Уоллес Стегнер

Останется при мне

М.П.С. – в благодарность за более чем полвека любви и дружбы; и друзьям, которыми мы оба были счастливо наделены.

Пусть Время прибирает все к рукам.

Лишь то, с чем сквозь Таможни смог пробраться,

Останется при мне. Я не отдам

Того, с чем без излишних деклараций

К Надежным переправился Местам.

Роберт Фрост

© Wallace Stegner, 1987. All rights reserved

© Л. Мотылев, перевод на русский язык, 2017

© Library and Archives Canada, фотография на обложке

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2017

© ООО “Издательство АСТ”, 2017

Издательство CORPUS ®

I

1

Всплывая, будто форель, сквозь сновидения, совмещенные с памятью, гибко проныривая через кольца минувших всплытий, оказываюсь на поверхности. Открываю глаза. Бодрствую.

Так, должно быть, глядят на послеоперационный мир больные катарактой: с глаз снимается повязка – и каждая деталь видна отчетливо, словно впервые, но вместе с тем она знакома по временам хорошего зрения; воспоминание и действительность сливаются воедино, как в стереоскопе.

Явно еще очень раннее утро. Свет, полосками проникающий по краям жалюзи, мглистый, сумеречный. Но я вижу – или вспоминаю – или вижу и вспоминаю: окна без занавесок, голые потолочные балки, обшитые досками стены, на которых нет ничего, кроме календаря, висевшего тут, думаю, и в прошлый наш приезд восемь лет назад.

То, что выглядело вызывающе спартанским, теперь кажется ветхим. С тех пор как Чарити и Сид передали участок детям, ничего тут не подновлялось и не добавлялось. Могло бы сойти за пробуждение в семейном мотеле в нищем захолустье, но я ничего такого не чувствую. Я слишком много хороших дней и ночей провел в этом домике, чтобы он нагонял на меня тоску.

Чем-то даже, когда глаза привыкают к сумраку и я, подняв голову с подушки, осматриваюсь, комната вселяет чудное спокойствие, греет и в полутьме. Ассоциации, вероятно, но еще и цвет. Струганая сосна стен и потолка приобрела за годы насыщенный медовый оттенок, словно впитав в себя тепло людей, которые возвели это строение ради друзей, как убежище для них. Я истолковываю это как предзнаменование; и даже напомнив себе, почему мы здесь, не избавляюсь от ощущения родства и ласковости, которое испытал, проснувшись.

Воздух такой же знакомый, как комната. Обычный для летнего коттеджа легкий запах мышей, плюс слабый, не-неприятный намек на былые появления скунсов под домом, но помимо этого и сквозь это – какая-то бодрящая высокогорность. Иллюзия, конечно. То, что пахнет высотой, на самом деле широта. Канадская граница всего в каком-нибудь десятке миль, и ледник, который оставил тут следы повсюду, кажется, не ушел навсегда – только отступил. Что-то в воздухе, даже августовском, предвещает его возврат.

Если забыть о смертности – а здесь это всегда было легче, чем в большинстве других мест, – то можно, пожалуй, поверить, что время идет по кругу, а не линейно, не поступательно, как всеми силами старается доказать наша культура. В геологическом плане мы не что иное, как будущие окаменелости: нас похоронят, а потом, когда-нибудь, выставят для показа грядущим существам. Что геологически, что биологически мы не заслуживаем внимания как индивидуальности. Мы не так уж сильно друг от друга отличаемся, каждое поколение повторяет своих родителей, и то, что мы сооружаем в надежде, что оно переживет нас, не намного долговечней муравейников и куда менее долговечно, чем коралловые рифы. Здесь все возвращается на круги своя, повторяется и возобновляется, и настоящее мало отличимо от прошлого.

Салли еще спит. Я встаю с кровати и иду босиком по прохладному деревянному полу. Календарь, когда прохожу мимо, поправляет меня: он не тот, что мне припомнился. Он безошибочно утверждает, что на дворе 1972 год, август.

Дверь, когда я осторожно ее открываю, скрипит. Бодрящий воздух, серый свет, серое озеро внизу, небо, сереющее сквозь хвойные лапы тсуги – эти деревья высоко вздымаются над крышей веранды. В былые годы летом мы с Сидом не раз спиливали эти деревья-сорняки, чтобы в гостевом доме было светлее. Уничтожали только отдельные экземпляры, искоренить здесь тсугу как вид у нас и в мыслях не было. Тсуге нравится этот крутой берег. Подобно другим видам, она держится за свою территорию.

Возвращаюсь, беру со стула свою одежду – ту же, что была на мне еще в Нью-Мексико, – и одеваюсь. Салли спит и спит, утомленная долгим перелетом и пятью часами езды из Бостона. Слишком трудный для нее был день, но о том, чтобы сделать остановку, заночевать где-то по пути, она и слышать не хотела. Позвали – значит, надо быть.

Стою некоторое время, слушаю ее дыхание и думаю: решиться ли выйти, оставить ее? Спит крепко, просыпаться явно пока не собирается. Никто в такую рань сюда не придет. Этот кусочек утра – мой. На цыпочках выхожу на веранду и подставляю себя тому, что, по всем ощущениям, с равным успехом можно датировать и 1972-м, и 1938 годом.

Никто на участке Лангов пока не встал. Ни светящихся сквозь листву окон, ни дымка в воздухе. Иду мимо дровяного сарая по пружинящей лесной тропинке, выхожу на дорогу, и там меня встречает небо, слегка светлеющее на востоке, с утренней звездой, горящей ровно, как лампа. Из-под деревьев оно казалось мне пасмурным, но тут я вижу над собой бледную, безупречно чистую опрокинутую чашу.

Ноги сами несут меня по дороге к воротам и дальше. Сразу после ворот путь раздваивается. Я поворачиваю не к Верхнему дому, а направо, по узкой грунтовой дороге, которая поднимается на холм, огибая его вершину. Джон Уайтмен, чей дом стоит у ее конца, умер пятнадцать лет назад. Сердиться на то, что я здесь иду, он не будет. Я сотни раз в прошлом проходил этим чудесным потаенным коридором между деревьями, который нынешним утром наполняют птичьи голоса и шорох маленьких пугливых существ, – этой самой моей любимой из всех дорог.

Все мокрым-мокро от росы. В папоротниках хоть мой руки, а когда срываю листок с кленовой ветки, голову и плечи обдает точно душем. Через лиственный лес у подножья холма, через полосу кедров, растущих на влажной от родников земле, и дальше по крутому склону, поросшему елями и бальзамином, я двигаюсь чутко, услаждая зрение. Вижу на глинистой земле следы енотов, взрослого и двух маленьких; вижу спелые травы, гнущиеся от влаги крутыми дугами; вижу пятнистые оранжевые шляпки мухоморов, к концу лета плоские или даже вогнутые, удерживающие воду; вижу миниатюрные “лесочки” из плауновых. Под широкими юбками елей – коричневые пещеры, убежища для мышей и зайцев.

Ноги уже мокрые. Где-то поодаль пробует голос – словно вспоминает полузабытую песню – белогорлый воробей. Смотрю влево, пытаюсь разглядеть выше по склону холма Верхний дом, но вижу только деревья.

Всхожу на холм, и передо мной распахивается все небо, огромное и полное света, утопившего звезды. Оно обрамлено холмами, наслаивающимися друг на друга. Над горой Стэннард в воздухе точно разлито горячее золото, и, пока я смотрю, солнце поднимается над вершиной и заставляет меня опустить глаза.

Мы не удовольствия ради приехали в этот раз сюда, на озеро Баттел-Понд. Мы приехали из любви и семейной солидарности, приехали, потому что нас, давно принятых в клан, просили и ждали. Но я не могу сейчас проникнуться печалью, как не мог проникнуться ею чуть раньше, проснувшись в неказистом старом гостевом доме. Совсем наоборот. Не знаю, чувствовал ли я себя когда-нибудь таким живым, так ясно мыслящим, пребывающим в таком согласии с собой и миром, как в эти несколько минут у вершины знакомого холма при виде солнца, мощно и уверенно поднимающегося по небосклону, при виде деревни внизу, за годы совсем не изменившейся, озера, блестящего, как разлитая ртуть, зелени разных оттенков – пастбище, луг, сахарный клен, черная ель – все словно приподнимается от тепла, сокращая тени.

Тут оно было, тут оно и осталось – место, где в лучшие годы нашей жизни обитала дружба, квартировало счастье.

Вернувшись, вижу, что Салли села, жалюзи на ближнем к ней окне, до которого она может дотянуться, поднято, и комнату пересекла солнечная полоса. Салли пьет кофе, налив себе чашку из термоса, и ест банан из корзинки, которую оставила вечером Халли, когда привела нас сюда ночевать.

– Не завтрак, – сказала Халли. – Так, легкая закуска. Чота хазри[1]. Мы зайдем и пригласим вас на завтрак, но он будет поздний. Вы устали, выбились из графика. Так что спите, а мы зайдем примерно в десять. После завтрака – к маме, а потом, во второй половине дня, пикник на Фолсом-хилле. Так она хочет.

– Пикник? – переспросила Салли. – Он ей по силам будет? Если она ради нас его затевает, то не надо.

– Так она распорядилась, – ответила Халли. – Сказала: вы будете уставшие, надо дать вам отдохнуть, и если она так сказала, значит, вам надлежит быть уставшими. Если она затевает пикник, вам полагается хотеть пикника. Нет, она справится. Она бережет силы для дел, которые имеют для нее значение. Хочет, чтобы было как в старые времена.

Поднимаю другие два жалюзи, и сумрачная комната освещается.

– Куда ты ходил? – спрашивает Салли.

– По старой Уайтменовской дороге.

Наливаю себе кофе и сажусь в плетеное кресло, которое помню как предмет мебели с Ноева ковчега. Салли смотрит на меня с кровати.

– И как там?

– Красиво. Тихо. Приятный лесной, земляной запах. Все как было.

– Завидую.

– Я потом свожу тебя на машине.

– Нет, мы же на пикник, этого достаточно. – Прихлебывает кофе, глядя на меня поверх чашки. – Вся она в этом! Стоит на пороге смерти – и хочет, чтобы было как в старые времена, и велит устраивать все соответственно. И беспокоится, что мы устали. Какую зияющую дыру она по себе оставит! Да уже и есть дыра, с тех пор как мы… Ты не ощутил никакого отсутствия?

– Никакого. Только присутствие.

– Хорошо, я рада. Не могу вообразить себе этого места без них. Без них обоих.

Многолетняя инвалидность иных наделяет некой надмирностью, иных побуждает жалеть себя, иных озлобляет. Салли она всего лишь сделала более явственной, более такой, какая она есть. Даже когда она была молода и здорова, она могла выглядеть до того спокойной, до того отрешенной от порывов и болей людских, что иные заблуждались на ее счет. Сид Ланг, который отнюдь не обделен восприимчивостью и в свое время, несомненно, был в нее немножко влюблен, называл ее Прозерпиной и дразнил строками из Суинберна:

Богиня ждет бесстрастно

Под блеклою листвой

И смертных манит властно

Бессмертною рукой[2].

Холод ее бессмертных рук стал для нас с ней предметом шуток. Но тихой она научилась быть гораздо раньше, еще в те годы, когда ее матери приходилось пристраивать дочь, как сверток, в любом удобном месте, – тихой, как юная лань, которая должна, если мать уходит, лежать неподвижно, скрытно, не распространяя запаха. Незримая рука очень рано придала ее лбу безмятежность изваянной скульптуры; кажется, что внутри она так же спокойна, как снаружи. Но я знаю ее давно. Возраст и болезнь, облагородив ее лицо, сделав виски и скулы хрупкими и изящными, сосредоточили ее существование в глазах.

Сейчас они, эти глаза, уличают ее пассивное, приемлющее лицо во лжи. Они глядят затуманенно, беспокойно. Она смотрит на свои пальцы, которые сплетает, расплетает, опять сплетает, к которым обращается.

– Она мне приснилась. Под утро, перед самым пробуждением.

– Что ж, это естественно.

– Мы из-за чего-то ругались. Она хотела, чтобы я что-то сделала, я сопротивлялась, и она была в ярости. Я тоже. Ну не погано ли с моей стороны сейчас… – Она умолкает, а затем, как будто я ей возразил, горячо продолжает: – Они единственная наша семья, единственные родные люди, какие есть и были. Без них наша жизнь сложилась бы совсем по-другому и гораздо трудней. Мы не познакомились бы с этим местом, не сошлись бы с людьми, которые так много для нас значили. У тебя с карьерой все было бы намного хуже: мог бы застрять в каком-нибудь заштатном колледже. Если бы не Чарити, я не осталась бы в живых. Не захотела бы.

– Я знаю.

Я сижу спиной к окну. На прикроватном столике – стакан с водой, который я поставил вечером для Салли. Свет низкого солнца, преломленный стаканом, создает на потолке радужный овал. Вытягиваю ногу и легонько толкаю столик. Многоцветный овал колеблется. Поднимаю руку и преграждаю лучу путь к стакану. Радуга пропадает.

Салли, хмурясь, наблюдает за мной.

