлетворенность жизнью…

Метро, как всегда в этот час, кишело народом. Люди спешили куда-то, нервничали из-за очередей к билетным автоматам, старались как можно быстрее втиснуться в вагоны, заполненные под завязку, а потом хмуро ждали своей остановки, боясь пропустить момент, когда надо будет пробираться ближе к выходу. Час пик! Ахиллесова пята больших городов. А в Москве уже не пята, а какая-то неизлечимая гангрена на органах, отвечающих за перемещение народа. Есть еще и пресловутые пробки. Но это для тех, кто хочет ощущать себя покруче.

Я не умею водить машину. Многие мои коллеги-мужчины относятся ко мне из-за этого с тайным презрением. Но мне все равно. В метро хоть и не всегда удобно, зато риск непредвиденных опозданий сводится к нолю.

Сегодня, как и вчера, как и десять дней назад, ничто в Москве не напоминало, что совсем недавно мы стали больше на целый Крым. Люди боролись за жизнь в большом муравейнике и не размышляли о том, кто их в этот муравейник поместил.

* * *

От метро «Парк культуры» до мрачновато-серого и безнадежно казенного здания АПН, где располагался наш канал, мне пришлось идти очень быстро, почти бежать, чтобы успеть к началу смены. Опоздания у нас караются строжайшим образом. Никакие оправдания не принимаются. Медиа – это как армия. У каждого свой маневр. И исполнять его нужно строго, без самодеятельности.

Привычно показав бесконечно напускающему на себя деловитую строгость охраннику пропуск, я устремился к лифту, чтобы подняться в офис одного из информационных сердец страны – телеканала «Ньюс». Выйдя на нашем этаже, попадаешь в другой мир.

Люди перемещаются, на первый взгляд, хаотично, но у каждого своя миссия: кому-то надо встретить гостей, кто-то спешит к рабочему столу, а кто-то в монтажную или на выезд. Секретарши переносят туда-сюда бумаги и кофейные чашки, и все при этом изображают такую занятость, что не обращают друг на друга никакого внимания, и только боязнь столкнуться лбами заставляет все же замечать сослуживцев. Я на ходу обмениваюсь со знакомыми короткими приветствиями и прохожу на свое рабочее место. Классический офисный «триумвират»: компьютерный стул, компьютерный стол и сам компьютер.

Большой зал, или, как его теперь называют, «ньюсрум», пахнет по-особому. Наверное, люди, напряженно выискивающие новости в мировых информационных агентствах и транслирующие в эфир, выделяют ни на что не похожие запахи, которые тут же смешиваются с ароматами разных парфюмерий, офисного пота и казенной мебели.

Мой сослуживец Коля Васькин поднимает руку, приветствуя меня. Это любопытный персонаж. Один из немногих на канале, кого я выделяю. Что-то есть в нем такое, что делает общение с ним легким и ни к чему не обязывающим. В отличие от прочих сотрудников «Ньюса» он, как мне кажется, не утратил живости и не превратился в робота, постоянно ожидающего нажатия начальственной кнопки. Внешностью он тоже отличается незаурядной. Его худоба какая-то острая и интеллигентная. И это при том, что больше всего он любит поглощать пиво и торты. Коля должен был бы давно превратиться в толстяка, но этого не происходит. Кулачок у него маленький, но рука жилистая, с напряженным синими венами; лицо бледноватое, но не болезненное.

– Привет. Как ты? – Вопрос, в наше время почти никогда не предполагающий подробного ответа, но показывающий, что у спрашивающего вполне лояльное отношение к тому, у кого он этим интересуется.

– Терпимо. – Таким ответом я демонстрирую, что все в порядк, е за исключением того, что в общем в мире все довольно дерьмово.

– Ты только пришел? Взмыленный весь…

– Да. Уф… Едва не опоздал.

– Так ты же не за рулем вроде? В пробках не стоишь.

– Ну и что? Те, кто пользуется общественным транспортом, тоже иногда задерживаются.

К разговору начали прислушиваться наши доблестные сослуживцы.

– Ладно, не кипятись. Это не так важно. Ты, похоже, не знаешь, что произошло. – Коля чуть прищурился, будто пытался лучше разглядеть мою реакцию.

– И что же?

– Демину уволили.

– Что? Не шутишь?

– Какие уж тут шутки…

Эта была действительно поразительная новость.

Нина Демина – знаменитая ведущая вечерних новостей, красавица, лицо канала. Можно было представить, что начальство расстанется с кем угодно, только не с ней. Ее позиции выглядели незыблемыми. Она была едва ли не самый популярной телеперсоной в стране и неизменной героиней светских хроник. Ее муж Федор Демин – известный продюсер, один из основателей музыкального вещания в стране. У них счастливейший брак и двое очаровательных сыновей. Условно мы были коллегами, но все мое общение с ней сводилось к вежливым приветствиям при крайне редких встречах и обменом ничего не значащими репликами. Иногда мне было любопытно, известно ли ей, кто мой отец? Но не спрашивать же ее об этом! Совсем недавно я листал оставленный Ларисой на столике в гостиной журнал «Семь дней», где наткнулся на умильно-сладкий материал о семействе Деминых. Текст изобиловал постановочными фото в разных интерьерах. На каждой из них Нина безмятежно, с беспрекословной уверенностью в своем будущем улыбалась, обнимая то мужа, то детей. Кстати, Лариса, заметив, что я остановил взгляд на журнальной странице с Нининой фотографией, отвесила по ее поводу пару язвительных замечаний. Видимо, она запомнила, как на нашем новогоднем корпоративе, куда я в этом году впервые явился не один, а с Ларисой, в один момент я и Нина оказались вместе около столика с бутылками. Она попросила налить ей вина, что я с удовольствием исполнил. После этого мы поболтали несколько минут о том, что вечеринка в этот раз удается на славу. Лариса тогда отходила в дамскую комнату. Когда вернулась, я познакомил ее с Ниной. Девушки не улыбнулись друг другу и даже не покивали. Обе они очень красивы… Нина тогда почти сразу удалилась… Потом Лариса предъявила мне, что я как-то слишком уж нежно разглядывал нашу ведущую… Я только посмеялся в ответ. Она не унялась и продолжила возмущаться. По ее мнению, Нина вела себя со мной на той вечеринке очень не скромно. Я, помню, покрутил пальцем у виска… Чего только не выдумает девушка с обостренным чувством собственности!

– Ты вчерашний деминский эфир не видел? – Васькина увлекала возможность первым сообщить мне сенсацию.

– Нет.

– Хм, все с тобой понятно. Посмотри в Интернете. – Он растянул губы, но улыбки не вышло. Набивал себе цену: мол, нету времени пересказывать.

– Лучше расскажи. Некогда.

– Ну, был в ее программе сюжет о Крыме. Как там все теперь духоподъемно! Сколько все ждали этого чуда! Картинки соответствующие. И в подтверждение этого берут интервью у одного нашего морячка-черноморца. А он возьми да и скажи: хуже, мол, стало. Надбавку за пребывание за границей сняли, на все посты двигают бывших украинских офицеров, перешедших к нам на службу, с жильем проблемы как были, так и остались, и так далее.

– Ого! Круто.

– Похоже, Боссу из Администрации Президента позвонили и хорошенько шею намылили. Говорят, он так орал на Нину, что слышно было чуть ли не на весь этаж.

– А кто же будет ее программу вести?

– Она теперь уже не ее. Привыкай. Откуда мне знать, кто будет вести? Без нас с тобой, поди, разберутся. Может, и закроют совсем ее программу.

– Ну это вряд ли…

Следующий час я интенсивно редактировал тексты новостей и ставил их на ленту. Главные сообщения, конечно, были с грифом «срочно» и касались Украины. Так продолжалось уже несколько месяцев. Юго-Восток пылал, во многих городах противники Евромайдана вступали в уличные схватки с оппонентами. Мы не скрывали своей симпатии к ним. В Киеве бесчинствовали «свободовцы», карая всех, кто был недоволен революцией, а новая украинская власть ударилась в диковинную и бессмысленную ксенофобию. Их мы всячески осуждали. Из США России грозили весьма нервно. Европейцы тоже возмущались тоненькими, петушино-гневными голосами. В воздухе всерьез попахивало порохом. На моей памяти такой заварухи с нашим непосредственным участием еще не было.

Через час у меня выдалась короткая передышка. Я откинулся на спинку стула и в тысячный раз увидел ту же самую картину, что и всегда. Люди, мониторы, экраны, ложная глубокомысленность на лицах, дежурная вежливость коротких реплик, стук пальцев о клавиатуру. Искусственно корпоративный дух, где каждый другому никто, но при этом все делают одно дело.

Я не строю никаких иллюзий по поводу своих коллег, поголовно считающих себя частью некого элитного сообщества. Они любят отдыхать за границей, ходить в дорогие клубы, ездить на машинах, посещать вечеринки. Кому-то это удается в большей степени, кому-то – в меньшей, но все стремятся к такой жизни, полагая, что заслуживают ее. Им все равно, на каком канале работать и что вещать. Лишь бы быть у телевизионной кормушки. И даже те, кого берут на небольшие зарплаты, задирают нос с первого своего телевизионного дня, неумело щеголяя профессиональным жаргоном. (Я и сам, как только пришел на телевидение, чуть было не поддался этой заразе, но быстро опомнился.) Может быть, поэтому на канале нет людей, с которыми я проводил бы время вне работы.

Нина Демина выделялась на общем фоне. В ней не было той взвинченной дисгармонии и неестественности, что корежила многих «эфирных людей». Она не корчила из себя звезду, держалась просто, одевалась неброско и элегантно. Когда она беседовала в студии с гостями, выглядела умнее и просвещеннее иных «спецов» современного разлива. Жаль, что все так вышло… Может, позвонить ей? Нет. Это лишнее. Нас ничего не связывает, кроме того краткого разговора на вечеринке, который так раздражил Ларису. Представляю, как она сейчас переживает. Как же она с ее-то опытом проморгала этот сюжет? Почему не отсмотрела его заранее? Ведь ясно же, что это скандал! Мы не «Эхо Москвы» и не «Дождь». Нам можно только то, что можно. Как получилось, что никто из ее группы не предупредил ее? Хотели подставить? Или здесь что-то другое? В конце концов, правды все равно никто не откроет. Да и какое мне до всего этого дело! Я маленький человек. Редактор. Просто жаль Нину. Хотя ей-то что до моей жалости…

Пока есть немного времени, надо позвонить маме.

– Мам, у меня все в порядке. А как у вас? – Все родители, как правило, убеждены, что если ребенок не звонит, значит, у него что-то произошло.

– Да все как обычно. Ничего интересного! Во сколько ждать? – улавливаю в тоне заботу и надежду. Маме не очень-то по душе, когда я остаюсь у Ларисы. Хотя она это, как и положено интеллигентке, тщательно маскирует.

– Я еще не знаю, где буду сегодня ночевать, дома или у Ларисы.

– Приезжай лучше домой. Выспишься нормально. Мы с бабушкой что-нибудь вкусное приготовим…

– Мам! Я и у Ларисы высыпаюсь. Завтра обязательно дома буду. Не волнуйся…

– Ну, тебе виднее… – Мать вздохнула, помедлила, словно ожидая от меня еще чего-то, потом произнесла сухо: – Хорошего дня.

– Спасибо. Пока. Целую.

Моя мама уже несколько лет не работает. Отец ей строго-настрого запретил даже помышлять о том, чтобы ходить на службу, после долгой беседы с лечащим врачом, в которой тот открыл весь ужас переутомления для ее сердечной недостаточности. Она преподавала сольфеджио в музыкальной школе, переживая успехи и неудачи каждого ребенка как свои, что, по мнению докторов, и расшатало ее здоровье. Тем не менее, сидя дома, она стала еще более впечатлительной. Может быть, из-за того, что нас с отцом часто не бывает дома? Или у нее появилось много свободного времени и, кроме тревоги, иногда нечем заполнить жизнь? Хотя, казалось бы, ей не должно быть скучно. Недавно к нам переехала бабушка, и они стараются развлекать друг друга, обсуждают телепрограммы из серии «Давай поженимся» и сюжеты бесконечно клонируемых сериалов. Я обязательно звоню маме хотя бы раз в день. И с работы, и от Ларисы, и из других мест. Без этого я становлюсь сам не свой, будто ее терзания передаются мне. Когда набираю ее номер, кажусь себе хорошим сыном.

Как только я возвратился и сел за свой стол, к нам заглянул Босс, наш генеральный директор, Леонид Сергеевич Кабанов, в прошлом телезвезда, а ныне крупный теледеятель, рослый блондин с волевым подбородком и большими холодновато-синими глазами. Он всегда выглядит очень эффектно. Тщательно следит за собой. Его появления в редакторской комнате – огромная редкость. Что же привело его к нам?

– Громов! Вы мне нужны. Я жду, – отчеканил он и сразу же вышел.

Вот это номер! Я-то ему зачем понадобился?.. Что ему от меня нужно? Сложно даже предположить. Сокращение? Для этого есть другие люди…

Я поднялся и поплелся к двери. Оказывается, он нетерпеливо ждал за дверью. Вот это номер.

Мы в полном молчании пошли в строну его кабинета. Сам пришел за мной! Какая честь. Или просто мимо проходил?

В приемной секретарша Кабанова, миловидная, очень бойкая и проворная натуральная брюнетка по имени Кристина, встретила нас таким радушным взглядом, словно ждала нашего появления всю свою сознательную жизнь. Не нас, конечно. Его. Но и мне от взгляда кое-что перепало.

До этого я бывал в кабинете Босса только один раз, когда меня принимали на работу. Мои будущие сослуживцы тогда удивлялись тому, что Кабанов пригласил меня на собеседование лично. Я претендовал на скромную должность выпускающего редактора новостей, и мою профпригодность вполне мог оценить сотрудник и рангом пониже. Но, вероятно, Леониду Сергеевичу не терпелось взглянуть на сына Василия Громова, своего давнего оппонента. Я опасался, что он захочет отыграться на мне, поставить меня в неловкое положение, создать мне неприемлемые условия для работы, но этого не произошло. Более того, потом я видел его только на общих планерках, да и то издалека. Никакого особого отношения начальник ко мне не демонстрировал. Едва ли Кабанов знал, что я не поставил в известность отца о своих намерениях работать на канале «Ньюс», а тем более – что я вообще давно не делюсь с отцом своими планами. Только ставлю его перед фактами. И то по умолчанию…

Босс пропустил меня вперед, а потом с любопытством смотрел, как я устраиваюсь на стуле около его стола. Видимо, он заметил мое волнение.

– Недоумеваешь? – Он сел на свое место и, облокотившись на спинку кресла, по-хозяйски перешел со мной на «ты». Молва гласила, что это говорило о его хорошем настроении и расположении к собеседнику. «Вы» по отношению к подчиненным в его устах, как правило, таило угрозу.

Я кивнул.

– Ты, конечно, уже слышал про то безобразие, что допустила в эфире Демина?

– Да, слышал. – Мне неприятно было отвечать на этот вопрос.

– И что скажешь?

– Я пока не в курсе всех деталей. Да и не мое дело.

Неужели он ждал от меня, что я стану проклинать Нину?

– У тебя что, своего мнения нет? – вспылил Кабанов. – Отец-то твой вон по любому поводу в любой программе свой пятачок вставляет, а ты – «не мое дело».

– Мой отец здесь ни при чем. Мы разные люди.

Все-таки добрался до отца. Черт! Какой дурацкий разговор! И это, видимо, только начало.

– Ладно, скажу одному тебе. – Он привстал и нагнулся ко мне через стол, добавляя конфиденциальности последующему. – После скандала с Деминой наверху дали указания срочно искать новые лица для эфира. Нужны молодые, не ангажированные, толковые. Я выбрал тебя.

Он сел и шумно выдохнул.

– Шутите? При чем здесь я? – Я не смог сдержать удивления. – Да я же никогда не вел эфиров!

– Ничего. Обучишься. Парень ты молодой. Сметливый. – Он немного, как мне показалось, гаденько улыбнулся. – На войне как на войне. Ты же понимаешь, что война только начинается. И не только информационная. Такие, как Демина, больше не пригодятся. Это вчерашний день. Острота нынешнего момента до них никогда не дойдет. Вы с отцом наверняка обсуждаете дома нечто подобное. – В его голосе появились сахарные интонации.

Не было смысла во второй раз сообщать ему, что отец это отец, а я – это я. Зачем он вообще его приплетает? Внутри зудело «отказаться, отказаться».

– Надеюсь, ты согласен. От таких предложений не отказываются. Такой шанс выпадает раз в жизни.

– Я согласен.

Кто-то это сказал вместо меня… Ужас. Кто-то во мне… Почему? Но у меня вдруг кончились силы, для того чтобы этого другого во мне как-то урезонить.

Кабанов выглядел удовлетворенным.

– Ну вот и славно. Слушай тогда сюда. Черепанов – ты ведь знаком с ним? – тебя проинструктирует, как и что. Постарайся вникнуть во все как можно быстрее. Скажу тебе по собственному опыту: вести эфиры не такое уж и хитрое дело. Обучишься быстро, я уверен. Это еще не все. Завтра пилотно проведешь дневные новости здесь, в студии, а послезавтра вылетишь в Киев. Нужны острые сюжеты о том, как там стало плохо после Януковича, какие безобразия творят нацики – одним словом, полная разруха, бардак, беспредел и так далее. Сообразишь, в общем. И еще… Тебя встретит в аэропорту один товарищ из посольства. У него есть для нас что-то сенсационное. Бомба. Готов ее взорвать? – Кабанов хохотнул.

– Что за бомба? И почему именно я?

– Не именно ты. А свежий корреспондент. К старым, как я тебе уже объяснял, доверия у зрителей немного. Уяснил? А что за бомба – разберемся. Те, кто вышел на посольского и хочет нам что-то передать, пока играют втемную.

– А дипломат почему не может по своим каналам информацию распространить? Зачем нужен эфир?

– Это тоже условие той стороны. Материалы они согласны передать только корреспонденту и только с условием, что они появятся в эфире.

– А если там что-то, что нельзя демонстрировать?

– Сказал же – разберемся. Вопросы есть еще?

– Больше нет. Пока…

– Формальности решим в рабочем порядке. Платить тебе, конечно, теперь будут по-другому. Из Киева сперва выйдешь с парой включений из Рады, потом желательно на улице записать пару-тройку интервью с недовольными Майданом. Потом товарищ из посольства тебя проинструктирует, встретишься, с кем надо, и назад в Москву. Будь осторожен. Если что, соединяйся со мной напрямую. Вот мой мобильник. Безопасный…

Он хмыкнул, что-то черкнул на визитке и протянул мне.

– Ну, конфиденциальность, конечно, полнейшая. Если что, шутки никто шутить не станет.

Я вышел из кабинета. Кристина оглядела меня заинтересованно. В голове негромко шумело. Хотелось кофе.

* * *

Около моего рабочего места меня уже поджидал Аркадий Семенович Черепанов, продюсер всего информационного вещания «Ньюс», худощавый дядька с длинным, чуть скошенным вправо носом. Сам пришел. Не позвонил, не вызвал… Какая честь! А как быстро его известили! Или он был осведомлен о своей задаче заранее, еще до моего разговора с Боссом? Он очень давно крутился на телевидении и, как я полагаю, тосковал по тем временам, когда «люди из ящика» в либеральном запале свободомыслия могли почти все, даже снять с работы крупного чиновника. Теперь телевидение служит для другого.

– Громов, пошли ко мне. Буду тебя учить уму-разуму.

Все, кто присутствовал в комнате, слышали это и наверняка, как только я уйду, начнут сплетничать. Ну и пусть!

Телевизионный курс молодого бойца эфира в исполнении Черепанова был кратким, но очень содержательным. Я уяснил за какую-то пару часов, как держаться перед камерами, куда смотреть, как артикулировать, как следить за хронометражем и многое другое. В конце он похлопал меня по плечу и улыбнулся, обнажив прокуренные темноватые зубы:

– Главное, не тушуйся! Все поймешь на практике. Это как машину водить. Пока за руль не сядешь – ничего не поймешь. – Таким было его последнее напутствие. Любопытно, он тоже в курсе, что я машину не вожу. Мне показалось, что Черепанов не особо верит в меня. На мой вопрос, как мне взаимодействовать со съемочной группой, он засмеялся и ушел. Когда я вернулся на свое фактически бывшее уже рабочее место, Васькин оглядел меня подозрительно и даже немного враждебно:

– Тебя переводят в ведущие?

– Быстро тут новости распространяются.

– Мы же информационный канал. Да и Черепанов, пока тебя тут дожидался, кое-что нам поведал. Так что не таись.

– Я не таюсь.

– Ты же никогда ничего не вел! Кому это в голову пришло? – Он был похож на служебного пса, взявшего след. Я не ожидал от него такой явной недоброжелательности.

– Кому-то пришло.

– Понятно. Подменять тебя на ленте пока поручили мне. Если ты только с завтрашнего дня ведущий эфира, не соблаговолишь ли сегодня еще поработать в прежнем качестве? А то мне тяжело за двоих.

– Легко. – Я не настроен был сейчас с ним ссориться.

– Новости будешь вести? Или авторскую программу?

– Начну с новостей. А там посмотрим…

Васькин отвернулся от меня. Обиделся? Вроде не на что…

К концу смены некоторое напряжение, возникшее между нами, рассеялось. Васькин предложил выпить по чашке кофе в нашем буфете. Однако одним кофе мы не обошлись и заказали по рюмке коньяка с разными бутербродами. Васькин сдал свое авто в ремонт и потому мог себе позволить, как он сам выразился, «граммульку». Плюс ему, видно, было охота поболтать со мной, выспросить, что же случилось такое, что меня из редакторов перевели в эфирные ведущие. Выпив, он выждал паузу, пару раз вдохнул, потом изрек:

– Слышал про Нину?

– В смысле? Ты же мне все рассказал уже. Что-то еще? Сенсационное?

– Как сказать. Демина, оказывается, сегодня утром вылетела в Киев.

– Чего она там забыла? – Я насторожился. В Киев нынче просто так не летают. Тем более разжалованные телезвезды.

– Это еще что. Догадайся, в компании с кем?

– И с кем же? Давай не тяни.

– С недавно покинувшим места заключения олигархом Хороводским. Туда целый десант высадился. В основном из тех, кто считает Крым оккупированной Россией территорией.

– А с какой целью?

– Видимо, будут проклинать кровавое гэбье и полицейский режим.

– Странно. Не Нинина это компания. Как они ее туда затянули? Может, это на фоне эмоций после увольнения?

– Не исключено. Кто знает…

– Любопытно это. Но нам-то с тобой до этого что за дело? Я с ней не общался почти. А ты?

– Я тоже. Слушай, а ты не боишься завтра опозориться в эфире?

– Боюсь. – Я вылил остатки своего коньяка в кофе.

– Может, из тебя будут лепить «лицо канала»? А? Вместо Нины?

– Не фантазируй. Босс сказал, что наверху требуют новых лиц. Я сам удивлен, что меня дернули по этому поводу. Сидел себе тихо. Никого не трогал. И вдруг – в эфир…

Чую, что он хочет спросить, не причастен ли к этому мой отец, но сдерживается. Боится, что я рассвирепею.

– Прямо кадровая революция. Давай еще по пятьдесят?

Я отказался. И первые-то с трудом в себя протолкнул.

Постепенно наш разговор расклеился, и Коля засобирался домой. И мне пора!

На выходе мы встретили Кристину. Она курила и мечтательно, сквозь кутерьму машин, разглядывала противоположную сторону Садового кольца.

– О, Крис, – обрадовался Васькин, – ты на руле? В наши края? Подбросишь?

– Поехали. – Девушка затушила тонкую сигарету о край высокой, стального цвета урны.

Со мной они оба простились очень любезно. Я заметил, что Кристина умело покачивает попой, когда идет. Забавно!

На улице заметно потеплело. Луж почти не осталось.

* * *

Я постоял немного, вдыхая весенний воздух пополам с бензином. Мне стало немного не по себе. Во рту не проходил гадкий коньячный привкус. Почему-то резко озябли руки.

Что мне теперь делать? Как пристроить себя и окружающих меня людей к новой ситуации? Проще всего с Ларисой. Она безоговорочно обрадуется моим переменам. Я не забыл, с каким трепетом она рассматривала моих телевизионных коллег, особенно с примелькавшимися на экране физиономиями, когда я взял ее с собой на наш новогодний корпоратив. Только Нина ей тогда не понравилась. Ей, безусловно, польстит, что ее мужчину начнут с экрана демонстрировать всей стране.

Позвонить ей? Или пока подождать? Пока я колебался, мой мобильник воспроизвел игривую мелодию «Турецкого марша». Когда-то мне очень нравился выбранный мной сигнал. Теперь я уже сомневаюсь в этом. Какой-то он тревожный, Вольфганг Амадей. На линии Босс. Такого приветливого голоса я у него не припомню. Или это телефон искажает?

– Юра. Это Кабанов.

– Я понял, Леонид Сергеевич.

– Слушай. Завтра вечером в «Президент-отеле» презентация книги Евгения Примусова. Ты должен там быть. Обязательно. На тебя кое-кто хочет взглянуть, познакомиться с тобой.

– Кто?

– Сам узнаешь. Приглашение для тебя у Кристины. На два лица. Можешь взять кого-нибудь. Можешь не брать.

– А вы там будете?

– Конечно.

– Спасибо вам.

– Не за что. До завтра.

* * *

В каждой весне есть такие дни, когда природа переходит некий рубикон. Вот и сегодня утром еще было толком не различить, апрель на дворе или февраль, а теперь город просох, как-то весь подобрался, облегчив передвижение по своим тротуарам и «собянинской» плитке. Как же негодовали некоторые москвичи, когда в столице по воле нового мэра начали менять асфальт на плитку! Но теперь, в апреле 2014 года, на фоне того, что происходит в мире, все эти мелочи напрочь забылись. Поистине, возмущение граждан по коммунальным поводам – признак стабильности. Знайте, когда в воздухе появятся признаки нового недовольства проблемами ЖКХ в глобальном масштабе – в мире все спокойно.

Если до завтра погода не изменится, надо надеть ботинки полегче. Может, все-такие не возвращаться сегодня к Ларисе, а поехать домой? Дома мне будет легче разобраться с тем, во что я сегодня так опрометчиво ввязался. Да и Лариса чуть-чуть отдохнет от меня… Утром она так тщательно притворялась сонной, лишь бы я скорее ушел. Хотя не исключено, что мне все это показалось и она действительно спала.

Моя семья последние пятнадцать лет жила в Большом Харитоньевском переулке, что отходит от Чистопрудного бульвара и врезается в Садово-Черногрязскую. Красивое место. Патриархальное. Мы переехали туда с Юго-Запада Москвы, когда отец стал депутатом Госдумы. Мэр Лужков, с которым мой папа, Василий Громов, прекрасно ладил, особенно по теме поддержки Севастополя, дал возможность отцу купить ее с большой скидкой.

Во многих книгах, которые мне доводилось читать, говорилось о сложных взаимоотношениях сыновей с отцами. Отцы, мол, закостенели, ни в чем не разбираются, не проявляют чуткости, а сыновья из-за этого злятся, испытывают трудности в подростковом периоде и, перейдя от беспорядочного секса к разным видам допинга, в итоге замыкаются в себе. Меня это не коснулось. Я очень люблю своего отца. Не новость, что в детстве нам трудно рассказывать кому-то о близких, мы еще не в той жизненной точке, с которой можем увидеть и оценить пройденный ими путь. Но рано или поздно приходит объективность, и для нас перестает быть тайной, какие же они на самом деле – родные нам люди. Я уверен, что мой отец достойный человек. Для всех он политолог, специалист по постсоветскому пространству, бесстрашный защитник русских. Его выступления в телевизионных ток-шоу всегда остры и бескомпромиссны. В последние месяцы он вышел в медиаполе на первый план. Его называют одним из архитекторов воссоединения Крыма с Россией. Я – его единственный сын. Когда я окончил школу, он сказал мне: «С этого момента я никак не участвую в твоей жизни. Человек должен добиваться всего сам. Строй себя как захочешь. Я не стану вмешиваться». До сих пор благодарен ему за это, хотя поначалу был поражен его отказом от родительской опеки. Как же он был прав! Он позволил мне быть равным самому себе, а это самая большая родительская мудрость. Да, наверное, я пока не добился чего-то из ряда вон выходящего, но зато никто не может меня упрекнуть, что Юрий Громов – «блатной». Я без всякой поддержки поступил в МГУ, окончил журфак с отличием, тружусь по специальности, что-то зарабатываю. Да и на «Ньюс» я устроился не без умысла: работать на канале, где директор – антагонист твоего отца, это значит заранее отмести все упреки в кумовстве.

Ноги сами понесли меня по Кольцу в сторону Остоженки, над которой в самом ее начале нависает автомобильный мост. Я люблю этот момент: когда с шумного и не очень уютного Зубовского бульвара поворачиваешь на патриархальную Остоженку. Идешь немного вдоль моста, а потом погружаешься в неспешную московскую старину. Напротив, на другой стороне, два чудесных одноэтажных желтых особнячка. В одном из них, кажется, жил Тургенев, в другом, как я слышал от отца, располагалась чуть ли не штаб-квартира нашей разведки. Но сегодня мне не до созерцания городских красот. И Остоженка кажется вовсе не такой уж сказочно-гармоничной.

Я – телеведущий. Как это все приключилось? Еще утром возможность вести эфиры казалась мне до жути нелепой, а уверения Ларисиной мамы, что мне пора на экран, раздражали до колик. Почему не отказался? Чем я соблазнился? Стормозил? Босс загипнотизировал меня, лишив воли? Или все же я преступно не знаю сам себя и мои амбиции ожили от первого неожиданного прикосновения к ним? Ответов на эти вопросы не находилось. Не поздно еще набрать Кабанова и отказаться. Да. Это выход. Пусть ищет другое новое лицо! Не один же я такой подходящий! Надо только выдумать вескую причину. Или просто отказаться без всяких объяснений. Нет. Это все же слишком. Решит, что я невменяемый… Опять «Турецкий марш». Кто это так не вовремя? Папа? Неужели?

Он нечасто звонил мне, поэтому я удивился. Но когда я услышал первые его слова, удивление усилилось многократно. Оказывается, он уже в курсе моего повышения и боится, что я из скромности откажусь. Из скромности! Во как загнул! Ушам своим не верю. Он решил все же вмешаться в мою жизнь? Не поздновато ли? Раньше о таком нельзя было и помыслить. Когда я однажды по какому-то весьма значимому для меня поводу позволил себе вполне невинный вопрос: «Доволен ли он мной?» – получил резкую отповедь: его это не касается, моя жизнь – это моя жизнь, и доволен он мной или нет, не должно меня волновать. С тех пор я зарекся не только спрашивать его о чем-то по поводу себя, но и вообще чем-либо делиться. И несмотря на все это, наши отношения оставались идеальными: мы живо обсуждали все, что не касалось напрямую меня; вместе выбирали подарки близким, а по выходным, если представлялась возможность, ехали в теннисный клуб, где играли до полного изнеможения. Мою игру он никогда не оценивал. И вот теперь он как ни в чем не бывало уговаривает меня не отклонять предложение руководителя канала «Ньюс» Кабанова, которого он к тому же, мягко говоря, недолюбливает, считает лицемером и перевертышем. Да еще и твердит о моей скромности, которая сейчас якобы неуместна.

Я промямлил в трубку что-то маловразумительное, но из чего отец смог сделать вывод, что я не собираюсь отказываться от предложения Кабанова. Потом я спросил его, откуда он знает о предложении Кабанова. Он неловко кашлянул, а потом, фальшиво посмеиваясь, заявил, что напрасно я думаю, будто такие вещи можно в наше время сохранить в тайне. Пожалуй, он прав. Хотя – не факт. Какая теперь разница?

– Думаю, тебе сегодня надо появиться дома пораньше. Мать что-то неважно выглядит и постоянно спрашивает о тебе. – В мастерстве непринужденно менять тему ему не откажешь.

– Хорошо, папа.

После того как мать захворала, отец принял все заботы о ней на себя, тем самым ограждая меня от них. Он снисходительно относился ко многим ее капризам, оберегал, опекал. Единственное, чего он ей не спускал, это высказываний о политике, которые считал вредными и неправильными. Так, на днях мать за ужином пожалела певца Макарова, резко выступающего против вхождения Крыма в Россию. Она осуждала тех, кто призывал бойкотировать его, не посещать его концертов и не покупать дисков. Настаивала, что это недемократично и даже подло. Что талантливый человек может заблуждаться, что не по политическим взглядам следует оценивать людей искусства. Папа резко одернул ее. По его мнению, Макаровым руководит только страх потерять свои винные заводы в Крыму, а не убеждения. И что вовсе не такой он суперталантливый. Мать не унималась, раскраснелась, доказывая, что заводы – это выдумки кремлевской пропаганды и что на песнях Макарова выросло целое поколение, и не самое плохое поколение. В конце концов папа просто махнул рукой, замолчал. Обижаться на нее он не мог, но согласиться был не в силах. Мне это напоминало наши споры с Ларисой. Разве что отец был намного более убежден в своей правоте, чем я.

Я пообещал отцу, что сегодня обязательно вечером приду домой. Вспомнил, что днем мать меня уговаривала не ночевать сегодня у Ларисы. Они сговорились, что ли?

Я никогда не задумывался, какие у матери с отцом по-настоящему отношения. Они супруги и, значит, обязаны любить друг друга. Отец человек публичный. Это всегда вносит в семью нечто несемейное. Но мне виделось, что папа и мама все это успешно преодолевали… Но так ли это? Чего больше сейчас между ними? Подлинных чувств или привычного уважения? Мать намного более закрытый человек, чем папа. Хотя в папиной открытости не так уж много очевидного.

По Остоженке ползли автомобили, разрезая темный весенний воздух внимательными огнями фар. От «Кропоткинской» мне до дома по прямой… В вестибюле метрополитена я почувствовал себя лучше. Нет ничего более определенного в городе, чем метро.

* * *

Ларисе я позвонил сразу после того, как вышел из метро «Чистые пруды». Находя в «контактах» ее имя, неизменно гадаю, где застанет ее мой звонок. На кухне, в обществе мамы за милой семейной болтовней? За чтением модных журналов? Или в постели перед телевизором? Или в парикмахерской, колдующей над прической очередного клиента? Или в магазине, разглядывающей срок годности так любимых ею молочных продуктов?

– Привет, милая.

– Привет, дорогой. А мы только что говорили о тебе с мамой. – В ее интонации мне почудилось что-то карикатурное.

– К чему-то пришли?

– Что ты должен в скором времени начать вести эфиры. Ты такой умный, красивый.

– Это она так решила? Или вы вместе?

– Не заводись. Я знаю, как ты относишься к этому. Капризничаешь. Но, по-моему, тебе надо кое-что пересмотреть. Надо двигаться вверх. Такая сейчас жизнь!

Боже! Какая банальность. Но иногда за эти банальности я так люблю ее.

– Уже пересмотрел. Вернее, пересмотрели за меня.

– В каком смысле?

– В таком, что с завтрашнего дня я буду вести новостную программу.

– Правда? Супер! Как круто! Я поздравляю тебя. – Она, как я и ожидал, возликовала.

– Особо пока не с чем.

– Когда тебя смотреть? – Она словно не услышала мою реплику. Ну да и бог с ней.

– Сообщу. Слушай, мне по работе на одну презентацию надо завтра вечером. Пойдешь со мной?

– А что за тусовка?

– Евгений Примусов представляет книгу своих воспоминаний.

– Примусов? Это старенький такой? А… Вспомнила. Солидный человек. У него еще мешки огромные под глазами.

– Да. Это он.

– Фуршет будет?

– Думаю, да.

– С тобой хоть на край света.

В конце разговора я сказал ей, что сегодня ночую дома, и она, судя по спокойной реакции, не очень огорчилась. О командировке в Киев я решил пока умолчать.

Вокруг памятника Грибоедову толпились какие-то сомнительные личности, и я поневоле ускорил шаг. На лавочке грязноволосый пацан фальшиво распевал под гитару песню Макарова «Мы охотники за удачей». Вскоре с бульвара я свернул в переулок. Из домов уютно проливался свет. Я поднял голову и увидел, что в нашей квартире горят все окна.

Правильно, что я не поехал к Ларисе.

За ужином отец выглядел взволнованным и счастливым. Стало понятно, почему он так зазывал меня домой. То, что мать якобы все чаще спрашивает обо мне, было очевидной натяжкой. Сегодня он участвовал в совещании у президента по вопросам безопасности. Его предложения об изменении внешнеполитического курса восприняли очень хорошо, и не исключено, что многое из высказанного им войдет в новую международную доктрину России, которую обнародуют в самое ближайшее время. Мать никак не комментировала эту новость, зато бабушка все время одобрительно кивала, хотя я не побьюсь об заклад, что толком разбиралась в том, о чем он говорит. Видимо, сам факт, что ее зять был у президента, поражал ее воображение и примирял с действительностью. Я вглядывался в лицо матери и с огорчением подмечал, что она стала заметно сдавать. Ее все сложнее чем-то увлечь, на лице ее все чаще появлялось бесстрастное выражение. Вот и сейчас она, как только мы закончили ужин, удалилась в спальню. Папа с тревогой посмотрел ей вслед.

За кофе отец заставил меня во всех подробностях рассказать о моем разговоре с Кабановым, что я и исполнил, умолчав только о встрече с таинственным информатором. Отец, по мои наблюдениям, остался вполне удовлетворен услышанным и даже произнес нечто подобное речи о том, что сейчас решающее для Отечества время и если мы, государственно ориентированные люди, не возьмем все в свои руки, это сделают наши враги. С учетом того, что слушал его только я, пафос выглядел несколько чрезмерным. Я не стал допытываться у него, кого он подразумевает под врагами. Это ни для кого не секрет… Василий Громов имел репутацию закоренелого консерватора, приверженца имперских взглядов. Соответственно врагами его автоматически становились либералы всех мастей, особенно розлива «проклятых девяностых». В последние месяцы его точка зрения предельно сблизилась с официальной. Боюсь, он не догадывался, что я не так уж убежден в правоте нынешних государственников, особенно новоявленных. Многое в нашей политической жизни, на мой взгляд, выглядело карикатурно и бесцельно, особенно бездумные патриотические декларации тех, в ком отец видел соратников, наивно иногда полагая их столь же искренними, как он сам. Однако его презрение к тем, кто за иноземные деньги расписывается в ненависти к своей Родине, я разделял полностью…

Засыпал я долго. Все мерещились то какие-то пугающие шорохи за окном и в комнате, то всхлипы мебели, тревожили пробегающие по потолку отражения огней проезжающих по двору машин, мысли теряли наполнение, оставляя лишь взбудораженность, сердце стучалось куда-то, где никто не собирался открывать. Сон долго путался на подступах к моему сознанию, но наконец, усталый, добрался до меня.

* * *

Сказать, что следующий мой день был суматошным, значит ничего не сказать. События развивались с такой скоростью, что я не успевал перевести дух. За завтраком мы с отцом обсудили мою предстоящую поездку в Киев… Папа довольно подробно описывал мне украинский политический истеблишмент. В его речах хватало сарказма и презрения. Особенно досталось представителям тягнибоковской «Свободы». О бывших «регионалах» он говорил с горечью, нарекал трусами, преступными соглашателями.

– И как только европейцы не видят, что перед ними отпетые, не скрывающие этого фашисты, – сокрушался он. – Они устраивают нацистские шествия, а Лоран Фабиус заявляет, что «Свобода» чуть правее европейских правых. А я вспоминаю, как выступал однажды на Михайловский площади, в центре Киева, еще до всех событий, а молодые отморозки-«свободовцы» окружили нас и кричали: «Москаляку на гиляку!» Я как сейчас вижу их лица. Эти никого не пожалеют. А как они лупили это несчастного Пантелеймонова с телевидения! Он, кстати, тоже хорош. После избиения заявил, что претензий ни к кому не имеет, потому что все конфликты играют на руку врагам Украины. А враги понятно кто – Россия и русские.

Отец вел себя не так, как я привык. Он наставлял. Даже поучал. Повторялся, словно стремился что-то вдолбить в меня. Говорил о том, что я везунчик, ведь руководство канала выбрало меня для командировки на Украину, а там сейчас решается очень много и я буду этому свидетелем. В конце концов я не выдержал:

– Папа! Ты же всегда презирал Кабанова. Обзывал перевертышем и проституткой. А в Киев меня посылает именно он. Тебе это уже все равно?

– Посылает он. А едешь ты. Это важнее. – Он раздраженно поднялся и недовольно повел плечами. – Мы до твоего отъезда не увидимся. Я сегодня днем улетаю в Крым. Я уверен, ты сделаешь все как надо и ни на кого не станешь оглядываться.

– У тебя там есть какие-то свои люди, на всякий случай?

– Сейчас такое время, когда свои становятся чужими в одну секунду. Сам понимаешь, в Киеве я теперь персона нонграта. Если случится форс-мажор, звони Олегу Цареву. Вот его телефон. Запиши. – Он взял мобильник, нажал несколько кнопок и протянул его мне. Я переписал. – Это надежный человек и мой друг.

Отец вышел в коридор. Я видел из кухни, как он подошел к зеркалу и поправил галстук. Он всегда перед уходом так делал. Состояние галстука не имело к его действиям никакого отношения. В детстве мне виделось в этом ритуале нечто мистическое.

Мама к завтраку не вышла. Неважно себя чувствовала. Отец уезжает сегодня. Я – завтра. Мы оставляем ее на попечение бабушки. Правильно ли это?

Вести «Новости» – это не так уж страшно. Я волновался сильнее, чем предполагал, но в итоге справился, как сказал не щедрый на похвалы Черепанов, на «отлично». Вся бригада приняла меня как родного. Раньше я с ними не сталкивался близко, и со стороны они выглядели очень уж деловыми. Но при более близком знакомстве мои коллеги проявили себя как вполне нормальные люди. Особенно понравился мне оператор Славик Раппопорт. Хотя поначалу он испугал меня. Пока я вел свой первый эфир, он без конца поднимал лицо от камеры и кривился. Я, разумеется, решил, что он таким образом выражает презрение ко мне, новичку. После съемок он подскочил ко мне и не без радости объявил, что в Киев нам предстоит завтра отправиться вдвоем. Потом подмигнул и отчеканил:

– Хочется верить, что вместе с Януковичем оттуда не убежала горилка. Любишь горилку?

– Я особо не пью. Да и, возможно, нам не до питья будет. – Перед глазами у меня все еще стояло его искривленное лицо.

– Скучный вы народ, редакторы. Ладно, перевоспитаем. Станешь королем новостей.

– Уж перевоспитайте. И не обязательно было так кривиться. Я ужасно выглядел?

– В смысле.

– Ты всем своим видом изображал, как тебе отвратительно мое неумение вести передачу…

Славик непонимающе уставился на меня, потом захохотал.

– Так это у меня ботинки новые. Жмут, заразы. Прям сил нет. А ты придумал, что я по твоему поводу? Ха-ха! Ну ты даешь. Это надо будет отметить завтра по дороге. Такой прикол!

– Нет уж… – Я успокоился. Значит, ничего такого позорного я не изобразил.

Я действительно очень редко и неохотно употреблял спиртное. В детские годы я ходил в футбольную секцию да и сейчас стараюсь поддерживать хорошую форму. Я был пьяным, наверное, всего пару раз в жизни и не могу без отвращения вспоминать об этом. Лариса, кстати, любит выпить вина и обижается, что я никогда не составляю ей компанию. Единственное, что я могу себе позволить, – рюмка-другая коньяка с кофе. Это, как говорит отец, поднимает тонус. Но коньяк не должен быть таким противным, как нам с Васькиным подали вчера в буфете.

Того адреналина, что попал мне в кровь во время эфира, хватило до конца рабочего дня. Я не ходил, а летал. Часов в пять мне позвонил Кабанов. По его словам, он даже не ожидал, что у меня получится все так складно.

– Ты как будто всю жизнь эфиры вел. Рад, что я в тебе не ошибся.

Не скрою, я растаял от такой оценки. Глупо это, конечно. Но факт.

Около шести меня нашла по телефону мама. Сказала, что отец сообщил ей о моей предстоящей командировке и она от этого в ужасе. Она плакала, уговаривала меня никуда не ехать, бормотала, что не переживет, если со мной что-то случится. Я ее утешал как мог. Но едва ли это возымело хоть какое-то действие. В конце разговора она ни с того ни сего жалобно попросила:

– Купи там, пожалуйста, киевский торт и кусочек сала.

Когда женщины понимают, что ничего нельзя изменить, у них проявляется командирская четкость формулировок.

* * *

До презентации книги Примусова оставалось чуть меньше часа. Все дела на канале на сегодня были закончены. Я прикинул, что вполне могу дойти до «Президент-отеля» пешком. Благо погода стояла на редкость тихая, запах весны перебивал все другие запахи города. Вчера я выходил из нашего громоздкого и жутковато казенного здания со всем с другим настроением. И чего я так переживал? Наверное, права Лариса. Надо идти вверх. Ведь если всю жизнь отсиживаться, тебя обгонит всякий…

Сегодня я не повернул на Остоженку, а, миновав два светофора, вошел на Крымский мост. Внизу чернела освобожденная от зимнего морока вода. Москва всеми своими крышами ловила внезапную весну, не совсем ей еще доверяя, но надеясь, что она не обманет. С моста я спустился по лестнице и пошел по набережной, недавно проросшей новыми фонтанами и аллеями. Много лет уже пришвартованный тут теплоход «Валерий Брюсов» напоминал безразличного сторожа всей этой дизайнейрской красоты. По правую руку вытянулся сад «Музеон», полный старых, никому уже не нужных скульптур. Мы часто прогуливались тут с Ларой. Я любил целовать ее в этих аллеях. Она брала меня за руку и, прижимая ее к сердцу, спрашивала: «Слышишь, как бьется?» Вариаций у этой сцены не существовало. Мы будто условились всегда исполнять ее одинаково…

После парка я взял направо. Один из Голутвинских переулков поднимал меня в Замоскворечье. Чуть правее высился «Президент-отель», массивное здание угрюмо-красного цвета и умеренного шика, совсем не органичное для замоскворецких ландшафтов.

Лариса ждала у входа. Завидев меня, она спрятала мобильник в сумочку. Вероятно, собралась звонить мне и выяснять, далеко ли я. Она сделала себе какую-то особенную прическу…

Моя девушка звонко чмокнула меня в щеку и сразу принялась расспрашивать, как прошел мой первый эфирный день. Я старался изобразить безразличие, но все же не выдержал и похвалился тем, как хорошо со всем справился. Она удовлетворенно кивала с видом женщины, чьи ожидания и предсказания сбылись на сто процентов.

Презентация проходила на втором этаже, в большом конференц-зале. В фойе накрыли столы, около которых толпился народ. Кое у кого из гостей в руках уже поблескивали бокалы с шампанским, мужчины посолиднее опрокидывали по рюмочке «беленькой», дамы пока что демонстрировали свои туалеты, оценивая окружающих и то, как оценивают их. Мы с Ларисой пристроились около одного из столов, моя подруга потянулась к шампанскому, но передумала:

– А можно мне водки? Почему-то хочется…

– Ради бога.

Я никогда ничего не запрещал ей. Она спрашивала лишь для проформы.

Она взяла приземистую стопку, выпила и смешно поморщилась. Сразу же потянулась к стакану с вишневым соком, таким темным и насыщенным, что при его виде во рту сразу же возникал вкус вишни.

– Как люди это пьют? – Она смешно морщилась. – Не понимаю.

Мне неизменно доставляло удовольствие быть рядом Ларисой, ощущать себя ее мужчиной. Сейчас, при таком скоплении народа, это чувство усилилось. Она надела изумительное темное платье, подчеркивающее ее стройную фигуру, ее узкие ступни облегали красивые туфли, а сумочка была подобрана ко всему остальному с большим вкусом. Во всем этом не было ни капли вызова, только естественное неброское благородство. Я не мог не заметить, что взгляды мужчин жадно устремлялись к ней, а затем скользили по мне с ехидным вопросом: «А это еще кто?»

Гости разбивались на группки, порой от одной откалывался осколок и прибивался к другой. Кто-то смеялся, кто-то жестикулировал, кто-то обсуждал нечто с собеседником с предельно деловым видом. Я начинал немного скучать. Когда к нам подходили слишком близко, Лариса жалась ко мне, как ребенок при виде незнакомых взрослых. Не думаю, что она всерьез кого-то стеснялась, просто ей хотелось сейчас быть поближе ко мне, показать всем, что она с мужчиной, что она чья-то.

Кое-кого из гостей я знал в лицо. Здесь были депутаты, чекисты в отставке, несколько крупных бизнесменов. Восьмидесятилетний Примусов в свое время занимал ключевые государственные посты в СССР и в постсоветской России. Ни для кого не было секретом, что он до сих пор сохраняет немалое влияние на политические процессы, хотя держится в тени. Перед самым началом в сопровождении Кабанова и еще нескольких директоров крупных каналов появился Максим Крестовский, чиновник, курирующий СМИ в Администрации Президента. Вероятно, его и имел в виду Кабанов, когда говорил, что кое-кто хочет на меня посмотреть. Они миновали фуршетные столы и прошли прямо в зал. Вскоре туда потянулись и все остальные.

Презентация длилась около часа. По-стариковски неспешно выступал сам Примусов. Затем его дежурно хвалили те, кто с ним работал, а под самый конец в зал влетел министр Сергей Лавров, только что, как он сам сообщил, вернувшийся с очередных переговоров с американским госсекретарем Джоном Керри. Он расцеловался с Примусовым и вручил ему памятную мидовскую награду. Затем извинился перед аудиторией и мгновенно исчез.

Когда все закончилось и мы уже шли к выходу из зала, к нам подошла девица, одетая в униформу сотрудников отеля, и пригласила пожаловать на ужин.

Вскоре мы попали в небольшой зал для избранных. Столы в нем были накрыты с размахом, а между ними сновали официанты с подносами. Никто не садился. Ждали виновника торжества, задержавшегося для раздачи автографов почитателям своего беллетристического таланта.

Я почему-то чувствовал себя немного скованно, чего нельзя было сказать о Ларисе. Она вся светилась. А когда к нам подошел Босс и галантно попросил у нее разрешения ненадолго меня отпустить, она завела с ним несколько игривый разговор и взяла с него обещание вернуть меня к ней как можно скорее.

Когда мы вышли из помещения, в холле отеля Крестовский о чем-то разговаривал с Примусовым. Чуть поодаль от них скучали два скалообразных человека, в которых легко угадывались сотрудники федеральной службы охраны. Кабанов тихо сказал мне, что Крестовского срочно вызвал к себе Сам и он не остается на ужин, но все же хочет коротко познакомиться со мной перед отъездом.

Максим Крестовский относился к тем высокопоставленным чиновникам, которые не любят красоваться на экране, почти не выступают публично, но имеют решающее влияние на тех, кто все это делает. Немногие знали его в лицо. А лично общались только самые приближенные к мейдиным высотам. На политической кухне Крестовский был одним из поваров. Остальным он позволял только чуять запах на разном расстоянии, не посвящая в секреты рецептов.

Надо сказать, что со мной Крестовский повел себя мягко и обходительно, что меня немного удивило. С его-то влиянием? Кто я для него и в сравнении с ним? Он весело поинтересовался: готов ли я быть среди тех, кто будет менять имидж нашего ТВ? Не дожидаясь моего ответа, попросил Кабанова опекать молодое дарование в моем лице, а меня – передать привет отцу. Видел он мои сегодняшние выходы в эфир?

Кабанов при Крестовском вел себя как человек, готовый исполнить любой каприз. Когда мы возвращались к трапезе, он заявил, что, по его наблюдениям, высокому чину я понравился, добавив не без бахвальства: «Уж я-то его знаю».

Ужинали скучно. Кабанов уселся рядом с нами и все время предлагал Ларисе что-то попробовать. Я даже начал чуть-чуть злиться. Вскоре стало видно, что многие торопятся поскорее убраться. Да и мне хотелось быстрее остаться наедине со своей девушкой. Мы улучили момент между тостами и тихонечко вышли. Лариса выглядела оживленной. Раскраснелась. Когда я подавал ей пальто, почуял какой-то особенный запах, разгоряченный и пряный. Новые духи?

На улице поднялся ветер, с неба что-то мелко брызгало, тучи сходились на середине неба на свое грозное толковище.

О завтрашнем отлете в Киев я поведал Ларисе уже в такси.

Она удивилась, что я только сейчас рассказал ей об этом, но я оправдался тем, что не хотел ее раньше времени огорчать.

– Почему я должна была, по-твоему, расстроиться?

– Ну, все-таки разлука.

Она смутилась, потом быстро перевела разговор на другое:

– Значит, тебе завтра рано вставать? А вещи собраны?

– Все, что мне нужно, есть у тебя. Надеюсь, ты не отправишь меня домой? Я хочу наглядеться на тебя впрок.

– Впрок – плохое слово. Мне не нравится, какое-то оно торговое, неласковое.

– Ну, не обижайся. Ты же догадалась, что я имел в виду. – Я посмотрел на нее с выражением еще более преданным, чем в свое время кавалер де Грие на Манон Леско.

Когда мы подъезжали к ее дому, я спросил, что у нее за новые духи. Она сперва еде заметно насторожилась, потом сделал непонимающее лицо:

– Мама подарила. Армани. Из новых. А что тут такого? Ты ревнуешь?

– Ничего. Не ревную.

* * *

Марина Александровна приготовила праздничный ужин в честь моего неожиданного повышения. Как мы с Ларисой ни отказывались, говоря, что только что из-за стола, она все же усадила нас. Я с трудом осилил салат, но еще большего терпения стоило выслушать восторги мамы Ларисы по поводу меня, моих талантов и моих перспектив. Она, конечно же, смотрела сегодняшние новости. И я ей очень понравился в новом качестве. Несколько раз она припоминала не без удовольствия наш недавний утренний разговор, полный ее сокрушения, что меня несправедливо не замечает телевизионное начальство. В каждом ее слове таилось: вот какая я прозорливая…

За чаем мы с Виктором Сергеевичем обсудили в деталях российский чемпионат по футболу, дружно повозмущавшись тому, какие деньги «Зенит» тратит на иностранцев. С человеком, который не очень тебе близок, проще всего обсуждать очевидные вещи. Он предлагал выпить коньяка, но я отказался, и он дернул в одиночку под неодобрительные взгляды жены и дочери. В итоге Лариса утянула меня в свою комнату, обняла и прошептала:

– Ты законченный негодяй, вот что я тебе скажу. Ты не похвалил мою новую прическу. Ты, как всегда, думаешь только о себе, а на меня – ноль внимания. – Она взяла меня за уши и несколько раз шутливо дернула.

– О! Она прекрасна. Я сразу заметил. – Это было правдой.

– Врешь. Ты ничего не заметил. Меня, кстати, скоро на курсы посылают. Как ты думаешь, куда?.. В Прагу, представь себе. Так что у меня тоже новости. Не такие, конечно, значительные, как у тебя…

Шепча все это, она расстегивала мне рубашку, а ее губы приближались к моим.

Я почему-то подумал, что никогда не слышал, чтобы парикмахеры стажировались за границей. Но не обманывает же она меня? Прага – красивый город…

Утром я уходил очень тихо, чтоб никого не разбудить. Рейс был ранний.

Часть вторая

* * *

Аэропорт Домодедово объявлял собственные рейсы с навязчивым хладнокровием. То на русском, то на английском. Люди везли свои чемоданы, тащили сумки, томились в очередях на регистрацию и паспортный контроль. Торопили время. Иногда мимо них по-хозяйски деловито проходили люди в форме сотрудников аэропорта.

Официантка в здешней «Кофемании» смогла бы запросто сыграть молодую эсэсовку в советских фильмах о разведчиках. Непроницаемое лицо, очень светлые волосы, блеклые губы и холодновато-ангельские глаза. Повадки несколько угловатые, но уверенные и не терпящие возражений. Она принесла мне кофе, омлет, два круассана и начала расставлять все это на небольшом коричневом столике, с которого минуту назад резко смахнула крошки. Каждое ее движение окружающие обязаны были воспринимать как важное одолжение с ее стороны.

Раппопорта я заметил издалека. Он шел, не глядя по сторонам, двигаясь к одному ему известной цели. Мне пришлось подняться и довольно громко окликнуть его. Мой оператор некоторое время мотал головой, потом все же меня углядел и обрадованно заспешил в мою сторону. Внешне Славик напоминал завсегдатая фестивалей КСП: борода, растрепанная шевелюра, одежда, больше подходящая для сидения у костра, нежели для прогулок по городским набережным. Телосложением его Бог не обидел – широкие плечи, развитая грудная клетка, мощные руки с волосатыми кистями.

Он уселся и бросил недоуменный взгляд на то, что стояло передо мной.

– Давай по пиву? Я угощаю.

– Нет, это исключено.

– Лететь в командировку и не выпить в аэропорту? Ну, ты даешь…

– Я плохо переношу спиртное.

– Ну, тогда ладно, – добродушно заключил Раппопорт. – А я, пожалуй, пивка тресну.

Пока он жадно глотал пиво, я размышлял, как мне построить с ним отношения. В принципе, мне он был симпатичен. Но, похоже, его пристрастие к спиртному может отдалить нас друг от друга. Следует ли мне советоваться с ним по профессиональным поводам или решать все самому? Пьяницы не самые лучшие советчики. Хотя человек он, конечно, опытный.

– Ты не переживай, – начал Славик, будто разгадав мои сомнения, – все будет нормально. Сейчас, наверное, думаешь, как там все сложится. Хохлы бузят, наших журналистов третируют, клиент уезжает, гипс снимают. Расслабься! Скорей всего, там все относительно тихо. Майдан уже отшумел. Но чего-нибудь забавное мы точно найдем. Долго ли умеючи.

– Босс просил запечатлеть то, как после Януковича все стало плохо.

– Кто бы мог подумать. – Он немного насторожился и помрачнел, но быстро взял себя в руки.

– Босс сказал, что нас встретит человек из посольства и что у него есть для нас сенсация.

– Да что ты все – Босс, Босс. Мне все это ни к чему. Посольство, сенсации. Я всего лишь оператор. Снял, что велено, и готово дело.

Может, зря я ему рассказал. Хотя Бос не инструктировал меня насчет оператора… Что-то я опять начинаю дергаться. Спокойно!

Раппопорт подозрительно быстро пьянел. То ли уже выпил сегодня до приезда в аэропорт, то ли злоупотребил вчера. После второй кружки он стал утомительно разговорчивым, что меня раздражило. Я надеялся все же в его лице получить соратника, а не болтливую обузу.

– Скажи, Юра, а ты правда думаешь, что после Януковича там все стало плохо, а при нем все было шикарно? Что дело в нем? В этом урке?

– Здесь много тонкостей. – Мне не нравился его тон. – Он не ангел, но те, кто его сменил, совсем никуда.

– А ты в этом уверен? Что они сделали плохого?

– Давай сейчас не будем. Скоро все увидим сами.

Какой смысл сейчас об этом спорить? Мне хватает перебранок с Ларой по этому вопросу. Однако каков Славик! Не ожидал я от него такого. Чувствую, он еще не раз меня удивит за время поездки. При начальстве он тоже такой смелый?

– Эх… Молодой ты еще. – Раппопорт запрокидывал голову и не отпивал пиво, а буквально заливал его в себя.

По-моему, мы со Славиком были примерно ровесниками.

До посадки Раппопорт успел выпить еще две кружки, а в самолете так чудовищно храпел, что стюардесса посматривала на него с плохо скрываемым раздражением. Все ее попытки разбудить бородача для потребления самолетного завтрака успехом не увенчались. Если он собирается так усердно пьянствовать в Киеве, нам не избежать проблем. По его хмельным речам я догадался, что он не из тех, кто голосовал бы на выборах за моего отца и его сторонников. Еще пара кружек, и он бы заговорил о том, что мы украли у украинцев европейскую мечту. Зря я с ним поделился, что у меня в Киеве запланирована передача секретной информации. Придурок, ругал я себя, болтун! Но теперь уже поздно… Остается только верить, что Раппопорт не использует мою откровенность мне же во зло.

Перед самым Киевом я задремал. Тяжело и некрепко. В неудобной позе. Разбудило меня сообщение о начале снижения. Неприятно затекла шея. Я размял ее пальцами, как мог, но это особо не помогло. Славик по-прежнему спал. Когда самолет уже катил по полосе, я насилу его добудился, а он еще долго тер виски и охал. Пахло от него неприятно. Глаза смотрели испуганно… Борода как-то смялась.

По стеклам иллюминаторов стекала вода. Прилетать в дождь – хорошая примета.

Вопреки опасениям, на паспортном контроле нам не предъявили никаких претензий и не подвергли тщательному досмотру. Даже не спросили о цели визита. Пограничник поставил в мой паспорт штамп о въезде с таким видом, с каким прихлопывают надоевшую муху. Меня это, мягко говоря, удивило. В Москве сложилось стойкое мнение, что всех российских журналистов осматривают с особым пристрастием и даже могут выдворить из страны. С нами ничего подобного не произошло. Наши сумки приехали на ленте достаточно быстро. Сданную Славиком в негабаритный багаж камеру также не пришлось долго ждать.

По виду аэропорта никак нельзя было догадаться, что мы прилетели в страну, где полтора месяца назад произошел государственный переворот. Все как на любом среднестатистическом аэровокзале. Только у пары теток, стороживших какие-то огромные кульки, вид был чересчур деревенский, будто они вот-вот развернут сало и начнут им торговать.

Раппопорт плелся позади меня.

Выйдя в зал прилетов, я сразу приметил среди встречающих высокого человека в хорошем костюме, светлой свежей рубашке с высоким воротником и легкой, вальяжно расстегнутой куртке. Он улыбался и шел нам навстречу. Поравнявшись с нами и убедившись, что мы те, кто ему нужен, он спросил очень дружелюбно:

– Юрий? Владислав?

– Да. – Я протянул ему руку.

Славик сухо кивнул. Руки у него были заняты.

– Как долетели? Меня зовут Геннадий. Леонид Сергеевич Кабанов должен был предупредить, что я вас буду встречать.

– Да, предупредил.

– Ну, вот и хорошо.

Геннадий попытался забрать у меня из рук дорожную сумку, но я не отдал ее, сославшись на то, что она не тяжелая. Славик тоже не позволил ему ничего у себя взять.

Он попросил нас подождать под козырьком, пока он сбегает на стоянку и заедет за нами.

Дождь тем временем усиливался, капли тяжелели и неслись к земле под углом, сквозь их косое сито вдалеке угадывался сиротливый пейзаж городских пригородов. Машины одна за одной подъезжали к терминалу и забирали пассажиров.

Вскоре и рядом с нами притормозила посольская «Ауди». Геннадий вышел и открыл багажник.

Славик, не произнося ни слова, погрузил в него аппаратуру, свой чемодан и залез на заднее сиденье. Я сел впереди, рядом с Геннадием.

Первое время мы ехали молча. Я краем глаза приглядывался к нашему провожатому. От него это не укрылось, и он сказал:

– Я понимаю, что для вас многое будет непривычно. На корпункт мы не поедем. Я там все уладил. Ваша аккредитация в Раде у меня. Отвезу сразу в гостиницу… Вам забронированы места в «Украине». Она рядом с Майданом. Не пугайтесь! Майдан сейчас едва ли не самое безопасное место в Киеве. Вам ведь поснимать в городе тоже надо будет? Не только в местном парламенте?

– Хотелось бы. Но говорят, что в Киеве не жалуют русских журналистов, – ответил я со знанием дела.

– Не жаловали, пока Янукович не сбежал, – объяснил Геннадий. – Сейчас им нужно, чтоб все видели, как новая власть наводит порядок. Коронная их тема: у нас на Майдане не было мусора. Это для них признак того, что они – Европа.

– А на самом деле как?

– Как на самом деле – никому до конца не известно. У всех свой ракурс. – Он повел шеей – то ли показывая, что в машине это обсуждать небезопасно, то ли ему просто жал ворот.

– Нельзя у магазина на пять минут остановиться? – подал голос Славик.

Гена улыбнулся и обнадежил моего спутника:

– Чуть-чуть потерпите. Вам пива или чего-то другого? У вас наверняка гривен нет. Я куплю. – Гена сразу определил, в чем нуждается Раппопорт. Как будто был знаком с ним не первый день. Забавно! Дипломатическое чутье. Не иначе.

– А карточка? У меня есть. – Славик полез в карман.

– Может не получиться. Тут с банками сейчас полный бардак.

– Тоже мне Европа… – проворчал Раппопорт.

Около первого же продуктового магазина Геннадий притормозил.

– Чего хотите, Владислав? Пивка или покрепче?..

– Покрепче, пожалуй.

– Хорошо. Что конкретно?

– Что-нибудь. Желательно горилки. – Раппопорт тяжело дышал. Неужели похмелье дает такой эффект?

– Ладно. Будет исполнено.

Гена вел себя так, как если бы получил специальные указания угождать любому нашему капризу. Особенно капризам нагловатого оператора. Я на его месте давно бы осадил чересчур развязного гостя.

Как только дипломат вышел из машины, Славик обратился ко мне:

– Старик, а тебе не кажется, что здесь что-то не так?

– И что, по-твоему, не так?

– Обычно бывает по-другому. И уж дипломаты точно за бухлом не бегают.

– Тебя дипломаты всегда встречают? Ты такая важная птица?

– Брось. Ты понимаешь, что я имею в виду. Зря я поперся сюда. Надо было заболеть… Послали бы кого-нибудь другого.

– Что тебе конкретно не нравится? Человек, вон, тебе за пивом побежал. – Раппопорт разочаровывал все больше. И чем он так мне приглянулся вчера? Только тем, что морщился не из-за моего дилетанства, а из-за жмущих ботинок? На деле он обычный алкаш. Не надежный и не воспитанный.

– Этот Гена, похоже, из конторы. Не находишь?

– Ну и что? Половина посольских оттуда. Ты-то чего боишься?

– Ладно. Увидим. Жалко, ты не пьешь. А то бы сейчас дернули горилки за твой первый выезд.

– Прошу тебя, сегодня не особенно разгоняйся. – Физиономия Славика надулась так, будто ему под кожу ввели воздух пополам с водой.

– Обижаешь. – Мой оператор вымученно улыбнулся. – Я никогда фирму не подводил. И все-таки я не пойму, почему мы в корпункт не едем? И о чем он там договорился? Может, попросишь, чтоб он аккредитацию нашу показал?

– Да хватит тебе. У тебя прямо похмельная шпиономания. Ну зачем ему с нашей аккредитацией химичить? Какой ему в этом толк?

– Тсс… Вон он уже возвращается.

Гена открыл заднюю дверь и вручил Раппопорту пакет, в котором угадывалась поллитра.

– О, спасибо, как мило с вашей стороны.

Этот шут еще пытался язвить. Нет чтобы поблагодарить человека.

– Не за что. Лечитесь на здоровье. Там еще черный хлеб и колбаса. – Гена сделал вид, что не заметил совсем не подходящего к ситуации ерничества Раппопорта.

Мы снова тронулись. Слышно было, как Славик рылся в пакете, потом что-то булькнуло. Дождь прекратился, и Гена выключил дворники.

Город выглядел уютным и свежим. Кое-где в силуэтах деревьев проступа робкая зелень. В открытые окна автомобиля врывался влажный ветер вместе с дорожным шумом.

– В центр сейчас не въедешь. Пока еще все перекрыто. Поэтому я брошу машину там, где можно будет. До гостиницы дойдем пешком. Не возражаете?

– О, боже! – заныл Славик. – Только не хватало сейчас с камерой по городу таскаться!

– Я вам могу помочь. Плюс никто нам не помешает сделать привал в каком-нибудь кафе, если будет совсем невмоготу.

– А что, в центре кафе работают? – От Славика пахнуло горилкой и колбасой. Откусанный бутерброд он сжимал в руке.

– Те, что не пострадали во время столкновений, конечно, открыты. Да и те, что разнесли, уже потихонечку восстанавливаются. Бизнес есть бизнес. Кстати, когда Майдан только начинался, все заведения в округе были полны народу.

В этот момент Геннадий резко затормозил, и это был единственный спасительный маневр, поскольку слева нас обогнала милицейская машина с мигалкой и нагло перегородила дорогу. Из нее вылезли двое в форме и решительно направились к нам. Гена открыл окно:

– Что случилось? Вы не видите посольские номера?

– Вылезай. Велено все машины осматривать.

– Кем велено?

– Новой украинской властью. Вылезайте, москалики, вылезайте. Если ничего запретного не везете, мы вас не тронем.

Гена чертыхнулся и вышел из машины. Некоторое время разговаривал с остановившими нас хлопцами по-украински. Он активно и уверенно жестикулировал, а они с каждой секундой теряли свой нахрап. В итоге они развернулись и убрались к своему авто.

– Что случилось? – спросил я Геннадия, когда мы снова поехали.

– Да набрали в милицию черт знает кого после победы Евромайдана! Если герой революции, значит, где угодно можешь работать. Такая у них логика. А они в большинстве своем ничего вообще не соображают. Ни законов не знают, ни порядков! Быдло! Отморозки!.. Пришлось объяснить им популярно, что с ними будет за обыск машины с дипломатическими номерами.

– И послушали?

– Я припугнул, что МИД ноту напишет.

– Испугались?

– Решили не связываться.

Несмотря на то что Гена не выказал особенного беспокойства, меня этот дорожный случай насторожил. А если до нас докопаются на улице, когда Гены с нами не будет? Что делать? А когда секретные сведения для эфира передадут мне? И меня начнут обыскивать? Готов ли я драться за них? Уф! Я впервые осознал всерьез, не гипотетически, что эта командировка – довольно рискованная. Стоит ли информация, о которой толком никто ничего не ведает, таких жертв и такого риска?

Гена припарковал машину на Шовковичной. Солнце наконец пересилило плотные тучи и теперь перекрашивало город в оранжевые тона, отражаясь на серых стенах домов, в окнах, заливая перекрестки, ломясь в двери магазинов, офисов и ресторанов. Около дверей разных контор кучковались курильщики. Среди них преобладали молоденькие девицы, одетые согласно деловому дресс-коду, аккуратненько и не вызывающе, но в то же время эффектно. В том, как они держали сигареты, поворачивали головы, водили плечами, столько жило весны и веры в лучшее…

Мы немного прошли по Шовковичной и свернули на улицу, спускающуюся к Крещатику. Вскоре я прочитал на одном из домов ее название: Лютеранская. Попадавшиеся нам навстречу люди заинтересованно разглядывали камеру Славика, которую тот мужественно тащил сам, отказавшись от нашей помощи.

Киев производил впечатление города, который так легок, что может улететь от малейшего дуновения ветра вместе с куполами своих церквей, улочками и спусками.

– Давно не были в Киеве?

Интересно, Гена родился таким вежливым и предупредительным?

– Я – достаточно давно. У нас здесь родственница жила. Но она умерла лет пять назад. – Сказав это, я так отчетливо представил покойную тетю Шуру, жившую на Чоколовке, что сердце тоскливо сжалось.

– А я в сентябре был. Малого привозил, чтоб он посмотрел. Нагулялись вдоволь. Он так счастлив был, Петька мой. Ему шесть лет. Решительно все ему здесь понравилось. Мечтает снова приехать. Как ему объяснить, что большие дяди перессорились и теперь здесь опасно? – произнес Славик раздосадованно. – Почему мы не можем жить мирно? – Он смотрелся теперь совсем трезвым.

Меня подмывало выяснить у него, кто это «мы»? Россияне украинофобских истерик в центре Москвы не устраивали, а некоторые украинцы на Майдане как только русских не проклинали! Или он другого мнения?

– Да уж, – ответил Гена на замечание Раппопорта. – Для экскурсий с детьми сейчас точно не время. Жаль. Такой красивый город! Я боялся, что его вообще с лица земли сотрут. Если бы Янукович решился на силовую операцию, от центра камня на камне бы не осталось. Так что можно сказать, что его нерешительность парадоксальным образом спасла город.

– Комплимент, конечно, сомнительный, – усмехнулся Раппопорт.

Я молчал, вспоминая одно из выступлений отца, в котором он призывал Януковича разогнать Майдан самым жестким способом, объясняя это тем, что другого варианта не существует.

Мы прошли через массивную арку в большом кирпичном доме, памятнике послевоенного советского строительства, и очутились на Крещатике.

– Ну что? Кто кофе, кто коньячку? Вот здесь неплохое место. – Геннадий указал рукой на примостившуюся в углу дома дверь, на которой была укреплена вывеска «Кофейня».

Кофе нам приготовили выше всяких похвал. Когда я отпил глоток, подумал о Ларисе. Странно, но до этого момента я ни разу не вспомнил о ней. Надо отправить смс. Я достал мобильник, убедился, что связь есть, и написал ей, что у меня все в порядке. Такой же текст отправил и матери. С отцом я поговорю позднее. Когда будет о чем рассказать.

В кафе все говорили по-русски. Вероятно, привычка сильнее политических установок. Хоть я и не прислушивался к разговорам за соседними столиками, но слово «Путин» разобрал без труда. Кажется, нашего президента упоминали в не очень положительном контексте. Ну вот… начинается…

Славик выпил залпом сто граммов коньяка, затаился, дожидаясь эффекта, а потом прицепился к официантке:

– А у вас теперь только на мове размовлять можно?

– Нет, не только. – Женщина сохраняла спокойствие. – Я же с вами по-русски говорю.

– А зачем вы так в Европу хотите?

– Мужчина. Ведите себя нормально. Я ни в какую Европу не хочу.

– Так вы из наших? – Раппопорт подмигнул ей. – Я никому не скажу. Связь завтра.

– Господи, какой идиот! Пей поменьше. Тогда и связь будет. – Она укоризненно взглянула на нас, предлагая урезонить спутника.

Гена вздохнул и поднялся:

– Ладно. Пошли. А то не успеем ничего.

– Мы сейчас, я так понимаю, в гостиницу. – После такого хорошего кофе настроение улучшилось. Все стало определеннее. И вокруг, и внутри.

– Да. Тут два шага. Вы бросаете вещи, приводите себя в порядок. Я дождусь вас и провожу вас до Рады. После этого действуйте, как считаете нужным.

Славик не хотел вставать и всячески намекал на следующие сто грамм, но Гена решительно замотал головой:

– Надо идти. Можем в гостинице продолжить, если так уж невмоготу.

– В гостинице как-нибудь сами разберемся. – Славик обозлился и не скрывал этого.

Мы прошли по Крещатику и уперлись в разлапистый и развороченный майдан Незалежности. Здесь еще не успели разобрать груды автомобильных покрышек и кусков асфальта, служивших материалом для постройки баррикад. Однако палатки располагались весьма аккуратно и выглядели действительно чистенько. По площади хаотично передвигались причудливо одетые люди. Кое-где можно было заметить грузовые машины с украинской символикой. Вот он! Пресловутый майдан Незалежности, построенный одним из мэров Киева по принципу лужковской Манежки, с целым подземным городом внутри. С него все начиналось… Чем же кончится? Надо сказать, что никаких боевиков, чьи черные повязками столь часто в последнее время мелькали на телеэкранах, нам не встретилось. Видимо, отдыхают где-то. Ну и хорошо! Когда я видел их по телевизору и слышал, как они проклинали мою страну и мой народ, охота была удавить их своими руками. Век бы их не видать!

В холле отеля, возвышающегося над Майданом, беспорядочно стояли какие-то тюки, чемоданы, сумки. У стойки выстроилась длинная очередь.

Гена присвистнул:

– Ничего себе. Давайте ваши паспорта. Попробую просочиться.

Мы со Славиком остановились посреди вестибюля и стали ждать. Однако у Гены ничего не получилось, и он через пару минут вернулся к нам:

– Мужики! Мне надо отойти ненадолго. Вы заселяйтесь! Все забронировано и оплачено. А через час я вас буду ждать у входа. Там какая-то группа приехала. Я не очень понял откуда. Думаю, их быстро оформят. Посидите пока в баре. Дать вам денег?

– Не надо. – Славик поднял руку, словно заслоняясь от чего-то. – Вон обменник. Теперь мы самостоятельны в этом вопросе.

В двух шагах от нас светилось табло с курсами валют.

– Надеюсь, у вас не рубли? – Гена бросил на нас обеспокоенный взгляд.

– Не рубли, – сухо отреагировал Славик.

Вот она, гостиница «Украина». Почти участница недавних событий, потрясших всех и многих навсегда изменивших. Раньше она называлась «Москва». Начнешь вдумываться в символичность всего этого – с ума сойдешь. Из бывшей «Москвы» стреляли по Майдану, по символу Украины. Здесь, в холле, как я читал, во время столкновений был устроен лазарет для пострадавших майдановцев. По этажам отеля тогда как сумасшедшие бегали правосеки в поисках снайперов, но так никого и не нашли. А может, нашли, но не тех, кого хотели. Главная украинская информационная мантра в том, что люди Януковича отстреливали мирных митингующих из снайперских винтовок. Наша – совершенно противоположная: провокаторы иностранных спецслужб прицельными выстрелами в толпу спровоцировали бойню. Вряд ли уже когда-нибудь выяснится точно, кто прав. Но по любой логике, Янукович – последний, кому это было бы выгодно.

Девушка на ресепшен, невысокая, ширококостная и широкоскулая, но симпатичная, явно не обрадовалась, поняв, что я из России, и не смогла скрыть презрительно-недовольную гримасу. Потом она долго рассматривала мой паспорт, что-то проверяла в компьютере, после куда-то звонила, называла кому-то мое имя. Наконец беленький прямоугольник карточки-ключа был выдан мне со словами, что завтрак в ресторане с 7 до 11 и, если я захочу воспользоваться гостиничным сервисом, сотрудники отеля к моим услугам. Она говорила по-русски, но очень тихо. Раппопорт к тому времени уже отправился в свой номер, предварительно выпив в баре две стопки коньяка и, как я отметил, впервые за время нашей поездки испытав что-то похожее на удовлетворение.

Когда я вошел в номер, мне словно что-то преградило путь. Внутри все похолодело, хотя ничего такого, что могло испугать меня, вокруг не наблюдалось. Номер как номер. Но откуда взялось это скользкое и давящее состояние, не позволяющее мне толком вздохнуть? Я не мог определить, с чем связана такая внезапная перемена моего настроения. Меня пронзила острейшая тоска. В горле образовался тошнотворный комок. Наверное, перелет, акклиматизация и волнения предыдущих двух дней сказываются, успокаивал я себя. Нельзя поддаваться! Все будет хорошо! Необходимо все время быть собранным. Я не имею права никого подвести. Ни Кабанова, ни отца, ни страну, ни зрителей. После моих сюжетов ни у кого не должно возникнуть вопросов о правильности моего назначения. Мне необходимо отработать на «отлично». Чтоб потом не было «стыдно». В какую бы сомнительную историю меня ни втянули, я из всего выйду с честью. Я всегда так жил! Правда, старался в основном не ввязываться, а не впутываться. Но это мало что меняет.

Я бросил сумку на пол, зашел в ванную и смочил лицо холодной водой. Стало легче. Надо смыть с себя все, и как можно быстрее.

После душа я побрился. Слава богу, самочувствие улучшалось.

Мой номер находился на двенадцатом этаже. Подойдя к выходившему на Майдан окну, я увидел почти вровень с моими глазами статую, символизирующую свободную Украину. Справа, вдалеке, золотился купол Михайловского собора. Чуть ближе упрямо уперлись в землю окружавшие площадь прямоугольные серые здания. На углу Крещатика чернел обугленный Дом профсоюзов. Там сторонники Майдана пытали пленных милиционеров и журналистов. Слева и несколько ближе – дом с красивой колоннадой по верхнему этажу. Киевская консерватория. Совсем недавно отсюда Майданом управляли его комиссары, нынче командовавшие уже целой страной. Я всматривался в этот не лишенный инфернальности вид и вспоминал, как мы в последний раз навещали тетю Шуру вместе с отцом. Мать тогда не поехала с нами. Почему-то в тот год с Шурой, родной отцовской теткой, у нее испортились отношения. А может быть, они и раньше были не очень. Мать не жаловала отцовскую родню, как и они ее. Чтобы не создавать лишнего напряжения, отец следил за тем, чтобы встречи антагонистов происходили как можно реже. Поэтому не уговаривал мать составить нам компанию в той поездке. Тем более что он планировал провести в Киеве несколько важных встреч. Сейчас я думаю, что если бы не эти обстоятельства, здоровье тети Шуры его бы так не взволновало. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Тогда на выборах только что победил Виктор Янукович, и все ждали какого-то продолжения политического чуда. Ну, например, что украинские националисты в один момент исчезнут с лица земли или полюбят Россию. Или что Россия и Украина снова станут одним государством.

Пока отец ездил по делам, я уговорил тетю Шуру погулять по центру. Ей надо было больше бывать на улице, как я себя убедил, а одна она опасается. Вдруг плохо станет? Мы бродили по Крещатику, сидели на Майдане на скамейках, любовались фонтанами, и она будто молодела на глазах. Наверное, что-то хорошее было связано в ее жизни с этими местами. В те давние времена, когда не было еще этого нового аляповатого Майдана и Киев был упоительно советским. Когда мы дошли до края холма над Днепром, пожилая женщина, глядя на далекую бурную реку внизу, всплакнула. Может, прощалась с чем-то или кем-то! И как тогда все было складно! Не было ни малейшего ощущения, что ты в другой стране, в другой культуре, что ты гражданин враждебного государства. А сейчас есть? Говорят, есть. Посмотрим…

Она прожила после той нашей памятной прогулки всего несколько месяцев. На похороны тети Шуры я поехать не смог. Теперь уже и не вспомню почему. Отец провожал ее в последний путь один. И вернулся сильно удрученный. Мы с мамой поначалу решили, что он так переживает кончину тетки, успокаивали его, но я быстро догадался, что Шурина смерть тут ни при чем и причина отцовских волнений крылась в чем-то другом. Через пару дней в разговоре за ужином он с горечью посетовал, что Янукович ведет себя странно, приближая крайне сомнительных людей. И что эти сомнительные люди начинают им руководить и проводить свою политику. И цель этой политики – совсем не славянское братство.

Я прилег, не расстилая постель. Ноги гудели, и я начал растирать икры рукой. Кровь после этого стала циркулировать быстрее. Двадцать минут мне был необходим полный покой. Отец еще в детстве научил меня, как максимально быстро восстановить силы. Главное, чтобы глаза сосредоточились на чем-то одном. Я уставился в потолок, идеально белый, без малейшей бросающейся в глаза царапинки или бороздки – лишь вокруг основания стандартной люстры красовалась причудливая лепнина. Небо Аустерлица, увиденное раненым Болконским в конце первого тома «Войны и мира», вошло во все хрестоматии по русской литературе, о нем размышляли сотни филологов, о нем по сей день спрашивают на экзаменах юношей и девушек, оно стало символом бренности всего земного. Небо – оно и есть небо. А сколько людей, грустных и веселых, заболевающих и выздоравливающих, нервных и спокойных лежали вот так, напряженно всматриваясь в потолок, ища в нем чего-то, способного их успокоить! И не находили… И множился их ужас…

Бывают обстоятельства, когда двадцать минут растягиваются очень надолго. Трудно объяснить, почему мне пришли в голову такие философские мысли по поводу обычного гостиничного потолка, но если бы меня не отвлек звук пришедшего на мобильник сообщения, я бы мог в своих рассуждениях неизвестно как далеко зайти. Телефон остался в брюках. Я несколько секунд размышлял, стоит ли читать смс сразу, – вставать совсем не хотелось, но все же приподнялся и потянулся за мобильником. Это Лариса. «Я рада, что ты долетел. Надеюсь, ты будешь вести себя хорошо?» Ее игривость сейчас показалась мне неуместной. За то время, пока мы вместе, я не давал ей повода усомниться в себе.

Ничего не стал отвечать. Пусть помучается… Напишу ближе к вечеру.

Однако уже пора было спускаться в холл. До названного Геннадием времени встречи оставалось всего ничего. Я ненавидел опаздывать. В те редкие случаи, когда не успевал куда-то, испытывал почти физическое неудобство. Раппопорт там, кстати, не заснул? После такого количества спиртного – немудрено. Надо постучаться к нему. Его номер находился через дверь от моего.

Славик или спал как убитый, или уже спустился. На мой энергичный стук никто не отреагировал. Если он отрубился – это катастрофа, переживал я, спускаясь в лифте. Все сорвется? Но зря я нервничал. Раппопорт и Геннадий уже ждали меня внизу. Причем Славик выглядел на удивление бодро. Видно было, что его курчавые волосы еще чуть-чуть мокрые.

Пока мы шли до Верховной рады, рядом с нами текла параллельная жизнь – жизнь Майдана. Если не знать, какой страшный котел бурлил в Киеве в последние месяцы, можно было бы принять эту суету за гигантскую стройку. Какие-то люди что-то тащили, покрикивали друг на друга, иные стояли группами, с видом часовых. В нескольких местах дымились походные кухни, раздавались возбужденные голоса. Майдан победил, но не уходил. Кому-то придется это решать очень скоро. Не век же им тут митинговать. Вблизи Дом профсоюзов выглядел еще ужаснее, чем из окна гостиницы. Его обгоревшие пустые окна напоминали глазницы скелета, а копоть на стенах – следы гигантского ядовитого грибка. Другие здания также хранили следы недавних бесчинств. Были покорежены, изуродованы… На мостовых еще оставались разбитые автомобили. Один такой на наших глазах раскурочивали весьма подозрительные типы.

Геннадий сопровождал нас до самого здания Рады. Там он показал на входе наши аккредитации, охранник оглядел их недоверчиво, потом куда-то позвонил и только после этого дал добро на проход. Я взглянул на то, что отдал мне секьюрити, и прочитал, что аккредитованы мы не от родного канала «Ньюс», а как представители российского посольства. Я изумился, почему так. Геннадий ответил, что такая аккредитация надежней. Ну, ему виднее. Хотя зачем он тогда что-то молол в машине про наш коррпункт? Мол, заезжать не будем, аккредитации уже у меня… Ладно. Потом разберемся с этим. Видно, я чего-то не понимаю. Меня никогда никуда не аккредитовывали. Славик вон не высказывает никаких опасений. Значит, все как положено.

На прощание наш провожатый сказал нам, вручая визитки:

– Вот по этому телефону можете звонить мне круглые сутки. У вас временная аккредитация… Будьте, как говорится, бдительны. И в городе снимайте осторожно. Хулиганов сейчас пруд пруди. Юра, тебя можно на секунду?

Мы отошли на несколько шагов.

– Завтра Раппопорт пусть отдыхает, – ему не помешает, – а я в девять утра жду тебя в кафе «Два гуся». Мы его проходили. Обратил внимание?

– Это рядом с «Кофе-Хаусом»? На Крещатике?

– Да. Все точно. – Ну… Удачи… – Он хлопнул меня по плечу.

Славик не спросил, для чего меня отзывал Гена. Только немного нахмурился. Но с чем это связано, после случая с ботинками во время моего первого эфира, я предположить не рискнул. Всяко могло быть.

В Раде мы проторчали часов до пяти. Надо сказать, что аккредитованные там журналисты, и местные, и иностранные, поглядывали в нашу сторону с любопытством, как на чужаков. Мы ни с кем не общались. Тем более что наших съемочных групп что-то вообще сегодня не наблюдалось. Ни России 1, ни 2, ни 3. Ни Первого канала. Ни других! Сачкуют? Заняты чем-то другим? Странно! Хотя чего я удивляюсь? Наверное, у них другой режим работы. Я же новичок!

В зале заседаний нам разрешили снимать не больше десяти минут, и за это время мы стали свидетелями исторического заявления и. о. президента Турчинова о начале АТО на Юго-Востоке. Во время выступления его двойной подбородок дрожал, как оттаявший студень в вагоне-ресторане во время железнодорожной тряски. Неужели наши корреспонденты не в курсе того, что сегодня за заседание?! Славик в ответ на мои возмущения захохотал:

– А зачем им? Покажут потом видео какого-нибудь ВВС и созовут кучу комментаторов в студию. Нас с тобой достаточно, чтобы закрыть эту амбразуру. Чего всех кто-то гнать! Народ тут разгоряченный, как я погляжу. Еще камеру разобьют!

Да уж! Много чего мне еще предстоит для себя прояснить в этой профессии! Вроде бы достаточно долгое время репортеры и ведущие программ существовали бок о бок со мной, но сколько нюансов оставалось мне неведомы. Если Славик, конечно, не треплет по своему обыкновению чепухи.

На прения нам остаться не позволили, и мы битых два часа проторчали в фойе перед входом в зал заседаний. Время от времени снующие вокруг нас люди смотрели на микрофон в моей руке так, словно это была самодельная бомба. В перерыве мы пытались взять интервью у депутатов. Хоть я и формулировал вопросы предельно корректно, поначалу успех нам не сопутствовал. Несколько человек просто прошли мимо, видя, что мы представляем российские СМИ, другие раздраженно отмахивались, а один наиболее ретивый злобно затребовал наши аккредитации. Я продемонстрировал их ему, он выругался и проследовал дальше. Куда, интересно, делись бывшие соратники Януковича? Ведь это та самая Рада, которая голосовала за все его предложения! Рада, в которой он имел большинство. После получаса мучений нам повезло: побеседовать согласился депутат от «Батькивщины» Андрей Сенченко, интеллигентного вида мужчина, вальяжный, сдержанный, говоривший по-русски. Он целиком и полностью поддерживал решение Турчинова. Говорил о необходимости сохранить территриальную целостность страны. Я расхрабился и задал вопрос:

– Не лучше ли вступить в диалог с протестующими на Донбассе?

Он напыжился, стал сразу как-то толще, грознее и выпалил то, что, видимо, слышал не раз в американских фильмах:

– Мы с бандитами и террористами переговоров не ведем.

На то, как погано живет Незалежная после свержения Януковича, нам, разумеется, никто не пожаловался.

Я записал прямо перед дверьми зала свой комментарий, постаравшись как можно эмоциональней поведать телезрителям о бесчеловечном решении Рады и о непонимании народными избранниками всей катастрофичности этого решения. Славик, слушая меня, одобрительно кивал. Сегодня вечером это пойдет в эфир. Сам себе я показался вполне убедительным и сдержанным. То что надо. Теперь надо убираться отсюда и искать подходящих для интервью людей на улицах Киева. Но как их вычислить? В какие районы ехать? Эх, сейчас пригодилась бы машина Геннадия или автомобиль корпункта. Ладно, что-нибудь придумаем. Возьмем такси, например.

* * *

Вечером мой спутник все-таки уговорил меня выпить. Не в моих правилах заливать горе спиртным, но я был так жутко расстроен, что уступил ему. Я не мог отделаться от ощущения, что меня вываляли в грязи, опозорили и осрамили. Самодовольство моих первых успехов на эфирном поприще куда-то улетучилось. Я провалил задание, показал себя абсолютно не готовым к репортерству. Все, кого мы останавливали на улице, не стесняясь в выражениях, проклинали Россию и русских за поддержку тирана и убийцы Януковича. Особенно возмущало их, что наши предоставили ему убежище и не выдают на Родинау для справедливого суда. Мы отъехали на самые дальние городские окраины, дергали людей около подъездов, в продуктовых магазинах, на остановках общественного транспорта – эффект один и тот же.

Никто не сказал того, что мне было нужно!

Мы устроились в баре гостиницы. Раппопорт успокаивал меня:

– Не переживай. Что ты мог поделать? Да и не все так ужасно, как ты сейчас себя распалил. Вон какой синхрон классный в Раде ты записал. Все четко, концентрированно, информативно. А то, что в городе такой прокол, то этого следовало ожидать. Кому охота нарываться? За это могут по башке настучать. – Славик все больше становился похож на того славного парня, что так понравился мне при первом знакомстве. Пока мы работали, он был крайне немногословен и собран, а теперь оживился и снова превратился в болтуна. Мимикрирущая натура! Но это, собственно говоря, его дело. Я был благодарен ему, что он сейчас не оставил меня одного, и простил ему все его прошлые выходки.

– Надо мной будут смеяться, – жаловался я ему. – Скажут, во как выскочка опозорился!

– Брось. Кому это надо?! Все думают только о себе. Объяснишь все начальству. Лучше сразу заявить, что сюжет неудачный, чем, как Нина Демина, идти на принцип и потом вылететь с канала со скандалом. – Слава, как умел, успокаивал меня.

– Она, по твоему, пошла на принцип?

– Конечно.

– Подстава или случайность исключены?

– Да перестань. При ее-то опыте…

– Как бы то ни было, Нина звезда. У нее другая история. А я кто? – При упоминании Нины мне почему-то стало весело. Возможно, оттого, что у кого-то дела еще хуже, чем у меня, а может быть, по какой-то другой причине. Сейчас Нина ведь здесь, в Киеве. Странная мысль, конечно, но я бы был не прочь ее повидать… Хотя к чему этой ей? Мне? Внутри меня все нарушилось, развалилось и мерзко подрагивало, заставляя всего меня вибрировать в ритме этой дрожи.

– Хорошо, давай еще помотаемся по городу, поснимаем. Можем прямо сейчас. Я готов хоть всю ночь. Только выпьем по чуть-чуть. – Славик потянулся к рюмке.

– Издеваешься? Наездились уже.

– Это ты издеваешься. Успокойся. Все хорошо. Хватит ныть.

– Чего же хорошего?

– Опять ты за свое. Расслабься. Ты думаешь, Кабанов не в курсе, что Киев не кишит сторонниками Януковича?

– А зачем дал такие вводные?

– Кто-то ему, значит, их в свою очередь дал.

– Ты так считаешь?

– Да. Я так считаю. Господи! Ты прям как маленький… Вроде взрослый мужик, серьезный. – Славик покачал головой.

– Ладно. Не будем спорить. Что сделано – то сделано.

– Чем займемся завтра? – Славик пил коньяк, как воду.

– Завтра можешь отдыхать, а у меня еще одно дельце.

– Да? А… Это то, о чем ты в аэропорту проболтался. Дипломат, сенсация. Уж не темнил бы. Не волнуйся, я уже выкинул это из головы. Раппопорт – могила, – Славик приложил палец к губам, – будь уверен. Делайте с Геной все что хотите. Мне все равно. Хотя могли бы мне билет на завтра взять, чтоб я здесь лишний день не прохлаждался. Или камера вам потребуется в какой-то момент? Нет?

– Не знаю пока. Не обижайся. – У меня вдруг защемило сердце. – Я тут ни при чем. Билетами же я не занимался. Меня никто не спрашивал.

– Я, представь себе, догадался.

– Все равно мне неудобно перед тобой.

– О чем ты? Я безмерно счастлив, что завтра ты не будешь заставлять меня носиться с камерой по всей Украине и искать пророссийски настроенных граждан. Давай еще по одной?

– У меня есть. Видишь, еще полная почти. Не могу много.

– А если потоптать, место отыщется?

– Где? – Я не понял, о чем он.

– Эх, чудной ты человек! Как тебя завтра отпускать одного? Где, где… В рюмке.

Через пятнадцать минут бутылка опустела. Раппопорт весь как-то размяк, поплыл. Сколько же в этого человека влезает алкоголя! Он пожелал мне удачи и, чуть пошатываясь, побрел к лифту, сказав, чтоб я не вздумал платить, поскольку все уже записано на его номер. Я начал было интеллигентски протестовать, но он погрозил мне кулаком. Как все же быстро меняются его состояния и настроения. Даже не натурально как-то! Экземпляр он еще тот. Но в целом мужик все же не вредный, хоть и путаный какой-то.

Я посидел еще немного. Бар выглядел парадоксально советским. Старые столы, стулья, скатерки, солонки, салфетки. Все словно залетело сюда из тридцатилетней давности. Удивительно, что те, кто яростней всего боролся с СССР, с диктатом русских, больше всего у себя сохранили примет того, что сами презрительно окрестили «совком».

Ну что ж! Можно подвести промежуточные итоги. Чуть ли не в первый раз в жизни я всерьез высунул голову и, очевидно, скоро по ней получу. Правильно говорят: всяк сверчок знай свой шесток. Кому я собирался что-то доказать, принимая предложение Кабанова? Почему не отыскал аргументов для того, чтобы переубедить отца? Что побудило меня преодолеть стойкое отвращение к телевизионному карьерному росту? Получается, что Лариса права: я капризничал, лишь маскируя, что жду подходящего предложения, которое долгое время никто мне не делал. А как поманили, сразу все поменялось? Нет. Я не такой. Но уверить в этом никого отныне не получится. И себя тоже. Еще, что ли, выпить… В конце концов, завтра я получу в руки то, что заставит всех забыть мои неудачи. Сенсацию! И тогда кое-что изменится… О том, что я не добыл в Киеве нужных сюжетов, все забудут…

Алкоголь разбудил аппетит. Я стал прикидывать, где лучше всего поесть. Ресторан в гостинице после майданного переполоха еще не открылся, а в баре, кроме выпивки и легкой закуски, подкрепиться было особо нечем. Я попытался выяснить у официантки, где здесь поблизости можно перекусить, но она ничего конкретного не посоветовала, лишь вяло заметив, что здесь в округе всего полно. Может, посмотреть в Интернете? Должен же здесь быть вай-фай. Не без труда, после продолжительных консультаций с той же официанткой мне удалось подключиться к Сети. Ну, какие новости?

Недавно освобожденный из тюрьмы олигарх Хороводский прибыл в Киев. На завтра намечена его пресс-конференция в отеле «Хайятт»!

Так…

Я снова подозвал официантку, которая уже смотрела на меня с опаской и не без раздражения. Ее вздернутый нос за вечер как будто еще больше вздернулся. Каждый мой вопрос приносил ей неудобства, и она, наверное, не могла дождаться, когда я уберусь из бара.

– Не подскажете, а отель «Хайятт» далеко?

– Близко, – ответила девушка с явным облегчением. – Объяснить, как пройти?

– Будьте любезны.

– Это недалеко. Перейдете Майдан, а там наверх, до Владимирской площади. Потом чуть-чуть правее и увидите.

Отчего бы мне не поужинать в отеле «Хайятт»?

Я решил не подниматься за пальто. Идти, кажется, недалеко. И на улице не холодно.

* * *

Ресторан в «Хайятте» помещался в огромном удлиненном прямоугольнике, венчающем современную стеклянную конструкцию. Около длинной стойки с нависающим над ней пластмассовым наростом – элементом дизайна – тянули из соломинок цветастые коктейли две девицы в вечерних платьях и один юноша с пышным начесом. Коричневые, без скатертей столы прижимались к ровным прямоугольникам словно кем-то размеченных толстым карандашом стекол, сквозь которые виднелись киевские крыши и купола, а скрепленные из нескольких деревянных перекладинок спинки стульев откидывались назад так, как откидываются уставшие от тяжелого дня люди. Свечи, утопленные в полых цилиндрических подсвечниках, светили так же ровно и бездушно, как настенные бра. Где-то в этом отеле остановился пресловутый Хороводский? А если он тоже проголодается и поднимется поужинать? Любопытно будет понаблюдать за ним вблизи. Так ли он страшен, как его малюют? Когда шло следствие, ему приписывали немало злодеяний, в том числе и заказные убийства. Я направился к единственному пустовавшему столику около окна. Подо мной поглощал остатки сумерек, скрывался в тени, обрастал искусственными огнями город. Не мой город. Город, последние полгода мечущийся в мучительном жаре смутной болезни, сделавший себе сам рискованную операцию и ожидающий, не начнется ли сепсис. Город, где кто-то бродил по улицам, мечтая о лучшей доле, молился в храмах, ставя свечи в память об усопших и во здравие живущих; вкушал добрые вина, согревая душу и тело. Сейчас подо мной текли его огни, составляли линии, дуги, параболы, собирались яркими точками в небольшие площади, уходили, отскакивая друг от друга, на окраинах. Ночь скрывала его швы от недавней экзекуции, успокаивала весенним наркозом, что-то нашептывая. Я засмотрелся на великолепную панораму и пропустил момент, когда ко мне подошел официант, вышколенный парень в безупречно белой рубашке и черной жилетке, сияющий и лощеный, с внимательной улыбкой. Рискну предположить: его родители, если они живы, вполне удовлетворены тем, что сын так славно устроился. Он смотрел на меня вопросительно и в то же время покорно. Классика жанра! Я попросил его подойти попозже, поскольку еще не изучил лежащее передо мной меню на украинском и английском. Теперь я взял его в руки, но почему-то сосредоточиться на нем не мог.

Чем сейчас занимается Лариса? Наверное, пришла с работы и отдыхает. Я представил, как она сейчас выглядит. Уютная, свежая, без макияжа. Почему она не звонит мне? Не пишет? Обиделась, что я сам не даю о себе знать? Или не особо волнуется обо мне? Я никогда за все время наших отношений никуда не уезжал без нее. В командировки простых редакторов не посылают. Два раза мы проводили отпуска вместе. Один раз в Турции, другой раз в Болгарии. Странно, но каких-то очень ярких воспоминаний об этом не осталось. Раньше я не задавался вопросом: любит ли она меня по-настоящему? Собственно, как и не стремился разобраться, люблю ли я ее. А зачем? Разве может быть по-другому? Мы не ссорились по-крупному, не надоедали друг другу, в постели у нас тоже не было проблем. К чему какие-либо сомнения? Но сейчас, видимо, под воздействием выпитого со Славиком, из меня высыпался целый ворох вопросов по поводу меня, Ларисы, нашего будущего, среди которых самым главным был: а настоящая ли это любовь? Ведь положа руку на сердце, я сейчас совсем по ней не скучаю. И меня беспокоит ее молчание совсем не из-за нестерпимой тоски по ней, а из чувства собственничества или просто порядка. Мы же вместе, значит, она обязана по мне скучать. Это ее долг! Хотя можно допустить, что все эти смутные мысли – следствие усталости и расстройства от сегодняшней неудачи с уличными интервью. Завтра все наверняка изменится и я посмотрю на все иначе. И все же, почему я хоть один раз в жизни не потерял рассудок и не совершил глупостей из-за женщины? Даже из-за Ларисы…

Моя собственная жизнь мне представилась сейчас на редкость пресной и лишенной смысла. Особенно здесь, в мятежном Киеве, где ставки все еще высоки, где все рискуют и никто ни на кого не оглядывается и никто никого не жалеет. Вожаки Майдана ведь не могли не предполагать, что проиграй они, их накажут прилежно и показательно… Но они тем не менее шли до конца. Как пойдет до конца восставший народ Донбасса, не принимающий то, что диктует новая киевская власть. Жизнь – цена их свободы. А я? Зачем я живу? Чтоб зарабатывать деньги, чтобы меня не выкинули из очереди к социальным лифтам, чтобы не чувствовать себя неудачником? Чтобы встречаться с Ларисой, тайно гордиться тем, что твоя девушка – редкая красавица, и отгонять от себя подальше призраки одиночества? Чтобы поддерживать себя в сносной физической форме и не испытывать отвращения при взгляде на себя в зеркало? Или чтоб быть для всех удобным и хорошим, не вызывая ни у кого отрицательных эмоций? Да уж… Вот это цели! А мне ведь тридцать пять лет. Чего я добился всерьез? Да, я всегда был хорошим, положительным, так меня воспитали. Я не пользовался протекцией отца, не пошел по его стопам, стремился до всего дойти самостоятельно, старался никого не обижать, никому не переходить дорогу, уважал своих родителей. Всегда отлично учился, вел себя честно, ко мне никогда ни у кого не было серьезных претензий по службе… И что? Вся моя жизнь, которой я если не гордился, то считал достойной, развалилась сейчас передо мной в один миг на никому не нужные части. В ней не было никакого толка… Я никогда не совершал поступков… Этот факт открылся мне во всей неоспоримости, и я испытал такой страх, что зачем-то поднялся со стула и через несколько секунд снова сел. Как же это случилось? Может, я что-то запамятовал? Я собрался было углубиться в воспоминания, но сразу одернул себя: если бы я совершал настоящие поступки – я бы их не забыл. До тридцати пяти лет я прожил, не сделав ни единого серьезного шага. Вечно все рассчитывал, выверял, прикидывал, стремился не причинить хлопот другим, а главным образом себе. И вот теперь, когда судьба дала мне шанс проявить себя, когда я имел возможность показать себя с лучшей стороны, я занимаюсь какой-то ерундой, не могу определиться с тем, чего хочу я сам, только усердно исполняю чью-то волю и извожу себя гипотетическим недовольством начальства! Но не так давно я сам себя убеждал, что на телевидении по-другому нельзя, что ты даже свободней и независимей, когда не ведешь эфиры, что все репортеры и ведущие – люди не самостоятельные и изломанные. А вдруг все это мои выдумки? Самозащита, чтобы ничего не менять в своей судьбе и плыть по течению? В череде этих неприятных мыслей меня пронзила одна убийственная: мой отец надеялся, что из меня выйдет совсем не то, что получилось в итоге. И вот он, так ничего дельного от меня и не дождавшись, отчаялся и организовал мое нынешнее назначение и командировку, чтобы я наконец проявил себя. Ну что же… Похоже на правду. На неприятную правду. Но отступать уже некуда. К черту все! Я всегда полагал, что прятать голову в песок – это способ не давать никому ничего не решать за себя. Как же это было наивно! Отныне я сам буду выбирать, как мне теперь себя вести и что делать… Надо во всем разобраться самому, в том числе и почему я здесь. Я всю свою жизнь был озабочен тем, что подумают обо мне другие. Не поэтому ли я никогда не испытывал безумной любви, более того, не верил в то, что она существует? Ведь и с Ларисой меня познакомил приятель, бывший однокурсник на своем дне рождения, и она фактически сама инициировала наши отношения. Я ее не завоевывал, не влюблялся всерьез. Опять позволил все решить за себя. А как не позволить! Ведь решение-то прекрасное! Такая красавица стала моей! Уф!

Мое лицо горело, как от солнца на южном пляже. Такой задор прежде я, наверное, испытывал только один раз – в детстве, когда команда нашей школы выиграла чемпионат района по футболу и мне удалось забить решающий мяч.

Моцарт – гений. «Турецкий марш» – шедевр. Даже в виде звонка на моем мобильнике.

Отец проявился как нельзя кстати. Иначе неизвестно, когда я еще бы вышел из экстаза самобичевания. Судя по всему, он пребывал в очень хорошем настроении, поскольку похвалил мои вчерашние студийные эфиры и пожелал продолжать в том же духе. (Я даже сам на несколько секунд поверил, что не лишен репортерского таланта. Но сразу осекся: меня теперь не проведешь. Слушать никого не собираюсь. Все – сам.) На вопрос, как там Крым, он весело ответил: «Великолепно». Причастен он все-таки к моему назначению или нет? Неприятно будет, если отец играет со мной втемную. После разговора с Кабановым я словно получил ощутимый пинок и до нынешнего момента действовал по инерции, заботясь лишь о том, как удержать траекторию и не упасть. И за все это время в мою дурацкую доверчивую голову не пришло, что просто так никто бы не назначил обычного выпускающего редактора новостей вести информационную программу. Кроме отца, попросить за меня было некому… Я ничем не выделялся. Только родством с ним. Фамилией. Сам я в свои тридцать пять лет никого ничем заинтересовать не смог. Хотя, скорей всего, не все так просто. Что-то здесь есть еще. Сам по себе отец никогда бы не стал ни о чем просить Кабанова. Он терпеть его не может. Тогда кто? Некто по отцовской просьбе!

Я расстегнул ворот рубашки. Что-то душило меня. Боже, боже!

Как я докатился до такого, что родного отца заподозрил в манипуляции собой?! Не надо бы пить со Славиком! Тряпка! Но почему тогда папа узнал о моем назначении не от меня? Более того, уговаривал меня ни в коем случае не оказываться! Позавчера я как-то уж слишком быстро поверил ему, что такого рода информация не хранится в секрете. А почему, собственно? Кто мог оповестить моего отца, известного политика Василия Громова о том, какой разговор вел с его сыном в своем кабинете его заклятый враг, директор телеканала «Ньюс» Леонид Кабанов?

Официант маячил неподалеку и поглядывал на меня недовольно. По его представлениям о мировом порядке клиент давно уже просто-таки обязан был подозвать его и сделать заказ, а вместо этого он то говорил по телефону, то впадал в ступор и ни разу не бросил взгляда на меню. Заподозрив, что я сейчас уйду, он начал движение в мою сторону и, подойдя, уставился вопросительно:

– Вы определились?

Наверное, официантам достается от хозяина, если клиент покидает заведение, ничего не заказав.

– А что вы мне посоветуете? – Такие вопросы – верный способ расположить официанта.

– А вы какую кухню предпочитаете? Украинскую? Или европейскую? – Малый явно возгордился от своей неожиданной значимости.

– Что из европейской есть хорошего? – Мне было забавно наблюдать за ним, я сдерживался, чтоб не показать этого.

– Есть классная рыба. Форель со сливочным соусом. На закуску паштет возьмите французский, очень вкусный. Выпить что?

– Давайте коньяка.

Что я делаю? Не хватит на сегодня? Ну, ладно. Под настроение…

– «Хеннесси»?

– «Хеннесси», пятьдесят граммов. Как вас зовут?

– Костя. – Он почему-то смутился.

– Костя! Я есть хочу – умираю… Паштет быстро принесешь?

– Постараемся! – О себе он почему-то сказал во множественном числе.

В этот момент в зал вошла Нина Демина… Случилось то, ради чего я сюда пришел. Хоть сам я и не позволял себе прежде в этом признаться.

Есть такие женщины, которые где бы ни появились, всегда ощущают себя на подиуме. Бывшее лицо канала «Ньюс» – из таких дам. Она выглядела изумительно. Темные прямые волосы оттеняли эффектное бежевое платье с глубоким вырезом, нитка жемчуга приковывала внимание к высокой, обворожительно тонкой шее, в движениях и походке не было ничего лишнего – все легко и изящно. И только подчеркнуто безупречная осанка выглядела несколько искусственной, придавая ее внешности официальность не соответствующую этому заведению. Похоже, она тратит немало сил, чтобы так выглядеть! На непринужденную улыбку их уже не остается.

Я засмотрелся на нее. Красавица! Ба! Да она не одна. С ней две весьма занимательные личности: певец Макаров, известный своими антипутинскими взглядами, и телеведущий Савкин, много лет отсвечивавший на нашем ТВ, а теперь прочно осевший на украинском. И тот и другой, казалось, на что-то ее уговаривали. При этом Савкин проявлял изрядную настойчивость. Я прислушался, но ничего не разобрал. Нина лишь еле заметно кивала.

Они прошли в метре от меня. Обосновались за столиком через три от моего. Нина даже не взглянула на меня, проходя. Не заметила. Или изобразила, что не заметила. Жалко! Подойти поздороваться? Нет. К чему это? Махнуть рукой, дав понять, что я ее вижу? Какая-то пошлость! Хотя… Посмотрим.

Нина села ко мне спиной. Я видел только плавный силуэт ее томительно длинной прически. Макаров плюхнулся рядом с ней, Савкин уселся напротив. Да уж! Малоприятную компанию выбрала наша бывшая ведущая для ужина. Макаров всю жизнь строил из себя кумира молодежи, но чем старше становился, тем смешнее выглядел со своими седыми патлами и электрогитарой. Я не поддерживал тех, кто считал его талантливым музыкантом. По мне, ничего выдающегося он не написал. Довольно вторичные песенки, сопливые популистские текстики, ложная глубокомысленность. А его так называемая гражданская позиция последних лет так отдавала западными грантами, что впору нос зажимать. Савкин тоже тот еще тип. В последнее время наши телезрители отвыкли от него, но одно время он вел чуть не все ток-шоу на одном очень популярном российском канале. Наблюдая за ним в те годы, когда он работал в России, я не мог отделаться от чувства, что передо мной мастерски законспирировавшийся двурушник. Так оно и оказалось. Теперь он, похоже, обрел идеологический покой в нацистской Украине. Совсем недавно Савкин, с лицом, исполненным патетического трагизма и вселенской ответственности, в прямом эфире принес клятву никогда не врать в своих передачах. Спуся пару дней после этого отец смотрел в гостиной запись его программы в Интернете, и я краем уха слышал, как Савкин истерично блажил о необъявленной войне России против Украины.

Из всех, кто был в студии, по-русски говорил только он один.

И вот такие деятели сопровождают Нину. Тоже мне кавалеры… Макарова, скорее всего, приволок сюда, в Киев, Хороводский. Зачем Нине светиться в такой компании? А где, кстати, ее муж? В такой трудный для нее момент отпустил ее одну? Да еще в такое сомнительное турне?

Костя принес мне коньяк. Я отпил глоток. Обжигающая пахучая сладость.

Макаров наклонился к Деминой и что-то шептал ей на ухо. Судя по тому, как затряслись ее плечи, певцу удалось рассмешить красотку. Савкин обиженно замолчал. Необходимо отвлечься от них, поужинать и пойти спать. У них свой мир, у меня свой. Завтра сложный день. Надо выспаться…

Костя вырос как из-под земли с подносом, с которого снял тарелку с паштетом и поставил передо мной. Я уже почти забыл, что назаказывал столько еды. И правда, алкоголь – это не мое. Черт знает что со мной творится…

– Рыбка скоро будет готова. Вам попить принести?

– Да, пожалуй. Водички без газа.

Наконец-то я поем. К паштету подали сухие хлебцы.

Затылок Нины Деминой не давал мне покоя. А вдруг она повернется и увидит меня? Трудно представить, что она меня не признает. Ведь был же тот разговор на вечеринке. И она тогда сама подошла ко мне. Как мне общаться с ней? Лучше было сюда не приходить… Что? Опять я за свое… Эти гады будут тут ужинать с самой красивой девушкой, а я буду сидеть и смотреть на это? Я допил оставшийся коньяк одним глотком.

Ресторан между тем заполнился людьми почти под завязку. Оставались свободными от силы два-три столика. Шум нарастал, и вдруг сквозь него пробилась песня. Я и не заметил, как в углу пристроились музыканты со своей аппаратурой.

Джо Дассен. «Если б не было тебя». Когда я ее слушаю, словно вижу телефонные будки Парижа семидесятых, и в одной из них прячется от дождя одинокий горожанин, отрешенно смотрящий на диск телефона-автомата и вздрагивающий от мысли, что звонить больше некому.

Внутри что-то непоправимо менялось. Я поднялся и уверенно направился к Нине!

– Здравствуйте, Нина, – я вел себя как ее хороший знакомый.

Нина вздрогнула, испуганно повернулась ко мне, потом несколько секунд всматривалась в меня и наконец узнала.

– Здравствуйте. Вы как здесь? – Она, вероятней всего, не помнила, как меня зовут.

– По делам. Увы…

– Почему увы?

– Без дел приятней.

Мы говорили так, словно встретились не в обожженном и израненном Киеве, а в каком-нибудь спокойном и обыденном месте, где появление знакомого человека почти предопределено.

– А… ну, рада видеть… – Она придумывала, как повежливей выйти из ни к чему не обязывающего разговора.

– Можно пригласить вас на танец?

Услышав это, ее спутники как будто потеряли дар речи, только вылупились на меня возмущенно. Да и Нина посмотрела на меня как на сумасшедшего, но потом вдруг поднялась, произнесла: «А почему нет? Давайте», – и я повел ее в центр зала, где уже прижимались друг к другу несколько пар.

Купол Михайловского собора в окне с трудом прорывался сквозь нахлынувшую небесную тьму, и назойливые городские огни, стремящиеся отразиться в нем, его только раздражали.

Нина улыбалась немного растерянно, но танцу не сопротивлялась.

– Вам не кажется, что вы наглец? – Она произнесла это без вызова.

– Кажется, но танец с вами этого стоит.

По выражению ее лица я понял, что мой комплимент ее не особо впечатлил.

– Почему вы решили, что я пойду с вами танцевать?

– Предчувствие, – соврал я.

– Вам повезло. Я не особенно люблю танцы.

– Но все же мы танцуем.

– Я же сказала – вам повезло. И все же почему вы здесь?

– Делаю сюжет для нашего канала. О том, что здесь сейчас происходит. Сегодня снимали в…

– Вы разве работаете в эфире? – перебила она меня. – Мне казалось…

– С позавчерашнего дня я ведущий новостей. – Мне хотелось ее удивить.

– Ну что ж… Поздравляю. – Она как-то потухла.

– На канале все жалеют, что вас нет. – Я попытался возродить ее интерес к разговору.

– Правда? Что-то не очень верится.

– Правда.

– Ну тогда передавайте всем привет, как вернетесь.

Какое-то время мы сомнабулически двигались в полном молчании.

В один момент я встретился с осоловевшими глазами Макарова, впившимися в нас с бессильной злобой.

– А вы зачем в Киеве? – Я приблизил губы к ее уху.

– А вы не в курсе? Весь инет об этом шумит.

– Я читал только, что вас пригласил Хороводский поучаствовать в выезде творческой интеллигенции в страну, изгнавшую пророссийских тиранов и убийц.

– Ну вот видите. А зачем тогда спрашиваете?

– Ваши спутники тоже участвует в этой акции? – Я чуть провел рукой по ее спине.

– Я не уверены, что хочу сейчас это с вами обсуждать…

– Юра. Меня зовут Юра.

– Вы полагаете, я не знаю, как вас зовут. – Она засмеялась. – Зря. Грех не помнить, как зовут сына такого знаменитого отца… Я, кстати, люблю это имя. Что-то в нем есть гордое. – Нина замолчала, давая мне время оценить важность только что ею сказанного.

– У вас тоже красивое имя. – Я избавлялся от чего-то закостеневшего и неуклюжего, прежде меня стеснявшего.

– А мне оно, между прочим, не очень нравится. Но ничего не поделаешь. Как назвали – так назвали. Может, подсядете к нам?

– А ваши ухажеры возражать не будут?

– Полноте. Какие они мне ухажеры? Друзья.

– Простите.

– Ну что, идем?

– Идем.

Я последовал за ней к столу, где Савкин и Макаров дожидались, когда я возвращу им их спутницу.

– Господа. Это мой коллега, журналист из Москвы. – Я мысленно поблагодарил ее, что она умолчала о моей фамилии во избежание лишних расспросов.

Савкин посмотрел на меня сквозь очки с вялым интересом, чуть приподнялся и протянул руку:

– Рудольф.

– Юрий.

Рука у Савкина поразительно маленькая. Почти как у ребенка.

Макаров склонил голову набок, с мерзковатой расплывающейся ухмылкой рассматривая меня, потом коротко кивнул. Рукопожатием он меня вызывающе не удостоил.

– Вы присаживайтесь. – Савкин засуетился, сглаживая неловкость. – Будете вина? – Он взялся за бутылку.

– Нет, спасибо. – Я поискал глазами официанта и подозвал его. – Вы рыбку мне сюда принесите. И воды еще.

Я не сразу определил, что Макаров пьян до крайности. Как только я присел за их стол, он разразился нравоучительным монологом о российском ТВ, обвинив его в тотальной лжи и подлости. Российских журналистов он называл не иначе, как холуями и слугами режима. Очевидно, все эти пассажи были рассчитаны на мою реакцию, но я не поддавался на провокации и сосредоточенно ковырял вилкой форель. Савкин поначалу кивал сочувственно, со всем соглашаясь, хотя лицо его выдавало: он явно был погружен в свои мысли и Макарова слушал невнимательно. Затем ему кто-то позвонил, и он вышел из-за стола, чтоб поговорить. Макаров же распалился не на шутку:

– Скажите, Юрий. Вас так ведь зовут?

Это он так показывал, что не в состоянии запомнить имя человека столь незначительного, к тому же с российского телевидения.

– Да. Меня зовут так.

Господи, чего он пристал ко мне?

– Так вот, Юрий. Нина представила вас как своего коллегу. Значит ли это, что вы сотрудник этого мерзкого и лживого канала «Ньюс», с которого так беспардонно уволили эту чудесную девушку? – Макаров прикусил верхними зубами нижнюю губу прищурился, по всей видимости, чтобы меня таким образом припугнуть.

– Да. Вы правы. Я работаю на этом канале.

– И как вы относитесь к возмутительному политически ангажированному увольнению Нины Деминой?

Как бы его урезонить поскорей? Только скандала сейчас не хватало.

– Я плохо отношусь к этому. Но со мной не советовались по этому поводу.

Нина во время макаровского монолога сидела с опущенной головой.

– Не оправдывайтесь, юноша. Нина, ты слышала? С ним не советовались… Если бы таких, как он, в Украине было бы большинство, Майдан бы не победил. Слава богу, украинцы другие. О, наш русский жалкий народ… – Макаров встал и схватил бокал с вином так резко, что чуть не пролил его содержимое на скатерть.

– Слава Украине! – проорал он раскатисто, на весь ресторан.

Изо всех концов зала поползло, множась каким-то жутким спецэффектом: «Героям слава, героям слава, героям слава…»

Я тоже поднялся, взял рюмку с коньяком и не очень громко, но так, чтобы и Нина, и Макаров слышали, произнес:

– Слава России!

Коньяк показался мне сладким, как микстурный сироп.

Макаров аж скривился от злости. Музыканты снова затянули медленную песню.

– Вы позволите… – Я встал и протянул Нине ладонь.

Певец метнулся к нам, схватил меня за локоть и дернул его на себя.

– Оставь ее в покое! – рявкнул он.

Я вырвался:

– Да пошел ты!

Я трудом удержался, чтобы не плюнуть в его перекошенную опухшую рожу.

– Я тебе сейчас… – Макаров поднял к лицу кулаки.