– Что ты хочешь этим сказать? Что все кончено? Что надо принять это как данность? Я устаю принимать. Устаю слушать, что Господь дает ношу по силам. Кто это сказал?

– Не знаю. Я не говорил.

– Может быть, это и правда, но с меня хватит. Просыпаюсь здесь, где все мне о них напоминает, и мне снится, что мы ссоримся, и я думаю про то, как позволяла себе судить ее и как долго это продолжалось, и мне просто хочется плакать и скорбеть.

Упрекая себя, она делает брезгливое лицо. Мы смотрим друг на друга, нам обоим неуютно. Она, похоже, нуждается в некоем проявлении уныния с моей стороны, и поэтому я говорю:

– Я тебе скажу, где ощутил отсутствие. Вчера вечером, когда мы приехали. Я знал, что Чарити не выйдет нам навстречу с фонариком, но на Сида я надеялся. Видимо, он там постоянно нужен. Когда появились только Халли и Моу как доверенные лица, сердце у меня упало, я почувствовал, насколько все серьезно. Но сегодня утром я это забыл, ощущение было такое же, как всегда.

– Зря она внушила себе, что мы будем слишком уставшие, чтобы прийти прямо с утра. Очень на нее похоже. Видимо, придется ждать до полудня. Подними меня, пожалуйста. Мне надо встать.

Закрепляю на ее ногах металлические фиксаторы, подхватываю ее под мышки, ставлю на ноги и даю ей костыли с опорой под локоть. С их помощью она движется в ванную. Я иду следом, и когда она, встав перед унитазом, наклоняется освободить колени, я опускаю ее на сиденье и оставляю одну. Через некоторое время она стучит в стену, я вхожу и поднимаю ее. Она снова застегивает фиксаторы и начинает умываться над раковиной с налетом от солей в родниковой воде. Через несколько минут выходит причесанная, смывшая с лица остатки сна. У кровати опять наклоняется к коленям, расстегивает замки и внезапно садится, точно падает на смятое одеяло. Я поднимаю ее ноги на кровать, подкладываю под спину подушки, устраиваю ее поудобнее.

– Как себя чувствуешь? Что-нибудь не так?

– Пожалуй, Чарити права. Устала.

– Может быть, еще поспишь? Хочешь, сниму фиксаторы?

– Нет, оставь. Меньше будет тебе хлопот, если мне придется тебя позвать.

– Да какие там хлопоты.

– Ну как какие, – возражает она. – Изрядные. Изрядные! – Прикрывает глаза. Потом вновь улыбается. – Как насчет того, чтобы очистить нам апельсин?

Я чищу нам апельсин и наливаю остатки кофе из термоса. Она полусидит, прислонясь к изголовью кровати, ноги – тонкая прямая линия под одеялом, лицо приняло одно из тех ее задорных, озорных выражений, которыми она словно говорит: ну до чего весело!

– Мне нравится эта идея с чота хазри, – говорит она. – А тебе? Это как в Италии, когда мы просыпались рано и ты готовил чай. Или в отеле “Тадж-Махал” в Бомбее. Помнишь тамошний завтрак? Фрукты и чай, а здесь – фрукты и кофе. Не хватает только большого потолочного вентилятора вроде того, который сломался, когда Ланг бросила в него подушку.

Я оглядываю голые стены, голые стойки, голые балки, простые зеленые жалюзи без занавесок. Все остальное, что имеется на территории, даже Большой дом, выдержано примерно в таком же духе. Чарити ровным слоем накладывала строгую простоту на себя, на свою семью, на гостей.

– Ну, – приходится мне сказать, – не совсем как в отеле “Тадж-Махал”.

– Лучше.

– Может быть, и лучше.

Она роняет на колени полусжатую в кулак руку с половинкой апельсина – руку, которая никогда полностью не разожмется, потому что, когда Салли была в “железном легком”[3], все мы, даже Чарити, которая обычно ничего не упускала из виду, были так сосредоточены на том, чтобы она дышала, что кистью руки заняться забыли. Она слишком долго оставалась в сжатом положении. Теперь спокойное самообладание, тихое стоическое смирение опять покидает Салли на время. По глазам вижу, что ее одолевают эмоции и что она переутомлена.

– Ах, Ларри, Ларри, – с укором обращается ко мне она. – Не говори мне, что не опечален. Ты так же опечален, как я.

– Только когда смеюсь, – отвечаю словами из песни, ибо, какие бы эмоции ее ни одолевали, она не более терпима к вытянутым лицам, чем Чарити. Она принимает упрек, позволяет мне подоткнуть одеяло, позволяет себя поцеловать, улыбается. Опускаю жалюзи. – Халли и Моу придут через два-три часа, не раньше. Поспи. У нас в Санта-Фе только пять утра. Я тебя разбужу, когда они явятся.

– А сам что собираешься делать?

– Ничего особенного. Буду сидеть на веранде, присматриваться, принюхиваться, пребывать в поисках утраченного времени.

Чем я довольно долго и занимаюсь. Усилий это не требует. Все здесь к этому побуждает. С высокой веранды лес, спускающийся к озеру, выглядит чем-то бóльшим, нежели просто знакомое, излюбленное место. Это среда обитания, к которой мы когда-то были сполна приспособлены, некое Безмятежное Царство, где виды, подобные нашему, могут эволюционировать без помех и находить свою ступень на лестнице бытия. Сидя и глядя на этот мир, я опять, как на Уайтменовской дороге, был поражен его неизменностью. Свет побуждает и к тихой грусти по былым утрам, и к оптимистическому ожиданию новых утр.

Кроме птичьего щебета и редких звуков пробуждения из коттеджей, упрятанных среди деревьев слева от меня – то стукнет что-то, то хлопнет какая-то дверь, – тишину здесь, пока я сижу, почти ничто не нарушает. Только раз некое подобие вторжения: шум лодочного мотора, он назревает, растет, наконец из-за мыса вылетает и сворачивает в бухту белое судно с водным лыжником, оставляя за собой расходящийся след, который лыжник фигурно пересекает туда-сюда. Они выписывают внутри бухты большую петлю и с рокотом мчатся обратно; шум, когда они скрываются за мысом, быстро сходит на нет.

Рановато для таких забав. И, надо признать, проявление перемен. В былые дни из своих творческих убежищ уже выскочили бы, как потревоженные гномы, десятки ученых мужей и потребовали бы прекратить безобразие.

Но если не считать этого единственного вторжения – покой, тот самый, что я раньше знавал на этой веранде. Вспоминаю первый наш приезд сюда, нас, какими мы тогда были, и это приводит на ум мой нынешний возраст: шестьдесят четыре года. Хоть я всю жизнь был занят, может быть, слишком занят, сейчас мне кажется, что я достиг мало чего существенного, что мои книги никогда не передавали всего, что было у меня в голове, и что вознаграждение – неплохой доход, известность, литературные премии, почетные степени – всего лишь мишура, не то, чем пристало довольствоваться взрослому человеку.

Во что переросло объединявшее нас стремление усовершенствовать себя, раскрыть свои возможности, оставить след в мире? Наши самые жаркие споры всегда были о том, как внести вклад. О вознаграждении мы не беспокоились. Мы были молоды и серьезны. Мы никогда не обманывались на свой счет, не думали, что у нас есть политические таланты к переустройству общества, к установлению социальной справедливости. Деньги сверх базового минимума не были для нас целью, достойной уважения. Кое-кто из нас даже подозревал, что деньги приносят человеку вред, – отсюда склонность Чарити к безыскусной, простой жизни. Но все мы надеялись, каждый по своим способностям, определить для себя и показать другим некий образ достойной жизни. Я всегда стремился сделать это словесно, Сид тоже, хоть и с меньшей уверенностью. У Салли это было сочувствие, понимание, мягкость по отношению к людскому упрямству или слабостям. У Чарити – организация, порядок, действие, помощь неуверенным, руководство колеблющимися.

Оставить след в мире… Вместо этого мир оставил следы на нас. Мы постарели. Каждый из нас претерпел от жизни по-своему, и теперь кто-то лежит в ожидании смерти, кто-то ходит на костылях, кто-то сидит на веранде, где некогда вовсю бродили юные соки, и чувствует себя старым, мало на что годным, сбитым с толку. В иных настроениях меня тянет пожаловаться, что мы опутаны сетями, хотя, конечно, мы опутаны не туже, чем большинство людей. И все мы, все четверо, думаю, можем как минимум быть довольны тем, что наши жизни нельзя назвать вредными или разрушительными. Кто-то менее удачливый может даже нам позавидовать. Я готов оказать себе некое сдержанное снисхождение, ибо, сколь бы глуп, зелен и наивно оптимистичен я ни был в начале пути и сколь бы тяжело я ни тащился последние мили этого марафона, ни в чем по-настоящему постыдном я упрекнуть себя не могу. И никого из четверки – ни Салли, ни Сида, ни Чарити. Мы сделали массу ошибок, но мы ни разу никому не подставили подножку, ни разу в нарушение правил тайком не срезали угол. Мы честно пропыхтели всю дистанцию.

Я плохо знал себя раньше, да и сейчас не очень хорошо знаю. Но я знал и знаю тех немногих, кого любил и кому доверял. Мои чувства к ним – та часть меня, с которой я никогда не ссорился, пусть даже отношения с ними самими иной раз становились негладкими.

В одном из старших классов в Альбукерке, Нью-Мексико, я и еще несколько человек целый год читали Цицерона: De Senectute – “О старости”, De Amicitia – “О дружбе”. До чего-либо похожего на смиренную мудрость De Senectute я, наверное, никогда не сумею подняться. Но что касается De Amicitia – тут я делал попытки все последние тридцать четыре года, и, пожалуй, небезуспешно.

2

Когда мы добрались до Миссисипи, шел дождь. Проезжая через Дебьюк, тряслись по улицам, мощеным кирпичом, между неказистыми домами с высокими верандами и крутыми скатами крыш, среди которых тут и там торчали кирпичные церковные башни со шпилями; затем двинулись к реке по длинной аллее, обсаженной вязами и похожей на храмовый неф. Для моих западных глаз это была другая страна, такая же необычная, как Северная Европа.

Дорога поднималась к мосту параллельно дамбе. Поверх нее мы видели широкую синевато-серую водную гладь с зелеными островками и крутой противоположный берег, зеленый и блестящий под дождем.

– Добро пожаловать в Висконсин, – проговорил я.

Салли пошевелилась и улыбнулась мне еле заметной терпеливой улыбкой. Мы пробыли в пути трое суток – почти по шестьсот миль в день по всевозможным дорогам, труднее всего дались мили дорожных работ в Небраске, а Салли была три месяца как беременна. Чувствовала она себя сейчас, по всей вероятности, под стать погоде, но старалась не раскисать. Поглядела на реку вниз по течению, где два параллельных моста соединяют Айову с Иллинойсом, потом посмотрела вперед, где дорога, изгибаясь, поднималась из приречной впадины к волнистым полям Висконсина.

– Ха! – сказала она. – Vita nuova[4]. Наконец-то.

– Еще часа два.

– Я выдержу.

– Я знаю.

Мы поднялись на высокий берег. Дождь неуклонно поливал узкую дорогу, поворачивающую под прямыми углами, белые сельские домики и красные амбары с рекламой “золотого эликсира доктора Пирса”, рыжеющие сентябрьские кукурузные поля, загоны со свиньями, стоящими по колено в жиже. Он лил не переставая, когда мы проезжали Платтвилл, Минерал-Пойнт, Доджвилл, и по-прежнему лил, когда где-то за Доджвиллом от стеклоочистителя отлетела щетка и голый металл начал выцарапывать на ветровом стекле сумасшедшую дугу. Решив не задерживаться для починки, я ехал от Маунт-Хореба до Мадисона, высунув голову в окно; дождь мочил мне волосы, вода затекала под воротник рубашки.

Поток транспорта привел нас прямо на Стейт-стрит. Как бы Салли себя ни чувствовала, мне было интересно. То, во что мы въезжали, давало нам первые жизненные шансы. Я знал, что университет находится в одном конце Стейт-стрит, а здание законодательного собрания штата – капитолия – в другом, и я не мог удержаться: проехал ее всю, а потом повернул назад, просто чтобы хоть немного освоиться. Тут я увидел вход в гостиницу, а рядом – место для парковки; я сразу туда. Когда открывал дверь машины, чтобы рвануть к навесу над входом, Салли сказала:

– Не надо, если дорого.

Я подошел к гостиничной стойке – с волос у меня капало, плечи были мокрые. Администратор плоско положил обе ладони на ореховую древесину и посмотрел на меня с недоверием.

– Сколько стоит номер на двоих?

– С ванной или без ванны?

Несколько секунд колебаний.

– С ванной.

– Два семьдесят пять.

Этого-то я и боялся.

– А без?

– Два двадцать пять.

– Надо посоветоваться с женой. Я вернусь.

Я вышел под навес. Дождь поливал мокрую улицу отвесными струями. За какие-нибудь пятнадцать шагов до машины я еще раз хорошенько вымок. Втиснувшись в тесный сыроватый салон, я должен был снять очки, чтобы увидеть Салли.