Тут Нина вскочила и почти приказала Макарову.:

– Виктор! Что ты делаешь? Уймись! Ты пьян. Нам пора идти…

– Сейчас. Только разделаюсь с твоим коллегой и пойдем. – Он обошел Нину, снова выставил вперед руки.

– Виктор! Ради меня… Не надо скандалов! Ну же… – Она вцепилась ему в пиджак сзади.

Моя кровь билась о стенки головы, как вода в закрытой кипящей кастрюле.

На нас уже пялились со всех столов.

Нина продолжала держать Макарова за пиджак.

Наконец он поддался и позволил ей себя оттащить от меня.

– Только ради тебя, Ниночка. – Он повернулся ко мне спиной, а затем через плечо бросил: – Еще встретимся.

– Пойдем. Пойдем, – торопила его девушка.

Он, чуть покачиваясь, шел рядом с ней. У самого выхода из ресторан попытался обнять ее за талию, но она уклонилась. Через несколько секунд откуда-то вынырнул Савкин, о чем-то поговорил с барменом за стойкой, что-то сунул ему и устремился вслед за Ниной и Макаровым.

Я стоял, как идиот, посреди ресторана и часто дышал.

Как я жалел, что все же не двинул этому кретину!

Теперь уж точно пора уходить.

Я рассчитался, оставив Костику хорошие чаевые. Однако это не смягчило его суровость по отношению ко мне. Очевидно, он винил меня в случившемся. Решил, что Макаров отстаивал честь Нины от приставучего наглеца. Ну да бог с ним, с Костиком!

В лифте мое разгоряченное воображение нарисовало инфернальную картину: это не я спускаюсь к земле, а она с огромной скоростью поднимается мне навстречу. Я вполне реально представил, как сталкиваюсь с ней, как меня подбрасывает вверх… Даже голова закружилась…

На улице ощутимо похолодало. Но воздух не бодрил, а погружал в вязкую влажную прохладу, тяжело пахнущую асфальтом. Чуть вдали, в сером мареве, возвышалась Святая София, перед ней застыл на коне Богдан Хмельницкий. Огни светофоров цветными пятнами оживляли мертвенную бледность фонарей. Голые парковые деревья в темноте боязливо словно жались одно к одному, сливаясь верхушками в неровные линии. Горизонта нигде не было…

Пока я шел до гостиницы, мне несколько раз попадались навстречу группы подростков в куртках с шевронами цветов украинского флага. Они беззастенчиво рассматривали меня, но не трогали. Кое-где я замечал разбитые витрины – подтверждения недавних мародерств.

Великий город точили черви глухой неприязни.

Я устал за сегодняшний день. В теле затаилась тяжесть, спина ныла, ноги болели. Мысли спотыкались и неуклюже сталкивались друг с другом. Никак не получалось избавиться от гадкого ощущения. И зачем я полез к этой компании? На что рассчитывал? Что Нина все бросит и будет общаться со мной? Для этого не имелось никаких предпосылок в нашем с ней прежнем общении, фактически мимолетном. Чего я добился своим демаршем? Стал участником отвратительной ресторанной ссоры? Большая честь! Эх. Не стоило пить. Ишь как расхрабрился! Кураж проходил, сменяясь недомоганием.

И все же Нина пошла со мной танцевать. Не отшила… Мне так надо еще раз увидеть ее. За кого она меня теперь держит? За хама? За навязчивого амбициозного выскочку? Надо объяснить ей свое поведение. Чертов Макаров все испортил…

Я спустился к Крещатику, который, казалось, не знал куда деть великолепие своих советских зданий.

На Майдане было тихо. И как-то покойно…

В номере я быстро стянул с себя одежду и лег на кровать. Глаза закрылись сами собой, и перед ними замелькали бессмысленно перемешанные картины… На короткое время я куда-то исчез. А потом…

А потом я резко проснулся. Проснулся, как просыпается тяжко хворающий в первый день выздоровления. В моем теплом после сна теле и неожиданно прояснившейся голове созрела такая любовь, о существовании какой я раньше не догадывался. Все дело в том, что я люблю Нину Демину.

Между ней и мной не должно остаться никаких преград…

* * *

Я лежал и блаженно улыбался. Так, наверное, улыбаются душевнобольные… Меня ничто и никто не остановит! Я, как мальчишка, мечтал о ней, воспроизводил в памяти ее лицо, вглядывался в ее воображаемые губы и представлял, как они чуть приоткрываются и припадают к моим даже чуть быстрее, чем я этого жду; как они робки, целомудренны и в то же время настойчивы…

И как мне теперь быть? Все просто. Завтра с утра я отправлюсь в «Хайятт» и найду ее. А там посмотрим. Приглашу ее позавтракать. Черт! Я… У меня же встреча с Геной… И задание. Что делать? Спокойно. Надо выяснить на ресепшен телефон «Хайятта», позвонить ей в номер и пригласить на ужин! Господи, как все просто!

А теперь спать! Силы пригодятся.

Но заснуть не удавалось.

Включил телевизор, полистал каналы. Что-то заставило меня задержаться на фильме, демонстрирующемся на украинском языке с русскими титрами. Действие, похоже, происходило сразу после Отечественной войны. Посмотрев немного, я сообразил, что главный герой фильма – не кто иной, как икона украинских националистов Роман Шухевич, командующий УПА, фашист и убийца. Однако авторам фильма Шухевич представлялся прям украинским Джеймсом Бондом, бесстрашным и благородным, а красноармейцы и их командиры – как изверги, действующие подло и способные победить только при явном численном преимуществе. Фильм изобиловал сценами геройств воинов УПА. Энкавэдэшники, само собой, вели себя как трусливые звери. Слава Украине! Героям слава! Чепуха и ложь! Я переключил канал. И надо же такому случиться, что увидел как раз ту, о ком только что мечтал. В прямом эфире шло ток-шоу Рудольфа Савкина. Ведущий что-то нервно вещал, а его гости вальяжно расселись в креслах по кругу. В одном из них устроилась Нина Демина, моя любимая женщина, моя желанная и долгожданная. Камера задерживалась на ней дольше, чем на остальных участниках. Вероятно, оператор тоже наслаждался ее красотой… Вот оно как? Прямой эфир! Если не врут, конечно. Отец, помнится, как-то рассказывал, что все наши российские ток-шоу в прямом эфире идут только во Владивостоке, а в других городах уже в записи. Большая страна, много часовых поясов, ничего не поделаешь. Но у Украины этой проблемы нет. По всей видимости, студия совсем недалеко от «Хайятта», если Нина и Савкин успели до нее так быстро добраться. А Макаров с ними? Вроде нет. Угомонили наглеца.

Я впился глазами в экран. Нине не привыкать к съемкам, она держится естественно, с достоинством. Красавица…

Савкин спрашивал Нину, как она может прокомментировать ее скандальное увольнение с российского канала «Ньюс». Я затаил дыхание. Она не может произнести какую-нибудь глупость и пошлость! Это не ее стиль… Ну? Я прав. Нина ответила так, что я восхитился:

– Меня никто не увольнял. Я ушла по собственному желанию. – Тон самый обыденный.

Савкин разнервничался и зачастил:

– Вас, как мы все понимаем, вынудили уйти. Вам угрожал лично директор канала Кабанов или кто-то из его подручных?

– Мне никто не угрожал. Просто мне надо попробовать что-то новое. Сменить формат…

– Но ведь причиной вашего увольнения стал показанный в вашей программе сюжет о Крыме, не так ли? Вы боитесь говорить правду? Опасаетесь за ваших близких в России? Это неудивительно. При такой тирании есть чего бояться.

– Я ничего не боюсь. Просто у меня возникла потребность испытать себя в новых условиях. Сейчас я изучаю разные предложения.

– У вас есть предложения от украинских каналов?

– Да. Есть.

– Что и требовалось доказать! Опальная российская журналистка Нина Демина может продолжить работу на украинском ТВ. Оставайтесь с нами. Мы продолжим после небольшой рекламы.

Умение передергивать – главное качество современного тележурналиста. Но Нина-то какая молодец. Не поддалась…

Надо отметить, что реклама на украинском телевидении длилась намного дольше, чем у нас. Я сгорал от нетерпения. Увидеть бы Нину еще раз. Но в студии у Савкина уже собрались другие гости.

Сон опять подкрадывался ко мне, размывая голоса из телевизора. Я не сомневался, что завтра добьюсь свидания с Ниной. А послезавтра стану знаменитым…

Телефонный звонок прозвучал так резко, будто в уши кто-то с силой брызнул ледяной воды. Я сперва никак не мог сообразить, где мой мобильник – в пальто? в пиджаке? в брюках? Но разрезал пространство длинными дребезжащими очередями местный телефон. Господи! Кто это еще? Неугомонный Славик проснулся? Я поднял трубку.

– Слушаю.

– Юра! Эта Нина Демина.

– Здравствуйте. – Я так растерялся, что даже это приветствие выдавил из себя после некоторой паузы.

– Хорошо, что я вас застала. – По телефону ее голос звучал еще приятней.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Я хотела попросить прощения за Макарова. Он и сам раскаивается, но у него такой характер, что сам никогда не извинится.

– Ну что вы. Обычное дело. Погорячились – и ладно… Напрасно вы так беспокоитесь.

– Хорошо, что вы не обиделись. Послушайте, у меня есть к вам предложение. Давайте завтра поужинаем?

– Это ваша идея или Макарова? – Я насторожился.

– Смешной вы! Я предлагаю вам поужинать вдвоем. Вы против? – Она звонко засмеялась.

– Нет, я не против. Хотя как-то неловко, что вы меня приглашаете, а не я вас…

– Ну, так ужинаем или нет? – Вряд ли она предполагала, что я откажусь.

– Конечно. Когда, где? – Я все еще боялся, что это розыгрыш.

– Мне тут показали одно симпатичное местечко. Называется «Толстый лев». Давайте там в семь?

– С вами куда угодно.

– Не будьте банальным. Записывайте адрес: Большая Васильковская, восемнадцать. Раньше она называлась Красноармейская. До завтра. – Она повесила трубку.

Похоже, спасть мне сегодня не придется. Один крутой поворот за другим. Как относиться к ее предложению? Когда женщина приглашает мужчину на ужин, этот самый мужчина, конечно же, надеется, что она имеет на него виды. Если это не деловое свидание… В нашем случае это точно не так. Хотя у Нины могут быть еще тысячи причин для встречи со мной. Все же я работаю на канале, с которого ее уволили по весьма скандальному поводу. Ну и что?

Ее манера держаться окружала ее тонкой непрозрачной стеной, не пропускающей никакой информации. А что мне делать, если между нами завтра действительно что-то завяжется? Как быть тогда с Ларисой? Да и Нина не свободна. Счастливая семья, муж, дети… Хотя с мужем у них, скорее всего, что-то не так. Я почти уверен в этом.

Как бы я ни был встревожен, человеческую природу не обманешь. Вопросы постепенно теряли свою остроту, путались в уходящем сознании, переходили в сновидения.

Часть третья

* * *

Просыпался я постепенно и неохотно. Что-то там, за чертой яви, во владениях бессознательного, вцепилось в меня так крепко, что я никак не мог вырваться. И только когда во сне испугался, что проспал, смог все же сбросить с себя тяжелое одеяло дремоты и остался один на один с действительностью. Я полежал немного в темноте, привыкая к тому, что проснулся. Тусклый свет раннего утра почти не доходил до моего окна, был еще слишком слабым, чтобы бороться с темнотой. Надо бы взглянуть, сколько времени. Мобильник, кажется, остался в пиджаке. Придется подняться.

Семь тридцать пять. Слава богу, выпитое вчера никак не сказывалось на самочувствии. Времени достаточно, чтобы привести себя в чувство и позавтракать.

За ночь в номере скопилась духота. Я подошел к окну и приоткрыл его. Утренний воздух ворвался в помещение вместе с неостановимым хаосом звуков просыпающегося города. И тут снившийся мне сон выплеснулся из бездонных ночных омутов, проявился, как старая фотопленка, представ передо мной во всех мельчайших подробностях и заставив меня замереть посреди номера.

Этот сон был из тех, что отличаются стопроцентной достоверностью, заставляя на миг поверить в них безоговорочно. Мне снилось, что я сижу за столом в сельском доме и от стен, на которых висят в ряд украинские вышиванки, несет чем-то теплым и кислым. В избе много народу. Мужчины и женщины сгорбились на лавках, а дети жмутся друг к другу в сторонке. Мой взгляд праздно скользит по окнам с тонкими занавесками, по дощатому полу, грязному от следов, по лицам, некрасивым от страха. Потом я допрашиваю каждого, даже детишек, допытываясь, помогали они русским оккупантам или нет. Все отказываются. Женщины рыдают. Я усмехаюсь и начинаю что-то записывать шариковой ручкой в тетрадку, удовлетворенно подмечая, как ровно ложатся буквы. Я пишу имена, выкликаю их, потом неторопливо изучаю того, кто отозвался, и стреляю ему в ноги – сначала в одно колено, затем в другое. Палю легко и метко, почти не целясь. И неизменно попадаю. Вскоре все, кто только что сидел на лавках вдоль стен, ползут ко мне, оставляя кровавые разводы на полу, и молят меня о пощаде. А я встаю из-за стола, закрываю тетрадь и, отмахиваясь от цепляющихся за меня рук, останавливаюсь у двери: «Меньше надо было помогать русским». Потом я кричу: «Слава Украине!» Несчастные дрожащими голосами отвечают: «Героям слава…» Я стреляю в потолок и ухожу. Я – капитан украинской армии. Я исполнил свой долг.

Какое счастье, что это был всего лишь сон! Я видел картину ада. Ад – это быть капитаном украинской армии, любой армии, стреляющей в своих граждан. «Плохой сон на голый лес», – так бабушка в детстве учила меня избавляться от ночных кошмаров.

Давно мне не приходилось обращаться к этому заклинанию, но сейчас не помешает.

Я прошептал заговор несколько раз подряд, но избавиться от морока этого ужасного сновидения удалось не сразу. Страх отказывался уходить, настойчиво затягивая меня обратно в кошмар.

Я включил свет, и глаза сразу растерялись от неожиданной яркости. Но это помогло отойти от неотвязного сновидения на безопасное расстояние.

Приснится же такое!

И что же произошло со мной вчера? Я прилетел в Киев, снял посредственные невразумительные сюжеты, которые вряд ли пригодятся для эфира, немыслимо много для себя выпил, что заставило меня возмутительно осмелеть, чуть не встрял в драку со знаменитым певцом антипутинских взглядов да еще и влюбился без памяти в девушку, которую до этого едва знал. А через час с небольшим меня ждет Гена, чтоб обеспечить мой контакт с теми, кто обладает сенсационной информацией и хочет передать ее российскому ТВ… А потом мы с Ниной Деминой будем ужинать в баре «Толстый лев». Ну что же! Последнее – это то, ради чего стоит перетерпеть все предыдущее. Да и до этого, чую, скучать точно не придется. Чем кончится сегодняшний вечер с Ниной? У нее муж, у меня Лариса…

И еще неизвестно, как пройдет встреча, которую организует Геннадий! Вроде бы он человек аккуратный и предусмотрительный. За всей вчерашней кутерьмой я как-то не мог впустить в себя важность моей сегодняшней миссии. И это, конечно, скверно.

Я сделал легкую зарядку, растянул мышцы, потом постоял под душем, меняя воду с горячей на холодную, побрился, не спеша привел в порядок обувь, надел чистую рубашку и отправился завтракать. Нервы немного унялись. Я позавидовал Славику, который сегодня весь день проведет без забот.

Когда я нажал кнопку лифта, мой телефон завибрировал в кармане и два раза просигналил. Лариса эсэмэской желала мне доброго утра и спрашивала, как дела. Я написал, что у меня все хорошо и что скучаю по ней. Потом стер вторую часть. Подождал еще чуть и все же отправил. Еще вчера я недоумевал, почему она не тревожится обо мне, а сегодня ее внимание возвращает меня к той реальности, в которую я совсем не жажду возвращаться. Конечно, это скотство с моей стороны… Лариса ни при чем. Нельзя с ней так! Но я никогда к ней не испытывал того, что вчера заполнило меня после встречи с Ниной!

Мечты о Нине нарастали со скоростью звука приближающегося истребителя. Что произойдет сегодня вечером? Спустит она меня с небес или оставит на них и уведет за собой? И что потом? Как потом? Поскорей бы уже увидеть ее! Васильковская, 18. Семь вечера. Осталось одиннадцать часов. Надо запретить себе думать об этом. Но получится ли?

Надо все же сосредоточиться и остановить мысли, прыгающие, как каучуковые шарики. Нельзя выпасть из жизни ради мечты. Или можно?

Лифт останавливался почти на каждом этаже. Выспавшиеся постояльцы отеля спускались к завтраку.

В гостиничном ресторане на стенах красовались лубочные картинки киевских видов. И хоть ничего такого уж примечательного в них не было, один чем-то привлек меня, и я задержался около него. В этом городском этюде, изображавшем какую-то узкую улицу со старинными домами и вывеской «Аптека», художник возвел тихое счастье в такую высокую степень, что каждому, разглядывающему нехитрый ландшафт, хотелось попасть туда. Мне бы сейчас туда… Завернуть за угол этой нарисованной улицы, найти кофейню, заказать кофе…

Вероятно, я остановился слишком надолго, потому что ко мне, угрожающе сверкая глазами, подошла девушка из обслуживающего персонала и довольно строго спросила что-то по-украински. Я попросил ее перейти на русский, и она сердито повторила:

– Вы проживаете здесь?

– Да. – Я примирительно вынул из кармана брюк отельную карточку.

Это несколько смягчило ее.

– Спасибо. Я поняла. Простите. Просто у вас был такой вид, будто вы вовсе не намереваетесь завтракать, а забрели сюда случайно. Поэтому я к вам и подошла. Знаете, сейчас такие времена. Надо быть настороже. Мало ли кто здесь шастает! Вы откуда?

– Из Москвы.

– Скажите, – она напряглась, – почему вы так не любите нас, украинцев?

– Лично я ничего против вас, украинцев, не имею. – Только не хватало сейчас вести такие разговоры.

– Да? А почему тогда вы не даете нам жить спокойно? – По ее лицу едва не покатились слезы. – Крым забрали. Что на очереди? Харьков, Донецк? – Голос ее дрогнул.

Я не успел ответить, поскольку ее позвали: «Наталка, Наталка! Чего ты там застряла?»

Она отвернулась от меня и быстро пошла в глубь зала, а я отправился туда, где возвышались контейнеры с разной едой, а между ними примостились тарелки со стандартными гостиничными закусками.

Разговор с официанткой оставил неприятный осадок и испортил аппетит. Самое обидное, что я растерялся и не нашел, чем ее урезонить. Сейчас это злило больше всего. Отняли Крым! Поди ж ты! Крым – не кошелек! Надо было вести себя прилично! Было бы хорошо крымчанам в Украине, поди, не попросились бы к нам. Но сейчас уже поздно это ей объяснять. Да и, наверное, бессмысленно. Я исподволь наблюдал за ней. Симпатичная девушка! Сколько теперь тут таких славных украинок, уверенных, что русские им враги. И это, похоже, надолго… И мы отчасти сами виноваты…

Кофе показался мне очень невкусным, совсем не таким, каким мог быть на той картине пред входом в ресторан, а из блюд сносными можно было назвать только сосиски.

Чем сейчас занята Нина?

Какая разница?

Сначала дело, потом – лирика.

Скорей бы вечер…

* * *

На улице было значительно прохладней, чем вчера. Хотя и солнечно. Обычная тревожная переменчивость для первой половины апреля.

Геннадий не опоздал. Даже пришел немного раньше. В этот час он был едва ли не единственным посетителем «Двух гусей», и его застывшая фигура напоминала о романтических героях прошлого. Расстегнутый воротник рубашки, разочарованно-безразличная поза…

Скорее всего, он наблюдал за мной уже некоторое время. С того места, где он сидел, подходящие к окнам кафе видны как на ладони. Когда я появился в дверях, Гена вышел из своего загадочного и совсем неуместного в данный момент образа, поднялся мне навстречу, а потом долго и радостно тряс мою руку.

Что это с ним? Не такие мы уж задушевные приятели? Да и встретились ровно как уславливались…

Я огляделся, ища, куда повесить пальто, но ничего не отыскал. Пришлось положить его на стул.

– Кофе? – Лицо его осветилось широчайшей улыбкой, будто он сообщил мне о крупном лотерейном выигрыше.

Я не отказался. Может, здесь его приготовят лучше, чем в гостинице?

Геннадий подозвал официанта. Потом внимательно смотрел на меня и улыбался так беспричинно, что я начал испытывать неловкость.

Я поинтересовался, как у него настроение.

Он, продолжая улыбаться, поделился, что очень беспокоится за меня.

Чего больше в этом волнении? Реальных опасений или внутренней перестраховки? Он чего-то не договаривает?

Кофе принесли быстро.

– Чего мы ждем? – Мне стала надоедать вся эта двусмысленность с рукопожатиями, взглядами, улыбками.

– Значит, план такой. – Гена нервно огляделся. – Вот-вот за тобой приедут и увезут туда, где ты встретишься с тем, кто об этой встрече попросил. Твое начальство, полагаю, тебя ввело в курс. В остальном разбирайся на месте. Потом свяжемся. – Он принужденно засмеялся.

– План понятен. – Я отпил почему-то очень быстро остывающий напиток. – Когда меня заберут?

– Ждем. Должны с минуты на минуту.

В кафе вошел посетитель, и нас обдуло таким сильным сквозняком с улицы, что со стола слетела салфетница.

– Господи! – пробормотал я от неожиданности.

– Холодная в этом году весна. – Гена время от времени поглядывал в окно на Крещатик.

– Ты давно здесь? – Я спросил это потому, что надо было о чем-то спросить.

– Три года.

– А как семья? Привыкли уже? – Вряд ли мне удалось убедить его, что меня всерьез это волнует.

– У семей дипломатов нет иного выхода. Привыкаем. Куда деваться?

– Не страшно здесь сейчас?

– Не особо.

– Как реагируют на вчерашнее объявление АТО?

– Кто как. В целом ликуют. Те, кто против, боятся пикнуть.

– Прямо ликуют? Ведь люди погибнут!

– Они не считают за людей тех, кто был за Януковича.

Кофе совсем остыл и потерял малейшую привлекательность.

– А детишки у тебя есть?

– Дочка. Еще совсем маленькая. Растет себе помаленьку, радуется жизни и… – Геннадия что-то отвлекло на улице. – Ну вот они и прибыли. Поднимайся. – Он явно испытал облегчение оттого, что этот обязательный пустой разговор можно завершить.

И хоть поведение Гены мало в чем изменилось, он почему-то вселял в меня меньше уверенности, чем вчера. Посмотрим, как все пройдет. Может быть, зря я относился к предстоящей встрече так легкомысленно, полагаясь на то, что Геннадий организовал все подобающим образом?

Два молодых крепких парня в камуфляже вошли в кафе, подошли к нам, поздоровались с Геннадием и со мной, затем предложили не задерживаться и скорее пройти в машину. Дипломатический работник на прощание дружески похлопал меня по плечу. Поразило, как он скован и напряжен. Почему? Может, неважно себя чувствует?

У входа нас ожидал джип, выглядевший таким замызганным, будто попал сюда прямо с проселочной дороги, собрав с нее предварительно всю грязь.

– Садитесь назад, – заявил один из моих провожатых, а сам открыл переднюю дверцу. Он выглядел старше и увереннее второго. Я про себя окрестил его Старшой.

Только мы тронулись, мне бросилось в глаза, что на рукавах их курток цвета хаки украинская символика. Старшой, вероятно, проследил в зеркало мой удивленный взгляд и, повернувшись ко мне, объяснил:

– Не пугайтесь. Это для конспирации, чтоб меньше вопросов было. В городе машины сплошь и рядом останавливают то нацгвардейцы, то другая какая-нибудь сволочь. В таком прикиде мы легко сходим за своих для этой шушеры.

От этих двух крепышей веяло какой-то непредсказуемо опасной силой, заставляющей с ними соглашаться.

Довольно долго мы выбирались из города, периодически застревая на светофорах. При каждой задержке водитель вполголоса чертыхался. Меня ни один, ни второй не удостаивали даже взглядом. Я для них пустое место?

– Долго ли еще нам ехать? – Меня раздражало, что они ведут себя со мной едва ли не как с заложником. Честно говоря, я по-другому представлял сегодняшнюю встречу. По крайней мере не мешало бы им поставить меня в известность, куда мы, собственно, направляемся.

– Около часа, – нехотя отозвался Старшой.

Я расстегнул пальто и несколько раз судорожно втянул воздух. В кабине воняло бензином. Одежда теснила меня. Зачем я еще пиджак напялил? Тоже мне – франт! Будто на прием собрался.

Я шумно заерзал, пытаясь усесться удобнее.

– Что случилось? Вам что-то мешает? – осведомился Старшой с плохо скрываемым раздражением. Не хватало еще, чтоб они начали указывать, как мне себя вести.

– Ничего страшного. Потерплю.

Последующие полчаса никто не проронил ни слова. Совсем не к месту ожил мой мобильник. Я вынул его. Лариса! Видно, у нее все-таки выходной и она мается от безделья и скуки. Не привыкла, что я могу быть далеко. «Чем занят мой любимый?»

Я быстро набрал ответ: «Все в порядке». Совсем не отвечать ей неверно. В конце концов, мы можем остаться друзьями. Да и она ни в чем передо мной не виновата. Хотя почему друзьями. Боже мой, что с моей головой? Кем я себя возомнил? Тревога и страх караулили всякую мою мысль.

Манипуляции с телефоном не укрылись от внимания моих спутников. Голос подал тот, кто вел машину:

– Будет правильней, если вы отключите телефон. Мы думали, что вы уже сделали это. Простите. Забыли предупредить.

Кажется, они начали вести себя любезней. С чего бы?

Между тем небо, по которому до этого кочевали лишь аккуратные весенние облачка, нахмурилось, затянулось сплошной пеленой, свет печально померк, а краски за окном потеряли яркость.

Вдали поднимались могучие холмы.

Наконец мы свернули с трассы, проехали немного по узкой дороге, а потом ушли на проселочную, где машину начало ощутимо потряхивать. По бокам потянулись приземистые деревенские дома за невысокими заборами.

И вот джип остановился на обочине около одной из изб, прямо перед старенькими покосившимися воротами. Шофер просигналил несколько раз. Из дома вышел человек и открыл их. Мы заехали внутрь. Мои провожатые как по команде выскочили из машины, потом один из них сделал мне знак, что можно выходить. Наступив на землю, я довольно глубоко угодил в жидкую земляную кашицу. Похоже, здесь недавно прошел сильный ливень.

Наблюдавший за мной водитель сокрушенно покачал головой, рассматривая мой покрывшийся грязью ботинок:

– Не переживайте! Его приведут в порядок, пока вы будете в доме!

Они почти обходительны со мной. Чего это? В городе вели себя так, будто я их пленник, а теперь изображают, что желанней, чем я, гостя для них нет. В Киеве что-то их так сильно нервировало, что они не в состоянии были держать себя в руках? Не исключено. Передо мной явно не сторонники победившего Евромайдана.

Я пошел к дому, хлопцы за мной. В сенях – полумрак, но я все же разглядел, что перед порогом для меня приготовлены мягкие домашние туфли. Я снял ботинки, и их моментально подхватило неизвестно из какой щели выскочившее существо, тотчас так же молниеносно исчезнувшее. Кто это? Служка неопределенного пола, боящаяся привлечь к себе внимание? И что это за дом такой?

Вероятно, с утра хозяева натопили печку с запасом, чтоб хватило на весь день. Куда и зачем меня привезли? Посреди комнаты стоял широкий прямоугольный стол, накрытый белой скатертью с частой бахромой по краям и большим желтым узором посередине, а вдоль белых стен, словно в мебельном магазине, расположились разной высоты комоды и шкафы. Судя по всему, здесь подолгу никто не бывал. Никаких предметов, говорящих о том, что в доме постоянно кто-то живет, не попадалось на глаза.

Хлопцы встали за моей спиной, будто их задача состояла в том, чтоб помешать мне отсюда выйти. Я повернулся и шагнул в их сторону, намереваясь проверить свою догадку, но они, к моему удивлению, расступились.

– Вы ищете удобства? Они во дворе. Проводить вас? – предложил Старшой.

– Нет, спасибо.

Комната на первый взгляд не имела никаких других дверей, кроме входной. Окна были плотно закрыты ставнями, дневной свет через них почти не проникал, а все помещение освещалось огромной люстрой с оранжевым абажуром. По всему выходило, что тот, с кем мне предстоит встретиться, прибудет с минуты на минуту.

– Можно узнать, зачем я здесь?

В ответ на их лицах появились извиняющиеся выражения, а Старшой и вовсе начал оправдываться:

– Мы понимаем, что доставили вам известное неудобство, но придется немного подождать. Присядьте пока за стол. Сейчас вам принесут поесть.

Тут, как я погляжу, все по-военному. Время обеда никак не зависит от пожеланий личного состава. Голоден я или нет, их особенно не волнует. Поглядим, что будет дальше…

Уже знакомое мне существо бесшумно выплыло из дверей с черным подносом в руках. Это была женщина лет пятидесяти пяти с морщинистым лицом и узкими старушечьими губами, одетая в блузу с широкими рукавами и в длинную, ниже колен, серую юбку, которую до половины закрывал праздничной расцветки фартук. Она поставила передо мной кувшин с девственно-белым молоком и тарелки, на которых тускло желтели толстые куски сыра, сочились алые пластины помидоров и нежно розовели аккуратные, с прожилками жира ломти окорока.

– Угощайтесь, – предложил Старшой.

Да уж! Ситуация, мягко говоря, нестандартная. Но деваться некуда…

Я отхлебнул молока, съел несколько кусков сыра и окорок. Что дальше?

И тут мой взгляд словно что-то направило туда, где в избе был уголок для молитв. Как я сразу не заметил, что там, на миниатюрной, привинченной к стене подставке стоит подсвечник, и на нем ровно и горит одна свеча около изображения Богоматери? Я поднялся и подошел ближе. Мне показалось, что на иконе, которую я рассматривал, что-то не так. Когда я наконец разобрался, в чем дело, мне стало не по себе, а внутри все затрепетало. Глаза изображенной на холсте Богоматери выскреб какой-то вандал, и от пустых ее глазниц веяло чем-то непоправимо жутким и в то же время поражающим своей святостью. Повинуясь зову, я встал на колени и стал часто и истово креститься. Раз, другой, третий, еще, еще…

Меня крестили, как положено, на сороковой день от рождения, и я считаю себя человеком верующим, но свои поступки меряю по другим, куда более житейским меркам, чем надлежит настоящим православным. Сейчас, в эти секунды я пережил нечто, прежде никогда мной не испытываемое. Вся моя предыдущая жизнь сжалась до ничтожного и смутного воспоминания о ней, и в этом воспоминании неприятно чернели точки мелкого тщеславия, выгоды, малодушия. Мне не хотелось вставать с колен, во мне крепла уверенность: если я поднимусь на ноги, случится что-то страшное, пространство искривится и уничтожит все дорогое для меня. Я не отрывал глаз от свечи, от ее недвижимого пламени и осознавал, что в этом горении сосредоточилась Божья воля на все, что творится в мире хорошего и дурного, или на то, что нам видится хорошим или дурным. И эта воля бесценна и бесспорна, и все мы это знаем, но почти никогда не в состоянии беспрекословно ее принять, сопротивляясь, бунтуя и совершая ошибки. Чей-то голос откуда-то изнутри шепнул мне, что до начала моих испытаний осталось немного и чтоб я был готов. Потом я отчетливо уловил, что в комнате появился кто-то еще и внимательно за мной наблюдает.

– Это одна из самых старых православных икон, Богоматерь с младенцем. Ей молились в храме недалеко от Полтавы. Две недели назад евромайдановцы надругались над святыней, а потом подожгли церковь. Мой брат, тамошний священник, спас икону из пожара, получив при этом ожоги, несовместимые с жизнью. Я вижу, она произвела на вас впечатление. Неудивительно. В ней огромная сила и огромная боль. Разрешите представиться: меня зовут Дмитрий.

Я поднялся и встретился глазами с улыбающимся немолодым человеком, стоявшим скрестив руки на груди, и весьма благожелательно меня разглядывавшим. Ростом он был, пожалуй, чуть ниже меня, но выделялся некой особенной, горделивой осанкой. Большие серые глаза скорее подошли бы девушке, щеки выглядели несколько обвисшими, брови поднимались под углом, очерчивая снизу очень внушительный лоб, уголки же губ, наоборот, горько клонились к мягкому и широкому подбородку.

– Юрий.

– Будем знакомы. Правильно сделали, что не отказались от угощения. Нам предстоит непростой и долгий путь. Вы готовы?

Его безукоризненная короткая стрижка выдавала в нем военного.

Видимо, нам действительно предстояла трудная дорога. Не зря же меня попросили переодеться, выдав нечто подобное так называемому афганскому хэбэ, не новый, но очень прочный плащ и непромокаемые сапоги!

Куда он меня собирается вести? Почему не отдать мне все здесь? Кто этому сейчас способен помешать?

Неопределенность начинала надоедать мне.

Дмитрий натянул на себя камуфляжную куртку и теперь держал за ремень небольшой рюкзак.

– Вы хорошо выглядите. По-боевому. Пойдемте.

Комплимент по поводу моего внешнего вида – это, бесспорно, то, в чем я сейчас нуждался острее всего. Хм…

Мы вышли из избы. Он сразу же взял очень быстрый темп.

– Мы куда-то опаздываем? – Я едва успевал за ним.

– Можно и так сказать. Не переживайте. Я просто не выношу медленной ходьбы. Если вы устанете, скажите.

– Я не устану. Просто непривычно все время находиться в неведении. Мне поручили встретиться с человеком, который обладает сенсационной информацией. Но никто не предупреждал меня, что мне придется ради этого месить грязь неизвестно где… Цирк какой-то.

– Нам надо добраться до вон того холма. Видите, впереди? А потом мы поднимемся на него. – Он коротко взглянул на меня, но почему-то сразу отвел глаза, словно обнаружил во мне что-то отталкивающее.

– Зачем?

– Нам нужно там кое-что взять.

– Где?

– На холме.

– А вы не могли это забрать сами и отдать здесь мне?

– Нет.

– Очень исчерпывающе. – Я был близок к отчаянию.

– В чем я еще могу удовлетворить ваше любопытство?

– Ни в чем.

– Не злитесь.

– Я не злюсь. Делайте, как хотите. Надеюсь, что вы меня не будете таскать бесконечно.

– Не буду.

О чем говорить дальше?

Дмитрий вдруг засмеялся, раскатисто и звонко.

– Что вас рассмешило? – Глядя на него, я почему-то тоже захохотал.

Самый бесшабашный смех приходит к людям тогда, когда нет ни одного повода для веселья.

– Вы действительно забавный. – Он, успокоившись, похлопал меня по плечу. – Я давно не встречал таких.

– Вы тоже тот еще гусь. – Я, вдруг полностью примирившись с ним, вытирал заслезившиеся от хохота глаза. – Но что вас так забавляет?

– То, что мы идем по деревенской улице в стране, где вот-вот начнется война, нам предстоит дело, которое может изменить очень многое в мире, а тем не менее препираемся о всяких пустяках.

– Есть немного, – согласился я.

– Вы не устали?

– Нет.

– Правда?

– Зачем мне вас обманывать?

– Ну, тогда прибавим шагу.

– Как, еще? Вы издеваетесь?

– Нет. Просто дело безотлагательное.

Он не собирается объяснять мне, зачем они меня сюда притащили. Что за секретность? Неожиданно я подумал, что при нынешней системе компьютерной защиты для обмена информацией вовсе не обязателен живой человек. Так в чем больше заинтересован этот Дмитрий? В передаче каких-то мифических сведений или в том, чтобы тащить меня куда-то? Вдруг он не какой не источник, а обычный похититель? Сейчас на Украине похищение людей – расхожий бизнес. Меня заведут куда-нибудь, посадят в яму. И будут требовать у отца выкуп… Уф! Теперь все ясно. Поэтому он так спокоен. Бежать некуда. Это его вотчина. Его люди наверняка поблизости. Я весь на виду. Скорее всего, у него есть оружие и он прострелит мне руку или ногу без всяких проблем.

Главное, не подать виду, что я обо всем догадываюсь. Спокойствие…

Мы быстро дошли до края деревни. Когда последний дом остался за нашими спинами, Дмитрий обернулся и несколько минут не отводил взгляда от селения, только что покинутого нами. Оторвавшись наконец от созерцания, он потер тыльной стороной ладони подбородок, несколько раз моргнул, словно освобождая окоем от чего-то лишнего, и, не взглянув на меня, двинулся дальше.

– Вас что-то расстроило? – Буду водить его за нос, изображать простачка.

– Вспомнилось кое-что. Не обращайте внимания, к вам это не имеет отношения.

– Это связано с вашим погибшим братом?

– И да и нет.

Каков артист… Или я все же ошибаюсь и он мне не враг?

Погода опять менялась, и хоть небо еще не до конца прояснилось, солнце уже нащупало брешь в плотной осаде туч и отчаянно пробивалось сквозь нее к людям.

Теперь мы пересекали огромное пустое поле. Идти стало тяжелее.

– Ваш голос очень похож на голос вашего отца… – Дмитрий наконец нарушил молчание.

– Никогда не замечал.

– Мы сами слышим наш голос не таким, как окружающие.

– Я знаю, как звучит мой голос. У отца совсем другой тембр.

– Тембр – да. Но интонации у вас его. Как он там?

– Весь в работе. В делах. Сейчас его время.

Он никак не отреагировал на мои слова и опять погрузился в молчание.

Холм приближался.

– Информация, которую я вам скоро передам, очень важна. – Он смотрел не на меня, а перед собой. – Мы должны удостовериться, что нас не выследили. Поэтому мы идем, а не едем. Не удивляйтесь. Я мог бы встретиться с вами где угодно, хоть на Крещатике, но после за вашу жизнь никто не дал бы ломаного гроша. Поле – самое удобное место для выявления слежки. Потому что, если кто-то пристроился у нас на хвосте, он так или иначе себя выдаст. Мои ребята контролируют каждый участок в радиусе нескольких километров. И обязательно заметят соглядатая, если он здесь.

– А если выяснится, что за нами действительно кто-то следит? Нам ползти?

– Пока все в порядке. Если бы ребят что-то насторожило, они бы сообщили.

– Как?

– Выпустили бы три сигнальные ракеты.

– Все прямо как в фильмах. А по телефону нельзя сообщить?

– Нельзя.

– И вот они сообщают, что нас засекли… Что тогда?

– Тогда мы возвращаемся обратно. Передачу придется отложить.

– Пока все по плану?

– Пока да.

Справа вдали виднелся лес, впереди – поросшие редкими деревцами холмы, один из которых выглядел значительно выше других. Тающие клочья белых облаков напоминали местами вату, а кое-где – рассыпавшийся зернистый творог.

– Почему вы не спрашиваете, кто я? – Дмитрий произнес это слегка обиженным тоном.

– Мне как-то неловко. – Я все еще считал нужным притворяться непоседой.

– Не предполагал, что пришлют такого стеснительного человека. Журналисты обычно народ бойкий. По крайней мере, у нас. О приличиях особо не пекутся. И врут с удовольствием и без стыда.

– Я посчитал, если вы не рассказываете сами, значит, не хотите.

– А разве для эфира вам не пригодятся сведения обо мне? Для достоверности. А? – Он повернулся ко мне и подмигнул.

Он на самом деле такой чудной или придуривается? Нет. Врагом он мне быть не может. Просто проверяет меня зачем-то. Вопрос только, зачем мне этот экзамен? Меня об этом не предупреждали. Не я искал этой встречи.

– Когда говорили про холм, вы какой имели в виду? Их впереди несколько.

– Разумеется, самый высокий. То, что я отдам вам, хранится там.

– В тайнике?

– Вроде того. – Он вздохнул обреченно.

Когда, интересно, он там ее спрятал? Вдруг мы поднимемся, а там засада?

– Скажите, а все же, если бы мы встретились в городе, моя жизнь, как вы сказали, сразу подверглась бы опасности? Там что, везде шпионы?

– На тотальную слежку у них сейчас не хватает сил и средств. Но береженого Бог бережет.

– Кто может следить?

– Что за вопрос? СБУ, конечно. Служба безопасности Украины. Хотя сейчас этой службе больше подходит название «служба опасности для Украины».

– Я не очень в это верю. Честно. За каждым не уследишь. Все это из фильмов и книг. Сказки!

– В прошлом году никто еще не верил, что из Украины выкинут законного президента. Так что советую ко мне прислушаться. Я и сам из СБУ. В прошлом. Удивлены?

– Не особо. Вас уволили из СБУ после Майдана? – Я сразу пожалел о своем вопросе, поскольку лицо моего спутника исказила болезненная гримаса. Да. На нем отражалась немыслимая внутренняя борьба и страдание. Вдруг он остановился, причем так резко, что я по инерции проскочил несколько шагов вперед.

– Впечатляет? – он показал рукой куда-то вдаль. – Нравится все это?

– Красиво. – Я насторожился. В его тоне угадывалась агрессия.

– Я всегда считал своей Родиной СССР. И Москву, и Ленинград, и Баку, и Ереван, и Таллин. После 1991 года двадцать лет меня убеждали, что моя Родина – это только территория Украины. А пару месяцев назад я узнал, что и этой Родине я не нужен… – он сглотнул, – что я слуга тоталитарного режима. Предатель… Русский агент. Они посчитали, что я не люблю Украину. Вот так. Украине сейчас грозит большая беда. Ее хотят подменить на другую страну. Ваш отец, – он постепенно справлялся с волнением, – из тех, кто любит Украину и желает ей добра. Я только вчера узнал, что из Москвы прислали к нам вас, его сына. И очень обрадовался этому. Берегите вашего отца!

Пожалуй, зла он мне не желает. Зря я так напрягался на его счет.

Ничего больше не обсуждая, мы дошли до подножия холма. Подъем на него выглядел довольно крутым. Забраться на него будет непросто.

– В начале пути всегда страшно. Но на то и высота, чтоб ее брали, – подбодрил меня мой спутник. – Лезьте первым. А я сзади вас подстрахую.

Я ставил ногу, потом переносил центр тяжести, а руками вцеплялся что есть силы в остатки росшей по склону прошлогодней травы. Выданные подручными Дмитрия сапоги оказались очень устойчивыми.

– Главное, не отклоняйте корпус назад, – наставлял меня Дмитрий.

Я старался следовать этому, но ноги все равно подрагивали от страха. Чем выше мы забирались, тем менее привлекала перспектива полететь вниз.

Злосчастный подъем внезапно оборвался, перейдя в ровное плато. Я обернулся и посмотрел вдаль. На краю поля выстроились крошечные избы села, которое мы совсем недавно покинули.

– Переживаете, как мы будем возвращаться? – Он угадал мои страхи. – Не стоит. Вы спуститесь совсем в другом месте. Вас встретят там, – он махнул рукой в неопределенном направлении, – и отвезут в город. Другим путем. Так безопасней.

Я обозлился. Если есть менее крутой подъем сюда, отчего нельзя было им воспользоваться? Зачем ему потребовалось проверять мои альпинистские способности? Что это за конспирация такая странная?

Но от моего возмущения ничего бы не изменилось. Скорей бы уже он передал мне то, что хранилось, по его словам, где-то здесь.

Дмитрий не торопясь направился к одиноко растущему дереву, очень тонкому, на вид совсем молодому, изгибающемуся то ли от силы, то ли от слабости. Я пошел вслед за ним. К своему стыду, я не мог определить, что это за дерево. Не береза, это точно.

Дмитрий остановился, присмотрелся к стволу, потом удовлетворенно провел по нему рукой и ни с того ни с сего предложил:

– Давайте выпьем.

– Я не пью, – отказался я скорее по инерции, чем оттого, что действительно не хотел выпить с ним.

– У меня с собой домашняя настойка. От пары глотков вреда не будет. Вряд ли мы когда-нибудь еще увидимся… Давайте за этот вяз. Это не последнее дерево в истории человечества.

– Ладно. Уговорили. – Похоже, тайник находится тут.

Выходит, вяз…

Он снял со спины рюкзак, положил его на землю, а сам сел, облокотившись на тонкий ствол. Я устроился рядом.

Дмитрий вытащил из рюкзака темно-зеленого цвета флягу и осторожно пальцами открутил крышку.

– Закуски нет. Уж не серчайте. Хлебните. – Он протянул емкость мне.

Я отпил. С трудом проглотил. Дмитрий забрал у меня флягу и тоже приложился к ней.

– Мы только сегодня познакомились, но я успел заметить, что вы неиспорченный и хорошо воспитанный молодой человек.

Зачем сейчас говорить об этом?

– Спасибо. Хотя я сегодня много возмущался. Но вы сами виноваты. Толком ничего не объясняли.

– Ваше возмущение не испортило общее представление о вас.

– Воспитанность не лучшие качества для журналиста. Предполагается, что лучшие репоретры – люди решительные и нахальные.

– Это спорно.

– Какая вам забота о том, какой я журналист? Я ведь только орудие в ваших руках. Вы через меня хотите что-то донести миру. Разве не так?

Мне нет никаких поводов с ним церемониться. Я ему нужнее, чем он мне.

– Не психуйте. Понимаю, что вы нервничаете. Но не поверю, что вам все равно, что случится с Россией, с Украиной. Вы – сын Василия Громова.

– Я же не знаю, что у вас за информация. – Ему удалось смутить меня. – Дайте еще выпить. – Я приложился к фляге.

– Самое ценное в вас – это способность сопереживать. Вам других жалко больше, чем себя. Прекрасное свойство молодости и добросердечия. А профессионализм – дело наживное. И не всегда, кстати, полезное.

– Откуда вы столько про меня знаете? Мы познакомились только сегодня.

– Я разбираюсь в психологии и типах личности.

– Вы действительно работали в СБУ?

– Вы думаете, в органах безопасности служат одни безмозглые кретины? Поверьте мне, вы ошибаетесь.

– Простите. У меня не было цели вас задеть.

Последние робкие облачка кто-то словно стер с голубого шатра. День опять просветлел до предела. Прояснилась бы еще также моя жизнь…

– В мире давно не было большой войны. Те, кто помнит ужас Второй мировой, уходят. Скоро все они умрут. Вырастают люди, для которых война как футбольный матч, где рьяно болеешь за одну из команд. Бойню ничем нельзя оправдать. В ней гибнут те, кто не может себя толком защитить. Дети, старики, женщины. Извиняюсь за банальность. Но сейчас нет ничего значительней этой банальности. Здесь, в Украине, готовится большой вооруженный конфликт. Все продумано до мелочей. Сценарий запущен. То, что я передам вам сегодня, подтверждает это. Мне надо было, чтоб из Москвы прислали неизвестного журналиста во избежание повышенного к нему внимания. Геннадий помог мне в этом. Я рад, что в Москве остановили свой выбор на вас И не только потому, что ваш отец – Василий Громов. Вы из тех людей, которые могут удержать мир от непоправимого. Для вас противоестественно страдание других. Вас не победили цинизм и расчет. И в этом ваша сила. Сила таких, как вы.

– У меня ощущение, что в вашем СБУ хранилось мое досье и вы заучили его заранее. Нет?

– Нет. – Он грустно усмехнулся.

– Как все эти мои качества связаны с тем, зачем я здесь?

– Все просто. Вы не станете в этой истории искать выгоду для себя.

Он вел себя как обладатель последней правды обо всех людях на земле. Откуда он все это взял? За несколько часов нашего общения он не мог сделать никаких выводов о моей натуре. Ну разве только проверить мою выносливость, психологическую устойчивость.

– Ладно. Времени на разговоры у нас больше нет. – Черты его лица сменили философскую задумчивость на сосредоточенность. – Хотя, мне кажется, мы бы нашли о чем поговорить. В другое время и при других обстоятельствах. Но не сейчас, увы…

Он встал на колени, вынул из рюкзака маленькую лопатку (я слышал, что такие лопатки называют саперными) и принялся быстро рыть около ствола, довольно далеко отбрасывая комья. Через минуту он сунул в вырытую им ямку руку и достал небольшой цилиндр. Я внимательно наблюдал за его манипуляциями. Видимо, цилиндр представлял собой миниатюрный сейф с кодовым замком. Дмитрий поднес его близко к глазам, покрутил, нажал куда-то пальцем, после чего что-то еле слышно щелкнуло. Бывший сотрудник СБУ вытащил из появившегося крошечного отверстия флэшку и отдал мне.

– Здесь вся информация о том, как американские спецслужбы готовили Майдан и как Россию будут втягивать в крупномасштабную войну, чтобы обессилить ее и лишить мирового влияния. Вы, наверное, спросите, отчего мне не передать это коллегам из ФСБ? Скажу вам честно, я не уверен, что, заполучив это, они не захотят сыграть в какую-нибудь свою игру. Если же все это попадет в эфир, американцам придется менять весь план. И Россия по крайней мере выиграет время. До того, как вернетесь в Москву, не пытайтесь ее открыть. Это смертельно опасно. Если почувствуете неладное, первым делом избавьтесь от нее. Любым способом. – С каждым его словом флэшка будто тяжелела в моей руке. – Все время держите ее при себе. Все время. Поняли?

– Понял.

– И еще. Не раскрывайте источник. Намекайте, что он из самых украинских верхов. Пусть люди Наливайченко ломают голову.

– Хорошо.

– Ну а теперь нам пора расставаться. С этого момента все зависит от вас. И еще. Постарайтесь устроить все так, чтобы в Москве никто не смог вам помешать. Одним словом, до эфира никому не показывайте материал.

– Как не показывать? Мы же не можем выпустить в эфир то, что заранее не посмотрели.

– Есть риск, что после того, как это кто-нибудь увидит, эфира не состоится. Попробуйте сделать, как я прошу. Надо, чтобы получилось.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, потом молча выпили по очереди.

Странно все это. Выходит, он не доверяет тем, кто меня направил в Киев, но не сомневается во мне. Как-то все сложно и неправдоподобно. Но если предположить, что это не так, то все еще больше запутывается…

– Скажите, а почему в Москве все же выбрали меня? Из-за отца? Сознайтесь.

– Нет. Я же вам уже говорил. Мне нужен был малоизвестный журналист. Чтобы привлекать меньше внимания. И все. Избавляйтесь от мнительности, мой вам совет. Она может сильно навредить вам.

– Хорошо. Буду стараться. – Мне вдруг стало жалко, что придется с ним сейчас проститься. – Можно последний вопрос?

– Ради бога.

– Вы поруганную икону повесили специально, чтоб я ее увидел?

– Нет. Изба, где мы встретились, мой отчий кров. Мы с братом выросли в ней. И я решил, что спасенная им икона будет отныне находиться в доме, где он родился. Может быть, тогда Бог сохранит этот дом.

– Если бы я не заинтересовался иконой, вы бы все равно мне о ней рассказали?

– Может, и не рассказал бы. Какое это имеет значение?

– В общем-то, никакого… Что теперь? Куда мне идти?

– Держитесь вот этой тропы. – Он показал на узкую полосу примятой травы, ведущую вдаль. – Она приведет к пологому склону. Внизу будет ждать машина. Красный «Фиат». На ней вернетесь в Киев. Будьте крайне внимательны и осторожны. Храни вас Господь… Ступайте.

* * *

Я разнервничался. Оставаться одному в безлюдном поле в чужой стране да еще после такой встречи не входило в мои планы. А вдруг где-то неподалеку засел снайпер с сильнейшей оптикой, готовый в любой момент продырявить мне башку, чтобы забрать флэшку? Буду надеяться, что те, кому Дмитрий поручил следить за происками возможных врагов, выполнили свою работу честно. И меня также не бросят на произвол судьбы, если начнет происходить непредвиденное.

Как назло, солнце ни с того ни с сего опять запуталось в неизвестно откуда налетевших тучах. Мрачность природы не добавляла мне оптимизма. Тишина со всех сторон охватывала меня. Скрип своих сапог я слышал с пугающей отчетливостью.

С этого момента я хранитель бесценной информации. Возможно, единственный. Американский план по ослаблению и уничтожению России – это действительно очень серьезно. После того как я стану тем, кто рассекретит его, многое изменится, а у меня появится шанс вписать свое имя в историю. Однако этим я поставлю себя под большой удар. У американцев контрагенты есть везде. Кто защитит меня в случае чего? Я не Сноудэн! Вокруг меня такой возни не будет. Надежда только на отца. Но по силам ли ему это? Не буду психовать раньше времени. Сначала надо все исполнить в наилучшем виде. Кем все-таки служил в СБУ Дмитрий? В большом ли он чине? И откуда он получил эту информацию?

Как сложно тут теперь все… Те, кто управлял всем, вынуждены прятаться и вершить все втайне с грандиозными предосторожностями…

Есть еще один очень беспокоящий меня аспект. Так ли ценна информация, как уверял меня Дмитрий? То, что американцы сейчас настроены против нас и плетут всевозможные козни, по ТВ твердят ежедневно. Это никакой не секрет. Да и у нас тоже не идиоты в правительстве, чтобы ввязаться в большую и гибельную войну. Хотя спецслужбистам виднее. Последнее время их роль во всем мире все возрастает… Почему Дмитрий так рьяно настаивает, чтобы до эфира никто не открывал флэшку? И что вообще там? Результаты прослушки? Украденные документы? Видеосюжет? Думаю, никто не разрешит мне пускать информацию в эфир, предварительно не проверив что там…

Все-таки очень непонятная у нас состоялась встреча. В ней было столько маскарада, столько пафоса, столько недомолвок, намеков, как будто мной играли, пытались использовать вслепую, заставить действовать так, а не иначе, но при этом ни о чем не говоря в прямую…

А если мне окрыть флэшку сразу, как вернусь в Киев? Нет. Нельзя. Вежливые головорезы, которые везли меня сюда, скорей всего, до самого аэропорта будут приглядывать за мной. А может, и нет. Киев для них самих небезопасен, если они ведут против победивших деятелей Майдана свою войну. Пусть Кабанов решает, как быть. Приеду в Москву и отдам флэшку ему.

Сегодня вечером я встречаюсь с Ниной. Чем все это закончится?.. Так ли я влюблен в нее, как еще недавно считал? Да, меня тянет к ней. Но надо ли, учитывая все, что накопилось сейчас в моей жизни, мне добиваться от нее взаимности. Да ведь у нее семья, весьма крепкая, кажется…

Слишком много всего происходит со мной. И многое из этого я не контролирую. И мне это снова не нравится. Вчерашний вечерний задор не задержался во мне надолго. И зачем меня выбрали для этого дела? Неужели у Кабанова не было других людей для этого? Целый канал репортеров, журналистов…

Вот уже хорошо виден красный «Фиат». Идти до него осталось совсем недолго. Слава богу, хоть не подстрелили…

Ноги гудели, и я мечтал снять с себя отяжелевшие сапоги, теперь уже не нужные. К моему удивлению, за рулем сидела щуплая белокурая девушка в бейсболке с длинным козырьком. Она очень добродушно ответила на мое приветствие и заботливо спросила, не нужно ли мне сразу сменить одежду. Мои брюки, пиджак, пальто и ботинки я нашел аккуратно разложенными на заднем сиденье.

Мы тронулись. Девушка вела машину сосредоточенно и со мной не разговаривала. Я переоделся.

Недолго мы ехали прямо по полю, потом выбрались на какое-то подобие дороги.

Езда немного успокоила меня. Страхи удалось отправить на встречу с разумом, и они присмирели. Что касается вечера… Нина сама ведь меня пригласила. Это значит, что мне не придется ничего выдумать. Просто выясню, какие у нее цели, и далее все как-нибудь разрешится. Приятно проведу время. Настаивать ни на чем не стану.

Наверное, ничего не мешает мне включить телефон. Я читал прежде в детективных романах про террористов, что по включенному мобильнику легко вычислить местонахождения любого человека. Но я все-таки не террорист…

Я вытащил мобильник из кармана пальто, где он пролежал все это время. Неожиданно меня пронзила мысль, что подручные Дмитрия наверняка успели его изучить. На всякий случай. А может, и не прикасались к нему. В конце концов, лучше не гадать. Какая разница. Моя переписка с Ларисой и мамой вряд ли бы их впечатлила.

Хоть это и поразительно, но Интернет в телефоне хоть и очень слабо, но ловился. Без всякого вай-фая. Я нашел на каком-то новостном сайте фото Нины Деминой и стал его рассматривать… Потом забил ее имя в новостной поисковик. Но кроме сообщений о ее увольнении и поездке в Киев с Хороводским ничего нового не нашел. Снова уставился на ее фото. Кого же она мне так напоминает?.. Память расширялась, силилась достать самые свои далекие края и подтянуть на себя. И наконец картинка проявилась. Она очень похоже на одну девчонку, которая безумно нравилась мне в классе пятом. Звали ее Наташа Клюева. Наташа училась в восьмом и, понятное дело, на меня, шкета, никакого внимания не обращала. Да и я никак не проявлял свою вспыхнувшую к ней детскую привязанность. Дружки узнают – засмеют… Той весной я подстерегал ее после школы, выбирал безопасное расстояние и тащился за ней до дома. Благо жила она через подъезд от моего. Мы тогда еще обретались на Юго-Западе, в блочных московских джунглях… Сердце мое баскетбольно прыгало и ухало, ноги и руки слегка деревенели, натертый весенним солнцем асфальт пошатывался, словно был палубой огромного земного корабля. Она шла всегда торопясь, часто перебирая ногами, ее вязаная красная шапочка служила ориентиром всех моих лирических помыслов той поры. У нее была короткая, под мальчика, стрижка. Почему я не сразу понял, как Нина на нее похожа. Вдруг они родственники?.. Надо спросить ради интереса. Во время майских праздников я, гоняя мяч с товарищами в «коробке» во дворе, углядел, как Наташа прошла вдоль нашего дома с каким-то парнем. Двигались они в таком же стремительном темпе, в каком она возвращалась из школы. Все рухнуло тогда во мне… Теперь она уже никогда не ответит мне взаимностью. Даже когда я вырасту… Какое-то время мне понадобилось, чтобы отучить себя думать о ней и представлять, как мы поженимся и эта красавица всегда будет со мной. Осенью следующего года я уже выздоровел от нее, а она после лета, как мне показалось, подурнела. Не скажу, что я не посматривал на нее в школьных коридорах. Но это совсем чуть, а чуть-чуть не считается. Развязка парадоксальным образом наступила много лет спустя, хотя развязываться, собственно, было давно уже нечему. В августе 1998 года я в довольно поздний час возвращался с дачи, оставив там отца и мать. Почему-то мне надо было быть в Москве, теперь уже не вспомню почему. Пару дней назад премьер Кириенко объявил о дефолте. Национальная валюта рухнула…

Я шел по нашему двору, пристально смотря по сторонам. Время тогда было лихое, и ночью расхаживать по городу, особенно по окраинам, было намного страшней, чем сейчас. (Хоть и сейчас не рай, судя по району, где живет Лара.) Вдруг я услышал громкие всхлипывания. В темноте каждый звук острее. Кто это, думаю, так убивается? Всматривался, всматривался и наконец высмотрел согбенную фигуру на краю песочницы. Подойти, не подойти? Гуманизм все же победил осторожность.

Наташа Клюева, повзрослевшая и немного располневшая, безутешно рыдала, потрясывая головой и всхлипывая. Я очень давно ее не видел. Почему-то сразу узнал ее, хотя лицо ее скрывали подрагивающие ладони. Я присел рядом с ней, попытался успокоить, она долго моргала, пытаясь разглядеть, кто это с ней. Я быстро учуял, что от ее пахнет спиртным. Выяснилось, что у ее жениха пропали все накопления и он из-за этого впал в такое расстройство, что выгнал ее на улицу… Отчего она не идет домой? Она в ссоре с родителями, опять-таки из-за этого жениха, и идти ей некуда. Потом все как-то произошло само собой. Мобильники тогда еще мало у кого были. Узнав, что я живу здесь, она попросилась пустить ее позвонить какой-то подруге, у которой можно переночевать. Наверное, она бы могла позвонить и из таксофона, но я пустил ее. У подруги никто не подходил. Я угостил ее чаем с печеньем. Она немного успокоилась. Мы принялись болтать о том о сем. Я разумеется, не открывал, что она совсем для меня не незнакомка. Она робко спросила, нет ли меня чего-нибудь выпить. В глазах ее жила какая-то перманентная шалость и желание осознать все до конца и без стеснения. Я налил ей коньяка. Сам не стал. По-моему, она быстро забыла, зачем напросилась ко мне. Что-то рассказывала, рассказывала. Она умела рассказывать увлекательно… Я и сам разговорился. Мне казалось не удобным напоминать ей о звонке подруге. Когда я все же поведал ей, что закончил ту же школу, что и она, и даже был немного влюблен в нее одну весну, она вскочила со стула и с упоением проверещала:

– Так это ты тот маленький засранец, что следил за мной? Я уже хотела тогдашнему своему хахалю на тебя пожаловаться. Но пожалела тебя… Вот это да… Вот эта встреча…

Уснули мы в одной постели. Неловкие, какие-то с ее стороны дежурно благодарные объятия к сексу не привели.

Ушла она, когда я еще спал. Наташа Клюева… Больше я никогда ее не встречал. В 1999 году отца избрали депутатом Госдумы, и мы переехали на Чистые пруды. Даже развалины моей детской любви исчезли.

Вряд ли она и Нина имеют какое-то отношение друг к другу. Но как же похожи…

Однообразные пригородные виды Киева за окном убаюкали меня, и я задремал. Мне снилось что-то совсем неопределенное, какие-то неряшливые тени, наскакивающие друг на друга, как дерущиеся коты. Иногда во сне откуда-то наплывал отец и разгонял эти тени энергичными взмахами рук.

Очнулся я оттого, что дивчина, перегнувшись через сиденье, трясла меня за плечо. Мы припарковались на Крещатике, почти на том же месте, откуда меня несколько часов назад увезли. Блондинка в бейсболке ласково приказала мне:

– Выходите. Мы приехали.

Кто она такая? Тоже из бывших сотрудников Дмитрия? Или доброволец?

Я, сбрасывая дрему, вылез из машины. Девушка открыла окно, добродушно помахала мне рукой и пожелала мне хорошего дня. «Фиат» сразу же рванул с места и унесся в направлении приснопамятной улицы Грушевского.

Надо проверить флэшку. Она на месте, в кармане. Куда ей, собственно говоря, деться! Уф… Не дай бог потеряю ее. Не должен, конечно. Но всякое бывает. Если послать ее по почте Кабанову? Нет. Что это я? Почту вскрыть ничего не стоит. Буду придерживаться плана Дмитрия. Пока…

Я уже собирался отправиться в гостиницу, чтобы немного перевести дух, но, к моему удивлению, из кафе «Два гуся» выскочил Геннадий и направился навстречу.

Он выглядел очень возбужденным и явно пребывал в приподнятом настроении.

– Я все же решил, что будет свинством не дождаться тебя, а? – Он неожиданно набросился на меня с объятиями.

Я аккуратно высвободился.

– Я очень рад, что ты здесь. – Это единственное, что пришло мне в голову.

– Ничего себе! Я тут жду его. Нервничаю. Умираю от голода. А он просто рад!

– Ну что ж! Давай пообедаем. Я приглашаю. – Мне не очень-то сейчас улыбалось с ним трапезничать, но отказывать как-то неудобно. Чудной он! Утром вел себя так, будто ждет не дождется, чтобы меня поскорей забрали, а теперь вдруг так забеспокоился. Оба они со странностями. И Геннадий, и Дмитрий… Но мне все равно. Флэшка у меня. Они так или иначе исполнили то, что собирались исполнить. Возможно, я их никогда не встречу после того, как уберусь отсюда…

– Не выдумывай. Ты гость. – Он потер ладонью об ладонь, словно у него замерзли руки. – Это я тебя приглашаю.

– Это ты не выдумывай! Ты вчера нас угощал. Может, здесь? – я указал рукой на «Два гуся».

– Нет, проедемся немного. И выкинь из головы свои предрассудки. Я приглашаю. И точка. Покажу тебе одно местечко…

Мы пошли к его «Ауди». Гена как будто слегка суетился. Нервничает?

Проехав по единственной открытой для движения верхней части Крещатика, Геннадий свернул на Владимирский спуск, после чего мы миновали эффектное здание речного порта, проехали немного по Подолу, а потом покатили по просторной и несколько бесприютной набережной Днепра. Затормозил Геннадий около пришвартованного к берегу туристического теплохода. На его верхней палубе прыгающие буквы складывались в слово «Мандарин». Вероятно, так назывался находящийся внутри ресторан. Вот, значит, в каких заведениях предпочитают обедать российские дипломаты!

– Здесь вкусно кормят. Ничего не имеешь против?

– Нет. Доверяюсь тебе.

– Ну, тогда заказывай все, что душа пожелает. Гуляем! Дело сделано.

– Не до конца. Надо еще в эфир выйти в Москве.

Мы поднимались по пологой лестнице, ведущей на палубу.

– С этим, я думаю, справишься. Главное, инфа у тебя. Ведь так? Заказывай.

– Гена, я тебе платить не дам!

– Какой ты упрямый… – Геннадий вздохнул и покачал головой. – Или уже зазнался.

– Я обижусь, если ты заплатишь. – Я немного повысил голос. – Это не в моих правилах.

Внутри «Мандарин» был отделан с не подходящей названию помпезностью гламурных спален из французских фильмов про королей.

– Пошли. Разберемся…

Как только мы сели, официанты засуетились. Принесли меню, винную карту. Геннадий принялся изучать кулинарные предложения. Потом, подняв глаза на меня, он прищурился так, будто страдал близорукостью:

– Как все прошло?

– Порядок.

– Весьма содержательный и подробный ответ.

– Я ничего от тебя не скрываю. Правда, не о чем особо рассказать. Встретились. Он мне все передал. Разошлись. – Что-то подсказывало мне, что во все детали его посвящать не следует. Я уже наболтал Славику в аэропорту перед полетом сюда кучу лишнего. Теперь надо быть осторожней. Все, что Геннадию треубется, он может выяснить и без меня. А если это не в его силах, то это его трудности.

– И когда ждать сенсационного эфира?

– Наверное, завтра вечером. Начальство решит.

Я умышленно зевнул, показывая ему, что немного утомлен. Может, отвяжется?

– Ну и хорошо.

– Спасибо тебе! Мы со Славиком в Киеве были за тобой как за каменной стеной.

– Не преувеличивай. – В кармане у Гены пискнул телефон. Он раздраженно вытащил его и, как мне показалось, выключил звук. – Что делаешь вечером?

– Отдохну, – соврал я. – По возвращении, как ты догадываешься, мне не до отдыха будет.

– Понятно. Рекомендую попробовать здесь ягненка. – Глаза его оживленно блеснули. – Его в «Мандарине» готовят лучше всего в Киеве.

– Ну что ж, ягненок так ягненок.

– Выпьешь что-то?

– Нет. Только воду.

– Молодец. Не то что твой оператор.

– Каждому свое. Он хороший человек.

– Да я не спорю. – Гена усмехнулся. Его усмешка показалась мне недоброй. А как умело притворялся вчера, что мы со Славиком чуть ли не родные для него люди. Дипломат, одно слово.

Во время еды мы вяло обменивались необязательными репликами, в основном по поводу поданных кушаний. Меня поражало, что он ни словом не обмолвился о политике. А ведь вчера объявили о начале силовой фазы АТО! Со стороны хунты – это игра ва-банк. Значит, сегодня на Донбассе уже могут произойти серьезные столкновения. Я знал, что под Славянском бои шли всю предыдущую неделю, но носили пока еще локальный характер. Теперь в города Юго-Востока войдет украинский спецназ, и никто их там с распростертыми объятиями не встретит. А это гарантированная мясорубка. Кровь! Неужели его это не заботит? Наше посольство тут вообще на что-нибудь влияет? Хотя, возможно, ему надоело все это на работе и сейчас он отдыхает. Стоит ли напрягать его? Но ведь я тоже часть его работы. Надо его разговорить.

– Что нового в Незалежной? – Я с удовольствием пил прохладную воду из высокого стакана. – Ягненок и правда удался на славу.

– Нового? Смеешься? Все, как и ожидалось. АТО сразу после объявления вступила в силовую фазу. И те и другие играют мышцами друг перед другом. За стол переговоров никто садиться не желает. Видно, чтоб начались хоть какие-то консультации, им необходимо положить как можно больше людей. У нас в посольстве, скажу тебе по секрету, никто не понимает, как надо сейчас себя вести. Из центра тоже ничего вразумительного не советуют… – Гена поморщился.

– И что дальше? Кровь? – С ним трудно было вести диалог. Он умело оставлял собеседнику минимальное пространство для маневра.

– Кровь уже льется. Что ты, ей-богу! Как маленький… Слишком много тех, кто хотел, чтоб она пролилась. Нацики опьянены тем, что свалили Янека, и теперь жаждут отомстить всем, кто кормился около него. Но на Донбассе ребятам тоже нечего терять. У них там свои самостийные копанки, свой бизнес, свои понятия. Чужаки им ни к чему. Ты не думай, что я такой уж осведомленный! У меня те же новости, что и у всех. А новости сейчас противоречивые. На здешних каналах одно, в наших агентствах – все ровно наоборот.

– И кто больше прав?

– Ты ожидаешь, что я скажу «украинцы»? Хочешь разоблачить меня? – Он коротко хмыкнул. – Здесь, поверь мне, сам черт не разберет, что делается. А ты от меня требуешь политических предсказаний.

– Ну у вас же есть какая-то своя особая информация.

– Толку только от нее никакого. – Он зло улыбнулся. – Видишь, какой я неправильный дипломат. Ведь я не имею права перед тобой открываться. Мне бы дуть в одну дуду про хунту и государственный переворот. Как велят… – Он страдальчески уронил голову на руки и застыл.

– Извини. Не хотел обидеть. – Мне надо было как-то скрасить явную неловкость.

– Да не за что. – Он поднял почему-то покрасневшие глаза на меня. – Если честно, я действительно не знаю, кто прав. У всех свои интересы! И одни прикрывают их пророссийскими лозунгами, другие – антироссийскими. Все имеют убедительные версии того, что их противники изверги. Майдановцы ждут, что Россия введет к ним войска и будет стремиться вернуть на трон Януковича. А они будут геройски сражаться за независимость. Янукович и Россия для многих из них синонимы, да и наши хреновы ораторы твердят повсюду, что он единственный легитимный президент. А Виктор Федорович торчит в Ростове и в ус не дует! И голова у него, судя по всему, ни о чем не болит. Выступил пару раз и унялся. Будто и не было его в природе. Так это ж курам на смех! Какая уж тут дипломатия! По большому счету нам, посольским, здесь нечего сейчас делать. Честно тебе скажу, я уже два раза просил меня перевести отсюда хоть куда, хоть в Центральную Африку. Не переводят. Устал я очень от всего этого… Неразбериха! То одни инструкции, то другие. – Он сжал губы, нахмурился и отвернулся на несколько секунд от меня.

Что-то сквозило в его монологе не совсем натуральное, словно он работал на публику, запамятовав, что из публики остался только один я.

– А как по-твоему, в Женеве договорятся о чем-нибудь? Многие считают, что Женева – единственный выход.

– Договорятся на бумаге. Но выполнять никто не будет. Поверь, по поводу Украины еще встречаться будут раз сто. И в разных местах.

– Почему?

– Посмотришь. Машина уже разогналась, а тормоза не работают. Завершится все в кювете.

– И что? Никто не может это остановить?

– Кто может – не хочет, а кто хочет – не может. Хотя дай бог, чтоб я ошибался. Ладно, выкини все это из головы. Считай, что я тебе ничего не говорил. У тебя на руках невиданная сенсация. Может, она что-то и изменит. По крайней мере, те, кто вызвал тебя сюда, в этом не сомневаются.

Он опять подталкивал меня к тому, чтобы я поделился с ним деталями встречи с Дмитрием, а возможно, и характером той информации, что теперь у меня. Ничего у него не получится.

Нам принесли счет. После долгих препирательств мы оплатили его пополам.

Когда мы ехали обратно, я вдруг вспомнил его потерявшуюся фамилию. Сидельников! Безобидная такая фамилия! До этого она зацепилась за какие-то водоросли в памяти и никак не всплывала.

* * *

Гена добросил меня до «Украины», сообщил, что завтра будет ждать нас со Славиком в девять утра, чтоб отвезти в аэропорт, и уехал, зачем-то посигналив мне на прощание.

Я испытал некоторое облегчение от того, что сегодня больше его не увижу. Он все время понуждал меня вести себя внутри некоего обозначенного им коридора, где он ставил метки, за которые я не мог заходить. Теперь все. Я не нуждаюсь в его опеке.

Надо бы проведать Славика! Еще обидится, что я никак не проявляюсь с самого утра.

Я стучался к нему довольно долго, но безуспешно. Где-то бродит, видно, «борода»…

Хорошо, что есть время немного отдохнуть перед ужином с Ниной. После всего, что сегодня испытывало меня, я чувствовал себя утомленным.

В номере убрали. И пахло в нем теперь сиротской стерильностью.

Я разделся, поставил будильник на шесть вечера, чтоб, не дай бог, не проспать встречу с Ниной, назначенную на семь, и сразу же заснул. Флэшку сперва устроил рядом с собой на тумбочке, а затем, поразмыслив, засунул ее под подушку. Так надежней.

Я почти заснул, однако резкий звонок местного телефона вернул меня к действительности. Черт! Я собирался затаиться и переждать, но звонивший не успокаивался. С ресепшена меня просили спуститься по неотложному делу. Я, проклиная все на свете, натянул брюки, надел рубашку, влез в ботинки и отправился вниз.

Дело выеденного яйца не стоило. Вчера, когда мы ужинали, Славик не оплатил счет, записав его на свой номер. Ничего необычного в этом не было, но сегодня в ресторане переучет или что-то в этом роде, и нужно полностью закрыть кассу. Славика они не нашли, а официантка – та самая, невысокая, со вздернутым носиком, что вчера раздражалась от моих частых просьб, вспомнила, что с ним ужинал я. Девушка же с ресепшен, ее подружка, с которой она поделилась своими неприятностями, видела, что я только что вернулся в отель, и решила помочь коллеге. Теперь они умоляли меня заплатить по счету сейчас, щебетали, что я их спаситель, что если я не выручу, курносую могут уволить. А нынче такой бардак, что поди куда-нибудь устройся. Я внял их просьбам, благо счет было довольно скромный. Отчего не внять? Все мы люди.

* * *

Я проснулся в хорошем настроении. До встречи с Ниной оставался ровно час. Надо спешить!

Я посмотрел в окно, кивнул, как старой знакомой, крылатой тетке, олицетворяющей независимость Украины, и отправился в ванну. После водных процедур и бритья я долго осматривал себя в зеркало. Вытащил флэшку из-под подушки, положил в карман рубашки. Физически ощутил ее вес. Потом позвонил на ресепшен и заказал такси на Васильковскую.

Автомобиль прибыл своевременно. Водитель долго петлял по каким-то узким улицам, чтобы довезти меня до места. Один раз пришлось долго стоять, пережидая, когда по улице пройдет группа людей, скандирующих хвалу Бандере и размахивающих факелами. Прохожие на них абсолютно не реагировали. У части этих отмрозков в руках была также символика киевского футбольного «Динамо».

И вот я у цели. Паб «Толстый лев». Входная дверь пряталась в цокольном этаже. К ней спускалась небольшая лестница с широкими ступенями. В самом ее начале, по краям, на гранитных прямоугольниках, охочие, вероятно, до выдумок дизайнеры расположили два горизонтальных цилиндрических фонаря, напоминавших чьи-то внимательные глаза.

Час встречи близился, и я волновался все сильнее, ощущая себя мальчишкой, торопящимся на первое или, в крайнем случае, второе свидание, полным надежд, но в то же время нащупывающим пути к малодушному отступлению в случае провала. Не успел я сделать и пары шагов по ресторанному коридору, как ко мне подбежал усатый и весь какой-то изломанно-длинный гардеробщик и изогнулся в учтивой позе. Я отдал ему пальто и прошел в зал. Меня встретила блещущая очень яркой помадой девушка, прямо-таки горящая желанием выяснить, бронировал ли я столик. Вокруг нас с балетным изяществом сновали официантки. Я не разочаровал ее тем, что оказался из числа простофиль, не резервирующих заранее места в ресторане. Она с еще большим энтузиазмом принялась объяснять мне, где курящий зал, а где нет, и что через час в пабе зазвучит живая музыка. Я на всякий случай поискал глазами Нину. Вдруг она пришла раньше? Но ее еще не было.

Красногубая девица-администратор проводила меня к столику на двоих. Одним своим краем он прижался стене, выложенной из красных кирпичиков. Почему Нина выбрала именно этот паб? Она бывала тут прежде? Что привлекло ее здесь? Как я собираюсь с ней общаться, если мне о ней так мало известно? Что она любит, к чему привязана?

У меня в Москве, на канале, имелась масса возможностей попробовать сойтись с ней поближе, но я никогда даже не пытался. Более того, я не отдавал себе отчета, что она мне симпатична: в столь другом, недоступном для меня мире протекала ее блистательная жизнь, не оставляя мне надежды на взаимность. В моем активе только один короткий разговор с ней на новогодней вечеринке. Да ее сходство с моей детской любовью. Хотя второе вовсе и не актив ни какой. Я уже не юноша. Много чего видел. Что я здесь делаю? Ведь я прибыл сюда совсем по другому поводу. И по очень важному, надо заметить. Где моя голова? Зачем мне все это? Влюбленность – дело короткое. А жизнь – длинная. Да и Нина – замужем. Замужем. Замужем… Хотя сейчас ее семейное положение существовало во мне как некая раздражающая неприятная информация – не более. И уж точно я не видел в нем никакой преграды для своих чувств. Наше пребывание здесь, в Киеве, отделяло нас от всего, что окружало нас раньше. Я ждал свою Нину, Нину, которая лучше всех. Как я, дурак, раньше не догадывался, что она должна принадлежать мне? Почему?

Представьте себе, я задумался так глубоко, что не заметил, как Нина подошла ко мне. Она, видимо, какое-то время наблюдала за мной, потом негромко позвала:

– Обратите на меня наконец внимание, молодой человек!

Она чуть склонила голову набок и улыбалась.

Я схватил ее руку и поцеловал. Она наградила меня улыбкой и пожала мне пальцы. И ни следа от той подиумной напряженности, которая мучила ее вчера вечером в ресторане.

– Привет. – Она была в довольно простом на вид черном платье с глубоким вырезом.

– Привет.

Мы сели друг против друга.

– Я очень рад тебя видеть. – Конечно, я мог бы выдавить из себя что-нибудь пооригинальнее. Зато переход на «ты» произошел сам собой.

– Я тоже. – Она перелистывала тонкими пальцами меню. – Как ты провел день? Я не слишком шокировала тебя вчерашним предложением? Ты, наверное, весь день гадал, почему я тебя пригласила?

– День я провел хорошо. Твое предложение меня удивило. Приятно удивило. У тебя ко мне какой-то разговор? – Пока завести приятную беседу не получается. Но еще не вечер. Не поздний вечер.

– Ничего конкретного. Что закажем выпить? – Она отложила меню и взяла винную карту.

– Я не большой знаток спиртного. На твой вкус.

– Давай красного вина! Я вижу, тут есть испанское. Мое любимое, «Кампо де Ламанчо». Ты не против?

– Нет. Не против. – Вот я и узнал, какое вино она предпочитает. Надо запомнить.

Господи, как же не вовремя позвонил отец! Мелодия моцартовского марша сейчас прозвучала глухо и настороженно, словно кто-то держал пистолеты у висков музыкантов. Но не ответить нельзя. Будет волноваться.

– Да, папа, слушаю тебя. – Я вышел из-за стола и отошел подальше. Нине незачем слышать мой разговор с отцом.

– Почему ты ничего о себе не сообщаешь? – Отец почти кричал.

– Как-то закрутился.

– У тебя все в порядке? Только не ври. – Мне послышалось, что он задыхается.

– Все в порядке. Правда. Зачем мне врать?

– Ты возвращаешься завтра?

– Да, не волнуйся.

– У тебя точно все хорошо?

– Разумеется. С чего ты взял, что может быть по-другому?

– Ну, тогда будь осторожен. Звони. Пока.

– Что у тебя? – спросил я, но он уже отсоединился.

Мд-а… Мог бы ради вежливости поговорить со мной еще о чем-нибудь, что-нибудь еще спросить. Хотя мне показалось, что он очень желал что-то выяснить у меня, но почему-то не осмелился. А может, опасался чего-то. Но чего? Ведь он не знает о моей здесь настоящей миссии. Я говорил ему только о задаче собрать свидетельства того, как после победы Майдана на Украине стало хуже жить простым людям… Его страх за меня, который он не в состоянии был скрывать, как-то не очень характерен для его натуры. Да и для его отношения ко мне. Не буду, пожалуй, сейчас вдаваться во все это. Мне есть чем сейчас себя занять.

Когда я возвратился к столу, Нина легонечко постукивала ножиком по салфетке и смотрела на меня с кокетливым укором.

– Важный звонок?

– Необходимый. Надеюсь, ты не скучала?

– Самую малость.

– Я вчера тебя видел по телевизору.

– В шоу у Рудольфа?

– Да.

Зачем я затеял этот разговор? Чтоб польстить ей? Как можно польстить телеведущей тем, что видел ее в ящике?!

– Это было ужасно. – Она сдвинула брови. – Я Рудольфа чуть не придушила прямо в студии.

– Ты хорошо держалась.

– Лучше бы я вообще к нему не ходила.

Официантка принесла нам вино. Вкус у него был тугой и терпкий. Может, таким и должно быть любимое вино любимой женщины?

– Ему не удалось сбить тебя с толку. Хотя он в этом, как я погляжу, мастер.

– Рудольф – неплохой человек. Интеллигентный. Но всю жизнь делает то, что велит его супруга. Подкаблучник, одним словом. Я ведь действительно ушла с канала по собственному желанию.

– А как же сюжет о Крыме?

– Ты что, поверил, будто я сама, против воли начальства, запустила откровения этого морячка? – Она глянула на меня вызывающе и чуть непонимающе.

– А что тогда?

– Как-нибудь потом расскажу… – Она нахмурилась. – Неохота возвращаться к этому. А здесь я потому, что у меня в Киеве мама. У нее неважно со здоровьем, и я решила, что лучше сейчас быть рядом с ней. А тут Хороводский подвернулся со своим вояжем интеллигенции. Вот все и сошлось.

– А как мама сейчас?

Когда болеют близкие, все остальное перестает быть значимым. Теперь мне яснее, отчего Нина прибыла сюда в такой, мягко говоря, экзотической компании.

– Сегодня навещала ее, – она осеклась, – в больнице. Ей не хуже. Это уже хорошо.

– Она серьезно больна?

– Достаточно.

Она улыбнулась немного натянуто. Я почувствовал себя неловко. Стена межу нами еще сохранялась, хотя и ощутимо утончилась.

– Расскажи лучше, как тебя назначили на эфир? Твой отец попросил Кабанова? Заботится от твоей карьере? – Она непринужденно вытянула разговор из той запруды, куда он попал, еще не осознавая, что снова толкает его в болотистость недомолвок.

– Ты что? Они же ненавидят друг друга.

– А я слышала, что они помирились. Меня ввели в заблуждение?

– Нет. Не может быть. Я бы знал. Мне бы отец сказал. А кто сказал?

– Так. Трепались на канале.

– Почему это вообще обсуждалось?

Она что-то не договаривает.

– Я не помню. Просто говорили, что после Крыма многие преодолевают противоречия. И что наш Кабанов мирится со своими старыми врагами чуть ли не каждый день. И о твоем отце упомянули. Без подробностей. Ну, тебе видней. Тебе нравится работать в эфире? – Ее, похоже, задела такая моя настойчивость в расспросах.

– Пока не пойму. Я никогда не стремился к этому. А несколько дней назад Кабанов вызвал меня и заявил, что начальству требуются новые лица. Старым якобы нет доверия. Вот меня и привлекли как это самое лицо.

– Новые лица? Это что-то новое. Извини уж за тавтологию.

– Я мог отказаться, но не отказался. Не знаю даже почему. Наверное, боялся того, что меня сочтут слабаком.

– Правильно сделал, что согласился.

– Почему так считаешь?

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

Так хочется, чтоб она была права…

– А когда твоя мама сюда переехала? – Слова уже не приходилось подбирать. Они сами складывались в предложения.

– Она никогда и не покидала Киев. Это я в свое время подалась в Москву в поисках счастья.

– Нашла?

– Раньше думала, что да. Теперь… не имеет значения… – Она чуть заметно покраснела. – Слушай, мы ведь ничего не заказали из еды. Ты что будешь?

– Я бы съел какой-нибудь бифштекс… с кровью. – С ранней юности мной владело заблуждение, что женщинам нравятся мужчины, которые любят мясо. И хоть все давно развеялось, но сейчас интуиция подсказывала мне, что необходимо сделать именно такой заказ.

– А какой-нибудь салат? Не хочешь? – Она держала себя со мной так, будто мы уже стали близкими людьми и это обязывает ее заботиться обо мне.

– Можно. Что посоветуешь?

Взгляд Нины скользнул по меню.

– Я, конечно, не спец в здешней кухне, но меня привлекает название «Голодный стафф».

– Давай.

Я собирался позвать официантку, но Нина опередила меня, не дав и рта открыть. Сделав заказ, она взглянула на меня победоносно, потом подняла бокал и потянулась им ко мне.

– Давай за тебя. Я рада, что мы сегодня ужинаем вместе. – Она произнесла это просто, почти обыденным тоном.

– А уж как я рад! – Ничего не существовало сейчас для меня диковинее этой ее обыденности.

– Я боялась, что ты не придешь. Найдешь какой-нибудь предлог. Еще раз прости меня за вчерашний мерзкий случай, которому я невольно стала виной. Мне до сих пор жутко неудобно.

– Не стоит переживать. Я, в конце концов, тоже был не слишком деликатен, когда потащил тебя танцевать.

– Это, конечно, было что-то. Но ты хорошо танцуешь.

– Ты первая, кто мне об этом говорит. Здесь, кстати, скоро будет живая музыка. Повторим танец?

– Видно будет. – Она улыбнулась.

– Значит, ты родом отсюда, из Киева?

– Да. Это мой родной город.

– Как ты расцениваешь то, что здесь сейчас происходит?

– Не застольный разговор. Но если коротко: тут происходит то, что должно было произойти.

– А по крови ты русская или украинка?

– Украинка.

– И на мове розмовляешь?

– Размовляю. И тебя научу.

– В смысле?

– Не бойся. Я пошутила. Хотя если ты захочешь…

Салат «Голодный стафф» представлял собой горку из кусков бекона, половинок вареных яиц и разных овощей, изрядно сдобренных майонезом.

– Не очень это полезно на ночь глядя. Но сегодня можно… – Она вздохнула и решительно воткнула вилку в яичный белок.

– Почему сегодня можно?

– Сегодня все можно.

Мы принялись за салаты.

– Значит, ты хорошо знаешь Киев?

– Могу экскурсии водить.

– Проведешь для меня?

Нина положила вилку, вытерла губы салфеткой и откинулась чуть назад:

– Ты не слишком торопишься? Экскурсия – дело серьезное. – Ее глаза сейчас словно наполнялись светом откуда-то изнутри. Как на картинах Куинджи.

– Просто хочу узнать город получше.

– Ну, тогда проведу. Слушай, а у тебя какие планы на, скажем так, дальнейший вечер?

– Никаких. – Во мне затеплилась надежда, что ужин не останется просто ужином. – А почему ты спрашиваешь?

– В девять пресс-конференция Хороводского в «Хайятте». Я должна там быть. Неудобно будет не прийти. Составишь компанию?

– Мм… – Мне нужно было время, чтоб это переварить. – Конечно.

– Правда?

– Были сомнения?

– Разве ты не презираешь Хороводского, как большинство россиян? Или я ошибаюсь? – Она подняла на меня глаза чуть ли не с мольбой.

– Не ошибаешься. Презираю. Но ради тебя я потерплю этого вурдалака.

– Почему вурдалака? – Она засмеялась так, как смеются взрослые, когда дети выдадут что-нибудь забавное.

– Это ему подходит. Столько крови народной выпил!

– Ну, как знаешь. Не буду с тобой спорить. Я, как ты понимаешь, тоже не его поклонница. Хотя если предполагать, что он преступник, то он за это уже отмотал десять лет. В отличие от многих других. Но я не об этом сейчас. Как я тебе говорила, Юлиан Борисович пригласил меня в Киев, и я сочла это очень удачным стечением обстоятельств. Из-за мамы. Плюс его связи с нынешними властями в Киеве мне сейчас необходимы. Мама нуждается в редких лекарствах. И вообще лично мне он ничего плохого не делал. Теперь понимаешь, почему я не могу пропустить его пресс-конференцию?

– Не боишься, что тебя запишут в его команду? Это же клеймо!

– Я боюсь за маму. На остальное мне наплевать.

– Мама – это святое. – Я осознавал свою бестактность и, как мог, спасал ситуацию.

Она оставила это мое заявление без внимания. Взяла бутылку, налила себе полный бокал, нервно и быстро выпила. Вдруг она сейчас встанет и уйдет?

Немного неловкая пауза. Что предпринять? Я растерянно молчал.

Нина тряхнула волосами, приосанилась, подперла рукой подбородок и взглянула мне прямо в глаза с таким выражением, что у меня мороз пошел по коже.

– Ну и где же обещанная живая музыка?

Я достал из кармана телефон, посмотрел на время и ответил ей:

– Через десять минут.

– Хорошо. – Она чуть длиннее протянула последнее «о».

Я растерялся. Непроизвольно забарабанил пальцами по столу.

– Я тебя расстроила? Извини, если что-то не так. – Она накрыла мою руку своей ладонью.

– Нет, все так. Мне показалось, что я тебя огорчил. – От ее руки мне передавалось умопомрачительное тепло.

– Если тебе так противен Хороводский, я могу пойти одна. А ты меня подождешь где-нибудь. Как на это смотришь?

Я не верил своим ушам. Она все же собирается продолжить вечер со мной. Зачем ей это? Я ей приглянулся? Так не бывает. Жизнь не сказка. А почему не сказка?

– Нет уж. Я тебя не оставлю одну.

– Ты такой славный. – Ее рука все еще придерживала мою. – Рада, что ты успокоился и понял меня.

Как жалко, что у нее зазвонил телефон и ей пришлось лезть за ним в сумочку! Я из деликатности старался не прислушиваться к ее разговору. Отвернулся и рассматривал сидящих в зале людей. Все веселились. Похоже, Нина разговаривала с мамой. Когда закончила, я спросил:

– Все в порядке?

– Да. Маме сегодня лучше. Впервые за долгое время. И это очень здорово! Предлагаю заказать еще по бокалу, и надо, наверное, заранее вызвать такси? А то тут движение сейчас непредсказуемое после всех событий.

Официантка прошмыгнула мимо нашего столика как нельзя кстати. Я остановил ее, попросил принести по бокалу вина и вызвать машину на половину девятого. Она изобразила на лице выражение перманентной готовности услужить.

– Слушай, а мой друг Макаров там тоже будет, на пресс-конференции?

– Надеюсь, что нет. У него сегодня, кажется, концерт.

– Концерт. Никак в поддержку новых киевских властей?

– Что-то в этом роде. – Она сделала паузу, словно раздумывая, продолжать или нет. – Если бы ты знал, как он меня достал!

– Вчера?

– Если бы только вчера!

– Вы давно знакомы? Ты не рассказывала об этом.

– Я тебе еще много о чем не рассказывала…

– Ну, так и что Макаров? – Я приготовился выслушать историю, которая наверняка мне не понравится.

– Я познакомилась с ним несколько лет назад на одной вечеринке, которую устраивал мой муж у нас дома. Он же продюсер музыкального вещания, поэтому время от времени он собирал всех этих звезд, а я должна была играть роль гостеприимной хозяйки и верной жены. Макаров тогда пришел к нам в первый раз, и я сдуру, из вежливости, сказала ему, что каждый день слушаю его песни и они мне очень нравятся. Он впал в такой восторг, что стал целовать мне руки без остановки. Я еле вырвалась. А когда вышла на террасу подышать воздухом, он увязался за мной, стал бормотать, что давно влюблен в меня, что не пропускает ни одной моей передачи, что все его последние песни посвящены мне. Рыдал в голос, умолял поцеловать его. Я была в шоке, не знала, как вести себя, насилу угомонила его тогда. От мужа я, понятно, все это утаила. Однако мои надежды на то, что Макаров протрезвеет и все забудет, не оправдались. Он все время искал со мной встречи. Где-то раздобыл мой номер мобильного и забрасывал меня эсэмэсками. Наконец я решилась. Пригласила его на кофе и весьма резко с ним поговорила, объяснив, что он ведет себя совершенно недопустимо, и если он не прекратит свои домогательства, мне придется сообщить в полицию. Он вроде бы понял. Или сделал вид. По крайней мере, он оставил меня в покое. К сожалению, меня не поставили в известность, что Хороводский пригласил в Киев также и его. Знала бы – ни за что бы не поехала. Здесь все началось заново. Ты это вчера наблюдал. Я согласилась с ним поужинать, предполагая, что рецидива не будет. Как видишь, я ошиблась.

– Савкина ты специально вытащила на ужин, чтобы не оставаться с Макаровым наедине?

– Можно и так сказать. Рудольф просил, чтобы я пообщалась с ним перед эфиром, и я позвала его в ресторан, пообещав, что будет Макаров. Он, понятно, очень обрадовался возможности поужинать с главным антипутинцем страны. Но тут ты вмешался. – Она добродушно поморщилась. – И правильно сделал.

Нам принесли вино.

– А что было вчера после того, как вы ушли?

– Цирк. В лифте он орал, что найдет тебя и убьет, а через секунду стал причитать, что ты хороший парень и надо срочно перед тобой извиняться.

– Ты отговорила его?

– Нет. Но когда мы вернулись в зал, тебя уже не было.

– Ты поэтому мне звонила? Выполняла его просьбу? – протянул я разочарованно.

– Ты думаешь, он просил меня пригласить тебя на ужин? Без него? – Она властно посмотрела мне прямо в глаза.

Я наблюдал, как ее пальцы держат ножку бокала, и поневоле начинал завидовать стеклу, ощущавшему сейчас ее горячее прикосновение.

– Не жалеешь, что согласился?

– Нет. – Ей удается ставить меня в неловкое положение. Я ловлю от этого своеобразный кайф.

Музыка ударила по барабанным перепонкам так внезапно, что я вздрогнул. Музыканты начали свое выступление с оживленной джазовой композиции. Грудной и страстный голос певицы как нельзя более подходил к тому, что зарождалось между нами.

– Любишь джаз? – Нина сказала это громко, чтоб перекричать музыкальный шум.

– Да.

– Я тоже. Хотя наши в нем не разбираются. Лучше черных музыкантов в джазе никого нет. Они живут им, понимаешь?! – Она почти кричала.

Следующие несколько минут мы молчали, глядя друг на друга. Я потянулся к ней, завладел ее рукой и не отпускал.

Быстрая композиция сменилась медленной.

Во время танца мы не произнесли ни слова, вслушиваясь в музыку. Она танцевала очень раскованно, отвечая и подхватывая каждое мое движение, доверяя мне и чувствуя меня. Вчерашний танец вспоминался мне упоительным, но сегодняшний не шел с ним ни в какое сравнение. Откуда такое между людьми, почти незнакомыми? Или я все сочиняю и просто потерял голову? Да бог с ней, с моей головой. Может, она передумает идти к Хороводскому? Я мог сейчас прошептать ей на ухо кучу нежных слов, но не делал этого. Что-нибудь затертое типа «ты мне нравишься» или «ты прекрасна» прозвучало бы сейчас до боли фальшиво и все бы разрушило. Припоминая ее рассказ о первой встрече с Макаровым, я заметил, что о муже она упомянула как о необходимом предмете интерьера, не более. Специально для меня?

Когда музыка закончилась, мы еще немного постояли, легко обнявшись. Потом она оторвалась от меня.

– Ну что, наше такси уже прибыло?

– Вот-вот прибудет, – заверил я ее.

– Боже, тебе же еще не приносили горячее? Что ж они так долго? – Она обеспокоенно поглядывала по сторонам, отыскивая официантку. – Девушка, нам пора идти. А вы еще мясо моему другу не принесли.

У официантки испуганно забегали глаза, она силилась найти оправдание такой задержке, но я избавил ее от этого:

– Не стоит хлопот! Я не голоден! – И потом официантке: – Посчитайте, пожалуйста.

– Я мясо тогда считать не буду?

– Как вам угодно.

* * *

Нас вез таксист картинной внешности. Выпученные свирепые глаза, закрученные усы, хриплый прокуренный голос, впалые небритые щеки, массивный нос и довольно узкий лоб. Нина затеяла с ним разговор на украинском. И, насколько я мог разобрать, они обсуждали, как проехать к «Хайятту» побыстрее. Во мнениях на сей счет собеседники, судя по всему, не сходились, но уступать никто не хотел. Наконец водитель чертыхнулся и замолчал.

Около отеля толпилось много народу. Недавно выпущенного на свободу Хороводского так жаждала лицезреть новая украинская элита, будто он Мессия и сейчас явит миру откровение. Около входа дежурили бравые охранники, пуская внутрь только по специальным пропускам.

Нина взяла меня за руку, потащила сквозь толпу и, добравшись до двери, сунула под нос охраннику, как мне показалось, карточку отеля. Один из мордоворотов взял пластиковый прямоугольник, подозрительно посмотрел на меня и спросил у Нины, кто я такой. Она раздраженно пояснила, что я журналист и сопровождаю ее на пресс-конференцию.

Нас пропустили.

В «Хайятте» конференц-зал на втором этаже. В холле, на лестнице и в фойе перед залом, куда мы поднялись, не протолкнуться от камер. А дорожка на лестнице напоминала ковровую дорожку Каннского фестиваля. Больше всего журналистов скопилось у лифтов. Вероятно, именно оттуда ожидалось явление Юлиана Борисовича. Пока мы томились в очереди к гардеробу, зал открыли и люди потекли туда, как прорвавшаяся в дырявую лодку вода. У лифта осталось довольно много репортеров, но в их глазах уже читалась неуверенность: а вдруг олигарх проберется в зал каким-нибудь другим ходом, мимо них?

– Что ты показала на входе? Карточку отеля? – поинтересовался я у своей спутницы.

– Нет, это специальный пропуск для участника.

– Надеюсь, ты не собираешься задавать Хороводскому вопросов?

– Не собираюсь. Но сесть мне, скорей всего, придется рядом с ним.

– Боже! Зачем тебе это?

– Будешь много знать – скоро состаришься. – В этом ответе больше было раздражения, нежели иронии.

Неудивительно, что нас пропустили сравнительно легко. Моя спутница – сегодня спикер. Так ли искренни ее заверения, что ехать с Хороводским в Киев она согласилась только из-за болезни мамы?..

На сцене вытянулся стол, но таблички на нем стояли всего две: Юлиан Хороводский и Нина Демина.

Необъяснимая и ни на чем не основанная ревность душила меня. Всю пресс-конференцию я не сводил глаз с Нины, будто если я на секунду упущу ее из виду, она исчезнет навсегда. К ней обращались с вопросами едва ли не чаще, чем к бывшему узнику совести. Получается, она звезда едва ли не большая, чем Юлиан Борисович. Уход с нашего канала придавал ей много очков в глазах «свободных СМИ». Надо бы все-таки расспросить ее об истоках этого скандального сюжета…

Нина держалась великолепно и явно разочаровывала корреспондентов украинских изданий. Молодчина! Ни одного упрека в адрес России. Только пожелания, чтобы на Украине, ее родной Украине, куда она вернулась, воцарились мир и покой. Ее провоцировали признать то, что она бежала из России на Родину, чтобы быть с восставшим против русского рабства народом, но она не поддерживала этот тон, настаивая, что приехала сюда по личным и профессиональным соображениям и ее возвращение не имеет никакого отношения к политической ситуации.

Хороводский вел себя совсем по-другому. Он со знанием дела отрабатывал номер. Юлиан Борисович даже пустил слезу, когда говорил о погибших на Майдане украинцах. А потом заклинал Украину выстоять, прогнать русских оккупантов и избавить мир от злодея Путина. На Нину он время от времени недовольно косился. Она явно мешала ему, оттягивая на себя слишком много внимания.

Когда накал уже стал иссякать и мероприятие неизбежно катилось к концу, произошло то, что для телевизионщиков является лучшим подарком. Скандал! В зал ввалился еле державшийся на ногах Макаров. Он прислонился к стенке и громко икнул. Камера моментально нацелилась на него. Любопытно, почему он не на концерте? Отыграл уже? И даже отметил?

Далее все развивалось как в замедленной съемке. Макаров, пошатываясь, направился в сторону президиума, и никто, само собой, не осмелился преградить дорогу заслуженному бойцу с российским тоталитаризмом. А он вдруг ускорился и кинулся к Хороводскому с криками: «Отстань от нее, выхухоль очкастый!» Если бы не охранники Юлиана Борисовича, Макаров мог нанести тому кое-какой ущерб. Хороводский моргал газами под тонкими пижонским очками, Нина хмурилась, фотокамеры щелкали, Макарова волокли к выходу из зала. Ведущий тут же объявил, что пресс-конференция заканчивается. Хороводский встал, легко поклонился всем и спешно ретировался к ближней к нему двери. Я, маневрируя между взволнованной, нервно переговаривающейся публикой, двигался к своей любимой девушке. Она заметила меня, сошла со сцены, подошла ко мне, и мы, выбравшись из людского скопления и успев к гардеробу, пока около него еще не выстроилась очередь, вышли из отеля.

Нина тут же вцепилась мне в руку, головой и глазами настойчиво показывая куда-то в сторону. В нескольких метрах от нас стоял Макаров и пьяно пускал вверх густой сигаретный дым.

– Боже! Избавь меня, пожалуйста, от него. Он невменяем.

Макаров пока еще нас не заметил. Медлить нельзя было ни секунды…

Я увидел, что к тротуару неподалеку от отеля прижалось несколько такси. Осталось только взять Нину за руку, подвести к автомобилю и увезти куда-нибудь, где нам никто не помешает.

– Скорее! – Я потянул ее так сильно, что она удержалась на ногах каким-то чудом и, наверняка упала, если бы я не подхватил ее. Мы забрались на заднее сиденье одной из желтых машин так поспешно, что шофер переполошился. Я сразу же успокоил его, пообещав приличное вознаграждение, если он как можно скорее тронется. Мы рванули с места и понеслись мимо Соборной площади, дальше, вглубь города.

Нина изумленно посетовала:

– Как ты буквально меня понял? Думаешь, Виктор преследовал бы нас?

– Судя по его выходке на пресс-конференции, от него всего можно ожидать… – Меня распирало от гордости, что я все так оперативно решил.

– Как знать! Он сейчас, наверное, бог знает что нафантазирует про нас. Полагаю, он прекрасно разглядел наш побег. Представь, что у него в голове. Вчера – ты танцуешь со мной, сегодня – увозишь… Господин вероломный похититель! Что собираетесь делать со своей добычей? – Она легонько толкнула меня плечиком.

– Что-нибудь придумаем. – Я придвинулся к ней чуть ближе.

– Придумывай быстрее. Время позднее уже…

– Ты, помнится, обещала экскурсию?

– Ты опасный человек.

– Чем же?

– Хорошей памятью.

Таксисту, видно, надоело пребывать в неведении по поводу маршрута нашей поездки, и он встрял в разговор:

– Уважаемый, я, конечно, очень извиняюсь, но куда мы едем?

Я замялся, поскольку не имел ни малейшего представления о конечной цели маршрута, но Нина пришла мне на помощь:

– Высадите нас около Парка Шевченко.

– Будет исполнено, – бодро согласился водитель.

Мы проехали еще минут пять и остановились.

Я щедро вознаградил таксиста, и он, пересчитывая купюры, разразился длинными пожеланиями здоровья мне и всей моей семье.

Молодая ночь дразнила нас бодрящим ветерком. Мимо проезжали машины, их шуршащий шум то нарастал, то ослабевал. В почти всегда серьезных чертах Нины сейчас вдруг проступила девочка, наивная, задорная и мечтательная, та, какой она, вероятно, была в те годы, когда росла здесь, и теперь эта девочка требовала от всего окружающего мира, чтоб ее полюбили.

– Пойдем в парк. Там так хорошо. Тихо. Я, когда была студенткой, часто бродила тут по вечерам. Одна. С некоторыми деревьями дружила как с людьми. Теперь, наверное, и не найду их. Без нас все меняется быстро. Это, кстати, самый маленький парк Киева…

Не дожидаясь моей реакции, она устремилась к загадочно темнеющему памятнику Тарасу, окруженному прихотливыми силуэтами посаженных достаточно далеко друг от друга деревьев. Я – за ней.

В ноздри стал проникать аромат оживших деревьев и дышащей земли.

– Можешь считать, что экскурсия началась. – Она остановилась и повернулась ко мне лицом. Я шагнул к ней и прижал к себе. Он обмякла и тоже крепко обняла меня. Потом я нашел ее губы. И она, к моему восторгу, не уклонилась, не оттолкнула меня, а ответила мягким поцелуем, от которого все мое тело в одну секунду накалилось от желания соединиться с ней.

Когда мы оторвались друг от друга, Нина нервно заморгала, а голос ее чуть дрогнул:

– Что это было?

– Просто я люблю тебя.

На ее лице появилось выражение величайшего удивления:

– Что? Повтори, пожалуйста…

– Просто я тебя люблю.

– Ты сумасшедший?

– Наверное, да…

– Кажется, нам надо остановиться. Ты…

Я не дал ей закончить. Дальше мы утонули в поцелуях, ненасытно торопливых и бесконечно нежных. Она дышала все чаще. Ее ничто уже не сдерживало. Мы, как в бреду, дошли до ближайшей скамейки и, совершенно не заботясь о том, что кто-то нас увидит, занялись любовью…

Я не отнимал своих губ от нее, когда мы возвращались на такси в «Хайятт». От каждого прикосновения мы распалялись все больше. В лифте я вдавил ее в стенку кабины с такой силой, что вся новомодная конструкция едва не вышла из строя.

Она жила в огромном номере с гигантским, во всю стену, окном, в котором отражались городские неоновые цвета.

Мы нащупали путь к возвращению в обычную жизнь только тогда, когда ласки совсем обессилили нас. Нина лежала на спине, прикрыв глаза, а я любовался чертами ее лица. Судя по ровному и безмятежно тихому дыханию, она задремала.

Я тихонечко пробрался в ванну, постоял под душем, вымыл волосы, вытерся одним из множества полотенец и так же неслышно возвратился.

– Теперь тебе лучше уйти. – Она лежала в той же позе, в которой я ее оставил, и смотрела на меня затравленно.

– Что-то не так? Тебе не понравилось? – Такой поворот ошарашил меня.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Не разочаровывай меня. Не заставляй считать тебя идиотом!

– В смысле?

– В смысле, что я замужем и тебе нежелательно оставаться здесь до утра. У меня семья, дети. Ты не знал?

– А… понятно. – Я опешил и не нашел других слов.

– Одевайся!

– Когда мы увидимся?

– Никогда.

– Можно записать твой телефон?

– Нет.

– Что за черт?! – Мне надо было хоть как-то разорвать неумолимо сжимающий круг обиды. – Можешь объяснишь, чем я так провинился?

– Уходи. – Она отвернулась к стене, показывая тем самым, что не собирается больше ничего со мной обсуждать. Я не заставил себя ждать. Мои чувства были столь оголены, что переход от экстаза к катастрофе произошел за считаные секунды. Похоже, мне действительно нечего было больше делать в ее номере!

Первые минуты без нее я с трудом соображал, испытывая лишь одно желание: забиться в какую-нибудь щель и там все это пережить.

Однако пока я как в тумане брел до «Украины», едкая и какая-то выморочная досада постепенно притуплялась. Ну и бог с ней, раз она такая… Не оценила меня!.. Но она и не обещала мне себя навсегда. Жалко, конечно. Но уж точно не повод убиваться! В конце концов, я получил то, чего желал. Любовь? А если я принял за нее острое влечение? Ведь я ни с кем не спал в последнее время, кроме Ларисы… Пожалуй, мне не на что обижаться. Нина замужем. И это не было для меня тайной. Не бросит же она мужа ради меня! Да еще такого знаменитого. Черт! Черт!

Принять с рассудительным скептицизмом то, что жестоко обманулся, что едва вспыхнувшая большая любовь вмиг обернулась мелодраматическим фарсом, не так-то просто. Да и едва ли необходимо. Лучше убедить себя в чем-нибудь другом. Или отвлечься как можно скорее. Все равно горечи наглотаешься ровно столько, сколько положено.

Завтра домой! Ох… Я совсем забыл про флэшку. Все ли с ней в порядке?

Она лежала там же, где и раньше. И хорошо. Теперь я могу целиком сосредоточиться на том, что мне поручил Кабанов.

Снова вспомнилось, как Дмитрий просил меня никому не показывать материал до эфира. С чем все же связана такая просьба? Он никому не доверяет? Но какие у него основания полагаться на меня, человека, которого он видел всего несколько часов? Почему он уверен, что я выполню его просьбу? То, что я сын Василия Громова, для него гарантия моей надежности? Но он сам же убеждал меня, что это случайное совпадение. Темная все-таки какая-то история. Но теперь уже ничего не поделаешь…

«Украина» черной громадой возвышалась над Майданом и выглядела не слишком гостеприимно. Окна излучали какой-то мертвенно-бледный свет. Около входа расхаживал, покуривая, плечистый охранник.

Стриптиз-бар, куда можно было попасть из холла, сверкал синими гирляндами на дверях. Приобщиться к ночной жизни посетителей завлекала высокая девица, одетая весьма вызывающе. Совсем недавно здесь перевязывали раненых протестующих и полы были скользкими от крови. А теперь – запретные удовольствия. Хотя что в этом странного? Жизнь продолжается без всяких скидок на то, как ее оценивают люди. По своим законам.

Нина меня отвергла.

Не раскисать, не раскисать, не раскисать!

Собираясь несколько часов назад на ужин с ней, я так торопился, что оставил окно открытым, и теперь мой номер изрядно выстудился. Я закрыл створку, разделся, закутался в одеяло. Сразу заснуть не удалось. Что-то необъяснимо неприятное поселилось во мне и тревожило. Еще и Лариса прислала нежную эсэмэску со словами о любви… Час ночи! Поздновато. Почему она бодрствует в такое время? Не стану отвечать. Потом объясню, что спал. Чем объяснить, что мне ни разу никто не звонил с канала? Ни вчера, ни сегодня. Или Славик уже доложил всем, кому надо? Или Геннадий?

Лариса… Лариса? Лариса. Все нормально.

Никто никогда ничего не узнает о нас с Ниной.

* * *

До этого мне никогда не снились такие реальные кошмары. Бывали, конечно, достоверные сны, но чтобы так, как будто я и не спал вовсе!..Очнувшись, я не мог разобрать, где нахожусь, что это за комната, где мое тело, куда подевалось все то, что я только что видел, и чем закончилась эта жуткая история.

Несколько секунд мне потребовалось, чтобы прийти в себя. Не было еще и пяти. Я спал совсем немного. Поскорее бы заснуть опять. Но картинки из недавнего сна пробились ко мне из подсознания и взбудоражили до предела.

Передо мной словно прокручивали по второму разу снятый какими-то маньяками ролик… Я занимаюсь любовью с Ниной, но это получается плохо, натужно, мне явно недостает мужской силы, и я сгораю от стыда, но ничего не могу с собой поделать. Нина обнимает меня ногами, и пятки ее так остры, что я ощущаю физическую боль. Она стремится привлечь меня к себе все ближе, но мне уже известно, что это бесполезно. У нас ничего не получится. Около кровати висит огромное зеркало, и я могу видеть, как уродливо сплетены наши тела, как неестественны наши движения; и вдруг в зеркале появляются Лариса, мои мать и отец, а также мать Ларисы. Они тычут в меня пальцами, хохочут и орут: «У него опять ничего не получилось, ничегошеньки, ничего!» Я вскакиваю в ужасе оттого, что меня застали, выследили; оказывается, я нахожусь в комнате Ларисы, но в ней все не так, как обычно. Различаю расплывчатый силуэт детской кроватки и осознаю, что в ней спит наш ребенок. Вцепившись в свои волосы, я пытаюсь вырвать их. Похоже, я проснулся от этой несуществующей боли…

Ощупав рукой голову, я удостоверился, что наяву с ней все в порядке. По крайней мере внешне.

И тут в дверь постучали. Это еще что? Загулявший Славик потерял счет времени? Ну и наглец!

Я подошел к двери и строго спросил:

– Кто там?

– Нина.

Сердце упало, поднялось к горлу, рванулось еще выше и снова упало!

Я впустил ее, пахнущую улицей и шампунем. Шагнув в комнату, Нина бросилась ко мне в объятия… Кожа ее была свежа и прохладна, как новое постельное белье в хорошо проветренной комнате.

Потом, когда мы отпрянули друг от друга, я включил ночник.

– И отчего ты все-таки прогнала меня?

– Слишком хорошо было. Побоялась привыкнуть… И так все сложно в жизни. А тут еще ты.

– Глупая девочка. Я же простой.

– Сам глупый. Но я без тебя не могу.

– Не боишься?

– Чего?

– Разочароваться?

– Нет. Не боюсь. Знаешь, в договорах пишут: обстоятельства непреодолимой силы. Ты для меня такое обстоятельство. Не обижайся.

– Я тоже не могу без тебя.

– Ты хорошо сложен. Занимаешься спортом?

– Стараюсь поддерживать форму.

– Молодец. Ты спать сильно хочешь?

– Нет. Не сильно.

– Тогда пойдем куда-нибудь выпьем кофе. На Крещатике обязательно что-нибудь открыто. Мне так хочется сейчас куда-нибудь выйти… В родном городе с родным человеком.

– Пойдем. У меня есть еще пара часов.

– Почему пара часов?

– Потом за мной заедут и отвезут в аэропорт.

– Ты сегодня улетаешь? А почему раньше не предупредил?

– Ты не спрашивала.

* * *

Без двадцати девять. Настроение хуже некуда. Сколько я теперь не увижу Нину? Что ждет меня дома? Как быть с Ларой? Как сложится моя жизнь дальше? Да еще Славик куда-то подевался. Я уже раз семь звонил ему, но неизменно натыкался на механическое «аппарат абонента заблокирован». В номере я его, как и вчера, не обнаружил. Что с ним? На ресепшене сегодня другая смена. Вместо моей почти приятельницы, которая с курносой официанткой умоляла вчера меня выручить их, заступил хмуроватый тощий мужик. На мои расспросы о Славике он выдал лишь сухие сведения, что его номер убрали вчера в положенный срок. Не хватало еще из-за него опоздать на самолет. Не запил ли он «вглухую»? Все предпосылки для этого имелись. Увы…

Я нервно прохаживался по холлу отеля, чем, похоже, раздражал одного из дежуривших около входа охранников, периодически бросавшего на меня зверские взгляды. Чтобы он немного успокоился, я отошел к бару и заказал себе чашку кофе. Позавчера мы здесь со Славиком распивали коньяк. С тех пор я его больше не видел…

Надо написать смс Нине. Я уже невыносимо скучал по ней. Можно, конечно, и позвонить, но смс будет лучше. Я боялся не совладать с голосом. Да и тревожить ее не хотелось. Когда мы прощались, она выглядела уставшей. Скорее всего, сейчас отдыхает.

Мы договорились встретиться в Москве через неделю. У нее оставались еще какие-то дела на канале «Ньюс», связанные с расторжением контракта, и она собиралась приехать. А что потом? Ни я, ни она не обсуждали это, как будто после того, как мы встретимся, жизнь остановится в точке нашего свидания навсегда…

Как я проживу эту неделю? Что мне делать без тебя, любимая?

Когда мы завтракали в единственном открытом в такой ранний час на Крещатике кафе, расположенном почти у самого Бессарабского рынка, передо мной сидела и потягивала шампанское не та Нина Демина, которую я знал до позавчерашнего дня как недоступную экранную диву, а гибкая, живая, чистая девушка, мечтающая не о славе и поклонниках, а об обычном человеческом тепле, доверии и нежности. Такая, какой она была на самом деле. Такая, какой ей предназначено быть со мной.

Пока шли по Крещатику, отыскивая работающее заведение, через каждые десять шагов останавливались и целовались. В один момент Нина робко спросила меня, не жалею ли я о том, что произошло между нами. В ответ я взял ее на руки и закружил с такой силой, что она немного испугалась. Тяжести ее тела я совершенно не почувствовал, вся она, легкая и складная в моих руках, тянула меня вверх, к невесомости нежданного счастья.

– Поставь меня! Я еще вчера поняла, что ты сумасшедший. Больше не буду спрашивать глупости, обещаю.

– Мое сумасшествие началось, только когда позавчера увидел тебя в ресторане с этими «красавцами». До этого я был нормальным.

– Ну уж ладно. Не лукавь. Я помню, как ты пялился на меня, когда встречал в наших коридорах.

– Ну, конечно. Это тебе показалось.

– Такое показаться не может. Я все ждала, когда ты что-нибудь предпримешь.

– Дождалась?

– И ждать уже отчаялась. Ты такой красивый. Постой-ка. – Она остановилась и поправила мне воротник рубашки, потом пригладила мне волосы. – Так лучше.

– Я смотрю, ты выдумщица.

– А ты нет?

– Я реалист и прагматик.

– Оно и видно. О, смотри, вон что-то открыто. И пахнет как вкусно!.. Слушай. Я перехотела кофе. Давай шампанского немного выпьем.

Мы зашли в пустое кафе. В нем пахло готовящимся завтраком, в котором кофе будет подано вместе со свежей выпечкой.

Юный официант с любопытством разглядывал нас, когда мы заказали бутылку «Просеко». Не нас, конечно. Нину.

– Я вас вчера по телевизору видел, – заявил он. – Это же вы?

– Это я. – Нина по-доброму улыбнулась парнишке.

– Супер. А можно автограф? Я сейчас. – Он помчался к бару.

Нина вся светилась:

– Понимаешь, украинцы очень простодушный народ. А из нас делают каких-то монстров. Будто все мы поголовно бандеровцы и только и делаем, что угнетаем русских. Это несправедливо.

– На то есть причины. – Я вовсе не собирался во всем соглашаться с ней.

– Не начинай. У нас так мало времени. Тебе еще вещи укладывать…

– У мужчин это не занимает много времени.

– Смотря у каких.

Как она ловок уходит от тем, которые не хочет продолжать.

Пацан появился вновь. Он поставил перед нами красивую светло-зеленую бутылку с золотистым верхом, при нас открыл ее и аккуратно разлил пенящийся напиток по бокалам. Затем умоляюще посмотрел на Нину и запричитал:

– Я сейчас подойду к вам. Вы мне распишетесь?

Его лицо было усыпано яркими и частыми веснушками.

– Конечно. – Моя любимая обращалась с соплеменником как с младшим братом.

До приезда Геннадия еще минут пять. А Славика все нет. И телефон его по-прежнему недоступен.

Как же хорошо было с ней!

Пока мы завтракали, я никак не мог определить для себя, нужно ли мне заводить разговор о ее муже. Пока между нами его не существовало, его тень мелькнула пару раз и сразу же исчезла. Но это не значит, что пропал он сам. Наверное, если Нина соберется переехать сюда, чтобы не бросать больную маму, семья тоже переберется в Киев? У них двое детей… Но в итоге она сама ответила на все мои вопросы.

Когда официант, осчастливленный росчерком Нины на блокноте с символикой киевского «Динамо», отошел от нас, она немного погрустнела. Заметив, что от меня это не укрылось, моя любимая поделилась со мной тем, что первое время в Москве ей очень не хватало этого киевского уюта: кафешек, людей, улочек, говора. Первопрестольная представлялась ей на редкость неудобной для жизни, холодной и жестокой по отношению к тем, кто в ней живет. И вот теперь, глядя на этого мальчишку в кафе, она вспомнила то, давнее… Детство… Юность… Потом в ней прорвалась какая-то плотина, и она выложила мне всю свою семейную историю. Федор Демин увез ее из Киева в Москву, когда ей было двадцать лет и она училась на третьем курсе Киевского университета. Музыкальный продюсер, углядев в ней певческий талант невиданной силы, собирался лепить из нее новую звезду и верную жену. Однако все пошло не по первоначальному плану. Ниночка неожиданно забеременела, а Федор так вдохновился будущим отцовством, что не принуждал супругу предпочесть карьеру материнству. Беременность проходила тяжело, а после того как на свет появился первенец, случилось непредвиденное. Она больше не могла петь. Нет, голос не исчез, но пение доставляло ей невыносимую физическую боль. Когда говорила, даже громко, все было прекрасно, а как только пробовала взять ноту, начинался кошмар. Муж, пользуясь своими связями, устроил Нину вести музыкальное шоу на одном из телеканалов, а потом ее заметили медийные боссы, и она переквалифицировалась в ведущую информационно-аналитических программ, быстро став заметной фигурой в эфирном пространстве. Второго сына она выносила и родила почти без отрыва от работы. Вроде бы ничего не мешало ей наслаждаться жизнью, пока не выяснилось, что у Федора есть кто-то еще. Ей не составило большого труда докопаться до правды, оказавшейся ошеломительной. Федя завел себе любовницу. Причем любовница эта была старше его и ко всему прочему являлась Нине троюродной сестрой. Нина предъявила ему доказательства супружеской неверности, а он и не отрицал их, признавшись, что давно потерял интерес к Нине как к женщине, что она зациклена на детях и ей нет дела до него, а он нуждается в том, что ему посвящали жизнь полностью. У той, у сестры, вероятно, посвящать ему жизнь получалось лучше. Как ни странно, Нину это даже успокоило. Сама она испытывала к мужу нечто подобное, причем уже очень давно. С тех пор их брак носит формальный характер. Но ни он, ни она не решаются объявить о разводе, щадя психику детей, но оба отдают себе отчет в том, что рано или поздно это произойдет. Мужчин у нее с той поры не было, поскольку при ее жизни она всегда на виду. А слухов и сплетен она бы не перенесла. Да и ее никто всерьез не привлекал. Плюс ко всему еще и обезумевший Макаров в последнее создавал кучу проблем. Пресса вот-вот взяла бы след этой истории и уже не отпустила бы, сплетни и слухи – самый продаваемый медийный товар.