– Два семьдесят пять с ванной, два с четвертью без.

– Ох, слишком дорого!

У нас было сто двадцать долларов в дорожных чеках – на них надо было прожить до первого октября, когда у меня будет первая зарплата.

– Я подумал, может быть… Это была тяжелая поездка для тебя. Принять горячую ванну, переодеться в чистое, хорошо поужинать – а? Просто чтобы начать тут по-человечески.

– Начать по-человечески – пользы мало, если в карманах будет пусто. Давай поищем что-нибудь подешевле.

В конце концов мы нашли приземистое одноэтажное бунгало с рекламным щитом на лужайке: “Ночлег и проживание”. Хозяйка была дородная немка с зобом, в комнате было чисто. Полтора доллара, завтрак включен. Мы протащили тот багаж, какой был нам нужен, через кухню, по очереди приняли ванну (горячей воды было вдоволь) и легли спать без ужина, потому что Салли сказала, что устала и есть не хочет, к тому же мы поздно обедали сухим пайком, не доезжая Уотерлу.

Утром под непрекратившимся дождем мы отправились искать постоянное жилье. До осеннего семестра оставалось две недели. Мы надеялись опередить наплыв желающих.

Не опередили. Одни предложили нам дом за сто долларов в месяц, другие квартиру за девяносто; ничего даже близкого к приемлемому, пока нам не показали маленькую, плохо обставленную полуподвальную квартирку на Моррисон-стрит. Шестьдесят долларов в месяц, вдвое больше того, что мы рассчитывали тратить, но лужайка на задах дома, обнесенная низеньким кирпичным заборчиком, выходила на озеро Монона, и нам понравился вид проплывающих яхт. Обескураженные, боясь, что потратим две недели и не найдем ничего лучшего, мы согласились.

Безрассудство. Плата за первый месяц уменьшила наши сбережения вдвое и заставила нас засесть за серьезные расчеты. Мой годовой оклад – две тысячи, годовая квартплата – семьсот двадцать, остается тысяча двести восемьдесят на еду, напитки, одежду, развлечения, книги, разъезды, медицину и мелкие расходы. Даже если покупать молоко по пять центов за кварту, яйца по двенадцать за дюжину и гамбургеры по тридцать за фунт, на напитки и развлечения остается немного. Вычеркнуть их. Расходы на медицину и неизбежны, и непредсказуемы. В Беркли дородовое наблюдение и рождение ребенка – пятьдесят долларов, но сколько это стоит здесь, неизвестно, как и стоимость послеродового ухода и услуг педиатра. На всякий случай надо экономить на чем только можно. Что до мелких расходов, они должны быть совсем мелкими. Вычеркнуть их тоже.

Быть молодым и в стесненных обстоятельствах – это в каком-то смысле даже красиво. Если жена какая надо – а это как раз мой случай, – то бедность становится игрой. Потратив в последующие две недели несколько долларов на белую краску и занавески в горошек, мы устроились. Моим кабинетом на время до рождения наследника сделался теплый и сухой котельный отсек. Письменным столом стал карточный столик, книжный шкаф я смастерил из нескольких досок и кирпичей. По мне, молодой преподаватель, сооружающий книжные полки, – самый счастливый человек на свете, а самую довольную на свете пару составляют этот молодой преподаватель и его жена, любящие друг друга, имеющие какой-никакой заработок, переживающие ту нижнюю фазу экономической депрессии, когда дальше падать уже некуда, и вступающие в свой первый год действительно взрослой жизни, когда вся подготовка позади и вот оно, настоящее.

Мы были бедны, полны надежд, счастливы. Знакомиться пока еще было почти не с кем. За первую неделю, когда мне еще не надо было в университет, я написал рассказ – точнее, он сам написался, вылетел, как птица из клетки. В послеполуденные часы мы ощупью прокладывали себе путь в то странное сообщество, наполовину научно-преподавательское, наполовину политическое, которым в 1937 году был Мадисон. Мы припарковывали наш “форд” и гуляли. От нашей квартиры до Баском-Холла, где я получил кабинет, было полторы мили: вокруг капитолия, потом по Стейт-стрит и вверх на Баском-хилл. Когда начались занятия, я каждый день ходил пешком туда и обратно.

Салли, которая хотела работать и которую тревожила скудость нашего бюджета, поместила объявление на стенде в университете, что она быстро и чисто печатает диссертации и курсовые работы, но заказчиков не нашлось: не сезон. Когда я начал преподавать, ей приходилось долгие часы проводить одной.

На той глубокой стадии Великой Депрессии университеты перестали повышать преподавателей в должности и почти перестали кого-либо нанимать. Я получил работу по чистой случайности. В прошлом году, заканчивая в Беркли аспирантуру, я ассистировал одному приглашенному профессору – проверял студенческие работы – и понравился ему, и он замолвил за меня слово, когда в Висконсине в последнюю минуту открылась вакансия. Я стал одной-единственной пробкой, которой заткнули одну-единственную дырку на один-единственный учебный год. Мои коллеги, преподаватели низшего разряда со стажем в один-два года, застряли в своем ненадежном положении и старались хотя бы удержаться. Они образовали сплоченную группировку и если и принимали меня в свои разговоры, то осторожно и с подозрением. Все они, казалось, окончили Гарвард, Йель или Принстон. Гарвардские и принстонские носили галстуки-бабочки, йельские ходили в серых фланелевых брюках, слишком высоких в паху и слишком коротких внизу. Все три категории носили твидовые пиджаки, которые выглядели так, будто под подкладку наложили яблок.

У меня даже с напарником по кабинету не было возможности поговорить. Моим номинальным соседом был Уильям Эллери Ленард, наш кафедральный литературный мэтр, прославившийся своей необычной теорией англосаксонской просодии, своей романтической и трагической личной жизнью, описанной им в длинной поэме “Две жизни”, своим скоропалительным браком с молодой женщиной, которая получила в кампусе прозвище Внучка-Златовласка и оказалась предательницей, своим былым обыкновением отплывать на спине по озеру Мендота далеко от берега в шлеме из кабаньих клыков, декламируя “Беовульфа”.

Я ждал соседства с Уильямом Эллери с немалым интересом, но почти сразу выяснилось, что из-за усугубившейся агорафобии он не отходит от своего дома дальше, чем на квартал. Меня потому и подселили к нему, что кабинет, который нельзя было у него отобрать, фактически был свободен. Он сидел дома и, похоже, ждал возвращения Внучки. За год он так ни разу в кабинете и не появился, но его картины, книги, бумаги и памятные вещицы смотрели на меня, сползали, опрокидывались и только что не падали мне на голову в углу, где я с трудом нашел для себя рабочее пространство. Приходя туда вечером, я ощущал его присутствие, как некоего полтергейста, и никогда не задерживался надолго.

Так началась наша новая жизнь: две одинокие недели обустройства, затем первая рабочая неделя – регистрация студентов, распределение нагрузки, чехарда с аудиториями, знакомство с группами… узнаваемая рутина вступила в свои права. Затем, в конце первой недели занятий, – прием у заведующего кафедрой. Я помыл свой “форд”, мы приоделись и отправились к нему домой, неуверенные в себе и настороженные. Собралось человек сорок-пятьдесят – имена и фамилии мы не могли толком расслышать или тут же забывали, мы путали людей друг с другом. Иные из молодых преподавателей, в том числе пара, которую я нашел довольно-таки высокомерной, так жадно налегали на херес, что из одной лишь гордости я отказался им уподобляться. Салли, еще более чужая в этой компании, чем я, не отходила от меня.

Большую часть двух часов мы провели с профессорами постарше и их женами, чем, вероятно, в один миг заработали себе у наших сверстников репутацию подхалимов. Да, мы оба старались произвести хорошее впечатление – что может быть естественней? Мне даже показалось, что Салли получает удовольствие. Она общительна, люди интересуют ее просто как люди, и она куда лучше меня запоминает имена и лица. К тому же ей давно не доводилось бывать ни на какой вечеринке, даже ни на каком кафедральном чаепитии.

Мне кажется, мы оба не без грусти расстались в тот день с этими коллегами, с этими незнакомцами, которым, может быть, предстояло сыграть немалую роль в нашем будущем, и отправились домой, в наш подвал, где поужинали тем, что необременительно для бюджета, но настроения не поднимает. После ужина сидели на заборчике над озером Монона и смотрели на закат, а потом ушли внутрь, и я стал готовиться к занятиям, а Салли принялась читать Жюля Ромэна. В постели мы были нежны друг к другу – “детишки в лесу” из сказки, затерянные в чужом, безразличном к ним краю, слегка приунывшие, слегка напуганные.

3

Однажды на следующей неделе я пришел домой около четырех. Спускаясь по ступенькам, подал голос: “Эгегей!”, чувствуя, что Салли надо подбодрить, что она нуждается в чем-то хорошем извне. В дверях приостановился, ослепленный темнотой нашей пещеры после яркого дня.

– Господи, радость моя, – сказал я, – почему ты в потемках сидишь? Прямо какой-то задний вход в черную корову.

Кто-то засмеялся – женщина, не Салли. Я нащупал выключатель и обнаружил их обеих: Салли на кушетке, гостью на нашем не слишком удобном стуле. Между ними на самодельном кофейном столике (опять-таки доски и кирпичи) лежал чайный поднос. Они сидели и улыбались мне. Улыбку Салли я хотел бы видеть, переходя в мир иной, но в ней есть некая отстраненность, это улыбка под контролем, за ней зримо продолжается мыслительная работа. У гостьи же, у высокой молодой женщины в голубом платье, была улыбка совсем иного рода. В сумраке комнаты – сияние. Волосы были стянуты сзади в пучок, словно чтобы освободить лицо для полноты выражения, и все в этом лице улыбалось: губы, зубы, щеки, глаза. У нее, хочу сказать, было чрезвычайно живое и, сразу видно, по-настоящему красивое лицо.

Изумление. Я стоял в дверях и моргал.

– Простите меня, – сказал я. – Я не знал, что у нас тут приятное общество.

– Пожалуйста, не называйте меня обществом! – запротестовала гостья. – Я не для того пришла, чтобы составить вам общество.

– Это Чарити Ланг – помнишь, Ларри? – сказала Салли. – Мы познакомились на чаепитии у Руссело.

– Конечно, помню, – подтвердил я и пожал гостье руку. – Я не сразу вас увидел. Здравствуйте, как поживаете?

На самом деле я ее совсем не помнил. Как я мог ее тогда не заметить? Даже среди многолюдья на этом чопорном приеме она не могла не выделяться, точно светящийся маяк.

Ее речи были такими же оживленными, как лицо. Каждое четвертое слово она выделяла: у нее была привычка по-женски акцентировать многие места с избытком. (Позднее, когда мы стали получать от нее письма, мы обнаружили, что пишет она так же, как говорит. Читать их можно было только с ее интонациями.)

– Сид мне сказал, вы познакомились в университете, – говорила она. – И он принес домой журнал “Стори” с вашим рассказом. Мы читали его друг другу вслух в постели. Великолепно!

Боже мой. Читатели. Ровно то, о чем я мечтал. Обрати, обрати внимание на эту чудесную молодую женщину, она, несомненно, его заслуживает! Ее муж, конечно, тоже. Сид Ланг. Знаю ли я его? С трудом, бормоча что-то фальшиво-скромное его исполненной энтузиазма жене, припоминаю: в очках, в строгом костюме, светловолосый, с высоким негромким голосом, дружелюбный, малопримечательный, неотличимый от десятков других “обитателей леса” ни по оперению, ни по пению, ни по особенностям гнездования. По крайней мере не из заносчивых и явно такой, с каким стоит познакомиться поближе. То, что он тушевался, не выставлялся, по мне, простительно. Может быть, испытывал неуверенность при мне, считая меня писателем, подающим большие надежды.

И что же – это она и есть? Универсальная основа дружбы? Неужели все настолько рефлекторно? Мы лишь тогда делаем встречное движение, когда нас, похоже, находят интересными? Неужели наша дружба с Лангами родилась из простой благодарности этой женщине, проявившей достаточно доброты, чтобы спуститься в подвал к незнакомой молодой особе, сидящей в нем без дела и без друзей? Неужели я так жаждал похвалы, что расположился к ним обоим, как только услышал, что им понравился мой рассказ? Неужели все мы звеним, жужжим или светимся тогда и только тогда, когда кто-то нажимает на кнопку нашего тщеславия? Был ли кто-нибудь за всю мою жизнь, кто понравился мне без того, чтобы сначала выказать признаки хорошего отношения ко мне? Или же все-таки – надеюсь – Чарити Ланг потому сразу мне понравилась, что была такой, какой была: открытой, дружелюбной, искренней, порой, как вскоре выяснилось, чуточку грубоватой, энергичной, неравнодушной, настолько же полной жизни, насколько была полна света ее улыбка?