Рассказывая о сыновьях, она растрогалась, достала из сумки планшет и показала мне их фотографии. Ребятишки – копия мамы. Получится ли у меня полюбить их как родных?

Когда Нина упомянула о своей троюродной сестре как о новой пассии мужа, я сразу догадался, о ком идет речь. Робко, чтобы она ничего не заподозрила, я разузнал, как ее звали. Наташа! Наташа Клюева… Моя детская любовь… Не буду ее посвящать в это. Та женщина и так принесла ей немало страданий. А тут еще я со своими воспоминаниями… Любопытно, она подталкивает Федора Демина к разводу?

Не так важно, что привело ее в мои объятия (хочется верить, что любовь), – главное, что я уже не отпущу ее. Я сделаю ее счастливой. Надо только любить ее самозабвенно, без оговорок, и все будет хорошо. Я осторожно выяснил у нее, переберется ли ее семья в Киев в случае, если ей потребуется остаться с мамой надолго. Нина с тоской поделилась со мной, что пока все это не решено и она с ужасом думает о том, что Федор станет чинить препятствия переезду детей, без которых она пропадет. Это, конечно, волновало ее больше, чем то, как она будет без меня. Пока больше…

Между тем пора было расставаться. Я утешал себя тем, что неделя пролетит быстро.

Нина перекрестила меня, глядя мне в глаза очень серьезно…

Гена приближался ко мне, радостно улыбаясь. Чего это он такой веселый?

После того как мы обменялись приветствиями, я пожаловался ему на то, что Славика нигде нет.

– Вот тебе на, – отреагировал дипломат. – Ты ему звонил?

– Не один раз. Все бесполезно.

– И что же делать?

Я впервые видел Гену в таком замешательстве.

– Ума не приложу, куда он мог деться. – Я ненавидел ситуации, когда от тебя ровным счетом ничего не зависит.

– Когда ты видел его в последний раз? – Гена с опаской посмотрел по сторонам, будто окружающие могли иметь отношение к пропаже нашего товарища.

– Позавчера вечером. Мы ужинали здесь, в гостинице. Потом он ушел, сославшись на то, что хочет спать.

– Он был пьян?

– Достаточно. Он же с утра, как ты помнишь, начал загружаться.

– Может, ему плохо стало с перепою? Ты давно с ним знаком? Такое уже бывало?

– Я с ним толком познакомился в этой поездке. На вид он мужик здоровый.

– То есть «впитой». Однако всему может прийти конец. Надо попросить выдать нам второй ключ и проверить. Вдруг он там без сознания? Жди меня здесь. Я сейчас…

– Точно. Черт! Надо было мне раньше до этого додуматься. Вдруг уже поздно?

Можно только догадываться, какие слова для мрачного мужика на ресепшене нашел Геннадий, но ключ от комнаты Славика он получил очень быстро, и вскоре мы уже мчались по этажу.

То, что предстало нашим глазам, вызвало у меня такой шок, что я не удержался от крика. Помещение было основательно и варварски разгромлено. Вещи Славика разбросаны по полу, прикроватная тумбочка опрокинута, матрас с кровати сорван и вскрыт ножом, из шкафов выброшены одеяла.

– Бог ты мой. – Гена застыл на месте. – Что это такое?

– Какой ужас! – только и мог выдавить из себя я.

Очевидно, с моим оператором случилась беда. В его номере что-то искали, причем делали это крайне бесцеремонно. Но присутствовал ли он сам при этом? Никаких следов борьбы на первый взгляд не видно. Но это только на первый взгляд.

– Надо заявить в полицию! Как туда звонить? – Я достал из кармана мобильник.

– Не надо. В этом нет сейчас смысла. Тут милиция, а не полиция. А по большому счету – анархия. Они ничем нам не помогут.

– Но мы же не можем скрыть то, что здесь творится! Славик – сотрудник крупнейшего телеканала. Это скандал!

– Да уж. Такого не скроешь. Но давай не будем горячиться. В номер рано или поздно придут убираться. Так что милиция сюда и так прибудет. Но вряд ли кто-то примется сейчас что-то расследовать всерьез. Тебе надо улетать. Самолет ждать не будет. У тебя же задание.

– Я никуда не полечу, пока не узнаю, что со Славиком.

– Дело твое. – Геннадий сел на развороченную кровать, задумался. – Попробуй ему еще раз позвонить.

Я набрал номер Славика. Он по-прежнему был недоступен.

– Как ты полагаешь, когда тут хозяйничали эти вандалы, Славик был здесь? – Каждое слово сейчас давалось мне с трудом.

– Если он был здесь, то куда потом делся? Вряд ли его могли бы вывести отсюда против воли так, чтобы никто не заметил. Это как-то неправдоподобно. Скорей всего, в номер ворвались без него.

– Как они вошли?

– Мы же вошли. Они не глупее нас. – Гена потер ладонью правый глаз.

– Что у него могли искать?

– Может, обычные воры. Пошли отсюда. Отвезу тебя в аэропорт.

– Ты что, не слышал, что я сказал? Я никуда не поеду.

– Уверен?

– Уверен.

– Неприятностей не будет на канале?

– О чем ты? Главное сейчас – это Славик.

– Погоди, может, еще найдется. – Вряд ли Сидельников сам в это верил. – У тебя, я так понимаю, ответственное задание.

– Задание не важнее живого человека. Подождут до завтра. – Уровень адреналина во мне, вероятно, зашкаливал. – Надо что-то предпринять. Нельзя сидеть сложа руки! Может, ему нужна помощь? – Мне стало вдруг так плохо, что я вынужден был согнуться в три погибели и замереть.

– Что с тобой? – Гена бросился ко мне.

– Сейчас отпустит. – Я старался глубже дышать, к горлу что-то подкатывало.

– Может, воды? Пошли вниз. Идти можешь?

Я с трудом разогнулся. Приступ отступал. Что это было? Раньше со мной такого не приключалось! С другой стороны, прежде мне не приходилось видеть варварски разгромленные номера своих коллег. Ну и ну…

Гена терпеливо дожидался, когда мне полегчает. На его лице ничего не происходило.

Наконец мы спустились вниз. Около ресепшена скопилась плотная группа людей. Я вспомнил, что когда мы вселялись, в холле творилось нечто подобное: суета, скопище народа… По-моему, люди и тогда и сейчас – одни и те же. Наверное, позавчера заселялись, а сегодня выезжают. Какая-то организованная группа! Туристы?

– Черт. Опять они… – досадовал Гена.

– Кто?

– Да баптисты.

– А что они тут забыли?

– Спрашиваешь. А ты не забыл, что один из лидеров революции, Александр Турчинов – баптистский пастор? Как он уселся в кресло спикера, от его единоверцев в Киеве продыху нет. Со всего мира приезжают. Их тут побаиваются. Фанатики…

– Давай все же сообщим персоналу о том, что произошло в номере Славика?

– Да успокойся ты! Думаешь, они все бросят и начнут заниматься нами? Если они на полчаса позже узнают, что один из номеров отеля разгромлен, для нас с тобой ничего не изменится. Здесь революция. А революция – это бардак. До тебя не дошло еще?

– Но они увидят нас и попросят вернуть ключ от номера Славика.

– Им сейчас не до этого. Баптисты выезжают.

– А как же быть?

– Дай подумать.

Меня вдруг осенило, что мне необходимо как можно скорее связаться с Кабановым. О таком ЧП я не могу не доложить ему. Ступор, охвативший меня впервые минуты после увиденного, проходил.

Кабанов взял трубку почти сразу. Я все выложил ему. Босс поначалу, как мне показалось, не разобрал, что я хочу до него донести, а когда ему открылся подлинный смысл моих слов, он начал причитать и чертыхаться. Затем подробнейшим образом расспросил меня обо всех деталях произошедшего, а в конце концов даже чуть воодушевился:

– Мы сейчас объявляем об этом в новостях. Другие каналы, я уверен, подхватят. Готовься к тому, что тебя будут донимать звонками. Ты когда прилетаешь?

– Я не улечу, пока со Славиком хоть что-то не прояснится.

– Похвальная преданность. Вы так подружились за эти дни?

– Я здесь сейчас нужнее, чем в Москве.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Тебе виднее. Скажи, как прошла встреча вчера?

– Все в порядке. – Странно, что он вчера этим совсем не интересовался.

– Тогда дуй на наш корпункт. – Он перебил меня: – Я позвоню туда. Они выпустят тебя в эфир немедленно. Надо сообщить об исчезновении Раппопорта как можно скорее. Тебе самому не угрожали? Не прессовали?

– Нет. Но что я скажу в эфире? Ничего еще не ясно…

– Как это что? Наш оператор пропал в Киеве, а в номере его разгром. Разве это не информационный повод? Используй свой шанс. Ты там один?

– Нет. Со мной Гена Сидельников из посольства.

– Ну-ка дай ему трубочку…

Дальше я слышал только, как Гена соглашался с тем, что ему рекомендовал или советовал (или просил) Кабанов.

Гена вернул мне мой мобильник. Тут же что-то звякнуло у него в кармане, и он сделал мне знак рукой, что должен незамедлительно ответить на звонок.

По мере того как ему что-то сообщали, лицо его мрачнело все больше.

– Ты не куришь? – спросил он, спрятав мобильник в карман.

– Нет.

– Я тоже нет. Но сейчас бы покурил.

– Что-то произошло?

– Звонили из посольства. Только что совершено нападение на корпункт твоего канала. Слава богу, никто не пострадал. Сейчас там милиция.

– Час от часу не легче… А я собирался сейчас ехать туда. Кабанов настаивает на этом. Наверное, теперь не стоит?

– Пока не стоит. – Гена устало вздохнул. – Зря я тебя послушал. Надо было увезти тебя в аэропорт, – он взглянул на часы, – теперь уже не успеем на твой рейс.

– Предлагаю все же не утаивать от гостиничного начальства исчезновение Славика и разгром в его номере.

– Угу. Только на нас это самое гостиничное начальство все и повесит.

– Как это?

– Так это. Москали здесь сейчас во всем виноваты. Скажут, мы ключ взяли, а потом устроили погром, чтобы обвинить во всем свободолюбивых украинцев. А оператора инкогнито отправили домой. Или еще какую-нибудь чушь выдумают. Лучше нам отсюда сейчас убраться. Пошли.

– Как же так? Надо попробовать отыскать Славика.

– А где ты его отыщешь?

На этот простой вопрос у меня не нашлось ответа. Действительно, где сейчас можно было обнаружить Славика? Если его похитили, то рано или поздно бандиты дадут о себе знать. Хотя зачем он бандитам… Неужели он впутался в какую-нибудь фатально-пьяную историю? Бедный бородач! Господи, только бы он был жив… Перед глазами возникло его лицо, когда он рассказывал о сыне, мечтающем еще раз приехать в Киев…

Пришлось согласиться с Геной, что здесь нам больше делать нечего.

– Стоп! Дай я позвоню Кабанову, скажу, что на корпункт сейчас нельзя. Хотя он уже в курсе нападения, наверно.

– Звони. Твое начальство – не мое… – Он безразлично повел плечами.

Я решил пока не звонить. Пусть хоть что-нибудь прояснится.

Мы вышли, спустились по ступенькам. Город всеми своими майданными уступами хранил безразличие к нашим напастям. Нездоровый румянец весеннего солнца покрывал стены домов. Больничная свежесть весны сразу же утомляла, погружая людей во что-то тягостное и неестественное.

– Ключ от номера Славика не будем отдавать?.

– Конечно нет. Чудной ты. – Гена покачал головой.

Я повесил сумку на плечо. Любопытно, что все то время, что мы провели наверху, она так и простояла в холле, где я ее впопыхах оставил.

С майдана в нашу сторону плыл едкий дым.

– Не надоело им, интересно, покрышки жечь? Вроде бы взяли верх, Януковича прогнали, расходились бы уже по домам… Предлагаю немного пройтись. Не возражаешь? – Гена снова обретал свойственную ему в предыдущие дни любезность.

Мы начали спускаться в сторону консерватории, к Крещатику.

Беспокойство одолело меня настолько, что я не мог сообразить, что сейчас следует предпринять и как вести себя с Геннадием.

Ведь совсем недавно я шел тут с Ниной. Это воспоминание я любил теперь больше всего на свете, но то же самое пространство, что еще несколько часов назад тяжелело, налитое нашим тягучим и долгожданным счастьем, превратилось в невидимую кучу металлических шаров с шипами, заставляющих постоянно защищаться от них.

– Куда мы идем? И почему пешком? Ты же на машине? – Я подтянул сумку повыше.

– Не хочу тебя пугать, но я, коли уж ты не улетел в положенный срок, я все еще отвечаю за твою безопасность и вынужден перестраховаться. Моя машина слишком заметна. Я не исключаю, что те, кто причастен к исчезновению Славика, вот-вот доберутся до тебя. Ты же кое с кем встречался. Не забыл еще?

– Ты думаешь, исчезновение Славика как-то с этим связано?

– Все может быть.

– Я никакой связи не вижу.

Гена никак это не прокомментировал, только хмыкнул.

Странно это все! Как же это он обеспечивал мою безопасность? Следил, что ли, за мной? Или кого-то просил следить… Что-то не очень я себя вчера и сегодня утром чувствовал в безопасности. В принципе, ко мне могли подойти на улице, приставить нож к горлу и отнять флэшку… И что бы тогда делал Гена? Такое ощущение, что кто-то водит меня за нос, считает за идиота. Но вот кто? Флэшка со мной… Никто на нее пока не покушался, как и на мою жизнь. А неприятности, и судя по всему крупные, – у Славика, который не имеет никакого отношения к моему заданию. А вдруг он где-то вчера по пьяни проговорился, что прибывший с ним журналист имеет серьезное поручение? И это услышал кто-то, кто никак не должен был услышать? Какой-нибудь майданный осведомитель. Зачем я ему все разболтал в аэропорту? Нет мне прощения. Не дай бог из-за меня Славик серьезно пострадал.

Мы спустились в подземный переход, перешли на другую сторону, потом стали подниматься по бульвару Богдана Хмельницкого, перпендикулярно отходящему от Крещатика. Даже вывески магазинов и кафе выглядели грустно, словно за ними и в помине нет того, о чем они извещают прохожих. Налитые весенней силой упругие деревья устремлялись к небу, стремясь оторваться от земли. Советский Киев окружал нас стенами высоких помпезных домов. Он был бы рад укрыть нас от чего-то, но из него выпустили дух.

Геннадий попросил меня подождать его – ему нужно зайти ненадолго в продовольственный магазин. «Гастроном». Названия такого рода еще какое-то время будут роднить нас с Украиной, напоминать об общем быте, но потом «Биллы» и прочая сетевая лабуда вытеснит все… Батюшки! Как я мог забыть, что мама просила привезти меня киевский торт?! Может быть, он продается в этой лавке? Я прошел внутрь. Сидельников что-то втолковывал кассирше, а она показывала ему то одну пачку сигарет, то другую. Увидев меня, мой провожатый крикнул:

– Я сейчас!

– Не спеши. Я хочу торт выбрать.

– Здесь ничего на найдешь. Надо в специализированный магазин идти. В «Рошен». По дороге есть один. Тебе, наверное, «Киевский» торт нужен? – Он положил мелочь на блюдечко перед кассой, потом взял пачку сигарет, зажигалку и засунул их в карман.

Когда мы вышли, он остановился, посмотрел на меня немного виновато, помялся и попросил:

– Давай постоим. Я хочу покурить. Хоть и бросил два года назад. Сейчас невмоготу.

– Хорошо, давай постоим. Но если бросил, стоит ли начинать?

– Один раз живем. – Он достал курево, неумело раскрыл пачку, вытащил сигарету, вставил в рот, щелкнул зажигалкой.

Затягиваясь, он прищурился.

– Полегчало?

Он курнул еще пару раз и потушил сигарету о край стоявшей у входа высокой и узкой урны.

– Нет. Еще противней стало. Пошли торт твой смотреть.

Что у него в голове? Он собирается как-то действовать или так и продолжит водить меня по городу, ничего не объясняя? Куда он вообще меня тащит?

– Как ты думаешь, наши уже объявили, что Славик пропал? – Я еще не до конца свыкся с вероятностью того, что с моим коллегой могло произойти что-то непоправимое.

– Скоро узнаем. Не бери в голову. Зря я поддался на твои стенания. Надо было везти тебя в аэропорт. Хоть насильно. Чем ты сейчас поможешь Раппопорту? Дашь показания киевской милиции? Бросишься его искать неизвестно где? Поэтому план теперь такой. – Его голос приобрел важность. – Сейчас быстро покупаем торт, после этого следуем на квартиру одного моего знакомого. Там достаточно надежно! Осмотримся, оценим обстановку, а потом я отвезу тебя в аэропорт, и ты улетишь в Москву.

– Это исключено. Я не могу. Без Славика.

– Возражения не принимаются.

– Тебя Кабанов просил на меня повлиять?

– Какой же ты дурной. – Он устало вздохнул. – Поверь, тебе не нужно задерживаться в Киеве. Если ты еще не понял, тут все сдвинулось с места и никто не может чувствовать себя спокойно. Ты нужнее в Москве. Твоему другу ты сейчас помочь не в состоянии.

Я угрюмо молчал, внутренне соглашаясь с ним. Гене опять кто-то позвонил. Я с надеждой поднял на него глаза, ожидая, что сейчас он чем-то утешит меня.

Судя по его репликам, разговор шел обо мне.

– Сегодня же вечером он улетит, – убеждал кого-то Сидельников. – В этом форс-мажоре кое-что вышло из-под контроля. Наберитесь терпения.

Видно, его собеседник не дослушал оправданий и отсоединился.

– Кто звонил?

– Неважно… – Гена ускорил шаг.

– Но ведь ты говорил обо мне?

– О тебе. – Он вдруг остановился и очень зло продолжил: – Слушай, перестань все время задавать вопросы! Соображай хоть немного сам.

Он ушел вперед, словно меня и не было рядом. Что он себе позволяет? Пусть идет куда хочет! Билет себе взять я и сам могу. Как-нибудь разберусь!

Так мы и шли на расстоянии друг от друга, пока Гена не возвратился ко мне.

– Не обижайся… – Он взял меня за локоть. – У меня в голове все перепуталось. Нервы ни к черту. Это звонили от того человека, который вчера передал тебе материалы. Им не нравится, что ты до сих пор в Киеве.

– Они следят за каждым моим шагом?

– Не в курсе. Мне не докладывают. Ты разве не просек, откуда они?

– Что ты им сказал?

– Что отправлю тебя вечером.

– Ты потому меня так торопишь с отлетом, что им обещал это устроить?

– Не только. Стоп. Чуть не проскочили. Тут за углом «Рошен». Пошли за тортом, сладкоежка.

– Меня мама просила купить. Она нездорова и очень любит сладкое. – Я снова насупился. – И еще она сала просила. Но это необязательно.

– А… Понятно. – Гену что-то насторожило на другой стороне улицы, и теперь он пристально вглядывался в скопление прохожих около офиса с зеленой вывеской Сбербанка.

– Что там такое? – отвлек его я.

– Подозрительное сборище какое-то. Но нас это не касается. Не будем терять времени.

В магазине сладкий запах перебивал все другие. Так раньше пахло на стрелке Москвы-реки, пока не закрыли легендарную фабрику «Красный Октябрь». На витринах и полках красовались разных размеров торты, пирожные, коробки конфет…

– Давай живее, – поторопил меня Гена. – Бери любой. Не прогадаешь. Чего тянуть…

– Вам маленький или побольше? – засуетилась до этого безразличная к нам продавщица.

– А средний есть?

– Нет. Только маленький и большой. – Показалось, она расстроилась, что не может предложить мне то, что я прошу.

И тут я услышал тонкий смех. Геннадий хохотал мелко, тонко, неестественно, как шут.

– Ты что?

– Ты отдаешь себе отчет в том, что сейчас происходит?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что мы сейчас поднимаем бизнес человека, который спонсировал Майдан. Порошенко! Киевский торт! Вот умора…

Я все меньше понимал его. Что тут страшного? Это всего лишь торт. Но настроение покупать его тем не менее пропало.

– Ну и пошли тогда отсюда. – Я невольно подыграл ему.

– Да брось ты. Покупай!.. Я пошутил.

– Ну и шутки у тебя…

Торт я все же приобрел. Большой. Такой, что он еле-еле влез в сумку.

Пока мы были в магазине, обстановка на улице изменилась. Не зря Гене не понравилась толпа! Теперь из нее неслись возмущенные крики, а какой-то человек в расстегнутом пиджаке с крыльца убеждал собравшихся разойтись, что у него не очень-то получалось, поскольку в одно из мгновений ему пришлось пригнуться, а над его головой глухо треснуло стекло от брошенного булыжника. Несчастный, закрывая голову руками, срочно ретировался в помещение. Это вызвало у хулиганов восторг, и они стали скандировать: «Москаляку на гиляку!»

Воздух между тем уже разрезала милицейская сирена.

– Этого еще не хватало! Пошли скорей. Нам уже недалеко… – Гена потянул меня за собой.

* * *

Гена открыл дверь в квартиру своего знакомого своим ключом. Старомодная дверная обивка в некоторых местах прохудилась. В прихожей пахло какой-то синтетикой. Я заметил, что на вешалке не наблюдалось никакой одежды. Пустовал и обувной шкафчик.

– Твой друг, похоже, давно отсутствует? – Я размышлял, куда мне повесить пальто: на крючок или попробовать поискать «плечики».

– Да. Он в заграничной командировке.

– А кто он?

– Дипломат. Как и я. Мы вместе учились в МГИМО. А теперь представляем внешнеполитические ведомства двух разных стран. Отныне враждебных. Вот такие дела.

– Судя по тому, что он доверяет тебе ключи, вы очень большие друзья.

– Да. Можно сказать, самые лучшие. Жаль только, редко видимся. Я так обрадовался, когда получил назначение в Киев. Думал, друг будет рядом, а его вскоре отправили в Буркина-Фасо. Четыре года ему теперь там, бедняге, маяться. Уезжая, он попросил меня иногда заходить сюда, чтоб проверять, все ли в порядке. Раздевайся. Вешалки в шкафу.

Раздевшись, я прошел в ближнюю комнату, дверь в которую была чуть приоткрыта. Просторная гостиная с двумя длинными диванами по стенам и журнальным столиком напоминала комнату отдыха в офисе.

Гена вдруг чертыхнулся и хлопнул себя рукой по лбу.

– Черт возьми, надо же было купить чего-то поесть! Не морить же тебя голодом до отлета! Ты располагайся пока. А я мигом все решу. Закрой за мной.

Ну что же. Вполне подходящий момент для осмотра квартиры. При Гене это выглядело не совсем удобно, словно я сую нос в дела его товарища. А сейчас никто ничего не узнает. Я заглянул в спальню, прошелся по коридору, постоял недолго на кухне. Ничего примечательного! Обычная квартира в сталинском доме. Потолки высокие, с лепниной, мебель не новая, но прочная и качественная. Ремонта тут не было давно. На обоях кое-где заметны пятна. В кухне – сиротское отсутствие посуды. Большая кровать в спальне убрана и накрыта пледом. На стене в ее изгловье – темный ковер с безвкусным рисунком. А на полу никаких ковров нет, ровный, нециклеванный паркет.

Хозяин жил тут один или с женщиной? Хотя к чему мне это? Вряд ли мне придется побывать тут когда-нибудь в будущем.

Я вернулся в комнату с диванами, повесил на спинку стула пиджак, сел, вытянул ноги. Часы на стене показывали два часа. Правильные ли они? Похоже, что да. Сейчас я мог бы подлетать к Москве, а возможно, уже бы приземлился. Господи, да что я так спокоен! Совсем мозги у меня набекрень. Мама с бабушкой, и отец, и Лариса до сих пор в полной уверенности, что я возвращусь в срок. Надо срочно сообщить им, что я прилечу позже. А чем это объяснить? Тем, что служебная необходимость вынудила задержаться, и мне поменяли билет на вечер… Чтоб никто не волновался прежде времени. Потом все им растолкую. Да что это я? Ведь об исчезновении Славика сегодня обязательно раструбят по всем каналам. Или уже раструбили. Наверняка не преминут упомянуть и имя его напарника. Факты и обстоятельства атаковали меня без передышки… Стоп! Спокойно… Паниковать нельзя. Мой мобильник – не тайна. Если бы я кому-то понадобился за это время или кто-то сходил бы с ума от неизвестности, меня легко бы нашли. Значит, пока до меня никому нет особого дела.

Я подошел к окну. Внизу белокурый малыш в синей курточке и шапочке-петушке методично стучал лопаткой по земле. На скамейке восседала полная бабуля и громоздких туфлях. Я почему-то вспомнил себя в детстве…

В те давние годы меня терзала одна неприятность: почему отец и мать никогда не гуляют со мной вместе. Да, они оба работают, и то, что я в будние дни оставался на попечение няни Светы, большегрудой деревенской женщины, очень заботливой и пахнущей молочной теплотой, меня особо не задевало. Но почему в выходные отец всегда торчит со мной во дворе один? Это беспокоило и не укладывалось в голове. Когда я спрашивал, отчего мама никогда не гуляет с нами, отец объяснял мне, что у нее слишком много хлопот по дому. Мать и отец вообще не очень много бывали вместе. По вечерам мы частенько играли в «Эрудит», игру, где на доске надо было выставлять буквы так, чтобы на тебе не кончилось слово. Я обожал эти часы в столовой, под мягко светящим, желтым со свисающей бахромой абажуром, в нашей квартире на Юго-Западе. Это одно из самых ярких моих детских воспоминаний. Лет с пяти у меня во дворе уже водилось много друзей, и скудность детской площадки, где кроме покосившейся горки, песочницы и пары качелей ничего не было, не мешало нам выдумывать головокружительные развлечения. Когда в 91-м году рухнула страна, осколки той аварии долетели и до нашего двора. В нем то и дело теперь собирались компании какой-то гопоты, оставлявшей на детской после себя горы окурков и пустых бутылок. Няня Света больше не приезжала. Я вырос и мог спокойно оставаться дома один. В 1998 году на краю этой самой песочницы я нашел рыдающую Наташу Клюеву, свою детскую любовь. Теперь я влюблен в ее младшую троюродную сестру. Интересно, они много общались в детстве? Наташа, живущая в Москве, и Нина, живущая в Киеве. Вряд ли. Разница в возрасте слишком уж велика. Что привлекло Наташу в Федоре Демине? Его деньги? Он ее содержит? А что бросило его к ней? Как она сейчас выглядит? Ладно. Хватит думать неизвестно о чем. Главное, я счастлив с Ниной. Остальное, конечно, запутано. И совершенно не ясно, что делать с Ларисой и нашим с ней общим миром. Поскорее бы хоть какая-нибудь ясность наступила в судьбе Славика. Как я хочу, чтобы он был жив…

Я встал, взял лежавший около телевизора пульт и нажал зеленую кнопку. Программы были не настроены, почти на всех каналах помехи бегали туда-сюда по экрану. Более-менее отчетливо транслировался сигнал CNN. На экране возникали на разном фоне лица новых украинских политиков, без конца вещавших о борьбе с сепаратистами на Юго-Востоке и о желании победить сепаратизм на корню. Все одно и то же. Я уже собирался выключить телеящик и попробовать войти в Интернет через телефон, как в кадре появилась физиономия Славика. Бородатая и жизнерадостная. Так. Новость уже состряпали. Оперативно…

Корреспондент с развевающимися по ветру рыжими волосами заклинал: «В Киеве пропал оператор российского телеканала «Ньюс» Владислав Раппопорт. О его изчезновении сообщил корреспондент одноименного канала Юрий Громов, связь с которым после этого прервалась». Я чуть не закричал от удивления.

Как это – связь прервалась?! Но рыжий хладнокровно продолжал: «В Москве Громов так и не появился. Хотя самолет, на котором он должен был вернуться, приземлился более получаса назад. Согласно инсайдерским источникам, на борту его нет. Возможно, оба российских журналиста арестованы СБУ за пособничество террористам».

Что за чепуха? Я же предупредил Кабанова, что никуда пока не улечу. Что такое «связь прервалась»? Кто это выдумал? Гады! Мать с ума сойдет, если до нее эта чушь докатится. Не прощу им… Я набрал номер Кабанова, собираясь разразиться праведным гневом, но он не ответил мне. Никак не отреагировал на мой звонок. Вот это да! Ему наплевать, что со мной, где я? Надо немедленно известить всех, кому я дорог, что прилечу вечером и что со мной все хорошо. Стоит поторопиться. Пусть они хотя бы узнают, что я не арестован. Я уже выбрал номер мамы, но тут меня одолели сомнения. А если опять что-то сорвется и придется остаться тут? Сказать ей, что ничего страшного со мной не случилось и я немного задерживаюсь? Нет, не годится. Дождусь Геннадия и уточню у него все. Улечу я все-таки сегодня или нет? Теперь я уже хотел убраться из Киева как можно скорее. Нет, я не боялся за себя. Но сейчас пришло понимание того, что я нужнее в Москве. А Нина? Может, попробовать увидеться с ней до отъезда? Фу… Сколько же всего… Что будет со мной? Хотя так ли это все важно? Так много загадок. Что искали у Славика в номере? Может, здесь замешана женщина? Нет-нет, куда это меня занесло. Он примерный семьянин. Гена по дороге намекал мне, что неприятности Славика вытекают из моей встречи с Дмитрием, и потому его номер разгромили. Но это так нелепо! А если просто хулиганская выходка? На Украине сейчас криминальные элементы творят что хотят. Их время. Что это я? Надо срочно мать успокоить. Не так важно, когда я вернусь. Главное, чтобы она услышала мой голос.

Звонок испугал меня. Никогда не предполагал, что в мелодии «Турецкого марша» столько агрессии. Отец! Ну, естественно. Из всей семьи новости быстрее всего доходят до него.

– Сынок! Как я рад, что ты взял трубку. Почему сообщают, что ты исчез?

– Да я и сам ума не приложу, папа.

Далее я вкратце пересказал ему все, что произошло со мной за последние часы. Он слушал, не перебивая.

– Как фамилия твоего Геннадия?

– Сидельников.

– Я разберусь. Главное, чтоб ты вернулся. Целым.

– Все будет в порядке.

– Ты и вчера так говорил. Эх, почему я сейчас не рядом с тобой?

– А ты вернулся из Крыма?

– Только что прилетел.

– Ну, пока. Не мучь себя. Я в норме. Позвоню из аэропорта. Маму и бабулю успокой. – Я услышал, как Геннадий открывает дверь.

– Буду ждать. – Отец, судя по голосу, нервничал. – Если что-то будет тревожить – звони. Я сейчас свяжусь с МИДом, чтоб этого Геннадия проинструктировали как следует.

– Я же просил, папа.

– Мне лучше знать. Пока.

Гена, судя по звукам из прихожей, раздевался. Потом донеслись его шаги, и вскоре мягко хлопнула дверца холодильника. Может, чем-то помочь ему? По CNN начался сюжет из разгромленного киевского офиса нашего канала, где мне так и не довелось побывать. Кадры впечатляли. Я спросил себя самого, почему так получилось, что я туда не попал. Выходило, что Гена с первой минуты нашего пребывания в Киеве все обставил так, чтобы ни я, ни Славик туда не добрались. Зачем? Кто-то дал ему такое задание? Или я чересчур мнителен? А может, моя встреча с Дмитрием столь судьбоносна для тех, кто ее инициировал, что они сознательно отгородили меня от коллег-журналистов, чтобы избежать утечки? Что за время такое! Никто никому не доверяет…

Рыжий с экрана тем временем продолжал историю о том, как активисты «Правого сектора» проникли в здание офиса телеканала «Ньюс», где повредили оргтехнику, требуя, чтобы продажные журналисты из России убирались восвояси. Хоть бы одно слово этот холеный европейский наймит вымолвил о недопустимости давления на журналистов! Нет… Как будто нападения на корпункты – это обычное явление, более того, примета демократии.

Гена возник в дверях в расстегнутой рубашке и с подносом в руках.

– Кушать подано. Я тут коньячку взял. Полагаю, что нам не повредит.

– Наливай.

Он открыл коньяк, разлил по стопкам.

– Что сообщает доблестное CNN?

– Врут, что связь со мной оборвалась. В остальном ничего для нас нового.

– Это их обычный прием: нагнетать событийность. Если никаких комментариев о тебя не находят, делают вывод, что с тобой никто не может установить контакт, следовательно, ты скрылся, из чего вытекает…

– У тебя никаких новостей? – оборвал я его.

– Никаких. Увы. Предлагаю дернуть.

Мы выпили. Закусили сыром.

– Я связался с посольством. Тебе взяли билет на восемь вечера. В пять за нами заедут. Может, хочешь вздремнуть? Что-то выглядишь неважно.

– Тут уснешь, пожалуй…

Геннадий зачем-то купил две бутылки коньяка. Я только пригублял, а мой дипломатический друг налегал со всем свойственным русским людям лихим отчаянием, проявляющимся обычно в таких переделках, в какую мы с ним попали. Язык у Сидельникова развязался. Я выслушал историю его жизни с весьма эмоциональными замечаниями и отступлениями. Его биография сейчас занимала меня меньше всего, я иногда терял нить его повествования, отвлекаясь на свои размышления, но все же совсем пропустить мимо ушей Генины откровения не мог.

Гена, как следовало из его рассказа – по крайней мере, из той его части, что мне запомнилась, родом из Брянска. Родители учительствовали и все детство не могли нарадоваться на способного сынишку. Отпрыск действительно, окончив школу с золотой медалью, поступил не куда-нибудь, а в МГИМО. Несколько путаных новелл из его общажной одиссеи, связанных в основном с финансовыми тяготами, почему-то подвели его к злобно-пьяному признанию в ненависти к Замоскворечью весной. Хмелел он все больше, несколько раз просил разрешения закурить, а в финале своего прерывистого монолога стал поддевать меня тем, что я сын знаменитого отца и мне многое далось само собой, а ему пришлось всего добиваться самому. А если бы мидовское начальство было бы чуть поумнее, его давно бы назначили послом. Улучив момент, когда он на время замолк, я написал эсэмэску Нине, поскольку меня все больше беспокоило ее молчание. Хотя, возможно, она еще не видела сюжетов обо мне и Славике, занятая чем-то другим. Она ответила сразу. Спрашивала, как у меня дела и хорошо ли я долетел. Как я и надеялся, она не в курсе моего мнимого исчезновения или ареста. Я попросил ее не верить новостям, сообщил, что со мной все в порядке, но вылет в Москву, по понятным причинам, задержался до вечера. Естественно, через минуту она проглядела новости и забросала меня в смс вопросами. Я обещал все подробности открыть потом и умолял не переживать. Как-то по умолчанию и я, и она утвердили эсэмэс общение между нами. Почему нельзя было позвонить? Наверное, нам еще требовалось время, чтобы привыкнуть в нашему общему счастью, а в разговоре так легко все разрушить одним небрежным, неправильным словом. Когда пишешь смс, есть возможность все выверить. Хотя нет ничего более невозвратного, чем смс, отправленное не той девушке. Но это уже из другой оперы…

В аэропорт Гена проводить меня не сподобился. Алкоголь после недолгого, но упорного сопротивления сломил его. К моменту, когда мне надо было уезжать, он уже еле ворочал языком. Дипломат Сидельников полностью утратил интерес к судьбе Славика, к моей судьбе и ко всему окружающему. Его сознание глухо и болезненно ухнуло в собственное прошлое и, похоже, там ужасно мучилось. Вероятно, он скрывал в нем что-то, страшившее его. Но, собственно говоря, это уже не мое дело.

Для меня так и осталось непонятным, что он за человек. Мутный какой-то. Вроде бы и неплохой малый. Но какой-то ненатуральный. То так себя ведет, то эдак. И безо всякой мотивации. Хотя я слышал, что для дипломатов это вполне естественно. Профессия не располагает быть самим собой.

Когда он провожал меня до двери, еле держался на ногах. Он тут будет ночевать? Или пойдет к семье? Какая у него жена, какая дочка? Обычно люди, которые используют для сношения с внешним миром россыпь масок и личин, в семье такие, какие они есть на самом деле.

Доехали без приключений. Шофер не произнес по дороге ни одного слова. Его скалообразный подбородок все время надвигался на руль, словно он не обычный посольский водитель, а участник какого-то ралли и каждый маневр автомобиля требует от него предельной сосредоточенности.

Пристроившийся ко входу в аэропорт длинный людской аппендикс медленно вползал в двери. Я стал на время частью этой унылой и в то же время раздраженной очереди, впитал в себя нетерпение коллективного ожидания. Чтобы достоять до ее конца, пришлось потратить почти полчаса. И вот цель близка. Скоро можно будет просочиться в терминал. Хоть я и вывернул из карманов их содержимое, все равно остался подозрительным пассажиром для хмуроватой женщины в темной форме. Сколько ни проходил через рамку, каждый раз слышался бдительный звон. Наконец я сообразил, что звенит спрятанная в нагрудном кармане рубашки флэшка. Наигранно улыбнувшись и вслух сетуя на свою рассеянность, расстегнул пуговицу и вытащил ее. На лице охранницы сохранялось безразлично-строгое выражение. Теперь я «не звенел». Можно выдохнуть. Никто не преследует меня и не жаждет отнять бесценный носитель.

На регистрации и на паспортном контроле народу скопилось не меньше, чем перед входом. Как будто сами обстоятельства пытались задержать меня в мятежном городе, не пускали в Москву, туда, где все должно сдвинуться в сторону равновесия. Или нет?

Я скучал по Нине. Недельный срок вынужденного расставания страшил. Как я вынесу такую долгую разлуку? Хорошо бы ее маме стало получше. Тогда у меня появился бы шанс уговорить ее не перебираться в Киев. И тогда… Даже представлять боязно, как все будет прекрасно. Нашей любви суждено захватить в свой страстный водоворот другие судьбы: Ларисы, Наташи Клюевой, мужа Нины Федора Демина, и в итоге всем станет хорошо так, как они и не предполагали. Мы превратимся в лекарей чужих недугов, чистотой и высотой своих отношений залечим всем раны, которые наносили сами, которые наносили нам…

Таможенник так долго крутил перед глазами мой паспорт, что можно было предположить какое-то тайное удовольствие, доставляемое ему этим процессом. Наконец он со всей силой вдавил в страницу документа печать.

Нина не ответила на две мои последние эсэмэски, и я начал из-за этого переживать. Набрал ее номер, надеясь, что она не сочтет это за наглость. Пора уже услышать ее голос. Конфетно-эсэмэсный период больше не актуален. Она очень быстро взяла трубку и, назвав меня «мой хороший», извинилась, что сейчас не может поболтать со мной, поскольку у нее начинается запись на ТВ. Я шутливо осведомился, не Савкин ли опять ее зазвал, и она абсолютно серьезно ответила, что нет, не Савкин, сегодня она героиня какого-то вечернего женского шоу.

«Мой хороший». Кажется, меня так никто никогда не называл. Даже мама. А Лариса? Какие эпитеты употребляла по отношению ко мне она? «Милый, любимый, дорогой». Ничего оригинального. В наших с ней отношениях так много общих мест, как я теперь вижу. Каждый из нас вел себя так, как к тому располагает существование двух людей в паре. И я и она не сомневались в том, что только это единственно верная модель. Сколько же всего нам навязывает «цивилизованный мир», чего нам не нужно, что искажает нас, отдаляет от своей сути и от своего предназначения. Чудо, что я встретил Нину и благодаря нашей любви мы оба спасаемся от мертвечины, которая в современных людях занимает куда больше место, чем живое, трепетное, настоящее…

Перед тем как войти в салон, я захватил несколько лежавших на столике газет. Скоро, вероятно, русскую прессу тут запретят. Видно, руки пока еще не дошли. Меня во всей этой украинской кутерьме больше всего поражает то, что патриоты Незалежной сочли пророссийским президентом того, кто вышел почти из всех совместных с Россией проектов.

Самолет, немного посопев на месте, не торопясь покатился по полосе, потом сделал несколько неуклюжих поворотов и застыл, чтобы приготовиться к решающему рывку. И вот моторы взревели, и тяжеленная махина понеслась вперед, чтобы оторваться от земли. Как только это произошло, стало как будто тише. Я смотрел в иллюминатор на все уменьшающиеся строения и на тающие огни внизу, пока все не утонуло в вечернем мареве высоты. Пора приводить мысли в порядок.

Итак.

Я возвращаюсь в Москву, домой, где я не был каких-то пару дней. Но как же за эти дни все изменилось! Лариса, которой я привык отводить роль своей второй половины, в будущем, возможно, жены, теперь вызывала во мне страх, недоумение и даже раздражение. Страх за то, что не получится безболезненно расстаться с ней, и она неизвестно что еще выкинет. Недоумение от того, что в ней не нашлось ничего такого, что удержало бы меня с ней. Прежде я полагал, что она заполняет меня целиком, но в Киеве открылось, что свободного места для новой любви во мне накопилось с избытком. А раздражение вырастало из самого факта ее существования, отныне превратившегося для меня в проблему, в живой укор, в гнетущее прошлое. Мне бы раскаяться, но я, против всякой логики, винил во всем ее. Как я встречусь с ней? Хватит ли у меня духу все рассказать ей? Конечно, не хватит. Да и не нужно это. Ведь признаться – равносильно тому, чтобы предать Нину. Раскрыть нашу с ней тайну. А ближе Нины у меня сейчас никого нет на свете, и я не могу ее подвести. А отец? Его поведение поражало меня. И если с Ларисой я рано или поздно что-нибудь придумаю, то как быть с отцом? С ним не расстанешься. Он навсегда. Нарушивший всю нашу систему взаимоотношений, которую сам же много лет назад ввел, он сбил меня с толку, и я до сих пор не мог свыкнуться с его новой ролью по отношению ко мне. Куда делось былое невмешательство? Я никогда прежде не мог заподозрить его в неискренности, да и он не давал для этого никаких поводов. Но сейчас меня терзали догадки, что он заранее был осведомлен о моей встрече с Дмитрием, равно как и о том, что меня, его сына, выбрали отнюдь не случайно – возможно, с его согласия, а может быть, и по его просьбе. Вчерашний, почти панический, звонок во время моего ужина с Ниной выдал его. Ведь тогда со Славиком еще ничего не случилось, и обо мне ничего не говорили в новостях. И как относиться к намекам Нины на то, что, по ее сведениям, Кабанов и мой отец помирились? Причастен ли Кабанов к вбросу дезы о том, что я исчез, или это дело рук кого-то другого?

Наверное, что-то прояснится только тогда, когда материалы, переданные мне Дмитрием, попадут в эфир. Я словно наяву услышал его голос: «До того, как вернетесь в Москву, не пытайтесь ее открыть. Это смертельно опасно».

Выходит, я только один знаю, что Дмитрий стоит за всей этой операцией? А если нет? Тогда кто еще может допустить утечку, а подозрения лягут на меня? Как же все нервно и бестолково. Обо всем этом мне надо было беспокоиться заранее. Я же полез сломя голову в пекло. На это и рассчитывали те, кто все это затеял. На мою неопытность и управляемость.

Конечно, Сидельников пару часов назад успокоил меня тем, что тиражирование сведений о моем исчезновении, скорей всего, медийное недоразумение, но сейчас я не очень во все это верю.

Стюардесса предложила мне выбрать что-нибудь из привычного набора напитков аэробара. Я попросил томатного сока.

Проглотив тягучую светло-красную жидкость, пристроил пустой стакан в специальное приспособление на спинке впереди стоящего кресла и взялся за сегодняшний «Московский комсомолец». Тон материалов относительно спокойный. Про АТО и бои на Донбассе не нашлось ни слова. Один из авторов рассуждал, за кого будут голосовать жители Донбасса на предстоящих в конце мая выборах президента Украины, другой пытался предугадать, чем закончится встреча в Женеве. В еще одном материале рассказывалось, как в Николаеве напали на Олега Царева. Олег Царев! Как я забыл про это! Ведь отец наставлял меня, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств я связывался с ним. И телефон его у меня имелся. Почему я не вспомнил об этом? Хотя чем он сейчас мог мне помочь в поисках Славика? В Киеве к нему, судя по всему, не очень прислушиваются.

Я отложил газету. Странно. Наши журналисты пока пишут о событиях на Украине как о том, что нас напрямую не касается. Завидная позиция. Но дальновидная ли? Крым нам никто не простит. А значит, у нас под боком толпы людей, готовых вцепиться в глотку всякому русскому. Или не всякому? Припоминая разговор с Ниной, я подумал, что она так и не объяснила мне причину появления в ее сюжете этого крымского моряка. Ушла от разговора. А потом не вернулась к нему.

Самолет споткнулся в воздухе и накренился вперед.

Скоро посадка. Мое внутреннее состояние сейчас напоминало аэроплан, который никак не может приземлиться, уносимый потоками воздуха неизвестно куда. Лететь бы так и лететь. Но Киев и Москва слишком близко друг к другу…

* * *

Меньше всего я ожидал, что отец встретит меня в аэропорту. Как он узнал, что я лечу этим рейсом? Он сигнализировал мне так энергично, словно без этого я бы его не признал. Когда папа обнял меня, я почуял, что от него крепко пахнет спиртным.

– Как ты долетел?

– Без происшествий, как видишь. Как ты узнал мой рейс?

– В посольстве дали информацию.

– Оперативно. Ты прямо сыщик.

– Пойдем скорее. – Он пропустил мимо ушей мою шутку.

Я предполагал, что в машине он вынудит меня дать ему подробный отчет о поездке, но батя, как только мы тронулись, почти сразу же заснул. Зачем он приехал встречать меня? Что его тяготит? Сейчас, с чуть запрокинутой головой, он выглядел непривычно беззащитно.

Проснулся отец почти одновременно с тем, как автомобиль притормозил около нашего подъезда. В первый момент он взглянул на меня испуганно, словно не узнавая. Потом потряс головой, протер глаза, зевнул и обратился ко мне:

– Прости, сынок. Я что-то устал сегодня. Вот и отключился. Возраст сказывается. – Он улыбнулся немного виновато и открыл дверцу.

– Не стоило меня встречать. Ты и так еле живой. Я бы и сам добрался, – попенял я ему, когда мы поднимались в лифте.

– Не терпелось скорее тебя увидеть, я так волновался…

– В последние годы я отвык от того, что ты за меня беспокоишься.

Отец в ответ как-то тревожно и печально посмотрел на меня и промолчал. Может быть, ему что-то мешает быть со мной искренним?

Лариса позвонила совсем не вовремя. «Турецкий марш» сейчас на редкость неуместен.

– Ты прилетел?

– Только-только, – соврал я.

– Как только-только? Ты же должен был утром? Я что-то перепутала?

– Мне пришлось поменять билет. Были дела. Всякие обстоятельства… Ты новости не смотришь?

– Как-то не до этого было. Сегодня столько клиентов! Недавно закончила.

– Ты где?

– Хочешь увидеть меня?

– Нет. Давай завтра. Я без сил. У меня такое произошло…

– Что? Тебя еще повысили?

– Я тебе перезвоню минут через десять. Хорошо?

– Но ты в порядке?

– Все расскажу. Не волнуйся.

– Буду ждать.

После этого короткого разговора настроение вконец испортилось. Я залез в меню телефона и поменял звонок с «Турецкого марша» на обычный сигнал. Моцарт мне надоел. Слишком навязчивый и беззаботный. Как мне теперь обращаться с Ларой? Любопытно, что она ничуть не обеспокоилась тем, что я не прилетел вовремя, попросту говоря, не обратила на это внимания, словно так и надо. А позвонила, скорей всего, из вежливости. Как я мог так долго заблуждаться, что нужен ей?

На лестничной клетке запах свежей выпечки. Неужели мама с бабушкой затеяли пироги?

– Мы пришли! – прокричал отец.

– Мыть руки и к столу, – мгновенно откликнулась мать.

Все почти как в детстве, когда мы с отцом откуда-нибудь возвращались, а мама ждала нас и готовилась побаловать чем-нибудь вкусненьким.

Сняв пальто, я прошел на кухню, где мама и бабушка усердно хлопотали. Обнял их. Они одновременно прижались лбами к моим плечам и замерли.

– Как здорово, что вы так быстро доехали, – запричитала бабуля.

Я шутливо попенял ей на нарушение режима: ведь с ее давлением никак нельзя бодрствовать в такой поздний час. Бабушка только задорно хохотнула в ответ. Мама непривычно раскраснелась и выглядела оживленной. Такой я давно ее не видел. Она предупредила меня и отца строго-настрого, что через пять минут все будет на столе и опоздавшие пусть не рассчитывают на снисхождение.

Зайдя в свою комнату, я зажег прикроватную лампу, поставил сумку на пол, переоделся в домашнюю одежду, открыл форточку, чтобы проветрить перед сном. Флэшку я положил в ящик тумбочки и на всякий случай задвинул ее поглубже. Но потом снова вытащил и принялся разглядывать, словно на этом крошечном, умещающемся на ладони носителе что-то можно было рассмотреть. Ну вот. Я в Москве. Не открывать и никому не показывать до эфира! Но самому-то можно ознакомиться? Нет. Не буду. Что от этого изменится? Не я отвечаю за ее содержание. А если Кабанов потребует показать ему перед программой? Скорей всего, так оно и будет. Придумаю что-нибудь. Поздно уже. Уже за полночь. Стоп! Ведь Лариса звонила не больше четверти часа назад. А что она так поздно делала в парикмахерской? Она, помнится, уверяла меня, что только освободилась. Их салон перевели на круглосуточный режим? Вряд ли. Похоже, моя девочка, моя бывшая девочка мне врет. Но зачем? Даже любопытно проверить, отреагирует ли она как-то, если я пропаду на время для нее. Будет или она умирать от нетерпения и тревоги или спокойно уснет? А Кабанов каков? Ни слуху от него, ни духу. Наверняка видел мой звонок. И не один. И даже не перезвонил. Полагает, что это нормально? Увлечен чем-то более важным? Или Гена его уже обо всем проинформировал. Если протрезвел, конечно… Я набрал номер Кабанова еще раз. Он снова был вне зоны доступа.

Я закрыл флэшку в ящике и вздохнул с облегчением.

За столом мы сидели недолго. Никто не расспрашивал меня о поездке, будто я отлучался к другу на дачу, а не в город, где, мягко говоря, неспокойно. Отец выпил несколько рюмок коньяка и весь как-то обмяк, расплылся. Не дождавшись чаю, он удалился в спальню. Когда мать разлила заварку по чашкам, я вспомнил о приобретенном мной киевском торте и сразу же сказал ей. Как же мама обрадовалось ему!

– Неси быстрее. Что же ты раньше молчал?

Мы все отведали по большому куску. Торт не подкачал. Можно было бы решить, что ужин прошел идеально, если ли бы один раз я не поймал встревоженный взгляд матери, говоривший, что она частично в курсе моих киевских проблем. Отец наверняка строго-настрого запретил ей вмешиваться, и она безупречно исполняет свою роль.

От Ларисы ничего. Наверное, оскорбилась, что я обещал перезвонить и обманул. Ну и хорошо. У меня есть Нина.

После того, как чай был выпит, я ушел к себе.

Часть четвертая

* * *

Разбудил меня шум за окном. Какой-то автомобиль безостановочно изрыгал сигнализацию. Я чертыхнулся, ожидая, что звуки прекратятся и мне удастся еще немного поспать, но не тут-то было. Они нарастали, множились, издевательски меняя высоту и последовательность. Это продолжалось так долго, что стало невыносимым. Но только я вылез из-под одеяла и поплелся закрывать форточку, все стихло. Закон подлости.

В прямоугольнике окна свет ликовал, переливался, а внутри становился мягче, оттеняя так давно знакомые мне предметы мебели, прихотливый рисунок обоев. Эх, в такое-то утро да никаких бы забот! Но у меня все не так. Мне предстоял сложный день.

Я лег поверх одеяла. Задумался.

Мой коллега исчез, и, возможно, его уже нет в живых. Я разочаровался в любимой девушке, которую мыслил свой невестой. Мои отношения с отцом погрузились в полный туман, хотя еще три дня назад к этому не было никаких предпосылок. А на работе вообще сегодня может неизвестно что начаться, после того как я обнародую сенсационные разоблачения, никому до этого их не показав. Кстати, надо придумать, как это устроить и возможно ли это вообще?

Я накинул халат и вышел из комнаты. Пора собираться на работу. Эфирное пространство жаждет моих разоблачений. Хотя странно, что мне никто не звонит с канала. Когда они планируют мой эфир? Это будет спецвключение или в выход обычном режиме? Все же насколько спокойней мне было жить, когда я приходил на работу в свою смену, редактировал найденные продюсером новости и ставил их на ленту. Но туда уже не вернуться, в ту жизнь, в те ощущения. Мое прежнее бытование похоже на дом, из которого ты уехал и куда вселились другие люди, тем самым отменив твое даже гипотетическое возвращение.

На кухне мама и бабушка увлеченно что-то обсуждали. Последнее время я замечал, что они беседуют так, словно хотят наговориться и восполнить что-то утерянное между ними.

Бабушка мало принимала участия в моем воспитании. Она до самого последнего времени жила отдельно от нас. Ее муж – не родной мамин отец, а отчим, служил в ВДВ и осел с женой недалеко от последнего места своей службы, в Пскове. Отношения межу матерью и отчимом были не просто натянутым, она его ненавидела, считал солдафоном и грубияном. Гостили мы у них один раз, и то очень недолго. Один или два дня. Помню, не родной мой дедушка пытался научить меня, девятилетнего, строевому шагу. У меня ничего не выходило, я плакал, он злился и орал на меня, что я тряпка, пока мать не спустила на него всех собак и не увела меня из его комнаты. Он скончался не так уж давно, но мать его никогда не поминала. Один раз, после того как бабушка переехала к нам, я случайно стал свидетелем того, как она около портрета мужа тихо выпила рюмку водки…

Телевизор, как обычно, работал. Естественно, родной канал «Ньюс». Как это трогательно со стороны моих близких. Они полагают – мне это приятно. И все же почему мне никто до сих пор так и не позвонил – ни Кабанов, ни кто-нибудь из руководителей вещания? Надо принести сюда телефон из спальни. Еще не услышу звонка…

Когда я взял телефон с прикроватной тумбочки, чуть не вскрикнул от ужаса. Экран не горел.

Я включил аппарат, и эсэмэски посыпались как из рога изобилия. Одни извещали о звонках, другие содержали текст. Как же я так опростоволосился?.. Вроде бы заряд батареи еще достаточный. Похоже, я случайно выключил свою «Моторолу» или она сама по каким-то причинам выключилась. Опять закон подлости! От Ларисы за это время пришло пять смс. «Не могу дозвониться», «Ты что, спишь?», «Я очень волнуюсь. Ты обещал позвонить», «Я очень обижена. Ты меня не любишь», «Что с тобой?». Кабанов также звонил мне несколько раз. Имелось смс и от Нины. Я словно услышал ее ровный голос: «Доброе утро, мой любимый, как успехи?» И что теперь делать? Конечно, перво-наперво необходимо соединиться с Кабановым. Я набрал его номер, а пока слушал равнодушные гудки, почему-то так разнервничался, что в животе заныло. Наконец щелчок.

– Юра! Куда же ты пропал? Я тебе обзвонился! Гена рано утром огорошил меня, что ты, оказывается, еще вчера улетел из Киева. Как ты? – возбужденно выпалил в трубку мой начальник.

– Рейс был поздний. Неудобно было вас беспокоить. Какие вводные?

Что мне еще оставалось ему сказать? Что я случайно выключил мобильник и ни разу его за это время не проверил?

– Ну, ты даешь! Что значит – какие? Давай быстрее сюда. Посмотрим, что ты привез из Киева!

– Сейчас выезжаю. О Славике есть что-то новое?

– Ничего. Мы задействовали все, что можно. Но результатов это пока не принесло. Постарайся оперативно. Ждем.

Опять гудки. Любопытно, он причастен к этой информационной чепухе с моим якобы исчезновением? Непонятно, почему он умолчал об этом. Ладно, спрошу, как приеду. Или перезвонить ему? Нет, не стоит.

Как я и ожидал, Кабанов собирается осмотреть материал заранее. А Дмитрий умолял меня никому до эфира ничего не показывать. Как быть? Зачем это Дмитрию? А если на флэшке неполная информация и у него есть что-то еще? Может быть, он таким образом набивает себе цену? Не случайно он так удивлялся, что я не пытаюсь выяснить, кто он, как его фамилия, какой пост он занимал в прежнем СБУ. Я не смогу отказать Кабанову. Он просто не позволит мне выйти эфир с непроверенным материалом. Это очевидно. Наверное, очевидно это было и для Дмитрия. И все же он просил меня обнародовать материалы, никому предварительно не демонстрируя. Он что, не в курсе того, как делается на телевидении информационный эфир? А если на флэшке какая-нибудь туфта? Если цель Дмитрия вовсе не в том, чтобы уберечь Россию от втягивания в войну, а в чем-нибудь другом?

Я не заметил, что мама все это время стояла у меня за спиной и слышала весь разговор. Она умела передвигаться по квартире совершенно бесшумно, когда ей было это необходимо.

– Все в порядке? Ты бледный. С кем ты говорил?

– С начальством. Все хорошо. Завтракать не буду. Срочно на канал надо ехать. Сама понимаешь, какая сейчас обстановка. А где отец?

– Ушел ни свет ни заря. Я только слышала, как дверь хлопнула. Может, кофе быстро выпьешь?

– Ну, если только очень быстро… Минут десять-пятнадцать у меня есть.

Пока мама подогревала чайник, я залез под душ, несколько раз резко поменял воду с горячей на холодную и обратно, потом тщательно побрился и побрызгался ядреным лосьоном. Это взбодрило меня.

Кофе мать сделала такой, как я люблю: в меру крепкий, обжигающе горячий. Я взял пульт и собирался переключить с нашего канала куда-нибудь еще, но тут увидел на экране такое, что заставило меня замереть.

Один из наших ведущих, высокий смазливый парень, с горестной напыщенностью доносил до зрителей, что под Киевом арестован один из высокопоставленных чинов СБУ времен Януковича Дмитрий Головченко. Далее следовал сюжет украинского канала ТСН, демонстрирующий арест моего позавчерашнего визави. Его взяли в том доме, где я его увидел в первый раз. Я различил избу, где висела так потрясшая меня икона. Какие-то люди в балаклавах вели Дмитрия к автомобилю. Лицо его заливала кровь. Чуть глумливый голос украинского комментатора на русском языке сообщал, что Головченко при аресте оказал сопротивление и что ему уже предъявлено обвинение по нескольким статьям УК Украины. Ему вменяется организация массовых убийств на Майдане и сотрудничество с российскими оккупантами…

Как же так произошло? Он же такой опытный человек. На чем он прокололся? Кто-то из своих выдал его? Или он посчитал, что, передав мне флэшку, выполнил свою миссию и дальнейшее не имеет никакого значения? Я очень расстроился. Теперь эти нелюди будут над ним издеваться. Вон он уже весь в крови…

Только сейчас я заметил в углу экрана маленький портрет Славы Раппопорта и текст, призывающий украинские власти оказать помощь в его поисках. Да уж! Они помогут!

Скорей всего, ищейки хунты уже тогда, когда мы встречались с Дмитрием под Киевом, взяли его след. Не случайно он применил такие меры предосторожности. Что-то, видно, подозревал. А я-то еще возмущался тем, что меня заставили проделать такой путь!

Вдруг в мозгу что-то дернулось и отчаянно понеслось куда-то. Отвратительные предчувствия сдавили сердце. Я метнулся к себе в комнату, открыл ноутбук, включил его, вставил флэшку. Несколько секунд ожидания… и…

Катастрофа!. В это невозможно было поверить, но это так. Какая-либо информация на носителе отсутствовала. Обычная чистая флэшка. Ни одного файла… Я как заведенный закрывал и открывал ее раз за разом, ожидая, что на мониторе чудесным образом что-то изменится. Но ничего не менялось…

Теперь уже ко мне в комнату, привлеченные моей беготней, прибыли и мама, и бабушка. Обе выглядели всполошенными.