Обрывки сведений, которые она роняла в разговоре за чаем и тостами с корицей, мой ум рьяно подбирал и прилеплял к стене для позднейшего использования, как бенгальские женщины поступают с влажным коровьим пометом, в просушенном виде идущим на топливо. Она родом из Кеймбриджа[5]. Ее отец – гарвардский профессор, преподает историю религий. Она окончила колледж Смит. С будущим мужем познакомилась, когда он учился в магистратуре в Гарварде, а она, окончив колледж, без особого энтузиазма работала экскурсоводом в музее Фогга[6].

Более восприимчивое к этим фактам ухо, чем мое, трудно было бы себе представить. Да, некоторые мои коллеги с галстуками-бабочками разочаровали меня – и все равно в 1937 году я был склонен верить, что выпускник Гарварда, освобожденный мощью традиции, к которой принадлежит, и селективными процессами, приобщившими его к ней, от грубости более заурядных мест, венчает собой некую линию человеческой эволюции. Он живьем видел Киттреджа, он был там, где любил и пел Джон Ливингстон Лоуз[7], он брал книги с волшебных стеллажей Уайденеровской библиотеки, он прогуливался, поглощенный глубокомысленным разговором, вдоль реки Чарльз. Представительниц той же высшей расы творили на свой особый, не вполне, впрочем, равноценный манер некоторые женские колледжи в восточных штатах.

Чарити, окончившая такой колледж, явно принадлежала к этой высшей расе. Родившаяся в Гарварде, она училась в Смит, а спутника жизни нашла опять-таки в Гарварде. Она росла, соприкасаясь с красотой и благородством Кеймбриджа. Она и, предположительно, ее муж воплощали в себе культуру, воспитанность, внимание к другим людям, телесную чистоту, ясность мышления и возвышенный строй ума – все то, что манило завороженных пришельцев вроде меня, западных варваров, благоговеющих перед Римом. Моя симпатия к ней была, несомненно, почти поровну смешана с пиететом, с уважением слишком искренним, чтобы в нем можно было заподозрить элемент зависти.

И она, эта женщина с печатью Гарварда и колледжа Смит, сидела сейчас в нашем подземелье и явно получала удовольствие от тостов с корицей и чая “Липтон”, она и ее гарвардский муж выразили восхищение рассказом Ларри Моргана, только-только приехавшего из Беркли, Калифорния, а до того жившего в Альбукерке, Нью-Мексико.

Дальнейшая информация: у Лангов двое сыновей, младшему, Нику, едва исполнился год, у трехлетнего Барни полное имя – Джордж Барнуэлл в честь отца Чарити. Тон, которым она рассказывала про Барни, был добродушно-ворчливым. Он, должно быть, испытал определенное формирующее воздействие еще до рождения, сказала она. Мальчик был зачат во время экспедиции по Сахаре и растет чуть ли не копией вьючного верблюда: тут тебе и упрямство, и недобрый взгляд, и пронзительный голос.

Погодите-погодите, сказали мы. По Сахаре? Вы шутите?

Нет, она не шутила. Когда они решили пожениться, Сид на семестр прервал учебу в магистратуре. Свадьбу сыграли в Париже, в доме ее дяди…

– Ах, – воскликнула Салли, – как это мило – иметь родственников в Париже!

– Теперь их там нет, – сказала Чарити. – Рузвельт его заменил – сместил, попросту говоря.

Рузвельт? Откуда сместил? В чем он провинился?

Мне показалось, Чарити покраснела, и в тех обстоятельствах я счел это еще одним проявлением цивилизованной чуткости и скромности, свойственных ей и ей подобным. Она вдруг поняла, как мы должны были воспринять то, что для нее само собой разумелось.

– Ни в чем не провинился. Ни в чем таком, что требовало увольнения. Просто сменилась администрация. Он был послом во Франции.

О…

– А потом у нас была эта долгая свадебная поездка, – продолжила Чарити. – Франция, Испания, Италия, Греция, Ближний Восток, Иерусалим, Египет. Мы точно с ума сошли, хотели повидать все. Я-то в школе училась во Франции и Швейцарии, но Сид никогда не был за границей, ни разу. Закончили в Северной Африке – в Алжире. Там наняли верблюдов и на три недели отправились в пустыню.

Она проговорила это обыденным тоном, не переводя дыхания, чувствуя, что ее могут счесть хвастливой, и желая сгладить эффект. Но боже мой – дядя-посол, трехмесячная свадебная поездка, экспедиция по Сахаре… Не только не простая семья, но и огромные по нашим временам деньги, невообразимые для нас, обитателей бедного подвала.

– Что все-таки в вашем Барни такого уж верблюжьего? – спросил я, просто чтобы побудить ее продолжить. – У него что, горб? Или расщепленное нёбо?

– Нет, нет, ничего подобного, – почти вскрикнула Чарити, исполненная родительской гордости. – Он красавец у меня. Но характер… Верблюжий характер и верблюжьи дюймовые ресницы. – Ее смех, как и все в ней, был ясным и нестесненным. – Вы не обратили внимания, как я в тот день избегала профессора Руссело? Вы же помните, как он выглядит, – эти его печальные опущенные щеки. – Она оттянула пальцами кожу лица вниз. – Я даже взглянуть на него боялась, потому что опять беременна, и у меня было это жуткое чувство, что стоит мне только на него посмотреть, и этот новый будет похож на него.

– Беременна? – переспросила Салли. – Вы тоже? Когда? Когда у вас срок?

– В марте. И вы? А у вас когда?

– Тоже в марте!

Это положило конец потоку сведений о богатой культурной и романтической почве, на которой выросла Чарити Ланг. Они с Салли буквально кинулись друг к другу. Я никогда не видел такого восторга на лицах двух собеседников. Можно было подумать – они близнецы, разлученные в младенчестве и теперь узнавшие друг друга по каким-то приметам.

– У нас будет соревнование! – воскликнула Чарити. – Давайте вести записи и сравнивать. У кого вы наблюдаетесь?

– У меня пока нет врача. У вас хороший?

Чарити звонко, от души рассмеялась, как будто роды, при мысли о которых Салли и меня порой бросало в холодный пот, – самая большая потеха на свете после игры “гуси-лебеди”.

– Кажется, да, – ответила Чарити. – Я толком его не знаю, честно говоря. Его интересует только моя утроба.

Лицо Салли сделалось чуточку испуганным.

– Вот как, – промолвила она. – Хорошо бы моя ему понравилась.

Я изобразил побуждение встать.

– Прошу прощения, – сказал я. – Мне кажется, самым правильным с моей стороны будет густо покраснеть и покинуть комнату.

Ха-ха-ха-ха. Мы наполнили подвал дружным смехом и внезапно открывшейся общностью. Чарити написала фамилию своего врача крупными буквами на большой карточке (в сумочке у нее был достаточный их запас). Защелкнув сумочку, поставила ее себе на колени так, словно собралась вскочить и пойти. Но нет, она еще не уходила. Виноватым голосом воскликнула:

– Ну какая же я! Пришла познакомиться с вами, а мы только и делаем, что говорим про нас с Сидом. Я хочу все про вас знать. Вы оба из Калифорнии. Расскажите мне, как там. Что вы там делали? Как вы познакомились?

Мы с Салли переглянулись и рассмеялись.

– Не в верблюжьей экспедиции.

– Ну и что, ведь на Западе нисколько не хуже! Все эти необъятные просторы, столько свободы, столько возможностей, ощущение юности, свежести всего вокруг. Очень жаль, что я не там выросла, а в душном Кеймбридже.

– Прошу прощения, – сказал я, – но вы не в своем уме. Кафедра английского в Беркли – сильно разжиженный Гарвард.

– Там было бы прекрасно, если бы не безденежье, – сказала Салли. – Но денег и у него не было, и у меня. Да и сейчас нет.

– Вы оба были студентами? Как все-таки вы познакомились?

– В библиотеке, – ответила Салли. – Я там подрабатывала – регистрировала выдачу книг аспирантам и студентам магистратуры. Я обратила на него внимание, потому что он сидел там постоянно, каждый день два десятка новых книг брал и столько же старых возвращал. Я подумала, что такой работящий человек чего-нибудь да добьется, ну и вышла за него.

Чарити слушала с неподдельным интересом – с лицом человека, разглядывающего в микроскоп колонию парамеций. Реснички, пульсирующие вакуоли – какое чудо! Ее улыбка была неотразима, ты не мог не улыбаться в ответ.

– Вас, получается, никто не спрашивал, – сказала она мне.

– Если я и жертва, то по доброй воле, – сказал я. – Я все поглядывал на эту красавицу с большими греческими глазами, которая ходила туда-сюда с формулярами и не давала мне нарушать библиотечные правила. Когда она разорвала уведомление о просрочке, я понял, что это судьба.

– Да, глаза поразительные, – согласилась Чарити и повернулась к Салли. – У Руссело я сразу обратила на них внимание. Вы гречанка?

– По матери.

– Расскажите мне о маме. Я хотела бы узнать про обе ваши семьи.

Я увидел, что Салли смущена.

– У нас никого нет, – сказала она. – Все умерли.

– Все? С обеих сторон?

Сидя на кушетке, Салли коротко пожала плечами и, всплеснув руками, уронила их на колени; в этих жестах было что-то оборонительное.

– Все близкие. Моя мать была певица. Она умерла, когда мне было двенадцать. Меня взяли к себе дядя и тетя с отцовской стороны, американцы. Он умер, а она сейчас в приюте.

– О господи… – Чарити перевела взгляд на меня, потом опять на Салли. – Выходит, у вас не было помощи ни от кого. Всего должны были добиваться сами. Как же вы справились?

Если Салли была этими расспросами всего лишь смущена, то меня они начали слегка раздражать. Одно дело интересоваться, другое – допытываться. Я никогда не приветствовал ничьих попыток меня анатомировать. Я неопределенно махнул рукой.

– Ну, способов заработать не так мало. Принимать распределительные экзамены. Проверять работы для профессоров. Помогать какой-нибудь университетской шишке с окладом шесть тысяч писать учебные пособия. Преподавать “английский для балбесов”. Работать в библиотеке за двадцать пять центов в час.

– Но когда же вы учились?

Салли фыркнула.

– Все время!

– И вы тоже так? Зарабатывали на жизнь и получали образование?

– Нет, – сказал я. – Как глупая греческая крестьянка, она привязала себя к плугу. Бросила учебу, чтобы зарабатывать на нас двоих. Как только она родит и выкормит ребенка, я погоню ее по Стейт-стрит записываться в магистратуру.

– Ну, не такая уж это была жертва, – сказала Салли. – Мне далеко было до окончания. К тому же специальность – классическая филология, а кто ее сейчас изучает? Пусть я получила бы степень – все равно не нашла бы работу. Было очевидно, что я должна поддержать Ларри.

Изящная узкая головка Чарити, когда гостья кивала или поворачивала ее, была похожа на цветок на стебельке. Это сравнение встречалось мне в стихах, но я никогда раньше не видел человека, к которому оно подходило бы, и был очарован. Ее улыбка то загоралась, то потухала. Видно было, как ее ум хватается за что-то и отпускает.

– “Недлинные анналы бедняков”[8], – глуповато процитировал я.

– Знаете, – заявила она, – я восхищена вами. Вас, в отличие от некоторых из нас, не свинтили из готовых деталей на конвейере: фары сюда, колеса сюда. Вы сработали себя сами.

Салли бросила на меня быстрый, застенчивый, горделивый взгляд.

– Я рада, что вы им восхищены, потому что я тоже. Меня поражало, что он сидит в библиотеке день и ночь. Не помню случая, чтобы я пришла и его не было. Вначале думала – ну, этакий зубрила. Но оказалось…

– Салли, я тебя умоляю, – перебил ее я.

Но ей надо было договорить – похвастаться, излить душу или и то и другое вместе. Надо было что-то выдвинуть в противовес парижской свадьбе и путешествию на верблюдах.

– Оба родителя у него погибли, – сказала Салли. Она покраснела, но твердо намеревалась рассказать новой подруге все, как старшеклассница на ночном девичнике. – Сколько тебе тогда было? – спросила она, поглядев на меня и тут же опустив глаза. – Двадцать? Двадцать один? В общем, он учился на последнем курсе в Нью-Мексико.

Не объятое улыбкой, лицо Чарити все равно было необычайно живым. Без приподнятости, обычной для ее тона, без всякой театральной аффектации она спросила:

– И что вы сделали?

– Ну что я мог сделать? Вынул из духовки запеченное мясо и выключил ее. Похоронил их. Продал дом, мебель и все остальное, кроме машины, и перебрался в общежитие. В каникулы досдал пропущенные экзамены. После бакалавриата сразу поступил в магистратуру в Беркли, потому что университет казался самым безопасным местом на свете.

– Вы ведь что-то выручили за имущество, это вам помогло?

– За имущество? Выручить-то выручил, примерно пять тысяч. Положил в банк, а банк лопнул.

– Вот ведь беда какая, – сказала Чарити. – Они что, куда-то ехали? Автомобильная авария?

Похоже, тут не обошлось без некоего вызова с моей стороны, иначе я просто положил бы ее расспросам конец. Но я решил: если Чарити Ланг хочет знать о нас все – пусть слушает. Пусть увидит, насколько иначе, чем у нее, складываются жизни у людей вокруг. Я сказал:

– У нас в Альбукерке был жилец, однополчанин отца по мировой войне. Он то появлялся, то был в отлучке, побудет несколько недель, потом месяц, два, три его нет. У него был старый биплан “Стандард”, чиненый, проволокой скрученный, он на нем летал туда-сюда по сельским ярмаркам, брал на борт трюкачей, вылезавших на крыло, и парашютистов. В общем, гастролер. Он позволял мне надевать в школу свои английские офицерские сапоги, а когда не было ярмарок, иногда поднимал с собой в воздух меня и мою девушку. В старших классах все мне завидовали. А потом этот мой закадычный друг взял и осиротил меня. В годовщину свадьбы родителей предложил им полетать над горами Сандия, да и врезался в склон. А я был дома – занимался и поглядывал, как запекается мясо для праздничного ужина.

В неярком свете нашего жилища Чарити сидела неподвижно, держа руки на сумочке, стоявшей у нее на коленях. Голова была наклонена, и на лице появилась полуулыбка, словно она собиралась сказать что-то утешающее или забавное. Но она сказала только – и опять без неуместной сейчас приподнятости:

– Это ужасно. Оба… Вы их очень любили? Чем зарабатывал на жизнь ваш отец?

– Ремонтом автомобилей, – ответил я.

На этом с семейными историями было покончено. Как и с оживленной беседой ранним вечером. Судя по всему, я расправился с ее любопытством. Всего через пару минут она повернула свои часы к свету и воскликнула, что ей пора, иначе Барни съест няню с потрохами или задушит Никки. Но самое главное: не придем ли мы к ним в пятницу ужинать? Ей и мужу хочется узнать нас хорошенько, и как можно скорее. Им бы не хотелось лишаться нашего общества ни на минуту дольше необходимого. Какая удача, что этот, забыла имя, Джесперсон отправился в Вашингтон работать у Гарольда Икеса[9] и что меня взяли на его место! Он был такая, извините, задница. Получится у нас в пятницу? Будут всего две-три пары, молодые преподаватели, с которыми мы, вероятно, уже знакомы, и ее мать, она приехала в гости из Кеймбриджа. Пожалуйста, приходите!

Мне пришло в голову, а если мне, значит, это еще раньше пришло в голову Салли, что у нас унизительно скудная жизнь по части встреч и общения. Быстрого обмена взглядами хватило, чтобы понять: гордости у нас не больше, чем запланированных визитов. Итак, пятница.

Провожая Чарити, мы поднялись с ней на три ступени из нашего полуподвала и обошли дом к ее машине, припаркованной на улице. Это не была роскошная машина – “шевроле”-универсал примерно такого же возраста и в таком же состоянии, как наш “форд”, – и ей не повредило бы мытье. На заднем сиденье комом лежала одежда, явно предназначенная в чистку.

– Я чувствую, мы очень близко подружимся! – воскликнула Чарити; обняв Салли и крепко пожав мне руку, она села в машину и одарила нас своей улыбкой. – Начинайте вести записи! – сказала она Салли, у которой вопросы Чарити не оставили ни малейшего неприятного осадка. Любопытство гостьи ей, в отличие от меня, не досаждало – наоборот, моя жена сама его разжигала. Волоокая, со лбом Деметры, она выплеснула нас, словно творя жертвенное возлияние, на алтарь Пытливости.

Мы постояли и помахали Чарити, удалявшейся в машине в сторону капитолия, чей купол возвышался над деревьями. Что ж, хорошо. Я признавал, и признавал с охотой: очаровательная женщина! Она просто не могла нам не понравиться с первого же взгляда. Она ускорила наш пульс, подняла наш дух, заставила посмотреть на Мадисон другими глазами, привнесла жизнь, предвкушение, волнение в начавшийся год, который мы готовились перенести стоически. Последним впечатлением от нее, когда она поворачивала за угол, стала эта улыбка, брошенная нам на прощание, как букет цветов.

4

В пятницу вечером, точно в назначенное время – признак нашего стеснения, – мы покатили по Ван-Хайз-стрит под большими вязами. Красный небосклон на западе еще не померк, и света было достаточно, чтобы различать номера домов, написанные краской на бордюре. Проехав чуть дальше нужного, мы остановились и оглядели дом.

Мне, склонному все сверять с университетской табелью о рангах, дом показался чем-то вроде профессора на пожизненной должности: обширная передняя лужайка с кленами, пухлый слой неубранных листьев на траве и в канаве, вереница освещенных окон, похожая на ночной поезд. Фонарь над дверью выхватывал из сумерек две кирпичные ступеньки, вымощенную плитами дорожку и густолиственную сирень живой изгороди.

– Дом чем-то похож на Чарити, – заметила Салли. – Не бедный и притом открытый. Приглашающий. Без флангов.

– Сплошной фасад.

– Но не из тех, перед какими робеешь. Без чугунных оленей. Без табличек “По газону не ходить”.

– А ты этого ожидала?

– Я не знала, чего ожидать. – Она пожала плечами под вышитым золотом китайским халатом с драконами – почти единственным, что осталось ей в память об оперной карьере матери, – и издала легкий смешок. – Она так мне понравилась, что мне очень любопытно, каков он из себя.

– Я тебе говорил. Похож на дружелюбного штатного детектива.

– Не могу представить себе, что она замужем за штатным детективом. О чем мне с ним говорить? Что его интересует?

– “Королева фей” Спенсера? – предположил я. – Или, может быть, “Маргиналии” Габриэла Харви[10]?

Это ее не позабавило. Она определенно нервничала. Глядя на освещенный дом с таким видом, будто решалась на кражу со взломом, она сказала:

– И ее мать вдобавок ко всему. Ты слыхал, что она одна из основательниц школы Шейди-Хилл[11]?

– Что это за школа такая?

– Да брось, ты знаешь.

– Нет.

– Все знают школу Шейди-Хилл.

– Кроме меня.

– А должен бы. – Я ждал, но она не просветила меня. После паузы проговорила: – Чарити рассказала мне про свою мать. Судя по всему, впечатляющая дама. Ожидает, чего доброго, что я буду вести беседу по-французски.

– Веди ее по-гречески. Посрами важную даму. За кого она себя принимает?

– Зря я не спросила, как люди будут одеты, – беспокойно сказала она. – Вдруг все будут в длинных платьях, а я сниму этот халат и останусь в своем коротком, два года назад купленном? Халат слишком шикарный, а платье слишком скромное.

– Послушай, – сказал я, – это же не прием у посла, ее дяди. В крайнем случае, если что-то с нами не так, они могут просто отправить нас домой.

Когда я начал открывать дверь машины, она воскликнула:

– Нет! Лучше нам не приходить первыми. И лучше не сидеть тут, когда другие будут приезжать. Давай объедем вокруг квартала.

Я медленно объехал вокруг квартала, и, когда мы вернулись, у дома стояли две машины. Гости, выходя из них, собирались под уличным фонарем, где слышно было, как козодои с особым “ревущим” звуком охотятся на насекомых, и от земли шел особый октябрьский запах преющих листьев – непередаваемый запах осени, футбольной погоды и нового семестра, один и тот же почти по всей Америке.

Троих мужчин я уже знал: Дэйв Стоун был родом из Техаса, прошел через Гарвард, лицом напоминал Рональда Колмана[12], разговаривал негромко и казался мне одним из тех преподавателей помоложе, с кем можно дружить; Эд Эббот, тоже вполне приятный человек из университета Джорджии, преподавал у нас на временной основе, дописывая диссертацию; и наконец, Марвин Эрлих – этот был из йельских: мешковатый твидовый пиджак и высоко подтянутые брюки с короткими штанинами. День или два назад, набивая трубку и засыпая мой стол табачными крошками, он сообщил мне, что учился в Йеле у Чонси Б. Тинкера[13] (Тинка), а затем изучал в Принстоне греческий под руководством Пола Элмера Мора[14]. Он поинтересовался, как я получил должность – кого знаю из кафедральной верхушки, кто замолвил за меня слово, – и явно хотел понять, насколько я буду ему опасен как претендент на повышение. Я отреагировал на него как на сорняк-аллерген и не слишком обрадовался, увидев его сейчас.

Из жен я, в отличие от Салли, не помнил ни одну, а они сказали, что видели нас у Руссело. Либ Стоун была тоненькая техасская красавица и хохотушка, Элис Эббот – веснушчатая молодая уроженка Теннесси с белесыми ресницами. Ванда Эрлих привлекала взгляд главным образом своими пышными формами: ей было так тесно в одежде, что глаза у нее лезли из орбит.

Стоуны и Эбботы очень тепло пожали нам руки. Эрлих, вынув изо рта свою проклятую трубку, вздернул голову – так он с нами поздоровался. Его жена (реконструирую это много лет спустя без всякого милосердия, даром что само Милосердие пригласило нас тогда в гости[15]) одарила нас улыбкой, которую я счел удивительно плоской на таком пухлом лице. Меня поразила тогда – и сейчас поражает снова – мгновенность, с которой может проявиться взаимная неприязнь. Или это просто была моя реакция на их безразличие? Они, судя по всему, ценят меня низко – поэтому черт с ними.

По крайней мере Салли могла не волноваться. Все платья недлинные, а то, что надето сверху, во много раз скромней, чем ее халат с драконами.

Эд Эббот был шаловлив и настроен хорошо повеселиться. Идя по дорожке к дому, он распугивал козодоев боевым кличем армии южан и шуганул бродячего кота. В два прыжка тот исчез под кустами сирени, провожаемый криком Эда: Беги, жалкая тварь! У Ванды Эрлих вырвался смешок, похожий на икоту, самопроизвольный и словно бы недоверчивый.

– Хулиган какой, – сказала Эду жена. – Всех соседей переполошишь.

Кто смеясь, кто улыбаясь, кто преисполняясь чувством превосходства, мы подошли к двери. Оказавшись ближе всех к кнопке звонка, я нажал на нее.

Ничто так резко не преобразует потенциальную энергию в кинетическую, как дверной звонок. Когда, стоя за дверью, нажимаешь кнопку, что-то должно произойти. Кто-то должен отреагировать; то, что внутри, должно обнаружить себя. На вопросы будут даны ответы, неясности или тайны рассеются. Ситуация начнет развиваться, проходя через неизвестные заранее осложнения, впереди – непредсказуемый финал. Ответом на звонок могут стать торопливые шаги и глаза, полные слез, может – подозрительный взгляд через щелку, может – выстрел сквозь дверь; мало ли что. Всякое нажатие на кнопку у входа так же богато драматическими возможностями, как эпизод у Чехова, когда у земского доктора умер от дифтерита единственный сын. Мать опускается на колени перед кроваткой ребенка, сам доктор, пропахший карболкой, стоит рядом, и тут в передней резко звучит звонок.

Наш нынешний звонок, вероятно, тоже прозвучал в передней. Но никакого потрясенного измученного врача мы не увидели. Дверь нам открыли рывком, за ней – ярко освещенное помещение, а в проеме… кто? Тесей и Ариадна? Троил и Крессида? Руслан и Людмила?

О господи. Я сказал: “штатный детектив”? Упомянул нудную “Королеву фей” Спенсера?

Бок о бок, одетые для приема гостей, громогласно со всеми здороваясь, ослепляя нас, стоящих на сумрачном крыльце, своими улыбками, за порогом красовались двое, являющие собой полную противоположность академической серости, экономической депрессии и скудному быту, который был нашим уделом большую часть сознательной жизни. На наш изумленный взгляд, это была великолепнейшая пара из всех, что когда-либо освещало электричество.

К тому, как выглядела и встретила нас Чарити, я был более или менее готов. Красивая узкая голова, стянутые сзади волосы, живое лицо; обращаясь ко всем восьмерым, она при этом тепло и волнующе обращалась к каждому по отдельности. На ней были белая сборчатая блузка и длинная юбка, сшитая, казалось, из покрывала или скатерти с восточным орнаментом. Ее беременность еще не была видна. К февралю она будет похожа на миссисипский буксир, толкающий сплотку из пятнадцати барж, но сейчас, стоя в дверях, здороваясь с нами во весь голос, она была просто-напросто высокой, красивой, экзотичной и полной жизни женщиной.

Но Сидни Ланг – он затмил даже ее. На нем была вышитая рубашка – я подумал, греческая, албанская или югославская, но могла быть и мексиканская, гватемальская, североафриканская, а то и с Кавказа. Притом одежда была наименее важной частью его метаморфозы. Что-то его изменило, укрупнило. Случись это в нынешние годы, у меня возникла бы ассоциация с Кларком – как его там дальше? – избавляющимся от очков и делового костюма и предстающим в плаще Супермена.

Этот преподаватель английского, стоя подле красавицы жены в своей рубашке не то с Балкан, не то откуда-то еще и стискивая до хруста ладони гостей, был исполином, изваянным Микеланджело из каррарского мрамора. В университете, одетый в серый костюм, он выглядел человеком самое большее среднего роста – может быть, потому, что наклонялся к любому собеседнику, внимательно слушая, не желая упустить ни слова, а может быть, из-за скромного вида его аккуратно причесанных светлых волос. Накануне он шел рядом со мной на занятия чуть ли не вприпрыжку, чтобы не отстать, и, слегка нагнувшись ко мне, чутко внимал всему, что слетало с моих губ; я был польщен и в то же время чувствовал свое превосходство. Ныне же, приглашая нас войти, рокочущим голосом заверяя гостей, что рад видеть их у себя, предлагая снять и отдать ему верхнюю одежду, он был настоящим джинном. Он расхаживал среди деревьев, возвышаясь над их кронами.