Мама начала:

– Кофе остывает. Что у тебя опять? Ты какой-то сам не свой…

Бабушка продолжила:

– У тебя что-то болит? Признавайся! – Она подошла ко мне и попробовала рукой, не горячий ли у меня лоб.

Я собрал все силы, чтобы произнести что-то, способное их успокоить:

– Не переживайте! Ничего у меня не болит. Одно письмо надо было срочно прочесть. По делу. Все. Побегу. Некогда.

Мне требовалось как можно скорее выйти из квартиры, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя и избежать мучительных разговоров, переходящих в допросы.

– Можно я оденусь?

Они вышли. Их не устраивало, что я что-то скрываю от них.

Пока я застегивал в прихожей пальто, мать пристально наблюдала за мной.

– Я закрою за тобой. Хорошего дня! Горло не раскрывай…

День выдался ясный, но холодный. Солнце словно вылизало улицы ледяным языком. Город сейчас, несмотря на суету автомобилей и людей, выглядел чуточку сиротливым. Деревья на Чистопрудном бульваре морщились и старчески кренились. Необходимо как можно быстрее выработать линию поведения. Никто сейчас мне не поможет! Надо все брать на себя! Как я объясню Кабанову пропажу материалов с флэшки? Какие доказательства своей невиновности я должен привести, чтобы он мне поверил? За это время я не успею ничего доказать. Попытаться как-то связать арест Дмитрия Головченко (теперь мне известна его фамилия) и пропажу содержимого флэшки? Малоубедительно. Надо все же сосредоточиться и взвесить все «за» и «против». Попробовать как-то выиграть время? Но от это ничего не изменится. Скоро телевизионное начальство начнет недоумевать, отчего я так сильно задерживаюсь. Кабанов точно не знает, кто мой источник? Или лукавил? Была бы сейчас рядом Нина… Она бы точно дала бы мне правильный совет. Она меня по-настоящему любит. Стоп! Что это я разнюнился? Никуда не годится. Это только мое дело. И мне самому предстоит выпутываться. Без чьих-либо советов.

Чтобы хоть чуть-чуть сосредоточиться, я заглянул в «Шоколадницу», что около метро «Чистые пруды», и заказал себе кофе.

Антураж сетевого заведения, невообразимо безвкусная мазня на стенах помогли мне успокоиться, а попытки юной официантки с немного клоунской прической и красными волосами впарить мне как можно больше блюд, естественно, новых и необычайно вкусных, даже развеселили.

Прежде всего необходимо ответить на один вопрос: каким образом исчезло содержимое с флэшки, если я постоянно держал ее при себе? Это фактически невозможно. Может быть, все же какой-то компьютерный сбой? Информация особым образом закодирована и компьютер ее не видит? Учитывая мою невыдающуюся компьютерную просвещенность, этот вариант нельзя отметать. Стоит посоветоваться с каким-нибудь программистом. На канале наверняка есть такие спецы. Но тогда Головченко предупредил бы меня. Вряд ли ему на руку, что со считыванием информации возникли проблемы.

Существует и другой вариант. Содержимое флэшки кто-то уничтожил до того, как она попала ко мне, а Дмитрий об этом не ведал. Увы, проверить эту догадку не представляется возможным.

Надо ехать и рассказывать Кабанову все как есть. Я ни в чем не виноват. И скрывать мне нечего. Если он не войдет в мое положение – это его проблема. Хочется верить, что на канале без предварительного просмотра моего теперь уже несуществующего сенсационного вброса не запускали громких анонсов.

Мобильник дал знать о себе в кармане. Смс от Нины.

Она корила меня за молчание. Я написал ей, что закрутился и люблю ее. А что еще писать? Она далеко. И приедет в Москву только через неделю.

В метро я прокручивал в голове будущий разговор с Боссом. Когда вышел на «Парке культуры», имел уже вполне четкое представление о том, как мне себя с ним вести. Главное – избежать виноватой интонации.

Попав на наш этаж и пройдя по нему несколько шагов, я увидел, что дверь в комнату с табличкой «Информационно-аналитическое вещание» открыта. Я заглянул. Все сотрудники собрались около большого монитора и, не отрываясь, смотрели «Евроньюс». Я не сразу понял, о чем идет речь в вызвавшем такой ажиотаж сюжете, но когда разобрался, кровь хлынула мне в голову с такой силой, что я чуть не потерял сознание.

На мой истошный крик «Это ложь!» все разом повернулись в мою сторону и уставились на меня с недоумением.

– Это провокация, это чепуха, я не делал этого, – торопливо убеждал я неизвестно кого.

На меня смотрели как на опасного душевнобольного. Некоторые с презрением отворачивались.

Я выскочил из комнаты и помчался к Кабанову. Мне нужно незамедлительно с ним поговорить. Секретарша Кристина, увидев меня, вздрогнула, глаза ее забегали в поисках кого-то, кто бы мог прийти к ней на помощь.

– Леонид Сергеевич занят!

– Мне срочно! – прорычал я.

Она встала и преградила мне путь своей немаленькой для такого тщедушного создания грудью. Губы ее кривились. Голос приобрел властную резкость:

– Нельзя к нему! Нельзя!

Я отступил.

– Сука! – выругался я в адрес Кристины. – Продолжай в том же духе!

Делать здесь больше нечего! Сейчас не я убегал от чего-то, а что-то во мне убегало от самого себя, и я всеми силами пытался успеть. Эта бессмысленная гонка привела меня сначала на первый этаж, а потом на улицу, где я увидел на остановке троллейбус маршрута «Б» и, не раздумывая ни секунды, вбежал в него. Приземлившись на самом последнем сиденье, отдышался, а потом заплакал. Наверное, это неприятное зрелище – плачущий мужчина. Пассажиры отсели от меня как можно дальше, а один дяденька поглядывал в мою сторону очень напряженно, вероятно, сочтя за пьяного.

Около МИДа я сошел, вытирая рукой слезы и хлюпая носом. Надо зайти в «Макдоналдс» – умыться. Неприлично так ходить по улицам.

Ледяная вода в отвратительно пахнущем мужском туалете американского фастфуда чуть-чуть взбодрила меня. И хоть я еще не вполне овладел собой, эмоции немного притупились. Хотелось идти куда-то быстро-быстро и не останавливаться, пока не иссякнут силы.

Воздух томно разогревался от весеннего солнца.

Прохожие расстегивали куртки и плащи.

Старый Арбат от Смоленской площади устремлялся в свою декоративную, теряющуюся в силуэтах фонарей перспективу. Небо над ним сияло, как эмаль на сувенирной тарелке.

Чем утешить человека, которого на весь мир публично обвинили в предательстве, а он его не совершал? Чем он сам может себя утешить? Только тем, что он никого не предавал?

Может, купить успокоительное? Нет. Не поможет. Отец, когда сильно переживал, всегда просил мать налить ему коньяка. Я не одобрял эту его привычку. Использовать спиртное как антидепрессант – признаваться в своем бессилии. Однако многие используют. И ничего. Что, если последовать его примеру? Ведь я теперь не такой уж, как выяснилось, непьющий…

Я заглянул в ближайшую кофейню, но, приметив светящуюся телевизионную панель, передумал заходить. Хватит пока телевидения…

Я представил, как «Евроньюс» и другие каналы весь сегодняшний день будут интерпретировать новость о том, что отставного высшего офицера СБУ Украины Дмитрия Головченко выдал новым украинским властям российский журналист Юрий Громов, сын известного политика Василия Громова, сторонника жесткой внешнеполитической линии России и ярого противника победившей на Украине европейской демократии.

Я покрыт позором… Мне необходимо сделать публичное заявление! Но имею ли я на это право? Надо все обдумать. Кто все это затеял? Похоже на хорошо спланированную провокацию.

Я не сомневался, что мне вот-вот позвонит отец. Пожалуй, он даже чересчур тянет. Так потрясен? Меня очень крупно подставили. Зачем? Кому надо подставлять человека, записавшего первые свои эфиры в роли ведущего? Значит, в моем лице хотят подставить кого-то другого? Кого? Отца? Вполне вероятно. Канал? Тоже допустимо. Но сию минуту во всем этом мне не разобраться. У меня нет ничего, кроме собственных наблюдений.

А вот и кафе, в котором, кажется, почти нет посетителей. И никаких экранов на стенах. Годится.

Ко мне подошел официант. Я заказал коньяк, лимон и двойной эспрессо. Звонок! Наверное, отец. Но это был не отец. На экране высвечивалось «Лариса вызывает». Брать или не брать? О чем говорить с ней? До нее ли мне сейчас. Я ответил. Что уж там…

– Милый, – тон непривычно серьезный для нее. – Я прощаю тебя и больше не сержусь. Горжусь тобой. Ты совершил подвиг.

– Привет, – только и смог я вымолвить в ответ. Можно было предположить, что она отреагирует на сообщения о моем участии в поимке Головченко именно так, но я не предполагал.

– Где ты сейчас? – Тон ее ласковый. И в то же время взволнованно-заботливый.

– В кафе, на Арбате… – Я не придумал ничего другого. Трудно соврать быстро, если не выработал к этому привычку.

– Где именно? На Старом ли на Новом?

– На Старом. Напротив театра Вахтангова.

– Я сейчас приеду. Ты можешь меня дождаться? Никуда не спешишь?

– Дождусь.

– Я лечу.

Принесли коньяк. На большом блюдечке крошечные дольки лимона смотрелись комично. Третий день подряд я пью коньяк. И вино еще с Ниной пил, и шампанское… Ну и что! Вот возьму и сопьюсь. Драматичная история. Безвинно оклеветанный журналист с горя опускается. Только кто докажет, что действительно безвинный? Глупо надеяться, что это прояснится само собой.

Лариса гордится мной. Тьфу ты! Какая же дурочка! Она, вероятно, сочинила себе, что я выдал Головченко из-за того, что осознал все злодеяния режима Януковича и проникся симпатией к восставшему народу Украины. А все же она любит меня. Жаль, что я ее – нет. Нельзя любить двоих. А я люблю Нину. Пугающая простота. В любом случае я пока не имею права обижать Ларису. Она этого не заслуживает. Как бы все обустроить? Боже мой, сколько проблем… И все неразрешимые.

Надо срочно написать Нине, чтоб не ломала голову над тем, что случилось. Не дай бог еще и она сочтет меня героем.

Я усмехнулся и, допив коньяк, сразу же заказал такую же порцию.

После сегодняшних событий меня будут проклинать те, перед кем я ни в чем не виноват.

* * *

Я так глубоко погрузился в себя, что, когда Лариса подсела ко мне, чуть было не спросил ее, откуда она здесь.

– Привет. – Она выглядела очень свежо и источала прохладный аромат весенней улицы. – Может, поцелуешь? Или совсем не скучал?

Видно, прошлое не отгонишь так быстро. Его очень много, этого прошлого. Да и Лариса такая миленькая.

Я коснулся ее губ коротко, почти формально.

– Все ясно. Совсем не скучал. Неудивительно. Важными делами занимался. Круто ты всех их сделал. Что, отмечаем? – Она подняла пальчиками мою рюмку и принюхалась. – Коньяк? Ты же не любитель.

– Все меняется. – Я почти с восторгом ощущал, что не испытываю никакой вины перед ней.

– Ну, тогда я тоже присоединюсь. Закажешь мне?

– Разумеется. – Я жестом подозвал официанта. – Принесите нам бутылку такого же коньяка.

– Вторая рюмка понадобится? – мгновенно отозвался тот.

– Да.

– Закусить?

– Пока ничего не надо.

Он услужливо кивнул и исчез.

– Бутылку… – протянула Лариса. – А мы осилим?

– Осилим. У нас времени много.

– Как скажешь, любимый.

Она смотрела на меня с обожанием, и меня это забавляло. Неужели на нее так повлияли мои мнимые достижения в борьбе с поверженным тираном Януковичем? Похоже, я ошибался, считая ее либеральную идейность несерьезной и временной. Все зашло довольно далеко.

– Ну, рассказывай, не томи. Я до сих пор поверить не могу. – Она устроилась поудобнее на стуле и оперлась подбородком на кулачок.

– Отчего же не веришь? – Я самодовольно улыбнулся, вживаясь в роль.

– Это же огромный риск – то, что совершил. Да еще и вернулся сюда. Не побоялся. Тебя теперь здесь затравят. Восхищаюсь, что ты решился на это. Тем более учитывая, кто твой отец. А он очень ужасный, этот Головченко? – Она спрашивала о живом человеке так, как дети спрашивают о персонаже мультфильма.

– Обычный. – Как бы она не начала выяснять у меня детали моего «героического предательства».

– Это ты говоришь, чтоб меня успокоить. Наверняка он головорез. Как ты смог все это провернуть? Как не испугался?

– А ты считала, что я трус? – Дорога лжи такая накатанная, что сразу не остановишься. В конце концов, я ей ничего не должен. Отчего бы денек не поиграть с ней?

– Нет, конечно. Но ты всегда был такой осторожный, рассудительный. Признаю, что я ошибалась. Я жду подробностей.

– Сама понимаешь, всего не могу. – Я посерьезнел.

– Ну, хотя бы чуть-чуть. – Она умоляюще вытянула губки.

– Честно говоря, моих заслуг не так уж много во всем этом. Просто я его случайно заметил в Киеве и дал знать об этом милиции. А они уже дальше все сделали сами.

– А ты был знаком с ним? Как ты его вычислил?

– Так его фотографиями весь Киев увешен. Он же в розыске. – Я врал самозабвенно и складно.

– Что-то сомнительно мне это. – Она недоверчиво прищурилась. – А почему все каналы твердят о тебе, если твоя роль, как ты сам говоришь, так мала? Что-то тут нечисто…

– Лариса! Ну не пытай меня. Все, что тебе нужно знать, я не утаил от тебя. Остальное – секрет.

– Скажи одно: почему ты это сделал? Тебе заплатили? – Ее глаза чуть округлились.

– Что? Ну, ты даешь… – Я обиженно скривился. – Считаешь меня продажной тварью… У меня нет слов!

– Нет-нет, – она замахала руками, – просто хотела убедиться, что ты совершил этот мужественный поступок из идейных соображений. А почему ты раньше спорил со мной? Доводил меня. Бандеровцы, хунта… Тебе отец это внушил? А теперь ты прозрел?

– Сложно все. – Я придал своему лицу как можно больше глубокомысленности. – Одно дело здесь, другое – когда попадаешь туда. Как-нибудь потом обсудим это. – К таким диспутам я пока не был готов.

– Ну, не хочешь – не надо. В конце концов, это не так уж и важно. А как твой отец на это отреагировал?

– Не общались еще.

– Боишься его?

– Почему так решила?

– Прости, прости. Что это я, правда? Просто не привыкла еще к тебе новому.

Я действительно стал другим, но совсем не тем, кого сейчас открывает для себя Лариса. Не прекратить ли этот балаган?

– Главное, что я люблю тебя теперь еще больше. – Лара притянула мою голову к себе и звонко поцеловала в лоб.

– А раньше, выходит, не так сильно любила?

– Просто не догадывалась, что можно сильнее. – Она ласково провела ладонью по моей щеке. – У тебя усталый вид.

– Это свет так падает.

– Не обманывай. Такие поступки так просто не даются. Ты измотан. – Она не убирала руку с моей щеки.

– Скучала? – Я ненавидел себя.

– А сам как думаешь?

– Никак не думаю.

Официант нес бутылку на подносе, как некий артефакт – осторожно и с трепетом.

– Честно тебе скажу, не ожидала, что так буду скучать.

– А почему так мало писала?

Она еле заметно смутилась, а потом промолвила, опустив глаза:

– Не находились слова. Прямо беда.

– Ладно. Меня и не было всего два дня. А что ты вчера так долго в салоне задержалась? Ты мне звонила почти в полночь. Вы разве так поздно работаете?

– Клиентка одна в пробке застряла. Пришлось ждать ее.

– А… Понятно.

Удивительно, что вчера меня насторожило ее слишком позднее пребывание на работе, а сейчас это факт был мне абсолютно безразличен.

Я разлил коньяк. Коричневатая жидкость под воздействием света кое-где превращалась почти в оранжевую. Лариса что-то разглядывала в окне.

Во мне сейчас яростно препирались даже не два, а три разных человека. Каждый из них предлагал мне свой вариант развития событий. Один, самый благоразумный, уговаривал прекратить ломать комедию. Под любым предлогом отправить Ларису домой, а самому позвонить или написать Нине (ведь она наверняка уже слышала или видела сюжет о моих подвигах и теперь недоумевает). А потом встретиться с отцом и начать что-то предпринимать для выхода из тупика. Я внимал этим доводам, признавал их справедливость, но другие голоса мешали сосредоточиться. Второй, назойливый и нетерпеливый, звал немедленно вернуться на канал и объясниться. Чем больше тянется мое молчание, тем хуже для меня. Потом трудно будет кому-то что-то доказать. Есть шансы, что кто-то ко мне прислушается. Может быть, удастся достучаться и до Кабанова. Ведь провокации со стороны хунты не такая уж и редкость! Я имею право на то, чтобы мне дали высказаться. И мне надо просто поведать всем все как есть. И как можно быстрее. Или же позвонить в любое информационное агентство и сделать заявление. Информационщики как в воздухе нуждаются в «жареном» и ухватятся за мои слова. Но вклинивался еще и третий, похожий на кривляющегося клоуна. Он ухмылялся, скалился, показывал на девушку, сидящую рядом: забудь обо всем, рядом с тобой подруга, ты никому ничего не должен. Спрячься. Все само собой уляжется.

Я чокнулся с Ларисой и выпил залпом под ее удивленный взгляд. Она повторила за мной все в точности, словно мы не выпивали, а совершали какой-то таинственный обряд.

– Куда ты?.. Хочешь за мной угнаться? – укорил я ее.

– Да. За тобой угнаться непросто. Ты же известный пьяница. – Она показала мне язык.

Я достал мобильник и незаметно выключил его. Меня нет! Третий голос победил.

– Слушай, такая погода хорошая. Давай возьмем бутылку с собой и пойдем гулять. Имеем право.

– Громов, ты рехнулся. Нас заберут. Это глупость какая-то, – засомневалась Лариса.

– Да брось ты. Кто не рискует, тот не пьет коньяк с прекрасной девушкой. – Меня несло.

– Это штамп.

– Кто тебя научил так выражаться?

– Ты.

* * *

Мечтал ли я сейчас о том, чтобы гулять по Москве с Ниной, а не с Ларисой? Негодовал ли по поводу несправедливости жребия? Нет. Перенесенные мной сегодня потрясения сузили мое сознание, сплющили его до таких размеров, когда воспринимаешь только то, что рядом. А рядом была Лариса. Лариса, которой я изменил и которую я разлюбил. Лариса, которую я, похоже, и не любил вовсе.

И вот мы пошли по Старому Арбату, держась за руки. Наши пальцы переплелись.

В середине улицы скучающие люди без особого рвения предлагали прохожим приобрести весьма сомнительного качества полотна.

На пятачке, окруженном зеваками, ревела электрогитара, и волосатый низкорослый малый голосил что-то из Розенбаума.

Небо, наклонившись над крышами, пристально всматривалось в людей, никого не узнавая в лицо.

Я поместил не очень плотно закрытую пробкой бутылку коньяка во внутренний карман пальто, и теперь она тихонько булькала при каждом шаге.

Справа тянулось длинное розовое здание Украинского культурного центра. Чем они там сейчас занимаются? Какую культуру несут в Россию? Культуру ненависти к москалям? Был бы у нас у власти действительно тиран, каким его многие хотят представить, давно выгнал бы эту публику из такого шикарного особняка.

Мы дошли до конца, свернули направо, добрались до Гоголевского бульвара, дождались, когда переключится светофор, и перешли дорогу. По дороге Лариса мучила меня разговорами о том, как нужны России те, кто способен на поступок. С кем она общается? Неужели все это из Фейсбука и прочих сетей? Никогда не поверю, что со своими парикмахерскими подружками она целыми днями обсуждает ситуацию на Украине.

– Я не хочу по Гоголевскому идти, – заныла Лариса – там грязно. Я туфли себе испорчу. Жаль будет. Только купила.

Во всем мире сейчас не нашлось бы человека свободней, чем я. Делаю все что хочу. Говорю все, что приходит в голову. Иду, куда ноги ведут. Чем это кончится? Посмотрим. Хорошо бы жить так, чтобы за ночь напрочь забывать всякий свой день, а утром начинать постигать мир заново.

Мы миновали еще один переход и стали спускаться вниз по Знаменке. Здесь традиционное средоточие военных учреждений. Спокойно-казенная атмосфера… Я под удивленные взгляды прохожих и постовых вытащил коньяк и, не замедляя шага, сделал большой глоток. Круто!

– Ты что творишь? – Ларисе выхватила у меня из рук бутылку и теперь не знала, куда ее девать. Я заглянул ей в глаза и не отводил взгляда до тех пор, пока она как загипнотизированная не приникла к горлышку.

Если она уйдет, я не расстроюсь. Но она, похоже, никуда не собирается.

Знаменка тяготила, и мы свернули в первый попавшийся переулок.

– Устроим небольшой привал?

Лариса только хмыкнула в ответ. Похоже, она устала и энтузиазм ее поубавился.

В большом и малолюдном дворе, куда мы зашли наугад, хаотично располагались маленькие домишки, детские площадки, аккуратные клумбы. Когда мы устроились на одной из скамеек, моя бывшая девушка раскрыла свою сумку и достала оттуда несколько конфет в ярких шелестящих обертках.

– Вот. Какая-никакая, а закуска. Не знаю, как ты, а я чувствую себя школьницей, сбежавшей с одноклассником с уроков. Правда, для одноклассника ты чересчур великовозрастный. Скажи честно, ты хочешь напиться? Ты чего-то боишься?

– Мы же выяснили, что я не трус.

От ее проницательности меня чуть не стошнило.

– Надо было нам пластиковые стаканчики где-нибудь зацепить. – Лариса даже на этой случайной скамейке пыталась создать уют. Все-таки она мещанка.

– По мне, так и из горлышка нормально.

– Сегодня ты никудышный кавалер. Но в силу твоего геройства все тебе прощаю.

– Все-все?

– Ты на что-то конкретное намекаешь?

– Просто спрашиваю. Выпьем еще? – Ей передавалось мое бесшабашное настроение.

– Пожалуйста.

Она смешно закинула голову, когда отпивала. Потом с хрустом разгрызла карамельку.

– Хорошо? – Я наблюдал за ее реакцией.

– Нет. Мне холодно. А ты меня не обнимаешь. Я нервничаю, между прочим. За тебя переживаю.

Я придвинулся к ней. Обнял одной рукой.

– Извини. Я и правда немного не в себе после всего этого.

– Ты не жалеешь?

– О чем?

– Что сдал этого негодяя. Теперь тебе несладко будет. Обещаю быть с тобой и поддерживать тебя. – Она выпрямилась. – Вон, посмотри, что с Макаровым эти путинские холуи творят. Только ленивый его сейчас не проклинает. А раньше был идол. Все забыли. Как на концерты его бегали и песенки крутили, слюни пуская.

Лучше бы она не вспоминала про Макарова. Я пропустил момент, когда Лариса придвинулась ко мне близко-близко.

Нацеловавшись со мной, Лара отпрянула от меня и вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Ты так меня сейчас возбуждаешь. Может, ко мне? – Она опять поцеловала меня.

– Хочется погулять чуть-чуть. Такая погода…

Она встала, поежилась.

– У тебя куртка испачкалась.

– Где?

Я отряхнул ее сзади.

– Вроде все. Пошли?

– Точно все?

– Точно.

Я неожиданно протрезвел. Грусть навалилась на меня и стесняла дыхание. Мы в полном молчании дошли до метро «Кропоткинская», и я все это время выдумывал предлог, чтобы избавиться от своей спутницы. Необходимо побыть одному. Она мешает сейчас.

– Ты устал? Тебе сейчас не до меня? Скажи, я не обижусь. – Лариса смотрела прямо перед собой.

– Что ты, милая? Просто не выспался. Еле иду.

– Не надо было так много пить. Ты же к этому непривычный.

– Теперь уж поздно.

Тут я заметил, что на площади около храма Христа Спасителя скопился народ. Над толпой развевался транспарант «Донбасс – наш» и рядом «Руки прочь от Донбасса». Такое нельзя пропустить! Наши планы меняются.

Судя по всему, запланированный здесь митинг еще не начался, и люди все еще стекались к месту сбора, вдохновленные и торопливые.

– Пойдем поближе, посмотрим. – Мною завладело всеобщее оживление.

– Да бог с тобой. Это же купленное сборище, сюда все за бабки притащились.

– Откуда ты знаешь?

– А для тебя это новость? Послушай «Эхо Москвы», блоги почитай. Крымнашисты – это наш позор. Хотя о чем я? Ты же сделал такое! Прости. Никак не могу привыкнуть. Ты самый лучший. Хоть и пьяный сейчас…

Открыть ей правду? Сказать, что произошло недоразумение? Огорошить тем, что я по-прежнему с теми, кто сейчас собирается? А зачем? Она останется такой, какая есть. Да и, скорей всего, это наша последняя совместная прогулка. Мне нечего теперь доказывать ей.

– Врага надо знать в лицо. – Я потянул ее за руку туда, где нарастал многоголосый гул.

Она упиралась, но вскоре сдалась.

Чем ближе мы подходили к скоплению сторонников восставшего Юго-Востока, тем воздух становился теплее. Люди переговаривались между собой, некоторые энергично жестикулировали. В основном народ собрался приличный, но кое-где наблюдались и фигуры, внушающие опасения. Какие-то бритоголовые, агрессивные с виду парни, и с ними девицы, вызывающе разряженные. Эти-то тут зачем?

Собравшиеся уже нервничали из-за того, что митинг никак не начинался, а Лариса не переставая бубнила, что надо поскорее убираться отсюда. Какие-то невидимые дирижеры взмахивали палочками, и толпа начинала скандировать «Нет бандеровцам!», «Донбасс не сдается!». Бритоголовые и их подружки переместились ближе к нам и драли глотки яростно и беспощадно. У меня даже закололо в ушах.

Наконец на трибуне подле храма началось оживление. С моего места трудно было разглядеть, кто на нее поднимается. Но по приветственным возгласам стало ясно, что это известные и популярные люди.

Многократно усиленный микрофонами незнакомый голос открыл митинг в защиту Юго-Востока Украины от фашизма.

Лариса ногтями впилась в мою ладонь.

Первым выступил лидер одной из наших политических партий. Он рубил рукой воздух, говорил, что каждая капля русской крови будет отомщена. А в конце восславил «Беркут»!

Я краем глаза уловил, что один из бритых внимательно и настороженно посматривает в мою сторону.

И тут произошло то, к чему невозможно подготовиться.

На всю площадь раздался раскатистый баритон моего отца, Василия Громова. И хотя его речь, как всегда, звучала убедительно и ярко, ее с самого начала сопровождал нарастающий недовольный гул, который через несколько минут оформился в резкое: «Отец иуды, отец иуды!» Я инстинктивно пригнулся. Казалось, что меня хлестали по щекам. Вдруг около моего лица возникла рожа бритоголового:

– Попался, гаденыш. Кого еще ты сдать решил? Может, нас? – Он схватил меня двумя руками за руку. – Пацаны! Гляньте, кого я встретил…

На нас оборачивались.

– Отпустите его! – мужественно пискнула Лариса.

– А ты, шмара, иди подобру-поздорову, пока не получила. Подстилка бандеровская…

На миг он ослабил хватку, что позволило мне вырваться.

Я крикнул Ларе:

– Бежим!

И мы, расталкивая всех, кто попадался навстречу, помчались прочь. Трое бритоголовых преследовали нас, улюлюкая.

Я не отпускал руку Ларисы, чтобы девушка не отстала. Бежал и тянул ее что было силы, через боль в мышцах и в пульсирующей голове. Нам удалось прорваться к началу Пречистенки. Бритые не отставали. У меня из кармана выскочила бутылка и со смачным грохотом разбилась об асфальт. Прохожие, коих было немало, делали вид, что ничего не происходит. Нас мог спасти только маневр. Я свернул в первый переулок направо, потом налево, затем в подворотню и почти врезался в приоткрытую дверь, ведущую в подвал. Какая удача! Я затащил Ларису внутрь. К счастью, обнаружилась задвижка. Конечно, они видели, что мы здесь скрылись, и сейчас начнут рваться. Выдержат ли петли? Я приложил палец к губам, показывая Ларисе, что надо затаиться. Помещение, куда нас привело бегство, пропахло сыростью. Ощущался удушливый запах половых тряпок…

Они выжидают, когда мы выйдем, чтоб расправиться с нами? Как назло, в двери ни щелочки. Оценить обстановку нет никакой возможности. У меня сильно ныл бок. Я никак не мог отдышаться. Да уж! Бегать после коньяка – небольшое удовольствие. Лариса, не вняв моим предупреждениям о необходимости тишины, громко разрыдалась. Я попробовал обнять ее, но она не далась. Что же делать? Позвонить в полицию? А если они ушли? Никто тогда не поверит, что за нами гнались. Я теперь знаменитость. Новый информационный повод. Нет уж. Решение пришло само собой.

– Эй, вы, что вам от нас надо? – Я собрал в легких все силы для этого крика.

Тишина. Хитрят?

Лариса затихла, хотя плечи ее еще подрагивали. Когда она подняла ко мне лицо, мне стало жаль ее.

– Брось ты! Хватит! Ничего эти уроды нам не сделают. – Она достала платок и промокнула им глаза.

– Уверена?

– Мне плевать на все. Страна дебилов. Будь что будет.

Она отодвинула засов и толкнула дверь. Я успел опередить ее и выйти первым.

Никого не было. Никто нас не караулил. Мы постояли немного. Потом Лариса, не оборачиваясь, пошла к Пречистенке. Остановилась и подняла руку, чтоб поймать машину. Я догнал ее:

– Хочешь уехать?

– Тебя хочу увезти.

– Я…

– Возражения не принимаются. Я тебя послушала уже сегодня. Больше не собираюсь.

– Но…

– Никаких но. – Она нагнулась к открывшемуся окну остановившихся рядом с нами замызганных «Жигулей». – В Перово за семьсот? – А потом бросила мне деловито: – Садись.

Доехали мы на удивление быстро.

Вот знакомая, обитая войлоком дверь.

В квартире покой, порядок. Я разделся. Прошел в гостиную. Неужели я здесь в последний раз?

Внутренняя дрожь никак не унималась.

– Примешь ванну?

– С удовольствием.

– Посиди пока тут. Я тебя позову.

– А где предки?

– Их не будет сегодня. Уехали к тете Вере в деревню.

– Напомни, а тетя Вера – это кто?

– Папина сестра. Обидно, что тебе наплевать на меня. Я столько раз тебе рассказывала, как в детстве подолгу жила у нее летом…

– А… Я теперь припоминаю. Как-то не сопоставил.

Лариса действительно не раз утомляла меня подробностями своих деревенских каникул. И тетя Вера там фигурировала. Точно.

Я сел на диван. Глазами стал искать пульт от телевизора, но не нашел. Закрыл глаза. Возникло омерзительное лицо бритого…

– Халат на вешалке, – сказала Лариса.

* * *

В ванной я долго рассматривал себя в зеркале. Лицо оплыло, веки набрякли, а глаза словно принадлежали другому человеку. Боль и страх – вот что сейчас искажало мои черты. Это зрелище так впечатлило меня, что я стал растягивать губы в улыбке, поворачиваться в профиль, подмигивать сам себе, показывать язык, только чтоб это незнакомое лицо сбежало.

Вроде бы получилось.

Ванна наполнилась почти до краев, и я выключил кран. Тишина заставляла прислушиваться к себе. Что-то в ней было непроницаемое и искусственное, уничтожающее все звуки. Вспомнилась другая тишина, под Киевом, после моего расставания с Дмитрием, когда я спускался с холма и мечтал поскорее добраться до автомобиля. Почему ты дал мне пустую флэшку, Дмитрий Головченко?

Я дотянулся до душа, взял его, сделал воду максимально холодной и направил себе на грудь и лицо. Помогло только отчасти. Мысли не обретали стройности, зато разыгрался зверский аппетит. Это и немудрено. Я же с утра ничего не ел. Интересно, Лариса догадается что-нибудь приготовить для меня? В хозяйственных делах она обычно полагалась на маму, поэтому особых надежд на этот счет я не питал. Но не пустой же у них холодильник?!

Каково сейчас отцу? Он наверняка ищет меня, а мой мобильник недоступен. Я веду себя как скот по отношению к нему. И не только к нему. Но сил выйти на связь с миром у меня пока что нет. Пусть те, кому я так необходим, подождут. Они сами виноваты. Я так долго был никому не нужен…

Мне нельзя пить. Чтобы хоть в чем-то разобраться, надо проявить волю и хладнокровие. Не обижаться, не расстраиваться, не глупить, не искать сочувствия. Я к этому готов. Но чуть-чуть попозже. Пока еще время игры. Игра – мое нынешнее убежище. Я играю с Ларисой в ее героя, а с миром – в прятки. Раз, два, три, четыре, пять… Кто не спрятался, я не виноват… Хотя какой я герой! Я трус. Так драпал сегодня от этих даунов… Наверное, Лара разочарована во мне, только не подает виду. Или жалеет меня? Женщин не разберешь. А мир? Мир найдет меня, если захочет. Мир всесилен. Не стоит обольщаться, что от него можно укрыться. Ведь я врунишка. И мой обман вот-вот откроется. Хотя обманули по большому счету меня…

От духоты сердце забилось тяжелее и чаще. Пора вылезать. Я еще немного постоял под душем, промыл голову, потом долго и тщательно вытирался, словно тянул время. Зеркало сильно запотело, и мне не удалось посмотреть на себя. Я пропал в нем.

Я заглянул в кухню, но Ларису там не застал. На плите что-то разогревалось в кастрюлях. Крышка на одной из них, дребезжа, подрагивала.

– Ты где? – крикнул я.

– В комнате. Подойди ко мне на минуту. Кое-что покажу.

Лариса сидела в крутящемся кресле за столом, уставившись в экран ноутбука.

– Что там такое? – спросил я у нее, почти не сомневаясь в том, что она мне ответит.

– Ты нереальная знаменитость. Только взгляни…

Я подошел к ней сзади, нагнулся. На мониторе пестрели новостные ссылки, связанные со мной и моими деяниями.

– Слушай, я так есть хочу… Они никуда не денутся, новости эти… Там, похоже, из кастрюльки вот-вот что-то убежит.

– Сейчас пойду гляну. А ты пока почитай вот хотя бы это.

Она открыла форум «Гром и молния», очень популярный в последнее время среди русских националистов.

– Иди пока, на стол накрывай.

– Хорошо. Я позову тебя.

Так все между нами складно, уютно. Жаль, я не люблю ее…

Пользователь под ником «Непримиримый» разоблачал меня действительно с небывалым усердием. Почему-то он представлялся мне бородатым, в продолговатых очках, болтливым и чуточку шепелявым. По его мнению, я – знамя пятой колоны, символ предателей России, олицетворение продажности журналистов. «Непримиримый» накручивал обвинения одно за другим. В особо непристойных выражениях проклинались отечественная элита и ее зажравшиеся сосунки. Тут, конечно же, содержался неприкрытый намек на то, что я сын известного политика. Для меня не было секретом, что спонсорами сайта являются силы, к которым мой папа не только принадлежал, но и обладал в них заметным влиянием. Отцу наверняка придется оправдываться. Какие доводы он станет приводить? Неужели он примет на веру эту чудовищную ложь о моей помощи киевской хунте? Хотя тех, кто ее сочинил, не заподозришь в непрофессионализме. Вон ведь Лариса ничуть не сомневается. Она, бесспорно, не политолог, но и не дура. Нынешние люди – заложники информации. Информация – их среда. Они в нее не то чтобы безоговорочно верят (внутри каждый допускает, что СМИ могут врать), но существуют с ней, сживаются, не могут избавиться, даже если хотят. Те, кто продуцирует информационный контент, умело пользуются этим для влияния на умы и внедрения в них тех или иных установок. Я не один год наблюдал подобные технологии и на радио, и на телевидении. Но никогда не предполагал, что они коснутся меня самого. Мой хулитель «Непримиримый» разошелся до такой степени, что сравнил Дмитрия Головченко с сербским героем Ратко Младичем, а каждого порядочного русского призывал плюнуть мне в лицо при встрече. Ну что же! Давешние головорезы уже чуть было не воплотили это в жизнь. Мне стало тошно, обидно за себя, за отца, но эти чувства ни на йоту не поколебали мою уверенность в том, что пока мне рано что-то предпринимать. Надо все взвесить и не поддаться эмоциям.

Я прошел в кухню и сел за стол. Лара огромным ножом не очень умело резала хлеб. Батон сильно крошился на доску. На подставке стояла кастрюля с супом.

– По-моему, рассольник очень вкусный. – Она взяла мою тарелку, поставила ближе к кастрюле и начала половником наполнять ее. – Ну как? Ознакомился с этим бредом?

– Да. Довольно мерзко. Ты было права. Вот уж людям заняться нечем…

– Ну почему нечем? Они выслуживаются. Это их ремесло. Ждут, что их погладят по головке.

– Да брось ты. Перед кем может выслуживаться анонимный пользователь?

– Для Лубянки они не анонимы. Будь уверен.

– Сдается мне, ты преувеличиваешь роль органов в нашей жизни.

Лариса уселась напротив меня и заботливо за мной наблюдала. Она, видимо, не собиралась разделить со мной трапезу. По всей вероятности, у нее новый раунд борьбы за фигуру. Начало каждого такого этапа ознаменовывалось тем, что она почти переставала есть.

– Слава богу, теперь ты прежний. Я так испугалась сегодня, когда ты напился. Никогда таким тебя не видела. Как подменили. Как чувствуешь себя?

– Немного странновато. Но в целом уже лучше. Душ помог в себя прийти.

– Не пей больше, ладно?

– Постараюсь. – Суп приятно согревал меня изнутри. – А есть чего-нибудь попить? Жажда замучила.

– Точно. – Лариса бросилась к холодильнику. – Мама же сварила отличный морс. Я чуть было про него не забыла. Будешь? – Она вытащила объемистый кувшин.

– С удовольствием.

Она налила мне полную кружку.

Пока я утолял жажду, кожей ощущал ее обеспокоенный взгляд.

– Скажи мне, если не секрет, что ты собираешься дальше делать?

– В каком смысле? – Я несколько растерялся от ее грустной серьезности.

– В смысле, как ты будешь дальше жить? С телевидения тебя, скорей всего, попросят. Тебе надо как-то определяться со своим будущим. Ведь твое будущее это и мое будущее. Разве не так?

– А… Ты об этом? Боишься, что я превращусь в нищего диссидента?

– Я не боюсь, просто интересуюсь твоими планами. – Ее недавнее восхищение мной куда-то улетучилось. Зрачки обрели внимательную и спокойную холодность. Не всегда женщины намерены строить жизнь с тем, кем восхищаются. Лучше потише, да понадежней.

– Обращусь в комитет по защите правдолюбцев. Такой есть, наверное. Ты не в курсе?

– Честно говоря, я не слыхала о таком.

– А я слыхал, – передразнил я ее, – глядишь, с голоду умереть не дадут. Или к Хороводскому подамся. Он какой-то фонд, говорят, открыл.

– Не ерничай. Я серьезно. А как теперь будешь с отцом общаться? Рано или поздно придется объясниться с ним. Едва ли он одобрит твой поступок. Что ты собираешься ему сказать? Не злись, я же о тебе забочусь.

Она задавала те самые вопросы, на которые я давно обязан был ответить сам себе. Если бы знал как…

– Как-нибудь образуется. Глядишь, из дома не выгонят. Ну а в случае чего ты приютишь. Я и так, считай, почти у тебя живу. И вещей моих у тебя много.

– Хорошо, что ты спокоен. Надеюсь, ты все решишь. Второе будешь?

– А что есть?

– Котлета с картошкой.

– О! Это то, чего я хочу больше всего. Из еды, разумеется.

– Слушай, я читала, что Нина Демина уволена с канала и сейчас в Киеве. Ты ее там не встречал, часом? – Лицо ее выжидательно насторожилось.

– Нет, конечно. Киев же не деревня. Не маленький город. Надо нам как-нибудь съездить туда, когда все успокоится. – Я допил морс и налил себе еще.

– Не скоро это будет. Не скоро.

В голове мелко пульсировало: а как я с ней буду потом все распутывать? Чем мотивирую мою сегодняшнюю ложь? А что, если не распутывать, а разрубить разом? Тогда не будет слез, сожалений, истерик… Что лучше? И так, и этак больно. Неизвестно, что больнее. Неизвестно.

После еды мы выпили кофе, но он меня абсолютно не взбодрил. Я так отяжелел от усталости, что с трудом добрел до постели. Лариса накрыла меня одеялом и сообщила:

– Поспи. А я пройдусь по магазинам. Не возражаешь?

– Нет конечно.

Сны снились белыми, легкими и незапоминающимися.

* * *

Проснулся я, когда темнота за окном сгустилась. Темно-синее небо, как плотное покрывало, не пропускало свет.

Я лежал в абсолютной тишине, отчетливо понимая, что прятаться больше невозможно. Надо хотя бы включить мобильник. Я потянулся, прошлепал к вешалке, извлек темный прямоугольник из кармана. Он показался мне почему-то тяжелее, чем обычно. Включив его, я уставился на загоревшийся экран. Подождал. Ничего нет. Да что же это такое? Наверное, сейчас последуют сигналы один за другим. Но не тут-то было. Как же так? Предателя никто не хочет слышать? И видеть? Я снова забрался под одеяло и закрыл глаза.

Уже почти девять вечера. Спал я достаточно долго, а Ларисы до сих пор нет. Куда же она подевалась? Хотя женский шопинг – занятие безразмерное, но могла бы и поторопиться.

Хотелось почему-то вести себя так, чтобы никто меня не увидел и не услышал. Откуда эти страхи? Ведь в квартире никого нет. У меня начинается паранойя?

Не зажигая свет, я пробрался к компьютеру.

Пора ознакомиться с тем, кем я стал за это время в мировом информационном пространстве. Я забил свое имя и фамилию в поисковик. Юрий Громов! Вас приветствует Юрий Громов…

Да уж! Касающиеся меня новости, как я и предполагал утром, к вечеру сложились в огромный снежный ком, который теперь не скоро растает. Конечно же, везде муссировалось, кто мой отец. Кое-где я натыкался на сожаления корреспондентов по поводу того, что Василий Громов отказывается от комментариев. Украинские новостные агентства писали об аресте Головченко с восторгом, называя меня «разочаровавшийся в Путине журналист». Если так пойдет дальше, может произойти что-то непоправимое. Пора вмешиваться. В блогосфере мое деяние обсуждалось также весьма активно. Тут мнения разделились: кто-то проклинал меня, кто-то защищал.

А вот отца поливали грязью и те и другие.

В горле пересохло.

Я отправился в кухню, по дороге чуть не упал, споткнувшись о свои же тапочки. Слава богу, в холодильнике нашлась почти полная бутылка минералки. Я жадно припал к горлышку и выпил почти до конца.

Надо позвонить Ларисе. Где там она?

Мне необходимо попасть домой. Нельзя больше тянуть. Пора говорить с отцом и ставить все точки над i. Только вместе мы сможем найти выход. Стало стыдно, что я весь день скрывался от него и разыгрывал нелепый спектакль перед Ларисой. Непростительное мальчишество! И пить было незачем. До сих пор голова тяжелая и дурная. Необъяснимо то, почему отец до сих пор сам не нашел меня. Поверил в этот бред? Вряд ли. Предпринимает какие-то шаги, чтобы разрулить все это? Не исключено. А вдруг его так потрясла эта ахинея, что с ним что-то стряслось? Инфаркт или что-нибудь похуже… Я бросился к оставленному в комнате мобильному и набрал номер папы. Абонент был вне зоны доступа. Сразу перезвонил маме. Долгие гудки. Сердце заныло. Что с ними? Что?

Как досадно, что у меня нет ключей от квартиры Ларисы. А дверь у нее такая, что не захлопнешь. Надо звонить и торопить ее.

Лариса ответила только на третий мой звонок. Бодрым голоском известила меня, что в торговом центре случайно встретила подругу и заболталась с ней. Домой вернется не раньше, чем через сорок минут.

Какая незадача! Ну ничего не поделаешь! Придется ждать.

Я присел на стул. В раковине как-то криво лежала грязная посуда.

Нина куда-то пропала. Ни ответа, ни привета. Неужели она охладела ко мне так быстро и ей не любопытно, где я нахожусь и как себя чувствую? Зря я сам ей ничего не написал после всего случившегося. Ведь собирался. Она наверняка в недоумении. Может быть, расстроена и разочарована. Все мои силы ушли на общение с Ларисой? Ну и сюжет… Я снова позвонил маме. На этот раз и ее телефон недоступен. Увидела мой звонок и отключила? Похоже на нее. Если жизнь предлагает ей нечто, что ее страшит, она предпочитает скрыться в своей раковине и выждать. Такой уж характер! Стоит ли звонить Кабанову? Если он один из авторов провокации против меня, то ни за что не ответит. А если нет? Может, он просто взбешен и полагает, что я предал и его? Лучше все обсудить сначала с отцом. Еще меня поражало, что меня не разыскивают репортеры разных СМИ. Или у меня неправильные представления о профессии? А откуда им быть правильными у новичка? Хотя, возможно, дело в том, что наши меня боятся как чумного, а иноземные не держат пока за слишком уж важную персону. Всем нужно добраться до моего отца. Я – лишь приложение к нему.

Кстати, надо проверить почту. Вдруг там что-то, требующее безотлагательного ответа?

Я вернулся к ноутбуку. У меня ящик на Яндексе. И у Ларисы тоже. Мне потребуется выйти из ее, чтоб зайти в свой. А если заглянуть в него? Нет. Это неприлично. Да и зачем мне? Я некоторое время боролся с соблазном, и в итоге он победил меня.

Я зашел в ее почту. Некоторое время изучал темы сообщений. Были тут и послания, полученные от меня. Читать чужие письма гадко. Надо заканчивать этот вороватый просмотр. Но как же тянет щелкнуть пару раз мышкой. Просто так. А это что? Письмо из турфирмы. Она куда-то собирается? Вроде бы она говорила мне про Прагу. Но речь шла о стажировке, а не о турпоездке. Я открыл заинтересовавший меня мейл. Из вложенного файла следовало, что через две недели Лариса улетает в Прагу, где собирается, согласно отельному ваучеру, проживать в одном номере с Леонидом Сергеевичем Кабановым.

Как много сегодня занимательных новостей!

Я поначалу не поверил увиденному. Она и Кабанов, мой шеф? Они едут в Прагу? Вдвоем? Может, однофамилец? Как это понять? А что тут понимать? Все ясно.

Дышать сразу стало тяжело. Обида разрасталась с невыносимой скоростью. Успеть бы убраться отсюда, пока она не вернулась. Не вынесу ее вида. У нее роман с Кабановым? Нет. Это, наверное, другой. Леонид Сергеевич и она? Я вспомнил, как она мило с ним щебетала на презентации Примусова, как он подкладывал ей еду в тарелку. Какая же она актриса! Как умело разыграла сегодня и гордость за меня, и любовь, и заботу. А я еще себя корил. Два лжеца в одном флаконе. Вот мы с ней сегодня кто…

Как же мерзко все это! Переживать за наше совместное будущее и одновременно собираться в Прагу с Кабановым, этим нарциссом и циником!

Она никогда не узнает, что я раскрыл ее тайну. Я сам ее брошу. И никакой жалости не испытаю. Мой план не меняется. Скажу, что разлюбил, и ничего объяснять не буду. А сейчас необходимо исчезнуть. Пусть ломает голову, почему я пропал так неожиданно. Если догадается, что я смотрел ее почту? Ну и пусть. Мне все равно.

Я включил верхний свет. Забирать свои вещи или нет? Нет. Успеется. Только дом сейчас спасет меня. Отец, мама… Все расскажу отцу, и он во всем разберется. У меня совсем уже ни на что нет сил. Бежать отсюда без оглядки. И как я смел относиться к квартире Лары и ее родителей чуть ли не как ко второму дому?

Я выглянул в окно.

Внизу двор, машины, деревья, фонари… Когда-то мне было здесь хорошо. Или я обманывал себя? Неужели она могла влюбиться в него? В женатого? Прельстилась его положением и деньгами? Где они познакомились? На последней новогодней вечеринке канала «Ньюс», куда я ее взял. Три с половиной месяца, выходит, это длится. Я не мог и помыслить, что Лариса может изменять мне. Я обманут. И уже давно. Ну и ладно.

Какое счастье, что у меня есть Нина. В который раз сегодня я благодарю за это судьбу.

Дверью я саданул так, что проем как будто затрещал и зашевелился. Еще и пнул ее ногой. На войлоке остался след от удара.

Пока спускался в лифте, обиду вытеснило предчувствие свободы. Все разрешилось на удивление быстро. Не придется ничего предпринимать, чтобы расстаться с Ларисой цивилизованно. Я-то, дурак, уговаривал себя не обижать ее, обустроить все так, чтобы она как можно меньше страдала.

Мы квиты.

Пусть теперь сама разбирается, как ей быть. Вряд ли смазливой парикмахерше удастся развести с женой крутого телевизионного начальника.

На лавке во дворе группа молодых людей прикладывалась поочередно к горлышку бутылки. Похоже, водка.

Завидев меня, один из них хамовато, крикнул:

– Эй мужик… Курить есть?

– Нет! – крикнул я в ответ.

– Ты что, обнаглел?

Я решил не отвечать. Зачем связываться с дебилами? Их вполне можно обойти по длинной дуге. Сегодня уже один раз чуть не нарвался. Но, видимо, мое поведение, мое пальто и весь мой внешний вид для этой изрядно разогретой спиртным компании оказались как красная тряпка для быков.

Когда я понял, что они идут за мной, я решил ни в коем случае не оборачиваться и не ускорять шага. Пусть не надеются, что я их испугался. Потом я ощутил даже не удар, а сильный толчок в затылок, после чего земля развернулась ко мне под углом девяносто градусов и я провалился в темноту…

* * *

Очнулся я с зудящим вопросом, отчего так неудобна моя кровать, почему так болит голова и так жестко животу. Боль прокалывала иголками весь мозг… Я открыл глаза и увидел перед собой стенку мусорного бака… Это так поразило меня, что я вскочил на ноги, но не удержался и присел на колени. На мне были только рубашка и брюки. Как я попал сюда? Сквозь мучения я припоминал, что со мной приключилось. Картина складывалась как пазл. Каждый фрагмент вставал на место, травмируя меня. И ни один не радовал. По всей вероятности, меня избили и ограбили. В пальто оставались деньги и документы. Их, само собой, украли. Вместе с пальто. И с пиджаком. Я ощупал карманы брюк и с удивлением обнаружил, что мобильник на месте. И он тут же он зазвонил. Лариса! Нет уж. Только не она! Я принялся ощупывать себя, но никаких повреждений или кровоподтеков не находил. Почему тогда такая боль?

Меня чем-то ударили сзади по голове.

Мне надо в больницу.

Изнутри волнами накатывала тошнота. Я попробовал унять ее, задышав как можно глубже, но ничего не вышло. Потоки белой слизи с хрипами вышли из меня. В больницу не примут без паспорта.

Куда мне идти? У меня нет денег даже на метро. Все было в пальто. Попросить контролера пропустить бесплатно?

Боль не утихала. Голову хотелось оторвать от туловища и выбросить подальше.

Нина не пишет мне. Значит, у нее есть на это причины. Возможно, ее маме стало хуже. Или дела украинско-хороводские закрутили.

Телефон, слава богу, им не понадобился. Удовлетворились деньгами, пальто и пиджаком? Пиджак жалко. Очень удобный был. А паспорт мой им зачем? А я ведь опознаю их, если что.

Я все еще сидел на асфальте. Необходимо собраться и попробовать встать. Со второй попытки у меня получилось. Голову я поднял в последний момент. Дождался, пока головокружение кончилось и мир встал на место. Вокруг никого. На помощь звать бесполезно. Нападавшие позаботились о том, чтобы оттащить меня в самый дальний угол двора. К помойке. Вот скоты! Обязательно найду их рано или поздно…

Я стал различать запахи. Вернее, один запах. Кисло-тухлый дух помойки. Как же холодно! Я, не вполне соображая зачем, взял мобильник и начал перелистывать список контактов.

На фамилии Васькин мой палец замер. А что, если позвонить ему и попросить приехать за мной? Мы просидели рядом на канале немало времени. Часто подменяли друг друга. Хотя бы из любопытства он не откажется. Это спасительный ход? Или удар по голове сказывается и я горожу ерунду? Попытка не пытка. Васькину я не делал ничего плохого. И он мне. Это почва для взаимовыручки или нет? Перевесит ли это ложь, которую транслируют сегодня обо мне все кому не лень? Сейчас узнаем.

– Привет.

Пауза длилась секунд десять. Очень долгие десять секунд. В трубке слышался какой-то шум, голоса. Судя по всему, телевизор работал на большой громкости.

– Привет. Ты где?

– Я около мусорного бака в Перове. Меня избили и ограбили. Мне нужна твоя помощь. – Я выпалил все это разом. Без пауз.

– Господи! А чем я тебе помогу? Звони в полицию. Ты сильно пострадал?

– Мне надо, чтоб кто-то забрал меня отсюда. У меня нет ни денег, ни документов.

– Господи, как же это произошло?

– Хулиганы. В полицию мне сейчас нельзя. Сам понимаешь почему.

– Хорошо. Называй адрес. Сейчас мы приедем за тобой.

– Кто это мы?

– Я и Крис. Ты не против?

– Нет, конечно.

Я, конечно, обозвал ее сегодня «сукой», но уже ничего не поделаешь. Буду надеяться, что она, как и Васькин, войдет в мое положение.

– Жди. Мы быстро. Крис на машине.

Ну вот. Первая хорошая новость за сегодня. Васькин подтвердил, что нормальный парень. Не стал изводить меня вопросами, сочинять отговорки, давать рекомендации. У них с Кристиной, видимо, роман. Не видимо, а точно. Чего они тогда в такое время вместе?..

Заморосил мелкий, неприятно-нервный дождик. Я выбрался из двора и занял позицию так, чтобы иметь хороший обзор, а самому оставаться не на виду и не под дождем. Благо тут есть козырек в торце дома над входом в какой-то подвал или подсобку.

Опять звонила Лариса. Наверное, в панике. Поделом ей.

От дождя и холода никуда не скрыться. Как и от себя, брошенного, избитого, жалкого, потерянного.

Я дрожал все сильнее. Откуда они едут? Николай живет, по-моему, где-то в Измайлове. Кристина – где-то неподалеку. Я вспомнил, как Коля, увидев ее, просил подбросить его. Они скрывали тогда от меня свои отношения? Зачем? Это их дело, в конце концов.

Измайлово – недалеко.

Тошнота опять подкрадывалась, и я судорожно глотал слюну. Перед глазами все плыло.

Вокруг меня высились блочные многоглазые дома, мимо проезжали безразличные ко всему автомобили, мертвенно-желтые фонари подсвечивали то, что не стоило света. Между домами зияли мрачноватые провалы, выглядевшие воротами в пустоту.

Затренькал телефон. Это Васькин.

– Нам осталось чуть-чуть. Как ты?

– Жду вас. Холодновато.

– Продержись немного.

Ура! Я не один! Коля Васькин и Кристина – это сейчас те люди, кому я вверяю свою жизнь. Хотя она им, без сомнения, ни к чему. Вот такой поворот!

Они приехали. Длинный серый автомобиль затормозил прямо возле меня.

Сильно все же меня ударили! До машины я добрался только с помощью ребят, почти повиснув на них. Мне нужен врач…

Кристина некоторое время не трогалась с места, очевидно, ожидая от меня или от Коли конечной цели маршрута.

– Прости, что я утром назвал тебя сукой…

– Не бери в голову. Ты был не в себе. Что не удивительно. – Кристина улыбнулась. – Кто на тебя напал?

– Какая-то шпана. На водку, видно, не хватало. Уроды…

– Куда поедем? Ты где живешь? – Девушка взяла инициативу в свои руки.

– Понимаете, мне сейчас никак нельзя домой. Надо где-то отлежаться. Это долго объяснять, это… – Я растерялся и не находил больше слов.

Мне не надо домой? Почему? Я и сам бы это себе сейчас не объяснил. Может быть, я своим видом не хотел шокировать близких. Может быть, после всех передряг мне еще надо было побыть в своей раковине. И потом… Ни мама, ни папа мне не звонят, не предпринимают ничего, чтобы выйти со мной на связь. Это чрезвычайно странно. Но в семьях больших политиков странности случаются. У такого поведения моих близких есть только два объяснения. Отец смертельно на меня обижен и проклял меня, наложив запрет на общение со мной всех близких. Он способен на это. Он же национал-патриот. Крутой деспотичный нрав для его взглядов условие почти обязательное. У него, конечно, подобного нрава немного не хватало для органичности образа. Но вот и настало время его проявить. Или? Или папа проводит свое расследование произошедшего и полагает, что наше общение сейчас повредит его результативности. Тогда надо ждать, пока он пришлет мне какую-нибудь весточку.

Хотя вся моя логика способна обрушиться в один миг. Голова гудела и мешала соображать. Что-то много я навыдумывал! Наверное, все же в моем нежелании ехать в Харитоньевский больше страха перед тем, как там на появление отреагируют. Хотя какое все это имеет значение?.. Мне плохо. Болит не только голова, но и все лицо.

– Едем ко мне, – решительно заявил Николай. – Нельзя – значит нельзя. Я все понимаю. После сегодняшних новостей… Твой отец под таким ударом…

– Это сложнее, чем ты думаешь. Я не совершал ничего из того, что мне приписывают. Но я ни в чем пока не разобрался. Да еще это нападение. Вот гады!

– То, что не работаешь на Службу безопасности Украины, я сразу догадался. Все-таки не один день бок о бок провели. Сегодня ты точно ни в чем не разберешься. Состояние у тебя для этого неподходящее. Крис! Позвони своему дяде. Пусть приезжает. Дело безотлагательное.

Кристина вздохнула и полезла за телефоном. Судя по ее репликам, неведомый дядя согласился на визит. Еще бы понять, как этот загадочный дядя связан со мной. Или не связан?

Автомобиль тронулся с места.

– Тебе повезло, что дядя Крис – нейрохирург. Мозги людям чинит только так. Светило!

– Неудобно, что сдернули человека на ночь глядя…

– Не беспокойся. Здоровье дороже.

– Думаете, у меня не в порядке с мозгами?

– В любом случае надо, чтоб тебя осмотрел врач. В больницу тебя без паспорта, скорей всего, не возьмут. – Я кивнул. – Так что не ерепенься.

Мне приносил физическое страдание каждый, даже самый незначительный толчок. Я старался принять такое положение, чтобы меня трясло как можно меньше. Проклятые московские дороги…

Коля снимал в Измайлове однушку, чтоб не ездить каждый день на работу из Серпухова. Доставив меня в квартиру, мои спасители повели себя как настоящие медицинские волонтеры. Они помогли мне раздеться. Дали обезболивающее. Уложили. Чтобы я не мерз, Николай пожертвовал свою пижаму. Очень, кстати, мягкую и удобную.

– Мне так неловко, что я принес вам столько хлопот. Я не…

– Не ной, – по-хозяйски прервал меня Васькин. – Если бы мы не хотели тебе помочь, нашли бы способ вежливо отказаться. Но это было бы такое свинство, что я бы до конца дней себе не простил.

Коля ушел в кухню и вскоре загремел там посудой.

Мы остались вдвоем с Кристиной. Я лежал, она сидела в кресле напротив кровати.

– Как там на канале? Все проклинают меня? Как Кабанов? – Я постарался ничем не выдать своего отношения к шефу.

– Как ты понимаешь, день у него был неспокойный. Но если ты не врешь и тебя действительно оговорили, то скоро ему станет совсем жарко. Он же тебя перевел из редакторов в ведущие, чем всех шокировал, да еще и отправил в самое пекло. Теперь его спросят, почему. Ты-то сам ответишь на это?

– В данный момент нет.

– Ну вот видишь. Проклинают ли тебя? До меня ничего такого не доносилось. На канале много других забот, кроме тебя. Ты уж извини. Обсуждают, конечно. Кто верит, кто нет. – Кристина сидела, закинув ногу на ногу. На ней были темные сетчатые колготки и довольно короткая синяя юбка.

– Босс велел тебе сегодня не пускать меня к себе ни под каким видом?

– Ну да.

– Прости еще раз, что обругал тебя.

– Проехали. Какие у тебя у самого мысли насчет того, кто тебя подставил?

– Нет никаких мыслей.

– Уверена, ты найдешь способ доказать свою непричастность.