Хозяева требовали у всех для пожатия обе руки, и Чарити передавала их Сиду.

– Ой, Салли Морган, до чего же вы обворожительны! – воскликнула Чарити, передавая мужу ладони Салли. – Вы словно сошли со свитка династии Мин! – И тут же Ванде Эрлих, которая была следующей: – Ванда! Как я рада вас видеть! Входите, входите!

Я увидел, что Ванда отметила разницу между тем, как Чарити приветствовала Салли и как ее. Я увидел, как горячо Сид жмет руки Салли: она даже чуть отступила перед таким напором. У него были массивные запястья, густо поросшие светлым пушком. Золотистый пушок виднелся и поверх ворота его расшитой рубашки. Сейчас, когда на нем не было очков в стальной оправе, его глаза оказались невероятно голубыми; обладатель квадратного лица, он не уступал Чарити в белизне зубов. Это был не только самый крепкий здоровяк из всех преподавателей английского, каких я знал, но и самый обаятельный из них. Включившись на полную мощность, он был неотразим. На его лицо, что бы оно ни выражало, было приятно смотреть, и своей рьяной старомодной галантностью он покорил Салли. Высоко подняв ее руки, он побудил ее сделать пируэт – получилась прямо-таки фигура из кадрили.

– Истинная правда: вы обворожительны, – подтвердил он слова жены. – Неописуемая красота! Чарити мне говорила, но она преуменьшила ваши достоинства.

Салли принялась высвобождаться из китайского халата, но он остановил ее:

– Погодите. Не снимайте. Я хочу вас показать тете Эмили.

Предоставив остальным справляться самостоятельно, он приобнял ее за плечи и повел в гостиную. Слегка напоминая пленницу, которую гонят в пещеру, она бросила на меня взгляд, где читались изумление, веселье и насмешка над моими описательными способностями.

Потянувшись за ними в гостиную, мы были там представлены тете Эмили – матери Чарити. Даже она называла ее тетей Эмили. Это была дама со сверлящим взглядом карих глаз и мрачноватой улыбкой директрисы, которая видела все мыслимые проделки детей, но по-прежнему их любит – ну, по крайней мере заверяет всех, что любит.

– А! – сказала она, когда настала моя очередь. – Вы – тот самый литературно одаренный человек. А жена какая красавица! Чарити и Сид говорили мне, как много приобрела благодаря вам кафедра английского.

– Приобрела? – переспросил я. – Да ведь мы только приехали.

– Вы явно произвели впечатление. Надеюсь, мы сможем поговорить, хотя, судя по тому, как начинается эта костюмированная вечеринка, я могу вас больше и не увидеть.

Она мне понравилась (польстила же!).

– Я к вашим услугам, – сказал я. – Вам достаточно будет сделать веером манящий знак.

– Раздобуду веер и затаюсь в ожидании. Говорят, вы как писатель подаете огромные надежды.

Кто бы мог устоять? Предстоящий вечер подавал еще большие надежды, чем я. Перспектива хорошего ужина сама по себе могла воодушевить меня в те дни, а тут было многое сверх того: свет, блеск, разговоры, улыбки, принарядившиеся люди, друзья, читатели. Девушка, которая подошла по мягкому ковру, неся миниатюрные бутерброды, оказалась моей студенткой-первокурсницей. Мне было приятно, что она увидела меня в этой обстановке. Книги повсюду. На стенах висели не репродукции Ван Гога или Гогена, а подлинные холсты Гранта Вуда и Джона Стюарта Карри[16]. Я воспринял их как свидетельство энтузиазма, с которым Ланги, уроженцы Новой Англии, окунулись в жизнь Среднего Запада, отдав (предположил я) предпочтение здешним сельским пейзажам перед работами Уинслоу Хомера[17].

Мало того. Не забудем, что стоял 1937 год, после отмены сухого закона прошло всего четыре года, и мы были глубоко погружены в Великую Депрессию, которая нынешней молодежи представляется некими баснословными временами. Всего месяц назад в Ла-Хойе[18] наш внук, крутя в поисках “Иглз” или Джеймса Тейлора ручки своего стерео за пятьсот долларов, прервал поток моих воспоминаний: “Ну конечно, дед, расскажи еще, как вы с бабушкой неделю копили на две порции пятицентового мороженого”. Его иронические слова, произнесенные в 1972 году, недалеки от того, чтобы отражать нашу с Салли действительность 1937 года, но для него они как были с самого начала шуткой, так всегда ею и останутся. Пятицентовое мороженое… смех один. Нормальный рожок стоит шестьдесят или восемьдесят центов, а трехслойный и вовсе доллар с четвертью. А копить… как это вообще?

Что верно в отношении мороженого, втройне верно в отношении алкоголя. Сухой закон, что ни говори, нанес-таки удар по нашему питью. В Альбукерке до 1933 года мы на студенческих вечеринках потребляли домашнее вино или самодельную дрожжевую брагу – порой с добавлением спирта или эфира, если в компании был студент-медик. Преподаватели, если у них заранее были сделаны запасы или имелись источники нелегальных поставок, с учащимися не делились. В Беркли, уже после отмены закона, преподавательские вечеринки расцвели бутылями хереса, произведенного в спешке и дозревавшего в грузовиках по дороге из Кукамонги. У студентов же в ход пошли калифорнийская граппа и пунш, который мы, экспериментируя, готовили в большой миске из фруктового сока, газировки и того алкогольного, что было в наличии: джина, рома, спирта, граппы или всего этого вместе. Размешав, мы окрашивали напиток в розовый цвет искусственным гранатовым сиропом под названием “Ням”.

Ням.

А сейчас у стены гостиной позади тети Эмили я увидел стол, отягощенный напитками: “Хейг энд Хейг”, “Саннибрук фарм”, “Дафф Гордон”, сладкое и сухое чинзано, красное и белое дюбонне, голландский джин, бакарди. Ради этого стола какой-то винный магазин в Мадисоне (я пока что не заходил ни в один) был, судя по всему, опустошен – и при этом сами Ланги выпили за весь вечер только немного дюбонне, а тетя Эмили вообще ничего не пила.

Эд Эббот, подошедший вместе со мной оглядеть эти богатства, был так потрясен, что у него дрогнули колени. Наморщив лоб, он нагнулся к бутылкам и принялся читать про себя наклейки. Его губы шевелились.

– Боже мой… – пробормотал он. – Боже мой… – Затем громко: – Когда начнется возлияние? Не пора ли каждому выбрать жертвенный напиток? Самое время! Пожалуйста!

Сид выступил вперед, зашел за стол и попросил делать заказы. Мужчины обратились с вопросами к дамам. Одна из них – Ванда Эрлих – подала голос. “Я хочу манхэттен”, – сказала она без “пожалуйста”.

То была эпоха серебряных шейкеров. То, как обращался с ними в кино Роберт Монтгомери[19], произвело впечатление на каждого из нас. Сид взялся за свой, снял с него крышку, насыпал лед. После этого его рука, двинувшись над густо уставленным столом, ухватила бутылку со сладким чинзано, затем воспарила еще раз и опустилась на виски “Хейг энд Хейг”. Тут мы с Эдом закричали в один голос, и его рука замерла.

– Что не так? Виски, сладкий вермут, ангостура. Ну, не знаю… Я человек покладистый, готов уступить свое место лучшим. Любой из вас – прошу.

Барменом, опередив меня на четыре сотые секунды, стал Эд Эббот, а Сид и я отошли и присоединились к компании.

Мне доводилось слышать о том, как травмирующее или необычайное событие – смерть, развод, выигрыш в лотерею, проваленный экзамен – меняло чью-то жизнь. Но я ни разу не слышал, чтобы человеческую жизнь изменил, как нашу, званый ужин.

Сироты из западных краев, мы прибрели в Мадисон, и Ланги приняли нас в свое многочисленное, богатое, влиятельное, надежное племя. Пара астероидов, мы случайно влетели в их упорядоченную ньютоновскую вселенную, и они притянули нас своей гравитационной силой, превратили нас в луны, вращающиеся вокруг них по орбите.

Неустроенные больше всего грезят об устройстве, неприкаянные – о пристанище. В Беркли, пытаясь превозмочь беду чтением, я наткнулся в библиотеке на Генри Адамса[20]. “Хаос – закон природы, порядок – мечта человека”, – сообщил он мне. Нигде до той поры я не встречал такой точной характеристики своей жизни, а когда прочел это место Салли, она восприняла его так же. Из-за своей ненадежной профессии и раннего развода мать таскала ее туда-сюда и часто передоверяла другим людям, а после ее безвременной смерти девочку взяли на воспитание и без того обремененные заботами родственники. Я потерял точку опоры, у Салли никогда ее и не было. Мы оба были необычайно отзывчивы к дружбе. Когда Ланги открыли перед нами свой дом и сердца, мы не преминули благодарно войти.

Войти? Нет, мы бросились внутрь. Мы были в нужде, мы мало на что рассчитывали, и дружба их стала для нас тем же, чем становится для продрогших путешественников сухое помещение с горящим камином. Мы, можно сказать, впихнулись, с наслаждением потирая руки, и с той поры сделались иными. Лучше стали думать и о себе, и о мире.

По своим составляющим этот ужин мало чем отличался от сотен других, какие у нас были впоследствии. Мы пили – пили немало и неосмотрительно, потому что не имели опыта. Мы ели, и ели вкусно, но что именно – кому это помнится? Котлеты по-киевски, сальтимбокка, телячий эскалоп – что бы это ни было, это были произведения цивилизованной кухни, столь же далекие от нашей повседневной пищи, как манна небесная от печеной картошки. Плюс элегантно накрытый стол: цветы, хрупкие бокалы, столовое серебро, приятно отягощавшее руку. Но сердцевиной всего были двое, которые ради того, видимо, этот прием и устроили, чтобы показать, как они рады Салли и мне.

Салли, выделив ее из всех женщин, посадили по правую руку от Сида, и он был к ней чрезвычайно внимателен. Поверх других разговоров я услышал, как он рассказывает ей романтическую историю об их медовом месяце, о том, как в Дельфах мужчина, с которым они познакомились на судне, плывшем в Итею, упал со скалы и тело нашли только через три дня. Салли слегка опьянела. На ее губах играла улыбка, взгляд был прикован к его лицу, улавливая сигналы, побуждавшие ее к изумлению, сочувствию, смеху. Что до меня, я царствовал между Чарити и ее матерью. Они задавали мне множество вопросов о Калифорнии – от Йосемитского парка до беженцев, спасавшихся от пыльных бурь, – а мои ответы не только они, но и другие, сидевшие поблизости, особенно Элис и Либ, слушали так, будто я вещал из священной пещеры. Как приятно быть избранным, как льстят самолюбию эти взгляды блестящих глаз, направленные на тебя, отделяющего, подобно Творцу, свет от тьмы!

После ужина – кофе и коньяк в гостиной. В то время как моя проникнутая благоговением ученица подавала кофе, а Сид обходил всех с рюмками и бутылкой, Чарити поставила пластинку.

– Так! – воскликнула она, садясь на кушетку. – Теперь мы несколько минут сидим, перевариваем пищу и слушаем!

Но Марвин Эрлих принес сюда из-за стола неоконченный спор о гражданской войне в Испании с Эдом, занимавшим нейтральную позицию. А я, расположившись на диване подле матери Чарити, счел своим долгом джентльмена занимать ее беседой.

Ставя на столик чашку кофе, которую взял с подноса для тети Эмили, я услышал слова Марвина:

– …и что же, поддержим фашистов? Тут либо одно, либо другое, третьего не дано. Хотите быть с Франко, Муссолини и Гитлером? А почему не встать на сторону масс?

– Масс? – переспросил Эд. – Каких еще масс? Американцы не знают такого понятия. Это европейская категория, сыр, который не выносит транспортировки.

– Да ладно вам. Средний класс – тоже массы.

Протестующие возгласы Эда.

С тетей Эмили я под звуки кларнетов и струнных повел было светский разговор:

– Что есть такое в Моцарте, благодаря чему он звучит так радостно? Просто темп – или еще что-нибудь? Как он добивается, чтобы звук, всего-навсего звук, выражал радость?

– Тс-с-с-с-с! – произнесла Чарити, обращаясь и к Марвину Эрлиху, и ко мне, и, когда мы покорно предались пищеварению и услаждению слуха, она исцелила наши ушибленные чувства самой милосердной из улыбок.