Я мысленно поблагодарил ее, что она на моей стороне. Даже если Коля настоял на этом. Желал ли я Кабанову неприятностей? Трудно сказать.

Коля вернулся к нам. Он принес чай и поставил две кружки на маленьком столике возле меня. В следующий заход он притащил еще одну кружку и кучу разных сладостей.

– Надеюсь, тебе это можно.

– Спасибо. Почему же нельзя?

Обезболивающее начинало действовать. Я подтянулся на подушках, чтобы было удобней чаевничать.

– Всю жизнь ем сладкое и никогда не толстею, – не без гордости отметил Васькин. – А Крис вон после шести вообще ничего не ест. Как чувствуешь себя?

– Честно говоря, бывало лучше.

– Неудивительно. Хорошо, что жив. А это точно обычные гопники? Ничего больше?

– Кто его знает…

– Сейчас, как мне думается, есть немало людей, которые дорого дадут, чтобы ты исчез.

– С чего ты взял? С ума, что ли, сошел? – Я чуть не вылил чай на себя.

– Сам посуди. Если тебя подставили, то тем, кто все это изобрел, ты теперь здорово мешаешь. Ежу понятно, что ты примешься доказывать свою невиновность.

– Но я же ни от кого не скрываюсь. Думаю, ты нагнетаешь…

В прихожей зазвучала мягкая трель звонка домофона.

– А вот и дядюшка. – Кристина порхнула к двери. – Как он быстро!

Пока она нажимала кнопки, чтобы впустить гостя, Коля тихо поведал мне:

– Обожает его. Он ей в свое время отца заменил. Исключительный мужик. Сам увидишь.

– А вы давно вместе? – не выдержал я.

– Долгая история. У нас новый этап сейчас. Тсс… Идут.

Любопытно, что о его личной жизни я ничего не знал, хоть мы были довольно долго на виду друг у друга. Моя невнимательность или его скрытность? Не имеет значения. Тем более, как выяснилось, от меня не так уж трудно что-то утаить, а обмануть легче легкого. А я ведь мнил себя человеком если не умудренным опытом, то уж точно не лишенным проницательности.

Вслед за Кристиной в комнату вошел невысокого роста человек, широколицый, румяный, со щегольской бородкой, в уютном шерстяном свитере. Он напоминал докторов из советских фильмов.

– Ну-с! Вы у нас пострадавший?

Крис пододвинула ему стул, и он сел рядом со мной.

– Голубушка, – обратился он к племяннице. – Я свой чемоданчик оставил в прихожей. Будь добра, принеси. Меня зовут Сергей Викторович. А вы, как мне сказали, Юрий…

– Да.

Доктор очень подробно осмотрел меня, осведомился в деталях о моих ощущениях, измерил давление, пощупал голову со всех сторон, долго заглядывал в зрачки, просил следить за пальцем.

– Вам повезло. Сотрясение мозга есть, но легкое. Постарайтесь соблюдать постельный режим. И таблеточки я вам кое-какие порекомендую. Кристина, дай мне листочек. Я напишу.

Он что-то черкнул и отдал племяннице.

– Лучше купить эти лекарства как можно скорее. Главное для вас, молодой человек, покой. Минимум напряжения и волнений. Через пару дней все наладится.

– Неужели?

– Только при условии, что вы будете добросовестным пациентом.

– Спасибо вам.

– И никакого телевизора и чтения. Ясно?

– Ясно.

Коля и Кристина пошли проводить Сергея Викторовича. До меня доносился из коридора звук их голосов, но разобрать, о чем они говорят, я не смог.

Телефон подал сигнал смс. Я возликовал. Нина! Но все оказалось еще интересней. Эсэмэс от отца: «Позвони». От вибрации мобильника легкая салфетка на тумбочке немного сдвинулась. Наконец-то.

Я сжал кулаки, подержал их так несколько секунд, чтобы собраться, потом набрал отцу. Он ответил сразу же.

– Хорошо, что позвонил. Где ты? – Тон самый обыденный. Вот это да…

– У друзей. Прости, что не предупредил. – Подыграю ему: он наверняка действует по какому-то плану.

– Ну ты даешь! Уже двенадцать почти. Мы уж чего только не думали… – Он издевается, что ли, надо мной?

– Так получилось. Я как-то на время не смотрел.

– Мать волнуется. Лариса тоже. Да и я…

Ларис волнуется. Какая прелесть! Он из-за этого, что ли, позвонил?

– Когда тебя ждать дома?

– Не знаю. Мне нездоровится. Видно, в Киеве подцепил какой-то вирус. Может, здесь отлежусь. Неохота никуда выходить. Боюсь, разболеюсь совсем.

Мобильники прослушиваются с того момента, как их изобрели. Других объяснений этого бреда у меня нет.

– А это удобно? Что за друзья, если не секрет?

– Ты не знаешь. – Невыносимый разговор. – Папа. Я не делал этого… – Я не мог не произнести этих слов. Кто бы нас сейчас ни слушал.

– Я знаю, сынок. И мама знает… – Он заторопился: – Нам надо поговорить. Но не сейчас. – Впервые за все время разговора его голос утратил деловито-обыденные интонации. – Ты только поправляйся.

Час от часу не легче. Он таким образом дает мне знак, что домой пока нельзя? Что там у них? Они в опасности?

– А что Лариса звонила тебе?

– Прости. Это я ее всполошил. Думал, ты у нее. Она сказала, что вы не виделись после твоего приезда. Она очень волнуется за тебя. Позвони ей. Вы не поссорились, часом?

– Нет. Я решу это. Не переживай, папа.

Я схожу с ума или он? С чего он так печется о Ларисе? Тоже для конспирации?

– У меня документы пропали. Где-то дома должен быть загранпаспорт. Я его выложил, как прилетел. Найди его и положи, пожалуйста, на видное место.

– Как документы пропали? Что случилось?

– Расскажу при встрече. Небольшие неприятности. Все. Пока. Не тревожьтесь.

– Постарайся выспаться. Завтра свяжемся.

Конец связи. Я смотрел на телефон в недоумении. Что бы все это значило? Отец явно что-то тщился донести до меня. Но я усвоил лишь одно: оставайся там, где залег. Уже кое-что. Ладно. Будем ждать.

Коля и Кристина вопросительно смотрели на меня. Их, видимо, потряс мой разговор с отцом своей обыденностью, никак не отвечающей нынешним обстоятельствам.

– Все нормально. По телефону всего не скажешь. Я успокоил папу, заверив, что в хороших руках. Хотя вы, наверное, проклинаете меня за то, что я испортил вам вечер.

– Доктор просил, чтобы ты не волновался и воздержался от разговоров по телефону, – строго сказал мне Николай.

– Хорошо. Больше не буду.

– Ты такой бледный, – всполошилась Кристина. – Смотри, Коля, он как полотно.

– Тебе хуже? – Васькин нахмурился, сдвинув брови к переносице.

– Да нет. Даже лучше. Такой приятный у тебя, Кристина, дядюшка.

– Не хорохорься. Ты еле говоришь. – Николай без всякой цели поправил одеяло и подоткнул мне его под ноги.

– Коля, сходи за лекарствами. В округе же есть где-нибудь аптека круглосуточная? Посмотри по Интернету. Вот тебе список. Дядя сказал, чтоб не тянули. Начать принимать препараты необходимо как можно быстрее, – распорядилась Кристина.

Коля кивнул несколько раз и засобирался. Похоже, он ее слушался. И она его тоже. Идиллия.

Вскоре дверь за ним захлопнулась. Из-за сквозняка в комнате дрогнули оконные стекла.

Крис, устроившись в кресле, разглядывала меня и молчала. В ее взгляде читалось настороженное любопытство, смешанное с недоумением. Без Николая она немного другая. Не такая мягкая и покладистая.

– Прости еще раз, что утром сорвался. У меня в голове такое творилось… – С чего-то надо было начать разговор.

– Третий раз уже извиняешься. Лишнее. Выкинь из головы. Сейчас тебе надо отдыхать. Не нервничай. Николай поможет тебе. Он очень добрый человек. И преданный.

– Тебе я тоже очень благодарен.

– Если бы не Колина уверенность, что ты ни при чем, я бы вряд ли озадачилась твоей судьбой.

– И все же ты не раздумывая села за руль и поехала за мной.

– Помочь человеку в беде – это в порядке вещей. Скажи… – Она задумалась, подбирая слова. – Твоему продвижению в ведущие посодействовал твой отец? Только честно.

– Я не знаю. Правда не знаю. А тебе это зачем?

– Интересно. Просто так ничего не бывает. Твое повышение ничем другим нельзя объяснить. На моей памяти такого не случалось, чтобы человека без опыта ведения эфиров сразу делали ведущим новостных выпусков.

– Поверь, мне самому это удивительно. Если бы я мог предположить, к чему все это приведет, никогда не согласился бы. Но, похоже, меня выбрали для этой роли совсем не случайно. Матерого репортера намного трудней подставить. А такого лоха, как я, проще простого.

– Вопрос только в том, кому надо подставлять именно тебя. Всем ясно, что главная мишень – твой отец. Но это ты, конечно, и без меня знаешь. Пойду курну на лестнице. Голова сильно болит?

– Поменьше.

– Коля прав. Сейчас ты ни в чем не разберешься. Главное – поправиться… как это ни банально. Отец твой наверняка что-то предпримет.

Она ушла. Мне стало немного спокойней. Ее слова, что отец не сидит сложа руки, окрыляли. Это действительно так.

Коля и Крис вернулись вместе. При Коле был целый пакет лекарств, и он с гордостью разложил разные тюбики и коробочки на столе.

– Вот, – он протянул мне клочок бумаги, – здесь все написано. Будешь следовать рекомендациям – улучшение наступит уже завтра.

Я, прочитав написанный рукой доброго волшебника Сергея Викторовича инструкции, последовательно принял все, что сейчас требовалось. Запил остывшим чаем.

Крис предлагала мне перекусить перед сном, но я отказался наотрез.

Ребята еще немного посидели со мной, а потом ушли спать на кухню. Как же неудобно, что мне пришлось так стеснить их. У них любовь. А у меня? У меня – не пойми что. Я еще долго лежал в темноте. Ни о чем не думал. Просто лежал. Пока не заснул.

* * *

Бесплодный сон за всю ночь не принес отдохновения, оставив в теле утомительную ломоту. Под утро я погрузился в хаотичную череду болезненных видений. Нина гладила меня рукой по щеке, ерошила волосы, а потом вдруг начала сильно толкать меня, все дальше и дальше от себя. Я не сразу разобрал, что это Николай легонько трясет меня за плечо. Будит.

– Как ты, друг? Доброе утро.

– Более-менее, – поспешил я его успокоить, но, пошевелившись, понял, что погорячился. Голова кружилась, мутило, во рту пересохло.

– Держись. Сергей Викторович предупреждал, что утром возможно временное ухудшение самочувствия. Я уж не стал тебя вчера нервировать этим, чтоб ты спал спокойно. Нам с Крис надо на работу. Я уговорил соседку с тобой посидеть. Она славная. Баба Соня… Соблюдай режим. Принимай все, как положено.

– Не надо никаких «баб Сонь». – Я испугался возможного присутствия чужого человека. – Буду принимать лекарства, к вечеру, глядишь, полегчает.

– Конечно полегчает. Но тебе одному никак нельзя. Мало ли что. Она на кухне посидит. Телик посмотрит. Будет тебя проведывать и кормить. А если хуже станет – ты ее зови.

– Хорошо. – Я смирился. Сколько я знал Николая, если он что-то задумывал, сбить его с панталыку невозможно – доведет дело до конца, пусть до самого абсурдного. Так и с моей опекой. Я заметил, что в его темных волосах довольно много седины. Раньше не замечал. Вспомнил, как он немного злился на меня после моего шокирующего назначения на эфир.

Через пару минут меня представили бабе Соне, маленькой аккуратной старушенции в больших очках, с пегими волосами и с пушистым платком, в который она кутала плечи. Пробормотав что-то, она засеменила на кухню, а я принял утренний набор лекарств.

От долгого лежания у меня затекли руки. Кисти и ладони неприятно покалывало, спину ломило. Я попробовал расслабиться по отцовской методике. В последний раз я применял ее в номере «Украины». Еще до всего… Сейчас тело не слушалось меня. Сопротивлялось.

Баба Соня существовала за стенкой, как мышка, не издавая ни единого звука.

Я дышал как можно глубже. Немного полегчало. Через какое-то время я решился на вылазку в санузел. Голова прилично кружилась, и я на всякий случай опирался о стенку. После того как умылся, полегчало.

Коля заботливо оставил для меня на полочке перед зеркалом новую зубную щетку.

Выходя из ванной, я услыхал:

– Что-нибудь нужно, сынок?

– Нет. Спасибо. Я позову, если что.

Приятный голос бабушки Сони успокоил меня, отчасти примирил с действительностью.

Весь день я был окружен ее ненавязчивым вниманием. Она несколько раз приносила мне чай с сушками, покормила обедом, который как-то очень ловко приготовила из имевшихся у Николая нехитрых продуктов, периодически поправляла подушки, ненавязчиво интересовалась самочувствием. Следила, чтобы я не пропустил прием лекарств. Несколько раз в течение дня звонил Николай и засыпал меня вопросами на предмет того, как я себя ощущаю, не нуждаюсь ли в чем, улучшается ли мое настроение. Я бодро рапортовал, что все в порядке и выздоровление идет по плану.

Все было бы хорошо, если бы отец не молчал.

Наконец Коля вернулся, произведя в прихожей немалый шум. Выражение лица у него было сейчас напряженней, чем обычно. С чего бы это?

Баба Соня, доложив Николаю о том, как прошел мой день, попрощалась, пожелав мне поправляться.

После этого уже сам Коля позвонил дядюшке Крис и оповестил его о динамике моего излечения, а потом долго и с важным видом что-то выслушивал. Закончив разговор, он ободрил меня:

– Сергей Викторович передает тебе привет и разрешает нам немного прогуляться. Понятно, что у меня нет никакой одежды, кроме рубашки и брюк, но у нас с тобой размер примерно одинаковый. Выбирай в шкафу то, что приглянется. Еще он позволяет недолго смотреть телевизор и читать.

Весь сегодняшний день мой организм боролся за меня. К вечеру он начал переламывать ситуацию в свою пользу. Незримый командующий этой битвой, Сергей Викторович действительно знал толк в «поправке мозгов». Прав был Николай вчера…

Когда мы вышли на улицу и двинулись по освещенной, но довольно пустынной и по виду совсем не столичной улице, Коля повинился передо мной, пересказав события сегодняшнего дня.

На канале утром Босс собрал общую планерку и оповестил коллектив, что меня не могут найти, что, по всей видимости, я скрываюсь от позора. Это вызвало у всех бурю эмоций. Народ требовал подробностей, особенно те, кто видел меня вчера, неумело пытающегося что-то объяснить, а потом убегающего. А стоило Кабанову заикнуться о журналистской этике, которую я, по его мнению, нарушил, сотрудники вознегодовали в открытую требуя, чтобы у меня не отнимали право объясниться. Босс в ответ только лукаво улыбался, намекая, что я на канале никогда не появлюсь, поскольку не смогу смотреть в глаза коллегам после того, что я натворил, и что никаких сомнений в истинности сведений о моем участии в поимке «пророссийского силовика» у него нет. И тут Васькин, с его слов, не вытерпел. Острая жажда справедливости, как он сам не без гордости заметил, победила необходимость хранить конфиденциальность и страх за меня. К вящему изумлению всех собравшихся, Коля гневно опроверг начальника, сообщив, что я ни от кого не скрываюсь, а мучительно оправляюсь после чудовищного нападения хулиганов. И как только мне станет лучше, я буду в распоряжении всех интересующихся моей судьбой. Кабанов, с его слов, побелел как полотно, а потом быстро покинул комнату. История умалчивает, намекнул ли Васькин о том, что избиение могло носить заказной политический характер, или нет, но большинство, по его мнению, восприняли это именно так. И прониклись ко мне сочувствием. Тайным, разумеется.

Услышанное меня не расстроило и не развеселило. Васькин извинялся и каялся, что подвел меня. Проклинал себя за свой язык. Твердил, что никто не позволял ему, не посоветовавшись со мной, трепаться о моих делах. А он?

Я разглядывал деревья вдоль тротуара, оживающие и сбрасывающие с веток последние следы зимних печалей и хворей. Сумерки еще не уводили крыши домов из-под мягкого света, но землю уже застилали невесомые сгустки тьмы…

Отец все еще не позвонил…

– Не расстраивайся, – я положил руку на плечо Николаю, – все в порядке. Я не намерен прятаться всю жизнь. Поэтому все как надо. Днем позже, днем раньше… Да и я, строго говоря, не просил тебя все держать в секрете.

Васькин, несмотря на мои слова, продолжал сокрушаться.

Мы прошлись по двору, мимо детской площадки, где смешно копошились детишки, и вернулись домой. Да, домой… Сейчас у Коли я – как дома. В безопасности…

Васькин аккуратно управлялся с домашним хозяйством. Я даже позавидовал тому, как он быстро соорудил чайный стол. Сахарница, заварочный чайник, чайник для кипятка, чашки на блюдцах, вазочки с конфетами и печеньем – все смотрелось на столе органично, словно занимало ровно те места, которые только им положено по неведомому и загадочному чайному этикету. Мы начали чаевничать. Я с удовольствием отхлебывал из чашки, немного обжигаясь. Коля пил по-детски, из блюдечка, чуть прихлебывая и дуя, чтобы чай быстрее остывал. Странная манера. Давно забытая как будто.

Телевизор, верный соглядатай застолий миллионов российских семей, по привычке болтал сам с собой. Почти везде шли новости. Коля долго путешествовал по меняющимся картинкам каналов, пока не остановился на очень популярной среди либеральной интеллигенции «Оттепели». В прямом эфире транслировали какое-то собрание. Судя по лицам участников, собрались вовсе не поклонники действующей власти. В один момент весь экран заполнила разговаривающая физиономия моего недавнего знакомца Макарова. Ее показывали столь крупно, что можно было разглядеть пористую кожу, небритость, сморщенные мешки под глазами. Когда камера отъехала, стало видно, что Макаров стоит на трибуне и что-то пламенно объясняет собравшимся. Коля сделал погромче. Речи Макарова поражали и обескураживали. Я не мог поверить, что слышу это: «Юрий Громов – жертва государственного террора, преступная власть не простила ему европейского выбора и организовала нападение на него, необходимо организовать фонд для пожертвований на его лечение, вся прогрессивная интеллигенция на стороне мужественного журналиста». Камера отъехала еще дальше, и я с содроганием заметил, что над трибуной, прямо над головой Макарова висит мой большой портрет. Я лишился дара речи. Только переглядывался с Николаем, который, похоже, был так же ошарашен, как и я.

– Вот это да!.. – только и смог я вымолвить, немного оклемавшись.

– Это моя вина. Черт меня побери! Я ведь знал, что у нас информация распространяется быстрее, чем осы от помойки долетают до арбузов. Чего-то подобного я и опасался. Надо было молчать! Зачем я? Зачем?

– Да ты что? Это же так забавно. Глядишь, так и деньжат поднимем, – глумился я непонятно над кем. – Обиженных властью сейчас в беде не бросают.

Коля раздраженно выключил телевизор.

– Клоуны! Все клоуны! – взревел он. – Проклятые шуты. Правда никому не нужна. Все выворачивают, как им выгодно. А народ верит, комментирует в социальных сетях, дискутирует… Бред. Симулякр патриотизма против симулякра либерализма…

– Да ладно! Ты сейчас, что ли, это только понял?

Васькин ничего не ответил. Он сидел насупившись и глядел в пол. На работе он таких эмоций не проявлял.

Требовалось срочно разрядить обстановку и изменить его настроение. За время, прошедшее с прошлого вечера, он по-новому открылся мне. Его помощь я не забуду никогда. Чем бы развеселить его?

Телефон, оставшийся в комнате, известил об эсэмэс. Я пошел глянуть. Наверное, отец.

Боже мой! Нина!

Милый, милый, милый… У меня что-то приключилось с телефоном. Я вся извелась. О твоих делах все знаю. Ничего не понимаю. Буду в Москве завтра. Как прилечу – позвоню.

Там, где Нина, другой мир. Мир, где мое место. Мир, где я хочу быть всегда! Мир, где я обязательно буду. Завтра! Это же прекрасно! Это же все меняет. Ничего нет важнее этого сейчас! Все остальное так мелко по сравнению с этой новостью. Почему она возвращается так спешно? Да какое это имеет значение. Счастье переполняло меня, пенилось, как то шампанское, что совсем недавно мы пили с Ниной на непроснувшемся Крещатике, бурлило, как аккорды в аккомпанементах из ранних сонат Бетховена. Я очень любил эти его ранние сонаты. Романтические и мужественные…

Я возвратился на кухню. Николай с угрюмым видом расстилал диван. Видимо, я начинаю стеснять его. Второй день человеку приходится спать на кухне. Наверное, и Кристина из-за меня сегодня не приехала с ним. Завтра надо решить, куда мне деваться. Скорей бы отец что-то предпринял, хоть как-то сориентировал бы меня…

В дверь настойчиво и резко позвонили.

– Ты ждешь кого-то?

– Нет. Может, Крис? – Глаза его с надеждой блеснули и тут же потухли. – Но она бы предупредила. – А если это… – Теперь уже в его зрачках заполыхал страх.

Он прижал палец к губам, тихонько, чтоб не быть услышанным, подкрался к двери, нагнулся к глазку. Потом выпрямился:

– Хм… Это, похоже, к тебе.

Открывая дверь, он посторонился.

В прихожую вошли мой отец и… Дмитрий Головченко… собственной персоной…

* * *

– Вы? – Моему удивлению при виде Дмитрия не было предела. – Как так?

– Я понимаю, что вы поражены. Я и сам думал, что мы не увидимся в ближайшее время. Если бы все пошло по плану…

– А кто тогда арестован под Киевом?

– Мой двойник. Но об этом после. Мы пройдем?

– Да, конечно. Пап, привет. А как вы нашли меня?

Я был настолько потрясен, что у меня заныло в животе, словно передо мной сейчас стояли те, кому предстоит привести в исполнение страшный приговор надо мной.

Отец, ничего не ответив, обнял меня, крепко прижал к себе, долго не отпускал, а потом только произнес:

– Сейчас мы все тебе расскажем. Не торопи события. И не волнуйся. Главное ты в безопасности сейчас. Спасибо Николаю.

– Хорошо. Не буду. Мне уже спешить некуда. – Он откуда-то в курсе, что моего друга зовут Николай. Я не припомню, чтобы я их знакомил.

Папа заглянул мне в глаза и улыбнулся:

– Плоховато тебе еще? Вижу. Терпи, казак, атаманом будешь.

О чем это он? Вчера я ему сказал, что простужен. При чем тут атаман?

– И все же, как вы узнали, что я здесь? – Я обращался к ним обоим.

Я заметил, что Николай смутился. Вот оно что… Без него и тут не обошлось. Сдается мне, не только с коллективом родного «Ньюс» он сегодня делился известными ему подробностями моей запутавшейся биографии.

Головченко снял клетчатую куртку, придававшую ему некоторую фатоватость, и повесил на крючок. Отец поискал плечики, но, не найдя, открыл шкаф и пристроил там свой плащ.

Николай засуетился, жестами предлагая гостям проходить в комнату:

– Милости прошу. А мы как раз с Юрой чай пили. Присоединяйтесь. Я сейчас все принесу из кухни. В комнате нам всем будет удобней.

– Не надо. Потом, сейчас не до чаепитий. – Отец потер пальцами лоб, вошел в комнату, оглядел неубранную постель, подошел к креслу и по-хозяйски удобно погрузил в него свое крупное тело. Коля за это время принес из кухни стул для Головченко, а сам остался стоять в дверях. Меня почему-то начало знобить. Я сел на постель, но потом лег, закутавшись в одеяло.

– Лежи, лежи… – разрешил отец. – Нас не стесняйся. Теперь все будет хорошо.

– Хорошо бы еще понять, что именно. – Я ожидал совсем не такой встречи с отцом. Не настороженной и не в присутствии посторонних.

– Всему свое время. – Отец придал своему тону загадочность и осведомленность, но вышло как-то беспомощно.

– Коля! – сказал я с укором. – То, что я здесь, им стало известно от тебя?

У Васькина резко покраснели уши и щеки. Папа вступился за него:

– Не вини его. Узнав, что ты залег, как ты выразился, у друзей, я поехал на канал и разыскал Николая. Ну, это было несложно. Добрые люди сказали, что он единственный, с кем ты общался по-приятельски. У тебя хороший друг.

Я посмотрел на Николая:

– А почему, хороший друг, ты скрыл от меня, что отец едет сюда? Да еще и не один.

– О том, что не один, я не знал, – зачастил Коля обиженно. – Я собирался рассказать после того, как ты досмотришь это шоу.

– Какое шоу? – оживился папа.

– Да тут Макаров на «Оттепели» из нашего Юрия делал героя сопротивления режиму… – Коля делано хмыкнул.

– Что вы говорите? – Отец причмокнул губами и покачал головой. – Кто бы мог подумать! Сам Макаров…

Через секунду все дружно засмеялись.

Я успокоил Колю, заверив, что не сержусь на него.

Отец между тем о чем-то задумался. Я всматривался в его черты. Его большой, словно из камня выточенный, ясный лоб, светлые брови, складки под глазами, широкие крылья носа, продольная складка посредине подбородка никак не собирались в облик любимого и родного человека, существуя будто бы по отдельности. Мне хотелось щелкнуть пальцами или свистнуть, чтобы он, как в сказке, превратился в себя прежнего, в моего любимого папу. Его, очевидно, что-то угнетало, и он не мог с этим справиться внутри себя, испытывая мучительный внутренний раздор.

Головченко кашлянул один раз, другой, потом разразился продолжительным сухим кашлем.

– Вы нездоровы? – спросил я его.

– Жить буду, – отшутился Дмитрий.

– Сынок, прости меня за… – Голос отца прозвучал с непривычной для него неуверенностью.

– За что, папа? – оборвал я его.

– За то, что втянул тебя во все это… Ты, конечно же, не приспособлен для таких дел. Ведь я сам тебя так воспитал. Мечтал, чтоб ты был счастливым и выбрал свой путь сам. Без тех сложностей, что сопровождали мою жизнь. Без всей этой политики… публичности…

– Я был бы тебе обязан, если бы ты перестал говорить загадками. – Мне крайне не нравилось, куда он клонил.

– Ты рад, что видишь здесь Дмитрия? – ни с того ни с сего спросил мой папа.

– Очень странный вопрос. Конечно, я рад, что он не в заточении, но, как мне кажется, моя радость – это не то, ради чего мы здесь собрались.

Я сохранял спокойствие из последних сил.

– Василий Дмитриевич! Мы же договаривались, – нервно вступил в разговор Головченко. – Юре пришлось тяжелее, чем всем нам. Давайте к делу. Не надо его терзать.

– Предлагаю прекратить этот фарс. – От отчаяния у меня перехватывало в горле. – Напоминаю последовательность событий. Меня назначили ведущим эфира, сразу отправили в сложную командировку, я старался аккуратно исполнить все, что мне поручили. Вы, Дмитрий, передали мне флэшку с секретной информацией, которую я должен был огласить в эфире. Но по возвращении домой обо мне стали распространять чудовищную ложь и клевету. Сейчас вы пришли сюда. По-моему, нам пора объясниться. Или вам так не кажется? Мне не очень комфортно ощущать, что со мной продолжают играть в кошки-мышки. Тем более что я неважно себя чувствую.

– Коля, у тебя не найдется кофейку? – Отец очень дружелюбно обратился к Васькину. – Что-то кофе захотелось.

– Найдем, Василий Дмитриевич!

Коля слушался моего отца, словно тот был его начальником.

Когда Николай вышел из комнаты, Головченко резко и бесчувственно, как на допросе, огорошил меня:

– Юра, скажите, почему вы не вышли вчера в эфир и где сейчас моя флэшка?

От злости у меня заболели виски. Что произошло со мной, мало кого волнует.

Расценив мое молчание как замешательство, Головченко продолжил наседать на меня:

– Вам запретил Кабанов? Вы ему показали материал заранее? А помните, как я вас просил никому ничего не показывать перед эфиром? Вы исполнили это? – Он поднялся и подошел ко мне близко-близко.

– Я бы все выполнил. – Я отодвигался от него к стенке. – Не надо считать меня идиотом. Когда я узнал о вашем аресте, я решил, что мне необходимо открыть флэшку. Немедля.

– Где это было? – нервно вскричал Головченко.

– У нас дома.

– А… хорошо. – Бывший эсбэушник вздохнул с облегчением. – И?

– На ней ничего не было записано. Обычная пустая флэшка. Меня это поразило, не буду скрывать. Но это так.

– Не может быть. – Головченко повернулся к моему отцу. – Этого не может быть! Где она сейчас?

Тут уже мне потребовалась пауза. А куда она действительно делась? Я судорожно стал вспоминать момент, когда открывал ее дома. Куда я потом ее положил? Вдруг она осталась в пальто, которое украли эти негодяи? Или в пиджаке? Мелькнула слабая надежда, что я положил флэшку во внутренний карман рубашки. Бывало, я засовывал туда что-то нужное, а потом забывал об этом и никак не мог найти.

Острый взгляд Дмитрия почти физически травмировал меня. Я не мог уже лежать и спустил ноги на пол. Головченко сделал шаг назад.

Вошел Николай с чашкой кофе в руках. На его появление никто не прореагировал.

Если я сейчас не найду флэшку, то ничем не докажу, что она была пуста. Это катастрофа.

– Коля! А где рубашка, в которой вы меня подобрали?

– Рубашка? Крис вчера ее в стиралку бросила. Она сушится сейчас.

– А там в кармане ничего не было, не помнишь?

– Сейчас посмотрю. Она вроде выкладывала что-то.

Через некоторое время Васькин вернулся в комнату, неся на ладони флэшку. Ту самую. Дмитрий выхватил ее у Коли и кинулся к компьютеру, стоявшему в углу.

– Он запаролен? – нетерпеливо спросил Головченко.

– Нет. – Николаю сейчас не позавидуешь. Ему никто ничего не удосуживается объяснять.

Дмитрий вставил флэшку. Папа повернулся так, чтобы видеть монитор.

Результат ничем не отличался от полученного мной вчера утром. Пустота!

– Вот оно в чем дело. – Он закусил губу. – Василий Дмитриевич. Там действительно ничего нет. Юра, ты точно ее не открывал нигде и никому не показал до вчерашнего утра?

– Нет.

– Давайте решать, что теперь делать. – Дмитрий вернулся на свое место и выжидательно посмотрел на отца.

То же мне, командир нашелся.

– Для начала мы должны все рассказать Юре.

– Погоди, погоди. – Отец словно очнулся. – Коля! Ты сказал «подобрали»? Что это значит?

– На меня напали, папа. Прости, я соврал тебе насчет болезни. Меня избили, отняли одежду, деньги и документы. Если бы не Николай, все могло бы кончиться куда хуже. Он забрал меня полуживого, и вот теперь я, как видишь, иду на поправку.

– Боже правый. – Отец опустил лицо на руки и какое-то время так и оставался.

Я не собирался укорять отца за то, что, пока он разыгрывал хитроумную партию, его сын чуть не погиб. Но уж вышло как вышло…

Было видно, что отец поражен и очень сочувствует мне.

Скрывать от меня ему больше было нечего. Равно как и Дмитрию. Ну что ж, я вас слушаю, господа конспираторы…

Через какое-то время картина действительно стала проясняться…

* * *

Начал Дмитрий Головченко.

Из его рассказа я вынес следующее…

После того как Янукович фактически предал свои правоохранительные органы и спецслужбы, заключив под давлением Евросоюза и Штатов соглашение с оппозицией, которое никто и не собирался выполнять и которое окончилось позорным бегством президента из страны, Дмитрий Головченко, как и многие другие офицеры СБУ, попал в отчаянное положение. Их обрекли на убой, не оставив никакого прикрытия. И не только их, но и их близких, и вообще все, кто не принимал перемен. Нацики и правосеки безнаказанно вели охоту на людей. У Дмитрия в те дни погиб брат, тот самый, который ценой своей жизни спас от поруганий бандеровцев икону, так сильно поразившую меня в их доме под Киевом.

Подразделение под руководством Дмитрия на протяжении долгого времени отслеживало перемещение иностранных агентов, фиксировало их контакты с лидерами оппозиции, анализировало диппочту и в конце февраля готовилось доложить руководству о результатах своей работы, которые были действительно сенсационными. И что? Теперь все это достанется новому главе СБУ Наливайченко, который особо и не скрывал своей связи с американцами. Этому не бывать – постановили Дмитрий и его соратники. Они распорядятся всем этим по своему усмотрению. Оставалось только ждать, что кто-то прекратит весь этот кошмар и они вернутся на службу. Но ничего не менялось. Наоборот, становилось только хуже. Отсиживаться дальше было бессмысленно. И Дмитрий принял решение придать гласности добытый ими с помощью внедренных агентов план США по втягиванию России в войну на Украине. Он заключался в том, чтобы сначала устроить бойню в Крыму с участием крымских татар, а затем с помощью провокаций и массового убийства русских на Юго-Востоке заставить Россию ввести на Украину свои войска. С этой целью их агенты влияния в окружении Януковича убедили его, что он должен официально обратиться к России за военной помощью. По их замыслу, как только Россия введет войска, НАТО начнет операцию по освобождению Украины. Весь мир ополчится на агрессора, и с Россией будет покончено и экономически, и геополитически. Головченко заставляло торопиться еще и то, что, ежедневно наблюдая за происходящим, он видел, как американская задумка хоть и не очень гладко, но все же неуклонно осуществляется. Дмитрий полагал, что, если разоблачения будут исходить от него, пропагандистская машина Запада приложит все усилия к тому, чтобы ему никто не поверил. А самого его постараются ликвидировать как можно скорее. И тогда он придумал рискованный, но оригинальный, как ему тогда виделось, ход. Надо устроить дело так, чтобы информацию в рамках собственного расследования обнаружил журналист из России. Согласно его расчетам, это придаст ей убедительности и америкосам придется отказаться от своих чудовищных замыслов. Но как выйти на русских? Один неосторожный шаг, неправильно выбранный человек для контакта – и его вычислят. Головченко стал перебирать все свои прошлые связи, анализировать, сколь они надежны, и пришел к выводу, что лучше всего действовать через сотрудника посольства России на Украине Геннадия Сидельникова, его коллеги из российской разведки. Прежде он проявлял себя как надежный и добросовестный партнер. Оставалось только уяснить, готов ли он пойти на контакт без согласия своего начальства. Вмешательства руководства российских спецслужб Головченко боялся больше всего. За последние двадцать пять лет в ФСБ, равно как и в другие спецслужбы республик бывшего СССР, проникло много сомнительных людей. Не исключено, что они дослужились до больших постов. Как они распорядятся добытой управлением Головченко информацией, наверняка не скажешь.

Бывшие сотрудники Головченко взяли Геннадия Сидельникова под наблюдение, чтобы прояснить его нынешние ориентиры. В принципе, Дмитрий не сомневался в Гене, но лишний раз убедиться не мешало. Знакомясь с донесениями нелегальной наружки, он удостоверился, что никаких роковых изменений с Геннадием не произошло. Внешне он носил маску человека, который интересуется политикой только по служебной необходимости, но на деле очень внимательно следил за всеми нюансами политического процесса на Украине. Каких-либо признаков того, что он ведет двойную игру, замечено не было. После возвращения Крыма в Россию у Головченко уже не оставалось выбора. ЦРУ ставило перед спецслужбами хунты задачу как можно активнее разоблачать тех, кто занимал высокие посты при прежнем режиме. А Дмитрий считался в старом СБУ очень влиятельной фигурой. Тянуть больше было нельзя. Головченко встретился с Геной, сообщил ему, что обладает бесценной информацией, ради которой необходимо обеспечить приезд в Киев российского журналиста. Желательно, чтоб это был малоизвестный репортер, не привлекающий особого внимания. Выслушав Головченко, Гена сказал, что этот план выглядит слишком сложным. Ведь он сам может передать материалы на российское ТВ. Но бывший эсбэушник настаивал на своем, поставив Гену перед фактом: если дипломат не принимает его предложения, то лучше им обоим забыть об этой встрече. Гена попросил два дня, чтобы подумать, а потом вышел на контакт. Дипломат-разведчик предложил провернуть это дело через Администрацию Президента РФ, которая поддерживает теснейший контакт со всеми влиятельными российскими СМИ. Дмитрий согласился. А сам поручил своим следить за тем, чтобы все прошло гладко.

– И как все прошло? – Я, до этого слушавший Дмитрия очень внимательно, не удержался от язвительного вопроса.

– По их наблюдениям, в Киеве все развивалось нормально. Но они вынуждены были вести себя осторожно, поэтому слежка за Геннадием велась не круглосуточно.

– Они и за мной следили?

– Только в тех случаях, когда с вами рядом находился Геннадий. Привлекать внимание отдельно к вам я посчитал крайне неосмотрительным. Вы должны были выглядеть эдаким простачком, выскочкой, таким, какого не пошлют на действительно серьезное дело.

Я перевел взгляд на отца. Судя по всему, теперь настала его очередь.

Но он молчал.

– Дмитрий, а это ваша идея, что этим простачком, не вызывающим подозрений, буду именно я?

– Нет. Но когда меня известили об этом, я полностью это одобрил. Конечно, это несколько нарушало замысел по части вашей неприметности, но участие в деле Василия Дмитриевича перевешивало все остальное.

– Ну что же! Теперь, когда не тайна, что все эти дни вы оба дурили меня с завидным усердием, я хотел бы услышать тебя, отец.

* * *

– Это должно было не так кончиться, сынок… Все задумывалось как твой триумф, понимаешь? Я знаю твой характер. Если бы ты обо всем был осведомлен заранее, дело могло бы не выгореть. Ты слишком много рефлексируешь, извини меня, конечно. Надо было использовать тебя как можно эффективнее.

– И получилось?

Отец насупился. Ответить на это ему было нечего.

– Но что-то пошло не так! Да? Кукла сломалась?

– Не кричи. Тебе нельзя волноваться.

– Ты соображаешь, что ты несешь? Предлагаешь мне не волноваться в тот момент, когда меня в деталях информируют о том, что держали за дурака. Оказывается, я был частью плана по спасению мира, но завершилось все тем, что меня оболгали, куча людей от меня отвернулась и проклинает на каждом шагу, а типы, которых я ненавижу, возводят меня на пьедестал и даже предлагают собирать деньги на мое лечение.

– Выслушай меня… Коля! Вскипяти ему чаю, он дрожит весь.

Васькин убежал на кухню.

– Несколько дней назад меня вызвал к себе Максим Крестовский из Администрации Президента. – Он произносил каждое слово таким тоном, будто именно оно, а не какое другое, служит его оправданием. – Я удивился. Мы и знакомы-то с ним довольно шапочно. Нас не связывали никакие общие проекты. Сфера моей деятельности никак не пересекалась с его.

– Теперь понятно, почему меня показывали Крестовскому на презентации Примусова. А я-то все гадал, зачем он тебе привет передавал?

– Дослушай меня. Не перебивай! Как только я вошел в кабинет Крестовского, сразу же пожалел об этом. Кто, ты думаешь, сидел у него? Эта скотина Кабанов. К таким, как он, ничего нельзя испытывать, кроме брезгливости.

При упоминании Кабанова мне чуть не стало плохо. Скотина! Ведь когда он отправлял меня в Киев, у них с Ларисой были уже куплены билеты в Прагу. Не забуду ему этого. Как так можно?!

– Я не пожал протянутую им руку. Просто кивнул. Но он ничем не выказал обиду, будто ничего не произошло. Крестовский вел себя на удивление вежливо. Сначала долго выспрашивал, как у меня дела, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, как здоровье моих близких и т. д. Одним словом, напускал тумана. А я все ждал, когда он объявит, зачем меня пригласил. Интересно, что Кабанов смотрел все это время на меня так восторженно, словно всю жизнь только и ждал встречи со мной, чтобы взять автограф. Чертов индюк! Завершив прелюдию, Максим Петрович перешел к делу. Перво-наперво он принялся мирить нас с Кабановым, мотивируя это необходимостью в сложный для России момент объединиться всем представителям элиты. Я, конечно же, держал в уме, что ты работаешь на канале Кабанова и что Крестовский не может об этом не знать.

Я согласно кивнул. Кажется, отец подходил к самому тяжелому для себя месту.

– Понятно, что Крестовский пригласил нас не только для того, чтобы помирить. Я терпеливо ждал, что же последует дальше. Гадал, в чем истинная цель Максима. Но то, что в итоге услышал, не скрою, поразило…

Я, видя, как отцу тяжело, решил прийти ему на помощь:

– Папа! Не мучайся. Позволь мне закончить. Крестовский, как нетрудно догадаться, – это тот человек из Администрации, на которого вышел Гена и донес до него идею с «неприметным журналистом». А хитроумный Максим гениально развил ее: если этим лопушком будет сын политика, известного своей непримиримостью к украинским националистам, эффект будет не просто заметным, а фантастическим. Ради этого меня, гадкого утенка-редактора, решили превратить в сказочного принца-эфира. Прав я?

– В общих чертах. Но гадким утенком тебя никто не называл. Кабанов отрекомендовал тебя как очень талантливого человека, достойного сына своего отца. Он еще рассуждал о генерале Раевском, вышедшем под французскую картечь вместе с сыновьями.

– В общем, они уговорили тебя дать разрешение на мое использование, а ты в свою очередь убедил себя, что все это пойдет мне на пользу.

– Имей в виду, меня не поставили в известность, что твоим источником будет Дмитрий. Я об этом узнал только сегодня. Не думаю, что и Крестовский с Кабановым были осведомлены на этот счет. Гена вполне мог внушить им, что анонимность источника – залог успеха всей операции. Собственно, если он так сделал, в этом есть логика. И еще одно… Тогда словно некий голос обязал меня: твоему сыну пора послужить Отечеству.

– Не знал, что ты слышишь голоса.

– Сейчас, понимаю, это покажется смешным, но у меня не было никаких сомнений, что все пройдет успешно. Ты осуждаешь меня?

– Не знаю, папа. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться.

– Времени у нас нет, – Дмитрий привстал со стула, – разбираться надо сейчас.

– Хорошо, а кто тогда запустил эту чушь, что я якобы сдал вас, Дмитрий, украинскому СБУ? Не Крестовский же с Кабановым?

– У меня нет никаких доказательств. Но здесь за версту торчат уши украинских медийщиков. Сейчас у нас там полный информационный беспредел. Все что угодно кому угодно можно приписать. Ставка очень простая. Пока заведомую ложь будут опровергать, многие в нее поверят. Всякий удар по репутации таких политиков, как ваш отец, для них успех.

По его вялому тону я понял, что эта тема его волнует меньше всего.

– Только вот с моим арестом промашка вышла. Они и сейчас уверены, что я нейтрализован.

– А тот человек, что арестован вместо вас, выдержит?

– Выдержит. – Дмитрий чуть заметно нахмурился.

Я вспомнил залитое кровью лицо мужчины, которого выводили под телекамеры из избы.

Вошел Коля. Он приготовил чай для всех, а также нарезал бутербродов. Эта чайно-бутербродная пауза была как нельзя кстати. Больше никто никого не обманывал и не вводил в заблуждение.

– Расскажи еще раз, как на тебя напали? – Отец дожевал бутерброд и теперь запивал его чаем.

– Я уже говорил. Думаю, это никак не связано с нашей историей. Обычное хулиганство. Там район такой неспокойный…

– Какой район? – насторожился отец.

– Перово.

– Подожди, подожди… А что ты там делал? Ведь Лариса уверяла меня вчера вечером, что вы не виделись. Ты шел к ней? Или не застал ее дома?

– Я шел от нее.

– Ничего не сходится. Вы поссорились?

– Нет. Просто Лариса тебе соврала.

Выражение лица отца сейчас напоминало гримасу ребенка, столкнувшегося с чем-то, что недоступно его пониманию.

– Не бери в голову. Потом как-нибудь расскажу. Лучше ответьте мне на несколько вопросов. Вы оба.

– Спрашивайте все, что считаете нужным. – Дмитрий не мог не догадываться, что в основном мои вопросы будут адресованы ему.

– Ваш арест, вернее, арест вашего двойника – это тоже часть вашего плана?

– Не совсем. Когда мои ребята доложили мне, что ищейки Наливайченко идут по нашему следу, подбираясь все ближе и ближе, мы решили использовать старый трюк с двойниками.

– А откуда они взялись, эти двойники?

– Такова специфика нашей работы.

– Это же живые люди!

– Они знают, на что идут. Позвольте уж мне не раскрывать всех нюансов нашей профессии. Слушайте дальше. Я все же не ожидал, что одного из двойников арестуют так быстро. А то, что вы не вышли в эфир, – просто убило меня. Я понял, что мне необходимо во что бы то ни стало как можно скорее найти вас и Василия Дмитриевича. Ребята из Донбасса помогли мне пересечь границу. И вот я здесь.

– А что Гена на этот счет думает?

– Я не выходил на связь с ним после того, как вы улетели из Киева.

– Почему?

– Это было бы ничем не оправданным риском.

– А ехать сюда не риск?

– В значительно меньшей степени.

– Вы не боитесь, что вас здесь кто-нибудь опознает и фокус с двойником откроется?

– Ну, я стараюсь вести себя осмотрительно. – Он улыбнулся с мальчишеским озорством.

– Хорошо, но остается еще одно невыясненное обстоятельство. Почему в Киеве пропал мой оператор, Славик Раппопорт?

* * *

Подобранные дядюшкой Кристины лекарства действовали на меня с чудодейственной быстротой. Видимо, Сергей Викторович был действительно уникальным специалистом. Сегодня я проснулся почти здоровым. Солнце, пробивавшееся через шторы, поднимало настроение.

Возможно, Нина уже в Москве.

Отец и Дмитрий вчера уехали далеко за полночь. Перед самым их отъездом выяснилось, что папа привез мне одежду и все необходимые предметы мужского обихода вместе с загранпаспортом, слава богу, нашедшимся дома.

Коля за вечер так прикипел ко всем нам, что, по-моему, даже расстроился, когда его нежданные гости решили отправиться восвояси.

Отец попросил его потерпеть меня еще одну ночь.

– Я бы мог забрать Юру домой, но его сейчас лучше без надобности не дергать. Ты молодец! Неизвестно, что бы случилось с ним, не помоги ты ему. – Он запросто рассуждал обо мне в третьем лице. – Ты, конечно же, не нуждаешься в предупреждениях о конфиденциальности всего того, что тебе сегодня довелось выслушать. Ты взрослый и умный человек. Тебя это, по большому счету, не касается. Забудь все.

Коля деловито кивал в ответ. Отец, судя по всему, остался им доволен. Даже похлопал по плечу.

Судя по звукам, Николай уже пробудился и теперь хлопотал у плиты, стараясь не особо шуметь.

Я окончательно проснулся и посмотрел на большие часы, висящие на стене напротив кровати. Семь тридцать утра. Спал я не так уж долго, а выспался на славу. Сегодня мне предстоит насыщенный день. Я хоть и обещал отцу не вылезать из кровати до самого вечера, но выполнять это обещание, естественно, не собирался. Ведь сегодня в Москву прилетает Нина…

Я повернулся на бок. Кровать звучно заскрипела.

Коля, догадавшись, что я уже не сплю, крикнул:

– Через десять минут будем завтракать!

Сегодня вечером мы с Дмитрием отправляемся в Киев…

Вчера, детально обсудив и взвесив все, что произошло в последние дни, мы пришли к выводу: распознать, кто ведет против нас игру и кто украл информацию, можно только в столице Незалежной. Там можно найти хоть какие-то следы, зацепки, улики. Вариант, что флэшку подменили уже в Москве, никто не рассматривал. Не отца же с матерью и бабушкой в этом подозревать!

Отец до последнего не принимал этой идеи, но в итоге вынужден был согласиться.

На мои вопросы о том, какие у них есть версии исчезновения моего оператора, и отец, и Дмитрий лишь растерянно пожимали плечами. Он никому не мог мешать. Но тем не менее он пропал. Почему? То, что мы наснимали в Раде и потом на улицах города, никак не могло стать целью неизвестных злоумышленников. Что искали у него в номере? Куда он делся? Если бы его похитили, то давно бы уже озвучили требования.

Ответы на эти, как и другие вопросы мог дать только город над Днепром. Кто знает, может быть, когда мы разберемся в ситуации с Раппопортом, отыщется ключ и к решению всей задачи.

Когда я высказал тревогу, что Дмитрия арестуют прямо на границе, он парировал:

– Даже чокнутым националистам не придет в голову арестовывать одного и того же человека дважды. А вы на Украине для многих теперь желанный гость! Разумеется, кроме тех, кто играет против нас.

– А без него не обойдетесь? Шерлок Холмс из него так себе, – попробовал все же переломить ситуацию отец.

– Я бы рад. Но никак не получится. Он там необходим, – строго и чуть печально ответил Дмитрий.

Когда отец смирился с тем, что решение о нашем совместном с Дмитрием отъезде не подлежит пересмотру, он соединил меня по телефону с мамой. Предварительно он предупредил меня, что мама во многое посвящена. И, конечно же, как только Головченко объявился в Москве и вышел на него, он тут же дал ей знать, что никакого предательства я не совершал и все это хорошо организованная провокация. Мама, судя по голосу, держалась бодро. Вероятно, папе удалось ее убедить, что все под контролем и чересчур волноваться за меня нет необходимости. Отец заранее попросил, чтобы я не травмировал ее новостью о моем скором отъезде в Киев. О нападении я ей также рассказывать не стал.

Все то, что мы обсуждали с Дмитрием и отцом прошедшим вечером, сейчас, утром, еще не уложилось в голове.

Со слов Дмитрия, его люди почти не выпускали Геннадия из виду, за исключением тех моментов, когда опасность того, что их обнаружат, была слишком велика. Значит, их «опека» распространялась в это время и на меня. Как относиться к его заявлениям, что персональная слежка за мной могла бы привлечь ко мне ненужное внимание и всполошить спецслужбы хунты? Если Головченко так дорожил своей флэшкой, пошел бы он на то, чтобы оставить без присмотра русского простофилю-журналиста, носившего ее в кармане? Слабо верится. Чем опаснее слежка за мной, а не за дипломатом-разведчиком? Ведь если бы его людей рассекретили, то сразу бы взяли. И кого они вели в тот момент, а кого нет, существенного значения не имело бы.

Лариса за вчерашний день не позвонила мне ни разу. Это могло означать только одно: она догадалась, что я раскрыл ее измену, и избегает объяснений со мной. Почему-то вдруг меня взволновало, как она объяснит своим родителям мое исчезновение из ее жизни. Все же я привык к ним, к ее старикам. Ничего плохого они мне не сделали.

В жизни так много необъяснимо-грустного.

Еще я подумал, что теперь и ее связь с Кабановым может завершиться. Ведь вряд ли из-за нее он разведется. А она начнет требовать. Меня-то больше нет.

Как же все же мерзка бывает жизнь…

Несмотря на камлания канала «Оттепель», меня никто вчера не разыскивал, не добивался интервью, не терзал вопросами. Информационный ритм последних месяцев репортеров, видимо, утомлял. Или они и пальцем не шевелят без указаний медийно-кремлевского начальства. А начальству этому сейчас просто необходимо вывести меня из-под зоркого взгляда общественности. И с родного канала мне не звонили. Кабанов, видимо, запретил сотрудникам поддерживать со мной связь, дабы моя версия событий не смутила их окончательно. Трусит, что его сделают крайним за провал операции. Меня наказывали изоляцией. Как бы Васькин не пострадал из-за меня! Надо напомнить отцу, чтобы он его прикрыл. Надеюсь, его влияния хватит, чтобы защитить порядочного человека, принявшего такое искреннее участие в судьбе его сына.

Я подошел к окну. Блочные дома словно подобрались, как немолодые люди подбираются при необходимости произвести впечатление. Я покрутил головой, сделал упражнения для шеи. Голова ни капельки не болела.

Яичница, приготовленная моим благодетелем, показалась мне невероятно вкусной. Я спросил его, как поживает Крис. Он суховато ответил, что все в порядке. Я внес в его жизнь некий беспорядок. Дай бог, чтобы у него все было бы хорошо.

Где сейчас Нина? Уже прилетела? Я предполагал, что она не станет оттягивать нашу встречу. С несвойственной мне прежде жгучей ревностью я разволновался из-за слишком долгих пауз между ее вчерашними смс, а ее оправдания вдруг потеряли свою убедительность. Какие еще проблемы с телефоном? Скорей всего, ей было не до меня. И это несмотря на то, что все каналы соревновались в новостях обо мне. Я отыскал ее последнюю эсэмэску. Я извелась… Ничего не понимаю. Пожалуй, я несправедлив к ней. Слишком мнителен и слишком хочу ее увидеть. Она действительно беспокоилась обо мне.

– Какие на сегодня планы? Я отгул взял. Так что в твоем распоряжении. – Коля мыл тарелки и вставлял их в сушку.

– Я жду одного звонка. От этого будет зависеть мой план. Но ты, если хочешь, занимайся своими делами. Мне уже намного лучше. И я не нуждаюсь в присмотре. Ты и так потратил на меня столько сил, что я твой должник навеки.

– Перестань. Так бы каждый поступил.

Я порывался сказать ему что-то еще хорошее, но телефон зазвонил. Это она? Нина? Сердце ходило ходуном.

– Привет. Я прилетела. И вот сразу звоню тебе. О тебе столько передают. Читала в самолете в сегодняшней газете, что на тебя напали. Ты серьезно пострадал?

Какой желанный голос!

– Привет. Пострадал, но не очень. На меня напали обычные хулиганы. Ничего политического. Ударили по голове и ограбили. У нас это не такая уж и редкость. Но сейчас я здоров и хочу тебя видеть. Очень-очень!

– А что с Головченко? Неужели это ты его выдал? Или СМИ, как всегда, преувеличивают?

Что-то подсказывало мне: не надо ее во все посвящать, тем более по телефону. Она все-таки участвует в украинских ток-шоу. Я, конечно, безгранично доверяю ей, но все же.

– Мягко говоря, немного преувеличивают. Но это не имеет особого значения. Расскажу при встрече. Когда мы увидимся? Ты сейчас куда?

– Куда скажешь.

Такого поворота я не ожидал. Она готова ехать, куда я скажу? Гордая и неприступная Нина Демина?

– Давай пообедаем… – я судорожно вспоминал какое-нибудь особое место, но как назло ничего не приходило в голову, – в «Жан-Жаке» на Никитском.

– О, отлично. Там так все просто и мило. Сейчас беру такси и мчусь туда. Тебе правда лучше?

– Правда.

Бывший невольным свидетелем моего разговора Николай деликатно ничего не стал у меня выспрашивать, но, естественно, догадался, что я собираюсь уходить. Вряд ли он понял, с кем я говорю. А если бы ему открылась правда, то рот бы он разинул от удивления уж точно.

– Еще кофе?

– Давай. Слушай, а включи телик? Что-то я соскучился сам по себе.

– Смотри, что хочешь. – Он протянул мне пульт.

Я предвкушал что-то занимательное. Теперь, когда у меня сложилась достаточно ясная картина происходящего, когда от меня перестали скрывать, какую мне отводили роль в замыслах мирового масштаба, информационное вещание больше не вводило меня в транс. Пожалуй, что и вызвало азарт. Что же еще обо мне сегодня соврут? Я готов был ко всему. И все же меня ожидала неожиданность. Новости были посвящены чему угодно, только не мне. Подробно рассказывалось об очередных жертвах АТО, об агрессивных заявлениях Турчинова, потасовках в Раде, о гнусных выходках Ляшко и о многом другом. Много места уделялось вконец испортившимся отношениям России со Штатами и Евросоюзом. А я? Я потерял актуальность. Наверное, газеты, вечно опаздывающие с новостями на день, сегодня еще что-то опубликуют обо мне. Ведь Нина же читала где-то. Или на борту ей дали вчерашний номер? Даже обидно как-то. Так быстро слава прошла… Потом я обрадовался. Пусть немного отдохнут от меня. Возможно, мне еще удастся напомнить о себе. Мы же с Головченко вечером едем в Киев.

События последних дней так сильно изменили меня, что я больше не тяготился прошлым. Прежние страхи превращались в мусор, который осталось только вымести начисто.

И я был уверен, что это у меня получится.

Уходя, я договорился с Николаем, что вернусь около шести. Головченко должен был забрать меня в семь. Мать городов русских снова ждет нас. Но не как сынов, а как претендентов на то, чтобы сгинуть в ее могучей тени.

* * *

Я приехал в «Жан-Жак» немного раньше назначенного срока и сразу приметил столик в дальнем зале. Там нам будет уютно. В помещении все иные шумы перекрывал голос Эдит Пиаф. В принципе, я не такой уж ярый ее поклонник, но сейчас ее страстная хрипота была мне по душе, нагоняла пленительный воздух какой-то другой жизни, где все дышат полной грудью и никого не страшатся. Здесь использовали бумажные белые скатерти, и это придавало заведению немного легкомысленный тон. Я позвонил Нине, чтобы узнать, далеко ли она. Моя любимая девушка уже подъезжала, что меня несказанно обрадовало. Побыстрее бы обнять ее… Как много мне надо ей поведать… Я даже чувствовал себя немного виноватым перед ней за то, что она еще ничего не знает о моих злоключениях.

Я поглядел на себя в одно из зеркал, которых в «Жан-Жаке» множество. Это лицо за вчерашний день успело, наверное, многим поднадоесть. Однако здесь в меня никто пальцами не тыкал и не окликал. Да и народу тут сейчас немного.

На полках вдоль стен красовались винные бутылки, как вытянутые, так и пузатые, с наклейками разной величины. Можно было представить, что это строй готовящихся к бою солдат перед какой-то невиданной бутылочной войной. Сами стены, выкрашенные в мягкий красный цвет, выделялись элегантным французским декором. Неудивительно, что Нина любит это место. В нем все необычное и другое. Куда мне повести ее после обеда? Вот это вопрос! Почему я это не предусмотрел? Да уж! Все-таки последствия удара по голове еще сказываются! Домой я ее, по понятым причинам, пригласить не могу, к Николаю – свинство. Снимать номер в отеле – верх пошлости. Да и я никогда этого не делал.

Она, постукивая каблуками, спустилась по ступенькам. Сразу же заметив меня, подошла, улыбаясь.

– Привет! – Она положила сумку на лавку.

– Привет. – Я помог ей снять пальто.

Она осталась в темно-синем брючном костюме.

Я вернулся к столу, сел рядом, поцеловал ей руку.

– Как же я по тебе соскучилась. – Она сжимала мне лицо руками и пристально всматривалась. – А ты?

– Я тоже. – Когда она рядом, все сразу становится таким легким, ясным, точным.

– Ты очень голодный?

– Нет, не очень.

– А выпить тебе можно?

– Думаю, что нет. Хотя пятьдесят граммов коньяка не помешают… – зачем-то сказал я.

– Предлагаю по чуть-чуть – и поехать ко мне. – Нина одновременно демонстрировала воодушевление и деловитость. – Я сейчас вызову такси.

Наверное, глупо было спрашивать, где сейчас ее супруг и дети, но я все же спросил. Она совершенно спокойно ответила, что Федя и ребята на Сейшелах и прилетят только завтра.

В такси мы беспрерывно целовались, чем, по-моему, изрядно смутили немолодого водителя.

Мы подъехали к сталинской высоте на Котельниках. А мы ведь почти соседи…

В лифте мои руки утратили всякий стыд, а она напряглась, как натянутая тетива, в ожидании, когда лучник наконец отпустит ее.

В этот раз я еще острее почувствовал, как она истосковалась по телесной любви. Между нами больше не существовало никаких границ и условностей.

Кровать в ее спальне была такой огромной, что чуть не пробудила во мне ревнивые видения, но я взял себя в руки. Глупо в миг такого счастья мучиться размышлениями о том, с кем она тут еще занималась любовью.

Мне никогда не было и, наверное, не будет так хорошо, как в эти минуты.

– Слушай. Я тут давно не была. В холодильнике пусто. Я закажу что-нибудь. Ты не против суши?

Она ушла, потом присела рядом со мной:

– Ты такой красивый…

Я привлек ее к себе. Она только этого и ждала.

Звонившему в домофон посыльному пришлось подождать чуть больше, чем он рассчитывал.

Когда мы пробовали суши, Нина попросила меня рассказать, что же все-таки произошло со мной за эти два дня без нее.

За время моих откровений у нее несколько раз звонил телефон, но она каждый раз сбрасывала звонок. Умолчал я только о том, что снова собираюсь Киев. Не имел права выдавать тайну, связанную с другими людьми. Что-то надо придумать по поводу того, куда я вечером уеду.

– И что ты намерен предпринять? Этот бред не может продолжаться бесконечно. – Она ловко зажала палочками ролл и окунула его в малюсенькую мисочку с коричневым соусом.