Не знаю, что сейчас представляют собой кафедры английского: университетский мир я покинул давным-давно. Но я знаю, как они выглядели раньше. Выглядели первоклассно. Выглядели безмятежными ламаистскими монастырями высоко в горах, где избранные живут и комфортабельно, и возвышенно, и красиво. Мужи столь же ученые и благонравные, как чосеровский клерк из Оксфорда, пребывают там в окружении книг и идей, хорошо едят и пьют, мягко спят, пользуются трехмесячными летними каникулами, в течение которых им надо только культивировать свои интеллектуальные склонности и возделывать свои “поля”. Свободные от забот благодаря пожизненному найму, гарантированному окладу, скромным запросам, унаследованному достатку или всему этому вместе, они, как виделось, не были затронуты возней и борьбой за существование, которая шла снаружи, за стенами, и на тех нижних уровнях, где трудились и питали надежды мы, соискатели постоянных университетских должностей.

Мы знали, что этот взгляд верен лишь отчасти. Некоторые из тех, кто стоял выше нас, и правда были людьми умными, знающими и бескорыстными, людьми доброй воли, но иные представляли собой дутые величины, иные были и вовсе некомпетентны, иные, робкие душой, ценили кафедру как тихое местечко, иные делали карьеру, иные, подобно кое-кому из нас, на что-то горько обижались и кому-то завидовали, считая, что их несправедливо обошли. Но, так или иначе, они там были – на высотах, где светило солнце и куда не доходил дым, – твидовая элита со стильными заплатами на локтях, которую мы, может быть, и предполагали, войдя в нее, улучшить собой, но которую никогда не ставили под сомнение. Особенно в годы Депрессии, когда всякая лягушка в пруду мечтала отыскать свой плавучий лист.

Еще в начале нашего пребывания в Мадисоне профессор Руссело, восхищавший своих молодых подчиненных элегантным каменным домом, белоснежными носовыми платками, обыкновением отрезать от буженины или индейки бритвенно-тонкие кусочки, запоминающимися словечками и афоризмами, цитатами на все случаи и летними штудиями в библиотеке Британского музея, дал мне понять, как устроена жизнь. Мы разговаривали о таком же, как я, преподавателе низшего разряда, у которого была больна жена. “Бедный мистер Хаглер, – сказал профессор Руссело. – Он живет только на зарплату”.

Да, профессор Руссело, разумеется. Многим из нас это очень даже близко. Бедный мистер Морган – он тоже живет только на зарплату и к тому же родом из захолустья. Есть еще несколько таких же, как бедный мистер Хаглер и бедный мистер Морган. Бедный мистер Эрлих, к примеру. Он живет только на зарплату и родом из ненавистного ему Бруклина. Он очень старается – куда усердней, чем бедный мистер Морган, которому стоило бы, будучи варваром, чуть меньше задаваться. Бедный мистер Эрлих приложил усилия к тому, чтобы извлечь пользу из уроков, преподанных ему Тинком и Полом Элмером Мором. Он набивает свою данхилловскую трубку правильным табаком, он работает над своим “профилем”, он носит правильные брюки и пиджаки из фланели и твида, он может рекомендовать правильный херес с ореховым привкусом. И все же он выдает себя, точно русский агент, который ест джем ложкой.

Ни один из нас, возможно, в клуб привилегированных не попадет, но у бедного мистера Эрлиха даже меньше шансов, чем у бедного мистера Моргана, ибо у мистера Моргана, хоть он и задается чуть больше, чем следовало бы, нет внутренних препятствий к продвижению вверх, в то время как мистер Эрлих помешан на развенчании той самой демо-плутократии, которой ему хочется подражать. Он козыряет перед тобой своим йельско-принстонским послужным списком и вместе с тем агитирует тебя за вступление в Лигу молодых коммунистов. На взгляд мистера Моргана, он застрял, не в силах сделать выбор, посередине между Британским музеем и Красной площадью.

Я не потому остановился сейчас на Марвине Эрлихе, что он всерьез что-либо для меня значит или значил, а потому, что в тот вечер своей неспособностью осуществить на молодежном уровне то, к чему мы все стремились, он помог мне острее ощутить, что я введен в круг, радушно принят. Может быть, во всех нас таился некий рудимент антисемитизма – хотя нет, не думаю. По-моему, мы просто чувствовали, что Эрлихи не позволяют себе сполна влиться в компанию.

Марвин так и не преодолел обиду на Чарити, заставившую его умолкнуть. А когда она после музыки встала посреди комнаты, свистнула в полицейский свисток и велела нам приготовиться к кадрили, Эрлихи заявили, что не умеют, и отказались учиться. Дэйв Стоун, чтобы их увлечь, сыграл настоящую сельскую кадриль на пианино, Чарити убеждала их, что это очень легко, Сид будет давать команду только на самые простые движения. Мы образовали квадрат и стали ждать Эрлихов. Бесполезно. Поскольку Дэйв должен был сидеть за пианино, одного человека не хватало. Через некоторое время мы вернули на место ковер, и Сид раздал всем песенники.

Только что купленные, сказал мне мой ум. Десять штук. Я взглянул на цену на суперобложке. Семь пятьдесят. Семьдесят пять долларов за сборники песен всего на один вечер.

Петь Эрлихи тоже не стали. Сидели с открытым сборником и беззвучно шевелили губами. Может быть, не имели слуха, может быть, выросли на других песнях – не знаю. Но в их глазах стояли обида и упрек.

То, что мы пели, безусловно, не могло вызвать у них презрения. Никакого тебе “Дома на равнине” или чего-либо подобного, никаких пошлых баллад, ничего, что помнилось со времен бойскаутских костров. Нет-нет. Мы пели то, что одобрил бы сам Тинк: “Ein feste Burg” Мартина Лютера, “Jesu, Joy of Man’s Desiring” Баха, “Down by the Salley Gardens” Уильяма Батлера Йейтса. Компания подобралась цивилизованная. Все, кроме Эрлихов, могли подстроиться в лад. И надо же: Сид, оказалось, был тенором в хоровом клубе, Салли Морган унаследовала от матери настоящее насыщенное контральто, Ларри Морган имел опыт пения квартетом, а Дэйв Стоун великолепно играл на фортепиано. Мы закатывали глаза и выдавали долгие полнозвучные аккорды.

– Ну какие же вы молодцы! – воскликнула тетя Эмили и захлопала в ладоши. – Просто профессионалы!

Мы зааплодировали сами себе. На фортепианной табуретке Дэйв церемонно поклонился и ударил рукой об руку. Мы были донельзя довольны собой и новообретенной общностью. А невозможные Эрлихи сидели и сидели, улыбались и улыбались с открытым без всякой пользы сборником и сомкнутыми губами, ненавидя то, что вызывало их зависть.

В какой-то момент Чарити увидела их состояние и переглянулась через комнату с Сидом; тот встал и поинтересовался, не хотят ли гости промочить горло. Кое-кто из нас ответил утвердительно, и когда мы стояли с рюмками в руках, готовые к дальнейшему хоровому пению или чему-то другому, что было в планах у Чарити, Сид взял со стола томик стихов Хаусмана[21], открыл и произнес своим приятным, проворно льющимся голосом:

– Вот, послушайте, я хотел бы узнать ваше мнение. Послушайте.

– Тс-с-с-с-с! – сказала Чарити. – У Сида есть вопрос к вам, ценителям поэзии.

Мы умолкли. Сид встал у пианино, откашлялся, дождался полной тишины и серьезно, прочувствованно прочел стихотворение. Я еще не знал, что это одна из его ролей: пускать разговор по интеллектуальному руслу.

пасхальный гимн

Ты, что в саду сирийском спишь безгласно,

Не ведая, что умер Ты напрасно,

И в страшном сне увидеть бы не мог

Ту ненависть, которую разжег,

Своей кончиной сжечь ее желая.

Так спи спокойно, зорь земных не зная!

Но если, с гроба откатив плиту,

Ты в горнюю вознесся высоту

И памятуешь в доле величавой

Страдания Свои, Свой пот кровавый,

Свои многострадальные пути,

Взгляни на нас, спаси и защити[22]!

Мы ждали, одни стоя, другие сидя.

– В чем вопрос? – спросил Дэйв Стоун.

– Вас это стихотворение удовлетворяет? Это хороший Хаусман?

– Удовлетворяет в каком смысле? Да, это хороший Хаусман, конечно. Мне нравится. В Мадриде и Барселоне это следовало бы читать каждое утро.

– Ларри, а вас удовлетворяет?

– Несомненно. Я тоже так думаю обо всей этой разожженной ненависти. Но я не знал, что Хаусмана тянуло к христианству.

– Вот именно! – воскликнул Сид. – Именно! Не кажется ли это вам странным у него – эта мольба о спасении? Не ощущается его обычного стоицизма. Тот ли это Хаусман, который сказал: “Будь мужчиной, встань и кончи, коль душа в тебе больна”? Закрадывается сомнение – так ли он написал? Он этого не публиковал, стихотворение нашел его брат у него в бумагах. Знаете, что я думаю? Я думаю, Лоуренс Хаусман поменял местами строфы, отдал их в печать в противоположном порядке. Мне кажется, более по-хаусмановски было бы наоборот – закончить словами: “Так спи спокойно, зорь земных не зная”. Как вы считаете?

Как переключение это было очень даже неплохо. Мы все были изрядно под хмельком, и все были из тех, кому чтение стихов вслух – посиделки-читалки, так мы это называли, – не представляется чем-то странным или немужественным. Завязалось живое обсуждение. Ради обоснований мы обратились к другим томикам Хаусмана, а от них перешли к томикам других поэтов. Вскоре мы уже вовсю рылись на плотно набитых книжных полках, желая найти и прочесть что-то любимое. И тут-то, всего несколько минут спустя, Эрлихи получили от меня и Салли, но главным образом от Салли, окончательный удар.

Оглядывая полки в поисках того, что подтверждало бы некую мысль, я обнаружил “Одиссею” на греческом. Я пришел в изумление. Зачем Сиду, который наверняка не знает греческого, понадобился Гомер в подлиннике? Ради эффекта? Для того же, для чего Эрлиху понадобилась его трубка? Или для ощущения полноты, для того чтобы иметь под рукой всю мировую поэзию? Чтобы в доме имелось то, что должно иметься в приличном доме? Или это подарок от отца Чарити, профессора-классициста, забывшего по рассеянности, что этот язык им непонятен? Как бы то ни было, я удивился. Я думал, мы, скорее всего, единственная семья в Мадисоне, у которой на полках стоят Гомер, Анакреонт и Фукидид. У нас они стояли не потому, что я мог найти этим томам применение, а ради Салли.

Я снял книгу с полки, повернулся и сказал:

– Салли! Почитай нам из Гомера. Услади наш слух гекзаметром.

Общее оцепенение.

– Вы читаете по-гречески? – спросила Чарити. – Да, да, очень прошу! Тс-с-с-с, тишина. Салли будет читать Гомера.

Салли стала было противиться, но позволила себя уговорить. Полупьяный и гордый, я смотрел, как она подходит к пианино, встает и настраивается на чтение. Она обвела нас взглядом, улыбке придала серьезность. Когда ее припирают к стенке, она проявляет великое достоинство и присутствие духа, а читая этих древних поэтов, она способна заставить тебя прослезиться. Смысла слушатель не понимает, но от этого только лучше, и намного. Ее декламация идет из древности, и в голосе слышен звон бронзы.

Мы умолкли. Она начала читать.

Она не только заставила кое-кого прослезиться, она вызвала бурный восторг. Возгласы, аплодисменты, восхищение. Она – просто чудо! Видит бог, я ей завидовал. Но как только хлопки перешли в общую беседу, Эрлихи поднялись, чтобы уходить. “Ну что вы! – в один голос сказали Сид и Чарити. – Время детское. Побудьте еще”. Но я заметил: настал момент, когда они молча согласились долее Эрлихов не удерживать. Эрлихи пожали руку тете Эмили, которая по-прежнему сияла, сидя на диване, и, проходя мимо меня, Ванда наклонила ко мне свою дебелую фигуру и что-то произнесла – напряженно, яростно. Я был застигнут врасплох.

– Что? – переспросил я. – Извините, не расслышал.

– Мой муж тоже читает по-гречески! – сказала Ванда вполне громко и двинулась дальше – туда, где Сид держал ее пальто, а Чарити открывала дверь. Со светлыми улыбками радушных хозяев они прокричали вслед Эрлихам: “Спокойной ночи, доброго пути! Спасибо вам большое! Спокойной ночи!” Вернувшись к нам в гостиную, они нарочно сделали расстроенные, кислые лица.

В общем и целом – прекрасно. Поверх чувства вины я испытывал торжество. Нас по-прежнему окружали в этой комнате тепло, свет и доброта, а те, кто не нашел себе в ней места, кого одолевают зависть и злость, кто бунтует против Афины Паллады, – те отправились в холодную тьму. Я знал, каково им, и сочувствовал. Но я знал при этом, каково мне. Мне было хорошо до невозможности.

Через некоторое время гости начали расходиться, и угадайте, какая пара ушла последней. Ни Салли, ни я не были раньше знакомы с такими людьми, как Ланги, и мы оба впервые в жизни провели такой великолепный вечер. И когда мы все-таки собрались восвояси, Ланги не захотели с нами расставаться. Тетя Эмили уже поднялась к себе в спальню, Эбботы и Стоуны отправились по домам. Стоя с китайским халатом Салли в руках, Сид вдруг сказал:

– Погодите уезжать. Давайте прогуляемся, а? Но постойте, холодает, в этом вы замерзнете. Чарити, где наши бурнусы?