– Честно говоря, не знаю. Любить тебя… Больше ничего в голову не приходит…

– Тебя выгонят с канала, если ты не оправдаешься. Может, мне позвонить кому-нибудь, чтоб тебя взяли куда-нибудь? Без работы плохо.

– Нет. Не надо. Я решу все сам. Надо только во всем разобраться. А ты что планируешь? Мы, кажется, оба с тобой в перспективе безработные.

– Мне предложили работу на украинском канале ТСН.

– На ТСН? Это же канал Коломойского. Разве не так?

– Так.

– Надеюсь, ты отказалась? Он же ненавидит Россию. И вообще…

– Он не ненавидит Россию. Это сложнее. И я не отказалась.

Мне стало дурно.

– Милый. Не переживай. Понимаешь, я украинка. Я должна быть со своим народом. Там… Нельзя позволить его оболванить. У меня будет возможность хоть что-то сделать, что-то изменить.

– Да кто же тебе даст?!

Как отговорить ее? Боже! Какой я идиот, ведь она запросто может выдать украм информацию о том, что вместо Головченко арестован другой человек. Да и многое другое.

– Ты боишься, что через меня произойдет утечка? Зря! Я люблю тебя и не сделаю тебе плохо. Хоть я и ненавижу таких, как Головченко. Янукович и его приспешники изнасиловали весь народ. Я верю, что когда-нибудь в России это поймут. Янукович никогда не был другом России. Он – бандит. Ну, в общем, не будем об этом. – Она задорно улыбнулась. – Главное – это наша любовь и наше будущее.

– Извини, а как ты его представляешь?

– Очень просто. Завтра я объявлю мужу, что развожусь с ним и забираю детей в Киев. Он давно к этому готов. Мальчишек я ему не буду запрещать видеть. Пусть сам решает, сколько ему нужно времени на общение с ними. Жить у меня, слава богу, в Киеве есть где. Да и в Москве.

– Погоди, погоди, ты хочешь, чтоб я переехал в Киев?

– Как тебе будет угодно! У меня контракт на год. Поначалу будешь приезжать ко мне, а я – к тебе. А потом как-нибудь устроится.

– Как у тебя все складно.

– Так оно все и есть. Я столько лет сама усложняла свою жизнь. Больше не собираюсь.

– А муж даст развод?

– Думаю, да. Я желаю ему всего лучшего. Все обиды теперь растворились. Надеюсь, он будет счастлив с моей троюродной сестрой. Она, кстати, внешне весьма похожа на меня.

Я чуть было не сказал «я знаю». Когда-нибудь я обязательно поделюсь с ней своим детским помешательством на ее троюродной сестре Наташе Клюевой. У нас не будет никаких тайн друг от друга…

Каждый раз мы занимались любовью все нежнее, хотя, казалось, нежнее невозможно.

На дорожку мы выпили по чашке прекрасного свежесваренного кофе.

– А с Макаровым ты меня изрядно насмешил. Надо же… В Киеве он извел меня. Собирался тебя уничтожить. А тут… Фонд по сбору средств на твое лечение. Ха-ха!

– Имей в виду, публика, с которой ты собираешься связаться…

– Как и всякая другая. Ни больше, ни меньше.

– Ты мне, кстати, так и не рассказала, что там у тебя на самом деле произошло с крымскими сюжетами?

– А… Тут все банально. Кабанов сам настоял, чтобы я их включила в программу. А потом раздул из этого историю. Да и еще орал на меня так, что стены тряслись.

– Вот гад. А почему? Как думаешь?

– Уже полгода ходили разговоры о том, что акционеры меня назначат на его место. Вот он и решил упредить ситуацию. Но он зря старался. Я сама собиралась уходить. На шоу Рудольфа я не лгала. Мне надоела до смерти моя жизнь. И я мечтала ее изменить. Да и мама хворала все чаще. Рано или поздно все равно пришлось бы перебраться к ней поближе. А теперь у меня есть ты. Так что… Мечты сбываются.

– А Коломойскому тебя Хороводский порекомендовал?

– Да. И я ему очень признательна за это.

Часть пятая

* * *

В Киев мы приехали ближе к вечеру. Довольно долго простояли на границе. Я очень нервничал, как мы пройдем досмотр, но никакого подозрения ни я, ни Дмитрий у пограничников не вызвали. Машины с украинскими номерами проверяли не так пристрастно, как с российскими. У нас, разумеется, были украинские.

Около поворота на Нежин на посту ГАИ выстроилась очередь из русских машин. Как я успел увидеть, от водителей требовали вытащить все из салонов и багажников. Вид у незадачливых автолюбителей, тронувшихся не туда и не в то время, был испуганный и несчастный. Кое-где на обочинах попадались люди с плакатами «Путин оккупант». Можно было подумать, что они ждут, пока Владимир Владимирович проедет мимо них.

Головченко зашифровался отменно: борода, усы, хриплый прокуренный голос, очки в толстой недорогой оправе. Никто бы никогда не признал в нем одного из бывших руководителей СБУ. Документы у него были, само собой, чистые, на гражданина Украины Дмитро Рыбчинского. Показывая их на украинском контрольно-пропускном пункте, он закашлялся с отчаянным бессилием больного туберкулезом, чем невольно заставил пограничника поспешить. Мои документы также особых вопросов не вызвали. Меня никто не узнавал. Работы на границе сейчас хоть отбавляй. Новости некогда смотреть…

Киевские новостройки мало чем отличаются от московских. В типовой архитектуре каждого дома заложена какая-то уродливая бесприютность, а в провалах между ними заключена вся несправедливость жизни в бедных районах.

Множество птиц примостилось на косых проводах и рекламных щитах. Фонари напоминали высоких и сутулых солдат, внимающих речам невидимого главнокомандующего.

Дмитрий заранее предупредил меня, что нам придется остановиться не в самом лучшем месте Киева. Мне в общем-то было все равно. Я вынужден пока смириться с ролью его подопечного. Любая моя самодеятельность может навредить делу. Скорей бы закрыть тут все вопросы и начать новую жизнь… Жизнь с Ниной.

Всю дорогу я думал о ней. Когда дремал, она мне снилась, а когда просыпался, долго не мог разобраться, отчего ее нет рядом. Ближе к Киеву у меня закончились деньги на телефоне. И она перестала мне писать. Наверное, обиделась, что я не ответил на ее последнюю, очень трогательную эсэмэску. Надо это исправить, и как можно быстрее… По приезде обязательно обзаведусь украинской симкой. Из-за каких-то мелочей иногда срывается что-то очень крупное и важное.

По дороге мы с Дмитрием почти не разговаривали. Я пару раз начинал, но он отвечал подчеркнуто односложно, не отрывая взгляда от трассы. Он ни разу не предложил остановиться, чтобы перекусить. Ночью я сквозь сон слышал, как он что-то напевал себе под нос.

Когда мы вошли в квартиру, он показал мне мою комнату, попросил ни в коем случае никуда не выходить без него, а сам сразу исчез за соседней дверью. Вскоре я услышал скрип диванных пружин и почти сразу же – тонкий, усталый храп.

Я поставил сумку, разложил одежду на допотопном стуле и вытянулся на кровати, страдая, что не могу писать Нине. Отчего я не попросил Дмитрия остановиться у какого-нибудь салона связи? Сам виноват. Я даже пожалел, что не пользуюсь социальными сетями. Надо было хотя бы электронный адрес спросить.

Проснулся я от очень неприятного голоса, разбившего мои сновидения на осколки.

– Вставайте! Вас ждут! – Надо мной нависал очень крупный человек с белесыми волосами.

Мне не понравилась его бесцеремонность. Но если ждут, значит, пора. Сюда мы приехали уж точно не нежиться.

Обстановка в квартире напоминала военную. В кухне Дмитрий, освобожденный от очков, бороды и прочего грима, пил чай в компании двух незнакомых мне мужчин. И хоть оба были в штатской одежде, я не сомневался, что передо мной люди военные. Пусть и в прошлом.

– Присаживайтесь, надо кое-что обсудить. Чай будете? Кофе, увы, нет. – При своих сотрудниках он держался со мной подчеркнуто официально.

Я сел. Посреди стола, в миске, лежали булки, на тарелке рядом – порезанная колбаса, в открытой масленке – прямоугольник сливочного масла. На керамической подставке стоял чайник, из носика которого еле заметной струйкой шел пар. Рядом с ним примостился чайник поменьше. Видимо, для заварки.

– Вот, чем богаты, – произнес один из незнакомцев. – Угощайтесь.

Я ощущал неловкость, словно не по своей воле очутился в совершенно чужой мне компании и через силу вынужден показывать, что она мне приятна.

– Это мои коллеги. Сергей и Станислав. Они, когда я был в Москве, кое-что тут разузнали. Теперь нам надо посоветоваться.

Я, не торопясь, разломил булку, намазал ее маслом, положил колбасу. В это время в кухню вошли еще двое. Этих я признал сразу. Два хлопца, что доставляли меня к Дмитрию в прошлый приезд, поздоровались со мной как со старым знакомым. Один из них остался стоять, а второй устроился на табуретке, поодаль от стола.

Тот, кого Дмитрий представил Станиславом, смотрел на меня немного враждебно. Я понял, что он собирается задать мне вопрос.

– Скажите, а как так получилось, что в эту командировку с вами поехал именно Раппопорт? Вы общались с ним до этого? Вы на этом настояли? Или кто-то?

– Откуда мне знать? Я до назначения в эфир работал обычным выпускающим редактором новостей. То есть редактировал новости, которые искали другие. Со Славиком не пересекался. Следовательно, никак не мог просить отправить его в Киев вместе со мной. Меня просто поставили перед фактом. – Я, пользуясь паузой, откусил от бутерброда.

– В его поведении в поездке вас ничего не настораживало?

– Он многовато пил. Иногда говорил глупости. Но в целом ничего примечательного. – Я отхлебнул чаю.

– Могли бы вы рассказать подробней? В деталях.

– Это будет трудно. Столько всего произошло с той поры… А почему вас это так волнует? Думаете, это поможет в поисках Славика?

– Думаем, да, – нетерпеливо вступил тот, кого Дмитрий назвал Сергеем.

Я стал пересказывать всю нашу эпопею, начиная от аэропорта до исчезновения Славика. Всего, конечно, я вспомнить был не в состоянии, но старался не упустить значимых подробностей. Меня иногда прерывали, чтобы о чем-то спросить.

– Значит, на ваш взгляд, Раппопорту не очень понравился Геннадий?

– Да. Он сразу же стал шептать мне, что Гена не дипломат, а из ФСБ. Кстати, он не так уж был неправ, как выяснилось. – Я усмехнулся.

– Да, догадливый малый, – со злобой прокомментировал Станислав.

– Странно, что вы так неуважительны к человеку, которого, возможно, уже нет в живых! – вскипел я.

Станислав пропустил мое замечание мимо ушей.

– У вас есть возможность связаться с кем-нибудь на канале «Ньюс» и кое-что выяснить?

– Да вы что? Я же там изгой… Со мной никто не станет разговаривать.

– А твой друг Николай? – спросил Дмитрий.

– Он мало что сможет. Он обычный редактор. Каким и я был.

– Обычный. Но спит с секретаршей Кабанова, – уточнил Сергей.

Мне вдруг стало так мерзко, что я едва не отматерил всю эту компанию. Хорошо они подготовились! Все знают! Лучше бы они были так предусмотрительны раньше, когда вокруг Януковича собрались одни воры и бандиты вкупе с нациками. Но я взял себя в руки. Глупо сейчас ссориться с ними.

– Скажите, что нужно выяснить.

– Каким образом в Киев вместе с вами был отправлен Раппопорт.

– Вы как будто в чем-то подозреваете его? Он же мухи не обидит. Просто характер у него чудной.

Дмитрий чуть придвинулся ко мне.

– Звоните Васькину. Это неотложно. – Он произнес это тихо, но очень убедительно.

– Погодите, я схожу за мобильником. А, черт! У меня же на нем нет денег!

– Не надо. Звоните с этого. Он защищен от прослушивания.

Васькин довольно долго не мог сообразить, что от него требуется, но в итоге обещал по возможности помочь. Он ни о чем не спросил меня, не обиделся, что его опять во что-то впутывают. Кажется, он совсем не удивился моему звонку. Словно ждал его.

– Что еще? – Я вернул телефон Дмитрию.

– Пройдемте в комнату. Хочу, чтоб вы кое-что посмотрели. – Станислав поднялся.

– Стоп! – Я вздрогнул от одного воспоминания. – В день, когда исчез Славик, были сообщения о нападении на корпункт «Ньюса». А потом об этом все забыли. Что вы можете сказать об этом? Наверняка это связано с нашей историей. Там ведь что-то искали?

– Это обычная хулиганская выходка. Мы изучали этот вопрос. СМИ немного раздули это. Ничего серьезного, – ответил Сергей. – Таких случаев сейчас в Киеве не счесть. Каждый день по десятку. Мелкая шпана дорвалась до добычи, а остановить их некому. Их интересовала оргтехника, а не идеология. Но вынести они так ничего и не смогли. Охрана помешала. Никого из журналистов в здании не было, поэтому обошлось без эксцессов.

– Но именно из-за этого я не поехал на корпункт сразу после того, как мы с Геной обнаружили, что номер Славика разгромлен. Это случайное совпадение?

– Да. Пойдемте, – поторопил Станислав. – Не будем отвлекаться.

Я, Сергей и Станислав прошли в гостиную, где в углу на столике светился экран ноутбука, за которым сидел совсем юный хлопец, увлеченно стуча пальцами по клавиатуре.

– Вот. Позвольте представить: наш компьютерный гений Богдан, – сказал Сергей.

Малый ни на секунду не оторвался от своего занятия, только пробурчал что-то под нос. Вероятно, это было приветствие.

– Богдаша, – продолжил Сергей, – покажи-ка нам то, что сегодня обнаружил.

Парень фыркнул недовольно, но выполнил просьбу. На экране появился скриншот какой-то электронной переписки. Я подошел ближе, начал вчитываться, но ничего не понял. Обычная переписка двух знакомых. Один из участников писал с адреса rappv1980@mail.ru, а другой – с gsbraynsk@ya.ru. В обмене посланиями обсуждались какие-то малозначительные детали частной жизни, здоровье детей, один из собеседников интересовался планами другого на отпуск и т. д. Судя по датам, они общались в феврале этого года. И что такого? Почему они настаивают, чтоб я все это читал?

– И что это? – спросил я как можно спокойней, хотя раздражение все сильнее захлестывало меня. Неужели нельзя сразу все объяснить?

– Читайте дальше, и внимательнее, – попросил меня Станислав.

Богдан вежливо уступил мне свой стул, а сам отошел к окну, открыл его и закурил, жадно затягиваясь и пуская дым в потолок.

Я углубился в текст. После февраля друзья почти не писали друг другу. Только в самом конце марта rappv1980@mail.ru поделился с приятелем тем, что попал в крайне затруднительную ситуацию, связанную с выплатой кредита на только что купленную квартиру. У его жены рухнул бизнес, на дивиденды от которого они планировали расплатиться с ипотекой. Электронный друг успокаивал, как мог, своего собеседника. Потом недельный перерыв. А далее начиналось самое любопытное. Постепенно до меня доходило, что к чему. Gsbraynsk@ya.ru в начале апреля, то есть совсем недавно, сообщал адресату, что у него появилась мысль, как его проблемы решить, и просил ему позвонить завтра. Следующее и последнее письмо в переписке было отправлено gsbraynsk@ya.ru за пару дней до моего приезда в Киев. В нем он сообщал, что все улажено и он будет рад видеть приятеля в Киеве. В этом письме он впервые назвал его по имени – Славик. Я всматривался в буквы е-мэйлов. Как же я сразу не сообразил?! Гена ведь из Брянска… gsbraynsk@ya.ru – это он, Гена Сидельников rappv1980@mail.ru – Раппопорт Владислав. Неужели это он? Они были знакомы с Геннадием и скрывали этот факт от меня. Выходит, между ними существовал какой-то сговор. Я повернулся и посмотрел на тех, кто находился в комнате. Видимо, мой взгляд показался столь огорченным и беспомощным, что Сергей сделал шаг ко мне:

– Вам плохо?

– Хорошего, конечно, мало. – Мне было не по себе. – Может, объясните, откуда это у вас и что это значит?

– Вы точно нормально себя чувствуете? Вы как-то странно выглядите.

– Наверное, последствия травмы сказываются, – выдавил из себя я. – Сейчас пройдет.

Богдан докурил сигарету и выбросил ее в окно. Он ждал, что я уступлю ему его место около компьютера, но, не дождавшись, забрался на подоконник с ногами. Внешне он напоминал маленькую вертлявую обезьянку.

Сергей прошел от одной стены комнаты до другой, затем повернулся ко мне.

– Как только Дмитрий Сергеевич сообщил нам из Москвы о случившемся с флэшкой, мы предприняли некоторые изыскания. Богдан – сын одного из наших погибших во время Майдана сотрудников.

Парнишка, услышав это, шмыгнул носом.

– Он программист от Бога, ну и немного хакер, когда цели благородные. А остановить майданутых и их хозяев из Вашингтона – куда как благородно. – Сергей улыбнулся.

Богдан часто и беспомощно моргал. Мне стало невыносимо жалко его.

– Прежде мы считали, что происшествие с Раппопортом – плод бдительности ищеек Наливайченко. Предположим, они что-то почуяли и захотели проверить, не имеется ли среди отснятого вашим оператором материала нечто, что никак нельзя допускать в российский эфир. С людьми они, как известно, не церемонятся. И Раппопорту, если бы наши догадки подтвердились, пришлось бы несладко. Увы, вмешаться мы были не в состоянии. Наши возможности в Киеве сейчас очень ограничены. Тем более что арест двойника Дмитрия подтверждал то, что эсбэушники дышат нам в спину и скоро у нас не останется маневра для отхода. Немного обнадеживало то, что вы благополучно добрались до России. Это означало, что замысел Дмитрия вот-вот окончательно претворится в жизнь. Но этому не суждено было произойти. Где-то произошел сбой. Кто-то опередил нас. У кого теперь содержимое нашей флэшки? Не думаю, что стоит объяснять, как срочно нам нужно это выяснить. Ведь в целях безопасности мы уничтожили все копии!

– Не отвлекайся, – перебил Станислав Сергея. – Давай ближе к Гене и Раппопорту.

– Да. Согласен. В силу того, что Гена и Славик находились ближе всего к вам во время операции, мы стали исследовать их биографии. Сразу же бросилась в глаза любопытная подробность. И Гена и Славик родились в одном городе, в Брянске. Это, бесспорно, еще не повод утверждать, что они знакомы. Брянск – город большой, но все же. Мы сделали пару запросов, пользуясь нашими старыми связями, но они мало что принесли. Больше ничего общего между ними мы не нашли. И тут Стас вспомнил про Богдана. Богдаша согласился помочь нам. Он вскрыл электронные ящики наших брянчан. Вы только что прочли их переписку. Как видите, когда они изображали перед вами, что в первый раз друг друга видят, а Славик даже демонстрировал неприязнь к Сидельникову, это был отменно продуманный и исполненный спектакль.

– Но зачем? – удивленно воскликнул я.

– Вот на этот вопрос нам и предстоит ответить. Если не разберемся в этом быстро, мир может, извините за пафос, сдвинуться со всех осей и полететь в тартарары. В нынешних условиях любая крупная война катастрофична для людей. Впрочем, нет смысла объяснять очевидное.

– В голове не укладывается. Славик так хорошо ко мне относился!

– Ну… не кипятитесь. Эмоции – никудышный советчик. – Станислав подошел к компьютеру, нагнулся, прикоснулся к мышке. – Судя по последнему письму Гены, он как-то способствовал тому, чтобы Славика командировали вместе с вами. Вот он пишет – «все улажено». Но что улажено? Теперь вы понимаете, почему мы попросили вас позвонить вашему другу Николаю?

Я разочарованно вздохнул.

Кончится когда-нибудь эта череда неприятных открытий? Хотелось к Нине. Эх, забыть бы весь этот морок, тайны, обманы. Такая весна вокруг!..

Голова чуть-чуть кружилась.

Сергей и Станислав очень похожи друг на друга… Русые, коротко стриженные, поджарые…

– Что-то чайку захотелось. – Сергей энергично потер руки, словно хотел согреться. – Да и Богдаше надо еще кое-что тут поделать.

Пацан соскочил с подоконника и устремился к стулу, с которого я только что встал. Мне пришлось посторониться.

Когда мы вошли в кухню, Дмитрий вопросительно взглянул на своих подчиненных. Я проследил его взгляд и успел заметить, что оба в ответ удовлетворенно кивнули. Возможно, они этим хотели донести до него, что я воспринял новые сведения адекватно. Ну и пусть! Мне все равно. Я уже привык, что многое в этой истории делается за моей спиной.

Мы сидели в полном молчании. Я сосредоточенно крошил оставшуюся булку на тарелку, а потом отправлял крошки в рот.

– У меня есть вопрос. – Крошки прилипли к пальцам.

– Пожалуйста, – оживился Дмитрий.

– Вы действительно не следили за мной, а только за Геной?

– А почему возникли сомнения? – Головченко искренне изумился.

– Как-то не верится мне, что вы выпустили меня из-под контроля.

– Я же объяснял: мы боялись, что нынешние эсбэушники могут вычислить нас, сесть на хвост. Нельзя было засвечивать вас, демонстрировать им, что вы нас интересуете.

– Но я же очень много времени провел с Геной.

– Ну и что?

– Мы разговаривали. Его очень интересовало, как прошла наша встреча. Я, правда, ни в какие детали его не посвящал. На всякий случай.

– В ваших беседах с Геной не было ничего, за что могла бы зацепиться СБУ. А потом, Гена дипломат-гэбист. Он и так у них на постоянном крючке. А вы их никак заинтересовать не могли. По логике, таким, как вы, серьезных дел не поручают, – включился в разговор Сергей.

Правильно ли скрывать от них, что в Киеве я встречался с Ниной? Вдруг эти сведения им в чем-то помогут? Они все же хорошие ребята.

Да, я отдавал себе отчет, что невольно заставлю их подозревать Нину, однако настолько был убежден в ее непричастности к пропаже флэшки, что никакой опасности для нее в своих признаниях сейчас не видел.

И я все им рассказал. Так будет честно.

В конце выразил надежду на полную конфиденциальность, с учетом того, что Нина замужем и все такое. По их лицам я прочитал: это замечание они полагают излишним, но меня за него прощают.

– Я был уверен, что рано или поздно между нами наступит полное доверие и взаимопонимание, – удовлетворенно заметил Дмитрий.

– Надеюсь, оно теперь будет взаимным.

Пускай проверяют Нину сколько хотят! Только зря время потеряют. Но, по крайне мере, никто из них не скажет мне, что все провалилось из-за моей недостаточной искренности с ними.

Задребезжал телефон. Тот самый, с которого я разговаривал с Васькиным. Он так и лежал все это время на столе. Дмитрий протянул мне мобильник:

– Судя по всему, это вас.

Молодец Коля! Сообразил позвонить на тот номер, с которого я соединялся с ним.

Он был краток и конкретен. Кристина вспомнила, что случайно слышала, как ее шеф говорил с кем-то по телефону и соглашался с тем, что в Киев необходимо послать Раппопорта, поскольку это один из самых профессиональных операторов. Тогда она не придала этому значения, но почему-то в памяти у нее зафиксировался этот разговор. Дмитрий поставил телефон на громкую связь, поэтому все находящиеся в комнате слышали Николая.

Кажется, услышанное не стало ни для кого новостью. Кроме меня. Тем, кто просил Кабанова отправить именно Раппопорта, мог быть Геннадий Сидельников или кто-то, сделавший это по его просьбе. Бесспорно.

– Что мы имеем? – Дмитрий подошел к плите, зажег горелку и поставил на нее покрытый ржавчиной чайник. – У Раппопорта возникли серьезные денежные затруднения. Он делится ими с нашим милейшим Геной. Вскоре после этого Сидельников добивается, чтобы Славика отправили в Киев вместе с вами, с человеком, которому предстоит исполнить важнейшую миссию.

– Причем нас он не извещает об этом, хотя всю операцию мы разрабатывали совместно, – добавил Станислав.

– Да… Уже тогда он действовал по-своему. Жаль, мы пропустили этот его маневр. – Дмитрий с укоризной взглянул на подчиненных. – Гена и Славик тщательно маскируют от всех свое знакомство. Юра встречается со мной, получает флэшку. Славика после этого он не видит, общается только с Геной, с которого мы не сводим глаз, и с Ниной Деминой. Флэшка, как он сам утверждает, постоянно находится при нем. И хоть Юра сейчас будет гневаться на нас, но нам необходимо проверить Нину. Так, Юра?

Я нехотя кивнул.

– Богдан уже работает, – доложил Сергей.

– Хорошо. Будем ждать.

После этих слов в кухне началось движение.

– А мне что делать? – спросил я.

Дмитрий хитро прищурился:

– Можно чаю еще попить. Или отдохнуть хотите? Вам нелегко, понимаю.

Я выбрал второе.

До вечера ничего не происходило. Я полежал, пока меня не позвали обедать. Не знаю уж, кто занимался приготовлением обеда, но борщ был отменным. О делах никто не затевал никаких бесед. Богдан за обедом не появился. Выходить на улицу мне по-прежнему не рекомендовалось. Ни позвонить, ни написать Нине я не мог. Как я потом ей объясню, что пропал?

Я заметил, что у Дмитрия порвался носок. Почему-то меня это тронуло.

Затем я опять дремал. Вероятно, недосып накопился приличный, и теперь организм, воспользовавшись паузой, добирал свое, черпая силы из бездонной пропасти сновидений.

* * *

За ужином мои товарищи сообщили мне, что никакой связи между Геной, Славиком и Ниной Деминой они не нашли. Затем все, в том числе и я, выпили по стопке горилки. После этого они настояли, чтобы я опять восстановил все события после встречи с Дмитрием до отлета в Москву. Я, как и раньше, подчеркивал, что флэшка все время была со мной. А был ли я сам в этом убежден? Ну, строго говоря, когда я занимался с Ниной любовью, она не была при мне. Но предполагать, что в этот момент кто-то мог добраться до нее, – смехотворно. Конечно, я не брал флэшку с собой, когда принимал душ в номере Нины. Однако вряд ли за это время кто-то мог добраться до информации.

Через какое-то время мы остались с Дмитрием вдвоем.

– А где ночуют ребята? – спросил я.

– У нас в этом доме есть еще пара квартир.

– Не боитесь, что кто-нибудь из жильцов донесет на вас?

– Время от времени мы меняем место дислокации. Но долго так продолжаться не будет. Как ни маскируйся, рано или поздно нас рассекретят. Надо разобраться с тем, что произошло, а потом убираться отсюда. Понимаете, я хочу жить, сколько бы мне ни отмерено, с ощущением, что сделал все, чтобы предотвратить большую войну. Пока этого чувства у меня нет. Потому я здесь. Потому и вы здесь. – Он зажмурился, словно сдерживая слезы. – Моей Украины больше нет. Ничего больше нет. Лишь бы дети выдержали. Нельзя их лишать шанса.

– Куда собираетесь после всего?

– Посмотрим, – ответил он уклончиво.

– А что теперь с той иконой в вашем доме?

– Не знаю. Надеюсь, Бог ее сохранил. Пошли спать. Завтра вам придется немного поездить по городу.

– Зачем?

– Видно будет.

Он встал и, как-то неловко сгорбившись, вышел.

Я долго ворочался. Не спалось. Любопытно, а здесь есть где-нибудь телевизор? Как я понял, в квартире несколько комнат. В одной из них сейчас отдыхает Дмитрий, в другой – я, в третьей днем орудовал Богдан. Но я видел еще одну дверь.

Телевизор нашелся. Как раз в той комнате, куда я до этого не заходил. Я погрузился в кресло, поджал ноги под себя.

Мне не стоило сюда приходить! Не стоило!

По ТСН показывали Нину в зоне АТО. Она по-украински что-то говорила в камеру, а за ее спиной перемещалась какая-то военная техника. У меня защипало глаза, а потом по щекам поползли слезы. Сюжет был недолгим. Она была возбуждена. Улыбалась. Я разобрал из ее речи, что она говорила о необходимости покончить с терроризмом в Донбассе, о незаконности ДНР и ЛНР.

Почему она не сказала мне, что собирается в Донбасс? Хотя я тоже утаил от нее, что еду в Киев. Но мои причины мне известны. А ее?

* * *

Всю ночь я промучился. Я так часто ворочался, что в конце концов заболел бок. Перед тем как все же заснуть, сумел убедить себя, что у Нины имелась куча причин не говорить мне о своей командировке. Возможно, она не хотела меня волновать, памятуя о моих злоключениях, или же все так быстро у нее закрутилось на новой работе, что она не успела поставить меня в известность, не исключено, что начальство просило ее держать свои передвижения в секрете. Уверен, она бы все мне потом рассказала. Скорей всего, она не представляла, что я буду смотреть ТСН… Мы придерживаемся разных взглядов на события в Украине. Ну и что? Любовь преодолеет все.

Засыпал я с сожалением, что за весь день так и не обзавелся украинской симкой. Проснулся же с неудержимым желанием немедленно услышать Нину.

В коридоре я столкнулся с Головченко, выходящим из ванной комнаты.

– Доброе утро. Как самочувствие? – Он на ходу вытирал волосы полотенцем.

– Плохо спал.

– Это неправильно. День сегодня у вас трудный. А я вот спал как убитый.

В его положении не самое удачное сравнение.

– У меня проблема. Кончились деньги на телефоне. Где здесь можно купить местную симку? Вы, наверное, знаете.

– Вы можете пользоваться тем телефоном, с которого вчера звонили вашему другу в Москву. – Дмитрий чуть заметно насторожился.

Я чуть было не согласился на это, но вовремя одумался. И дело вовсе не в том, что я не доверял моим новым товарищам. Просто мне претило общаться с Ниной с чужого телефона. Это, конечно, глупо. Но мне сейчас казалось, что чужой мобильник – это как чужой человек. И если я позвоню или напишу Нине с него, это буду как будто не совсем я.

– Спасибо, конечно. Но я бы предпочел со своего. Далеко здесь салон связи?

– Не глупите, Громов. Вам одному здесь прохлаждаться никто не позволит. Сейчас просигнализирую ребятам, и они вам обеспечат симку, если вы уж так хотите. Но имейте в виду. Ваш номер, скорей всего, на контроле и прослушивается. – Дмитрий прошел в комнату, где спал, а через несколько секунд я услышал, как он объяснял подчиненным, что им необходимо предпринять.

Потом он вышел ко мне:

– Все будет в порядке. Через полчаса получите симку в наилучшем виде. А пока можете еще отдохнуть, раз плохо спали. – Он удалился в сторону ванной комнаты.

Я улегся на кровать. Явь и сны балансировали на тонкой ниточке моего сознания, и я пребывал одновременно и спящим, и бодрствующим. Обрывочные впечатления плавно перетекали друг в друга. Я словно проживал еще раз те дни, когда в моей жизни все перевернулось и полетело куда-то, лишенное точки опоры. Без всякой логики возникла Наталка, та девочка-официантка из гостиницы «Украина», убежденная, что русские не любят украинцев. Вот родит она через какое-то время детишек, воспитает их. Неужели они вырастут ненавидящими Россию? Нина, когда мы утром пили шампанское в кафе около Бессарабки, сетовала, что наивных и добрых украинцев нынче рисуют какими-то монстрами. Да, они прямодушные, девушки-украинки. Но от этого не легче. На ресепшене в «Украине» девушка тоже была миленькая, скуластенькая. Но, увидев по паспорту, что я из России, нахмурились. Потом, правда, когда понадобилось, чтобы я заплатил по счету вместо Славика, она и ее подруга, официантка из бара, сразу превратились в белых и пушистых. И тут я подскочил на кровати, словно кто-то пнул меня. Фотографически точно, во всех деталях, я вспомнил, как спускался вниз после того, как мне позвонили и настоятельно просили подойти. Тогда девушка с ресепшена и официантка из бара очень извинялись передо мной, лепетали что-то о том, что надо закрывать кассу, что Славик записал счет на номер, а его они не могут найти, потому просят меня о любезности. Да. Это произошло сразу после того, как я вернулся в отель, отобедав с Геннадием. А ведь флэшку я перед тем, как лечь, положил под подушку. Разумеется, с собой я ее не брал. Не сообразил просто спросонья – за то время, что я потратил на поход, в мой номер вполне мог кто-то проникнуть и добраться до информации. Надо срочно рассказать об этом Дмитрию.

Хлопнула дверь. Зазвучали знакомые голоса.

Дмитрий громко позвал меня.

Я торопливо покинул свою комнату и сразу же поделился с группой Головченко тем, что сейчас вспомнил. У Сергея загорелись глаза, и он накинулся на меня с вопросами:

– Значит, Славику вы стучали, а он не открыл?

– Да.

– А до этого Гена настоял, чтобы Славик ни в коем случае не отправился вместе с вами на встречу с Дмитрием Сергеевичем.

– Не то чтобы настоял. Это как будто и не планировалось.

– Понятно.

– А девушки на ресепшене не сказали вам, куда подевался ваш оператор?

– Нет. Просто пожаловались, что не могут его найти.

Сергей, Станислав и Дмитрий многозначительно переглянулись.

– Ну вот, – подытожил Дмитрий, – теперь понятно, в каком направлении действовать.

Когда мы отведали уже ставших привычными бутербродов, Станислав изрек:

– Придется Богдашу будить. Времени в обрез.

Я снова поразился, как они с Сергеем похожи. Даже интонации у них одинаковые. Может, они братья?

Сергей отреагировал мгновенно:

– Сейчас его разбудят.

Некоторое время в квартире происходили перемещения Сергея и Станислава, которые то куда-то уходили с кухни, то возвращались, в итоге появились заспанный Богдан и все те, кто обретался здесь вчера. Меня никто ни о чем не спрашивал, словно я отсутствовал. Дмитрий молчал, задумавшись, почти не реагируя на происходящее. Наконец меня позвали в комнату. Ситуация почти зеркально повторила вчерашнюю. Молчаливый Богдан, вперившийся в экран компьютера, сосредоточенные Сергей и Станислав…

– Посмотрите, какие из этих девушек просили вас оплатить счет.

Я напряженно всматривался в лица. На них у меня неважная память, но сейчас необходимо было исключить ошибку. Искомых я вычислил быстро. Одна маленькая, немножко хамоватая, курносая. Это официантка. А у той, что с ресепшен, характерные широкие скулы, немного вытянутые глаза.

– Нет ощущения, что нам пора с ними встретиться? – лукаво спросил Сергей.

– Вам виднее, – заметил я философски.

А через полчаса мы уже двигались в знакомом мне джипе к центру города. Я недоумевал, зачем им нужен. Ведь они в состоянии опознать девушек и без меня. Но Дмитрий настоял, чтоб я ехал. Он рассчитывал, что реакция на мое появление выдаст девиц, если их, конечно, не использовали втемную.

Сам Головченко остался на нашей импровизированной базе.

Киев вдали от Майдана мало чем напоминал город, где только что произошел вооруженный захват власти. Обычные люди. Обычные вывески. Обычный городской ритм. Безоблачное небо расслабляло, оживляя мечты о лучшей доле. Перед выездом я позвонил Нине. Она быстро, почти задыхаясь, рассказала, что возвращается с Донбасса, куда так ее срочно командировало новое начальство, что она не успела никого поставить в известность, даже маму, что у нее все в порядке и она ждет не дождется, когда увидит меня. По ее словам, на Юго-Востоке все совсем не так, как представляют в России. Я не посчитал нужным ввязываться в дискуссию. Похоже, ее позиция мало чем теперь отличается от установок ее новых боссов с украинского ТСН. Это то, чего я боялся. Но даже это не заставит меня разлюбить ее.

Я сказал ей, что люблю ее.

Она ответила, что любит меня.

Этого было достаточно, чтоб ощутить себя счастливым.

Потом связь прервалась. Я позвонил еще два раза, но безуспешно. Вероятно, она попала в мертвую зону. Когда ее номер снова будет в доступе, я получу смс, извещающую об этом.

Я люблю ее…

* * *

Деревья не успевали за буйно нарастающей в них зеленой силой и словно немного от этого подрагивали. Почему не живется здесь народу? Зачем было пускать людскую кровь? Чтоб одни олигархи сменили других? Народ бунтует, чтобы жить лучше. Но после бунта всегда живет хуже…

Мы въехали в центр. Нас окружали дома сталинского времени. Через сто лет эти места будут воспринимать как памятники архитектуры. Ну, вот уже и видна моя старая знакомая, барышня на стеле площади Независимости.

Припарковались наверху, на улице Филиппа Орлика. Сергей, Станислав и я вышли из джипа и пошли вниз, к майдану. На лицах моих попутчиков воцарилась такая хмурая сосредоточенность, что мне захотелось их рассмешить. Я рассказал первый пришедший в голову анекдот, но он их не впечатлил. Неожиданно я заметил, что два хлопца, возивших меня на встречу к Дмитрию, присоединились к нам. Я до сих пор не ведаю, как их зовут. Это, бесспорно, нелепо. Но еще нелепей их сейчас об этом спрашивать.

В первый мой день в Киеве в прошлый приезд мы спускались на Крещатик с Геной и Славиком неподалеку отсюда. Тогда я был воодушевлен, собран, немного в смятении. А Гена и Славик врали мне, изображая, что только что познакомились. Неужели так тронувшая меня тогда история Славика о сынишке, который снова и снова просился в полюбившийся ему Киев, тоже насквозь лжива? Отец как-то сказал мне, что разочарование в людях никогда не проходит, только притупляется. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Славик и Гена изначально затевали что-то против меня, и, вероятней всего, это напрямую связано с порученным мне заданием. Гена настоял, чтобы Славик приехал со мной сюда. Потом они осуществляли некий план. Славик нуждался в деньгах. Дальше и развивать нечего. Осталось предположения превратить в свидетельства. Если допустить, что информацию с флэшки стерли, когда на ресепшене мне морочили голову, то это мог сделать и Гена, спешно вернувшийся в «Украину» и где-то притаившийся, и Славик, который никуда не пропадал. А как они поняли, что флэшка не при мне? Действовали наудачу? Я представил, как кто-то из них суетится в моем номере, рыскает по моим карманам, перетряхивает постель, поднимает подушку, выворачивает шкафы… Я так утомился тогда, что вполне мог не засечь того, что в номере только что побывали. А погром у Славика? Думаю, скоро прояснится и это.

С задней стороны серый прямоугольник гостинцы «Украина» показался мне сейчас уродливым.

– Не нервничайте, – успокоил меня Сергей, вероятно, предугадав мое волнение. – От вас требуется только одно. Зайти в гостиницу, сесть в баре и заказать кофе. Остальное мы сделаем сами. Сидите с блаженным видом и ни о чем не беспокойтесь. Не пытайтесь искать нас глазами. Делайте вид, что ждете кого-то, кто сильно опаздывает. Гривен у вас достаточно. Если никто из нас слишком долго не появится в поле вашего зрения, закажите что-то еще.

Около входа в гостиницу все мои спутники словно растворились. То ли собирались войти в здание позже, то ли предполагали наблюдать за ситуацией с каких-то других точек. Обнадеживало, что действовали они очень слаженно и без суеты.

Войдя внутрь, я затрепетал, словно испытанные здесь прежде сомнения и страхи снова окружили меня и не давали свободно передвигаться. Я уловил какой-то синтетический запах, раздражающе-казенный. Оглядевшись, увидел, что на ресепшене дежурит как раз та девушка с характерными скулами, фото которой я сегодня рассматривал на экране. Подойдя к бару и присев за тот стол, где Славик меня лицемерно утешал, я был сразу же удостоен улыбки другой героини, невысокой и курносой, любезно интересующейся, что мне принести. Похоже, она меня не признала. Так мне показалось по крайней мере.

Я постарался как можно непринужденнее улыбнуться ей в ответ и заказал чашку капучино. Теперь мне оставалось только пить кофе. Да еще изображать, что я кого-то жду. Хотя, может, обойдется и без этого.

Насколько я понимал, мои новые украинские друзья не уйдут отсюда, пока не пообщаются с ней с неким пристрастием. Вопрос только в том, как быстро это им удастся.

Кофейная чашка с пышной пенкой возникла передо мной очень быстро. Я пробормотал «спасибо», не взглянув на поставившую его на стол курносую. Я подумал о матери. Каково ей сейчас? Как отец ее успокаивает, пытаясь не допустить, чтобы вся эта чехарда со мной ухудшила ее состояние. Первый раз за все это время я попробовал представить, как папа отнесется к моему союзу с Ниной. Конечно, сначала он придет в бешенство. Боже мой! Как все сложно между людьми! Пожалуй, мне было комфортней, когда папа совсем не участвовал в моей жизни. Потом я стал гадать, жив ли Славик и кто все-таки рылся в его вещах, с такой яростью что-то разыскивая. Вспомнилось, как мы с Геной открывали его номер, каким взволнованным выглядел дипломат-разведчик. Он такой хороший актер? Или исчезновение Славика в его планы не входило? Тогда в чьи входило?

Я зафиксировал, что моей знакомой официантки не видно. Может, она все же узнала меня и смылась, чтобы избежать неприятностей? Никто из команды Головченко не показывался. Я начал барабанить пальцами по столу, достал из кармана телефон, изобразил, что кому-то звоню.

За что они так ненавидят мою страну? Почему, когда вышли против произвола своего же президента, проклинали Россию? Ведь не все же здесь клинические больные. Какая у них правда? С чем таким отвратительным мы у них ассоциируемся? Из-за чего они готовы были сложить головы?

Надо бы еще кофе. И тут я увидел, как ко мне подходит пропавшая было официантка и в ее походке сквозит что-то неестественное, словно на нее вдруг навалилась нестерпимая усталость и она еле-еле заставляет себя передвигаться. Она убрала с моего стола пустую чашку, поставила ее на поднос. Движения как у робота. На меня даже не посмотрела. Поднос в ее руках подрагивал.

На стул рядом со мной приземлился Станислав и, широко улыбаясь, спросил:

– За кофе не платили еще?

– Нет.

Он бросил на стол несколько купюр и скомандовал вполголоса:

– Идите за мной и не задерживайтесь.

Я покорно встал.

Около входа нас поджидал джип, который, как только мы сели, рванул с места, чуть не задавив зазевавшегося прохожего, вальяжно катящего за собой огромный красный чемодан.

– Ну что скажете, – я сгорал от нетерпения, – курносая в конце выглядела очень подавленно.

– Если бы ты знал, какая она гадина, не беспокоился бы о ней… – буркнул Сергей, неожиданно перейдя со мной на «ты». Он сидел за рулем.

Я не нашелся что ответить. Кажется, церемонии, равно как и игра в вежливых дяденек, с их стороны заканчивались.

– Полагаю, тебе любопытно будет услышать кое-что о себе? – Сергей вернулся к привычно-спокойному, бесцветному тону.

– Например?

– Что тебя провели, как беспробудного кретина.

Станислав достал из кармана сухарь и принялся сосредоточенно его грызть.

До меня дошло, что и Сергей и Станислав с первых минут нашего знакомства недолюбливали меня, и лишь присутствие Дмитрия не позволяло им демонстрировать это. Теперь они особо не сдерживались.

– Ну, слушай. Пока ты ужинал в «Хайятте» и занимался своими амурами, Славик с Геной времени зря не теряли. Как только ты ушел, Раппопорт снова спустился вниз, а потом к нему присоединился его друг Гена Сидельников, умело ускользнувший от нашего наблюдения. Сначала они беседовали о своем, благо тем у них накопилось предостаточно. А потом приспичило приятелям немного расслабиться. А девушки у нас в Киеве отзывчивые. Не ведаю уж, как это все вышло, но наша девушка Марьяна, та, которая подавальщица, и вторая красотка, ее подружка с ресепшен по имени Нелли, нашими хлопцами увлеклись безудержно. Переместились они в стриптиз-клуб и оторвались по полной. Веселья было хоть отбавляй. Кстати, и Гена и Славик в разговорах всецело поддерживали Майдан и заверяли своих дам, что сами бы вышли на него, коли здесь бы проживали. Сердца девичьи от этого растаяли еще быстрее, чем ожидалось. В общем, почти под утро, когда ты уже десятый сон видел, они попросили девиц подшутить над их другом. А те ведь шутницы! Им только повод дай. Такие, как они, ради шутки и «коктейли Молотова» в безоружных «беркутовцев» бросали, и раненым милиционерам иголки в глаза втыкали. Шутить так шутить. Другу этому, то есть тебе, надо было позвонить в определенное время, когда Геночка укажет, и впарить ему полную ерунду с неоплаченным счетом, который друг Раппопорт записал на номер. А касса-то закрывается, и бедные птички не знают, что делать. Хоть свои деньги вноси. Птички удивлялись: неужели он поверит в это? Будьте спокойны, уверял их Славик. Это редкий экземпляр…

От бессильной ярости я ударил кулаком по колену.

– А еще они выпросили у них дубликат ключа от твоего номера. Мол, пока ты будешь ходить туда-сюда, они тебе какой-то сюрприз хотят сделать. Дальше рассказывать?

– Дальше и так понятно.

– А вот нам непонятно.

– Что непонятно? Что я повелся на эту чушь?

– Многое еще укрыто от нас, – издевательски вздохнул Станислав, разделавшийся с сухарем. – Но пофантазировать можно. Конечно, Славик, когда вооружился металлоискателем и проник к тебе в номер, он и не помышлял, что ему так повезет и флэшка обнаружится сразу. Но ему подфартило. На тот момент. Он, радостный, бежит к себе, вставляет флэшку в ноутбук или еще куда-нибудь и переносит ее содержимое на другой носитель. А с этого стирает. Остается только вернуть носитель под подушку редкого по простодушию товарища. И дело в шляпе. Он очень проворный, этот Славик Раппопорт.

– Но зачем это ему?

– А мне откуда это может быть известно? Я же сказал – фантазии, – юродствовал Станислав.

– Ну, хватит издеваться. Да, я виноват, что проявил такую невнимательность. Ну убейте меня.

Некоторое время ехали молча.

– И что теперь? – Я все же рискнул это спросить. – Что будем делать?

– Да заедем в одну квартирку. Она тебе, кстати, хорошо знакома. Недалеко от бульвара Богдана Хмельницкого.

– Так это же квартира какого-то друга Гены! Он про него мне рассказывал… – Я осекся.

– Тяжелый случай, – проронил Станислав. – Вы еще верите Гене? Это конспиративная квартира самого Сидельникова. Про друга он вам все наплел. Ну вот, уже приехали.

Вторая машина, где ехали остальные, притормозила в нескольких метрах от нашей.

Я ведь для них вовсе не партнер и товарищ! Скорее, заложник. Они не спускают с меня глаз. А что, если выйти сейчас из этого чертового, воняющего бензином джипа и рвануть что есть силы? Скорость и выносливость у меня вроде всегда были на уровне. Но куда тут бежать? Кому жаловаться?

Меня тут же обожгла догадка, что отец далеко не все знает об этой истории и об этих людях.

Гена появился из-за угла. Он шел не спеша, чуть покачиваясь.

В долю секунды из второй машины выскочили трое и запихнули Геннадия на заднее сиденье. Движения пытающегося сопротивляться Сидельникова походили на взмахи рук и ног куклы. Сергей, жутковато улыбаясь, повернул ключ зажигания.

* * *

Гена, откинувшись, сидел на стуле, руки его были связаны сзади, на губах блуждала надменная улыбка. Сергей и Станислав смотрели на него с ненавистью. Место у компьютера пустовало. Богдана, вероятно, заблаговременно отправили отсюда, чтобы он не присутствовал при этой малоприятной сцене.

Гена закрыл глаза.

– Ты что, спать собрался? – не выдержал Сергей.

– А что еще мне делать? – ехидно ответил Геннадий. – Хочу дать вам время придумать, как выбраться из той задницы, в которую вы попали.

– Ты что несешь? – хохотнул Станислав.

– Уф! Тяжело иметь дело с идиотами. – Меня он как будто не видел. – Вы уже не работаете в СБУ. Не привыкли?

– Но к тебе это не имеет никакого отношения, – отчеканил Сергей.

– Ну, как сказать. Пока что вы совершили похищение российского дипломата и удерживаете его насильно. Это статья. И в России, и на Украине. Хоть на вас и так, наверное, статей немало.

– Нас это не волнует. – Сергей подошел к нему ближе. – Понял?

Геннадий устало улыбнулся.

В комнату неслышно вошел Дмитрий:

– Здравствуйте, Сидельников.

Гена поднял веки и сразу дернулся, а потом, забыв, что руки у него связаны, попытался встать. Сергей и Станислав бросились к нему.

– Вы же арестованы! Бежали?

– Вас это не касается. Видите, нынешние эсбэушники не так уж профессиональны. Даже с учетом того, что вы им выдали меня, они не смогли меня взять.

– Я требую, чтоб мне дали возможность поговорить с послом. – Гена уперся взглядом в пол.

– Поговорите еще. Но прежде расскажите нам, как вы докатились до жизни такой? Кем вы завербованы? Американцами? Немцами?

– Что за чушь? – Гена нервно и громко заржал.

– Я вас слушаю. – Дмитрий сел на стул нога на ногу. – Вот и Юрий здесь. Хотите ему что-то сказать?

И тут Гена изменился. Он выпрямился, сколько мог, осмотрел всех присутствующих с решительной дерзостью и бросил:

– А что? Расскажу. И милость к падшим призывал. Так, кажется, классик нам завещал. А вы ведь падшие, как все проигравшие. Вам не удалось переиграть американцев? Но это и понятно. Они мало кому по зубам. Но у вас не вышло выиграть даже у меня. Ну, вычислили вы меня задним числом. И что? Убить-то вы меня не сможете. Во-первых, кишка тонка, а во-вторых, если погибнет русский дипломат, нервы у Рашки точно не выдержат. «На границе тучи ходят хмуро». Для защиты русскоязычного населения вводится ограниченный воинский контингент. И так далее. А это уже гарантированный конец. Натовцы прихлопнут наше доблестное воинство, как мышей. И моя страна избавится от этих зарвавшихся козлов, полагающих, что они – центр Вселенной. План американцев сработает безошибочно. Военное поражение и, как следствие, полная смена власти. Вот умора! Жаль, никто не узнает, что послужило подлинной причиной успеха многомудрых янки. Но нас учили скромности в школе ФСБ. Что уж там? Главное – результат. Настоящие герои всегда в тени.

Гена вызывал омерзение. Особенно его кривящиеся губы.

– Скажи. – Я заговорил неожиданно, и все резко повернулись в мою сторону. – С тобой все понятно. Ты ненавидишь Россию. Ты мразь. Оборотень. Но почему Славик пошел на это?

– Две темы в одном вопросе? Крайне непрофессионально, – отреагировал Гена.

Я сохранял спокойствие. Ему меня не задеть.

– Отвечаю на первый. Я люблю Россию. Но не под управлением кровожадных мерзавцев. Хочу, чтоб дочь моя жила нормально. Успела бы пожить нормально. А для этого нас должны поработить цивилизованные люди. И как можно скорее. Тогда мы возродимся. Но ты, пожалуй, этого не поймешь Ты такой же, как твой папаша. По империи скучаете. А на деле о своих карманах печетесь. Империя карманов. Неплохо придумано. Но сколько веревочке ни виться… Дальше сами договаривайте. Болотная площадь – это только начало, семечки. Все уже произошло. Все сдвинулось. Нашим уродцам не терпится побряцать оружием. Поиграть своими надувными мускулами. Флаг в руки! Сначала санкции, а потом принуждение к миру. И финита ля комедия.

Я смотрел на него и непроизвольно морщился, как морщатся от неприятного запаха.

– А что до еврейчика… Ты сам-то не понял, каков он. Очень жадный, стремящийся хорошо жить, любитель выпивки и женщин, балагур. А тут такая незадача у него приключилась. За ипотеку нечем платить. Жена рвет и мечет, грозится выгнать его, если он деньги не добудет. Мужик он или нет? Я заплатил ему хорошо. И он все исполнил, как я велел. А потом мы с ним имитировали погром в его номере и его исчезновение. Для того чтобы сбить всех с толку. Я обещал, что через пару дней мы разыграем его освобождение из рук правосеков и он вернется домой богатым и знаменитым.

Ударить или плюнуть ему в лицо неправильно. Он связан. Но как удержаться? Я до боли ломал пальцы.

– А что теперь со Славиком?

– Все еще волнуешься за него? Я его пристрелил. Он же такой болтун. И пьяница. Я больше всего боялся, что он пережрет от страха и с похмелья что-нибудь спутает. Но он справился. – В глазах Гены блеснул убийственный холод.

Я никогда раньше не видел убийц.

Все молчали. Спрашивать у него больше никто ничего не собирался. Дмитрий встал, повернулся к Гене спиной, потом через плечо поинтересовался совсем обыденным тоном:

– Что с нашими материалами?

– Нэмае, как говорят наши бывшие украинские братья. Как не было. Вы, кстати, зря так надеялись, что если этот лошок разоблачит с вашей подачи американцев, что-то изменится. Смешно. Сталину тоже докладывали о планах Гитлера. Но он не верил. Я не позволил вам провернуть это дело, только чтоб избежать случайностей. В истории они бывают вредны. Обыграть вас в одиночку, не скрою, было приятно. Да, мое начальство точно недооценивает меня. Не повышает. Ну, это их дело. Скоро про них никто не вспомнит. Имена дипломатов поверженных стран в истории не остаются. А теперь убивайте меня.

– Еще один вопрос. Кто состряпал дезу, что я выдал Дмитрия украинским властям?

– Сам не догадался? Как только сообщили, что Головченко арестован, я подкинул через своих людей эту мысль украинским эсбэушникам. Они пришли в восторг от идеи опорочить твоего отца, одного из главных врагов Незалежной. Я знал: ты такой лопух, что не сможешь ничего придумать в свое оправдание. Жаль, эти кретины не раскусили трюк с двойником. Не жалко двойника-то? Ему там сейчас яйца по полной щемят.

– Развяжите его, пусть идет. – Головченко как ни в чем не бывало отошел к компьютеру и присел на стул.

– Шеф. Вы в своем уме? Как можно отпускать эту тварь? – вознегодовал Сергей.

– Вы же слышали, что произойдет, если мы его ликвидируем. Он прав. Русские сами с ним разберутся. Рано или поздно.

Гена выглядел немного растерянным. Сергей молча развязал его.

– Вали отсюда! – рявкнул Дмитрий.

Гена неуклюже бросился к двери.

– Поясните мне, бестолковому. – Я очень волновался. – Зачем вы его отпустили? Он же выдаст вас! Раскроет эти адреса!

– Раз он меня уже выдал, – Головченко провел рукой по волосам, – второй раз его никто слушать не будет. А квартиры эти нам уже не нужны. Мы уезжаем.

– Куда?

– На Донбасс, разумеется. Только там осталась настоящая Украина.

– А как же Гена? Он же убийца…

– Я же сказал, пусть русские разбираются.

– Неужели нельзя было записать его речь? Это же готовые показания.

– Записали. Когда-нибудь пригодится.

– А почему не сейчас? – Я негодовал. Гена остался безнаказанным.

– Слишком много вопросов. А времени мало. Идите собирайтесь. Сейчас мы вам возьмем билет на ближайший рейс. К вечеру будете в Москве.

– И что мне там делать?

– Ну, это вам решать. – Дмитрий улыбнулся с отеческой теплотой.

– Что мне передать отцу?

– Что хотите. Я вам не советчик.

– А Гена?

– Забудьте о нем.

– Он не попытается расквитаться со мной? Ведь я знаю об убийстве.

– Может, и попытается. Но мы не сможем никак вас защитить. Это уже ваша забота. Будьте осторожны. Каждый из нас беззащитен перед своей судьбой. А в теперешнее время – особенно.

* * *

От отца я ничего не утаил. Он отреагировал крайне эмоционально, орал, что достанет этого Геннадия из-под земли, но потом поостыл.

Еще в самолете я принял очень важное для себя решение. Я никогда не вернусь на телевидение. Не стану ничего никому доказывать, не буду ничего опровергать. Пусть все продолжают думать, что я друг хунты. Ведь если я начну оправдываться, могу повредить Дмитрию и его людям. Их война куда важнее, чем моя. И я обязан принести свою репутацию в жертву им. Отец как-нибудь выпутается. В конце концов, отец за сына не отвечает. Да и меня он должен понять.

Нина – это мое будущее. И его еще предстоит складывать по кирпичику. Только так и никак иначе. Может, еще придется переехать в Киев. На время, конечно. Любовь сильнее ненависти. Если принимаешь другую версию, перестаешь быть человеком.

Когда отец, побледневший и расстроенный, ушел спать, я включил ноутбук и нашел сайт ТСН. На первой же странице прочитал новость: «Бригада телеканала ТСН попала на Донбассе под обстрел террористов, возвращаясь с задания. Корреспондент ТСН Нина Демина ранена, ее состояние оценивают как крайне тяжелое…»

Эпилог 1

Весна быстро перешла в лето, хотя на дворе еще май. Сожгли людей в Одессе. Донбасс провел референдум о независимости. Все ждут, что вот-вот начнется большая война. Кабанов объявил о разводе и готовится к свадьбе с Ларисой. Эта новость активно обсуждается в блогах. Порой меня одолевает любопытство, как они уживутся…

Нина все еще в коме. Над ней колдуют лучшие врачи Украины. Иногда на украинских каналах демонстрируют сюжеты о ней, которые неизменно заканчиваются кадрами, где ее муж Федор почти не отходит от ее постели и в камеру клянется в вечной любви к ней. Два ее сыночка ежедневно молятся о выздоровлении мамочки…

Я не теряю надежды, что она поправится.

Славика Раппопорта до сих пор не нашли. Наши телевизионщики записали обращение его сына Пети. Когда мальчик в очках говорит с экрана: «Помогите найти моего папу», я испытываю такую вину, что мне не хочется жить.

Но все же я живу…

Эпилог 2

На работу мне все же пришлось устроиться. В один из московских ЧОПов. Объект мне достался совсем не пыльный. Я охранял Дом композиторов. В одну из ночей в конце августа я заметил, что на крыльце завалился какой-то бомжара. Только этого еще не хватало. Сдохнет – потом замучаешься объяснения писать. Я вышел и попытался растолкать его. Оказалось, что это вовсе не бомж, а человек на костылях. Видно, ему плохо стало. На вид вполне приличный. И чего поперся вечером по Москве? Я помог ему подняться, завел к себе в каптерку, предложил чаю. Мужик носил длинную бороду. Вдруг он произнес:

– Не узнаете меня?

Я вглядывался, вглядывался и наконец понял, что это Станислав, один из подручных Головченко. Я не обрадовался ему. Я почти начал забывать весь тот ужас, с каким теперь для меня был связан Киев и все, что там со мной произошло. Но не выгонять же его…

Всю ночь мы говорили. Она рассказывал мне о том, что творится на Донбассе, как подвиги ополченцев соседствуют с хищными интересами криминальных групп, как борются между собой за власть полевые командиры, как ВСУ выжигают все, что как-то связано с ДНР и с ее сторонниками, как украинские военные не щадят никого.

Их отряд во главе с Головченко на Донбассе примкнул к батальону «Восток», который возглавлял их коллега по прошлому СБУ Александр Ходаковский. Во время попытки захватить аэропорт Донецка Головченко погиб. Мы помянули его теплой водкой, которую Станислав налил из своей фляги. Сам Станислав при этом же штурме был ранен в ногу… Уже ближе к утру я решился спросить у Станислава то, что так меня волновало: каковы были настоящие цели Головченко во всей этой истории с флэшкой. Неужели он думал, что после обнародования плана американцев вся мировая политика изменится? Станислав долго молчал и хмурился. Потом выпил в одиночку. Поднялся, собрался уходить, снова сел. Наконец изрек:

– Знай! Я ни под каким видом никогда не собирался с кем-либо делиться этим. Я сам долгое время верил, что мы спасаем Россию и мир. Но теперь у меня есть все основания полагать, что если бы все прошло гладко и ты или кто-то другой все же взорвал в эфире изготовленную Головченко бомбу, он бы, будучи уже в Донбассе, засветил бы себя, как источник, что позволило бы занять ему в ДНР какой-нибудь крайне важный пост и сделало бы его бесспорным лидером сопротивления хунте. Вот так… Но теперь это неважно. Кровь льется рекой. И ее надо останавливать любыми способами. Любыми. Но мы с тобой тут уже бессильны. На все воля Божья.

Он перекрестился и, опираясь на костыли, ушел…

Вряд ли он случайно якобы «отключился» около моего нового места работы. Он хотел, чтобы я узнал всю правду до конца. Но зачем она мне теперь, эта правда?

Content

Максим Замшев
Весна для репортера

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Эпилог 1

Эпилог 2