Она знала где и принесла; облачившись в эти длинные белые шерстяные одеяния с капюшонами, мы, все четверо, вышли в зябкую ночь. Если бы кто-нибудь посмотрел в окно, он мог бы принять нас за Фра Липпо Липпи и его дружков из поэмы Браунинга, пробирающихся к себе в монастырь после веселой ночки в городе.

Помню, какая стояла вокруг тишина, как пусты были улицы в это время, как громко раздавались наши шаги по мостовой, а потом приглушенно по траве, а потом с хрустом по опавшим листьям. Кое-где поблескивал иней. Наше дыхание, наши голоса поднимались вверх и смешивались с тенями под деревьями, со светом дуговых фонарей, с мерцанием звезд.

Это не было похоже ни на что из испытанного в Альбукерке и Беркли. Выглядело иначе, звучало иначе, пахло иначе, ощущалось иначе. И новейшей, лучшей частью всего этого были два наших спутника. Эта картина жива и сейчас в моей памяти, такая же контрастная, как картина людской ненависти у Хаусмана, но противоположная по смыслу. Мы не могли наговориться. Сообщали друг другу, что нам нравится, что уже сделали и что хотели бы сделать. Когда ненадолго умолкали, в свои права вступала морозная, приятно охлаждающая среднезападная ночь.

– Вам не кажется, что здесь открываются огромные возможности? – спросила нас Чарити. – Нет у вас такого же чувства, как у нас, – что здесь все страшно молодо и многообещающе, что столько всего здесь можно сделать, отдать, столькому научить и научиться? Мы с Сидом чувствуем себя такими везучими! Там, в Кеймбридже, некоторые нас жалели, как будто Висконсин – Сибирь какая-нибудь. Они просто не понимают. Не понимают, сколько тут тепла, дружелюбия, открытости, энтузиазма. И ума, таланта!

– Может быть, – продолжала она, – студенты не такие подготовленные, как в Гарварде, но многие не менее сообразительные. Если на Среднем Западе есть захолустные Уайнсбурги[23], то потому только, что они не получают шанса стать чем-то другим. От них ждут слишком многого слишком рано. Преподавателям терпения не хватает, они не дают того, что должны дать. Вместо этого убегают в Чикаго, или в Нью-Йорк, или в Париж. Или просто сидят дома, и ворчат, и брюзжат, и распространяются о духовном убожестве.

– Не знаю, как вы, но мы с Сидом считаем среднего размера город вроде этого, с хорошим университетом, подлинным воплощением американской мечты. Вы так не думаете? Может быть, чем-то подобным была Флоренция в начале пятнадцатого века, незадолго до этого взрыва, до расцвета искусств и наук, до всех открытий. Мы хотим тут хорошенько обосноваться и принести как можно больше пользы, помочь всему этому вырасти и вырасти самим. Мы твердо намерены дать самый что ни на есть максимум. Давайте не будем считать свою задачу выполненной, пока не превратим Мадисон в место паломничества!

В таком духе она продолжала квартал за кварталом, а Сид что-то бормотал, и поддакивал, и побуждал ее говорить, и слушал. Она произнесла много такого, о чем мы и сами, может быть, думали, на что надеялись, но что стеснялись выразить вслух. Ни разу в жизни мы не ощущали такой близости к двум людям. Чарити и Салли предстояло соревнование по вынашиванию ребенка, мы все находились в начале чего-то, будущее разворачивалось перед нами, как белая дорога под луной. Когда мы вернулись к их большому освещенному дому, он показался и нашим домом тоже. В первый же вечер он принял нас как родных.

Это чувствовали мы все. Ручаюсь в этом. Ибо перед их калиткой, прежде чем мы, так и не сняв бурнусов, уехали, мы, все четверо разом, со счастливым смехом обнялись – до того были рады, что из триллиона шансов во Вселенной нам выпал именно этот: оказаться в одно время в одном городе и в одном университете.

5

Мадисон. Он вспоминается фрагментарно, кусочками.

Мы сидим на ветхих садовых стульях у себя на запущенной лужайке. Я проверяю студенческие работы, хотя с похмелья болит голова. Салли по-прежнему старается одолеть “Людей доброй воли” Жюля Ромэна. Суббота, предполуденный час, ночью мы вернулись от Лангов в их романтических бурнусах, слишком возбужденные, чтобы спать. Разговаривали, занимались любовью, потом опять разговаривали, наконец уснули. Теперь – новый день.

Ясное небо, голубизна, на озере Монона белые треугольники парусов, легкие волны, которые отсвечивают слишком ярко для моих воспаленных глаз, чей взгляд добросовестно устремлен на сочинение первокурсницы, описывающей Холм обсерватории. Кое-что привлекает мое внимание, и я громко смеюсь. Салли поднимает глаза от книги.

– Послушай-ка: “Вершина холма округлая и гладкая, на ней сказались столетия эротизма”. Она что, так надо мной подшучивает, или это экспонат для коллекции ляпов Дэйва Стоуна?

– Я думаю, она хотела сказать: “эрозии”.

– Я тоже так думаю. Но чувственное томление читается между строк. Все равно что “гении Италии” написать без пробела. Когда непреднамеренно, смешней всего.

– Да, пожалуй.

Ветер шевелит крону серебристого клена у нас над головами, и некоторые листья с шелестом падают на траву. По озеру проплывает суденышко: стук дерева о дерево, плеск воды, хлопанье парусины. Вдруг из-за угла дома – голоса. Сид и Чарити, одетые для прогулки, бодрые, настойчивые. Зовут нас на пикник. Поскольку у нас нет телефона, они решили действовать наудачу: собрали кое-какую провизию и просто приехали. Вчера вообще-то была годовщина их свадьбы. Они думали закончить вечер шампанским, но Эрлихи слегка подпортили общее настроение, поэтому они не стали. Но все-таки им хочется отпраздновать, и хочется отпраздновать с нами. Они знают за городом один холм, с которого хороший вид, там весной они нашли цветы сон-травы, а сейчас там могут быть орехи гикори. Съестного ничего брать не надо – все уже уложено.

Энергичные, живые и благодаря своей вчерашней умеренности в питье не страдающие от похмелья, они своим прочищающим напором выталкивают нас из дренажной трубы обязанностей. Мы заносим книги и бумаги к себе в подвал, берем несколько яблок для пикника, чтобы уж не совсем с пустыми руками, и идем вокруг дома к их машине.

Там как раз почтальон. Он дает мне письмо, и я вижу обратный адрес. Мой взгляд прыгает навстречу взгляду Салли. Надежда, отскочив рикошетом, летит по Моррисон-стрит, точно шальная пуля. Когда я подсовываю палец под клапан конверта, Салли слегка хмурится: не сейчас, не распечатывай свою почту на людях. Сид уже открыл дверь “шевроле”.

Но я не в силах ждать. Никогда не был в силах. Я всю жизнь распечатываю почту на людях. И сейчас сдерживаться могу не больше, чем мог сдерживаться Ной, чтобы не выхватить из голубиного клюва зеленый лист. Уже начав двигаться к машине, чтобы сесть в нее, разрываю конверт, бросаю взгляд – и испускаю радостный вопль.

Салли понимает мгновенно, но Сид и Чарити смотрят с удивлением.

– Что там? Какая-то добрая весть?

Я даю Сиду письмо. Журнал “Атлантик мансли” хочет напечатать мой рассказ, который я написал за неделю перед началом занятий. Мне заплатят двести долларов.

Ланги пускаются с нами в пляс вокруг машины, и всю дорогу их сияющие лица то и дело поворачиваются к нам, сидящим сзади. Сид и Чарити задают множество вопросов, их распирает от удовольствия, они греют меня и Салли своей беспримесной, щедрой радостью за нас. Каждый из четверых открыт на полную.

Припарковываемся, пускаемся в путь по сельской дороге между оголенных кукурузных полей, над которыми каркают вороны; Салли и Чарити уходят немного вперед. У Сида за спиной большой рюкзак-корзина, который он не позволяет мне взять ни на минуту. Женщины, когда первоначальный порыв слегка ослабевает, бредут не спеша, часто останавливаются поглядеть на придорожные растения, и мы с Сидом сознательно замедляем шаг, чтобы их не нагнать.

Большей частью слышен высокий оживленный голос Чарити. Она полна энергии, задора, интереса ко всему. Кажется, вернулась к теме деторождения: уговаривает Салли не бояться, отдаться происходящему и получить от него максимум. Сама намеревается быть на этот раз все время в сознании. Никакого эфира, если не станет совсем уж невыносимо, а этого она не ожидает, третьи роды все-таки. Она разработала систему. Возьмет с собой в родильный зал маленький флажок и, если все-таки почувствует, что не может терпеть, даст этим флажком сигнал анестезиологу. Хорошо было бы зеркало там поставить, чтобы видеть роды.

Это моя теперешняя догадка, но не совсем уж необоснованная. У них часто такие разговоры. Что до меня, я иду под нежарким осенним солнцем, и письмо в кармане рубашки греет, будто живое. Двести долларов – это одна десятая моего годового оклада. Рассказ я написал за неделю. Если работать даже вчетверо менее продуктивно, можно удвоить мой здешний доход. Говорю себе, что так оно и будет. Решаю, что подарю Салли на Рождество небольшой проигрыватель и кое-какие пластинки, чтобы скрасить ее одинокие зимние дни в подвале и чтобы мы могли слушать музыку вместе, как Ланги.

Сид идет подле меня, корзину несет за плечами так, словно она весит не больше его рубашки. Вижу, что он серьезный, вдумчивый человек. Борцовская хватка его ума не молниеносно быстра, но он не отпустит идею, пока не положит ее на лопатки или она не покажет хлопками по ковру, что сдается. Письмо из “Атлантика” навело его на разговор о писателях и писательстве.

Он верит, что у каждого серьезного писателя есть призвание, которому присуще нечто мистическое. Автор не ум и не выучку пускает в ход, а чудный дар, который накладывает и свои обязательства. Сид верит, что я этим даром наделен. Удивляется, что я никогда не писал стихов: по его мнению, я поэт в душе, только нераскрывшийся, – и удивляет меня, цитируя на память фразы из единственного моего рассказа, который читал (и единственного опубликованного). По ним, считает он, видна конкретность и яркость моих образов, мое чувство места, богатство языка.

– Вы это умеете, – говорит он чуточку жалобно. – А другой будет годы учиться и так и не научится. По первому же абзацу вашего первого рассказа понятно, что вы уже умеете. А теперь и новый рассказ. За неделю. Боже мой, да у меня неделя уходит на то, чтобы карандаши наточить и задницу удобно устроить на стуле. Завидую вам. Вы музыкальный инструмент, который издает только чистые звуки. Никаких блюзовых нот. Вы нашли свой путь.

Приятно слышать, но меня смущает, что я слышу это от него. Я впитываю похвалу, но считаю своим долгом выразить скепсис в отношении дара. Я верю, что большинство людей в той или иной мере талантливы в какой-либо области – форм, красок, слов, звуков. Талант лежит в нас, как трут в ожидании огнива, но некоторым людям, не менее талантливым, чем другие, не везет. Судьба отказывает им в огниве. Либо эпоха не та, либо неважно со здоровьем, либо не хватает энергии, либо слишком много обязательств. Да мало ли что.

Талант, говорю я ему – и говорю с убеждением, – это только половина удачи. Никакой серафим не касается наших детских уст горящим углем, чтобы мы неизбежно начали “лепетать стихами” или “говорить языками”. Нам либо везет с родителями, педагогами, жизненным опытом, обстоятельствами, друзьями, эпохой, физическим и умственным капиталом, либо не везет. Мы родились в англоязычной среде, в Америке с ее богатством возможностей (я говорю это в 1937 году, после семи лет Депрессии, но говорю серьезно) и уже поэтому должны считать себя невероятно удачливыми. А что если бы мы родились бушменами в пустыне Калахари? Что если бы наши родители были голодными крестьянами в Уттар-Прадеш и мы, желая обратиться ко всему человечеству, вынуждены были довольствоваться пятьюстами калорий в день и из языков знали только урду? Что пользы от туза, если другие карты у тебя в руке – безнадежная шваль?

Сид, подобрав под деревом палку, бьет по стеблям расторопши и ваточника вдоль дороги, после его ударов летят облачка пуха и семян. Удивляя меня угрюмостью тона, он говорит:

– А что если ты родился в Питтсбурге и твой отец считает, что литература – это бантики, что она для женщин и маменькиных сынков?

Некоторое время идем молча.

– Это вы про себя? – спрашиваю наконец.

Перестав на время обезглавливать придорожные растения, он смотрит на меня искоса.

– Мое самое яркое воспоминание об отце – это абсолютно непонимающее лицо, презрительное даже, когда я сказал ему, что хочу специализироваться в Йеле в английской литературе. А еще рыжие волоски, которыми его ладони были покрыты с тыльной стороны. Его руки всегда казались мне ухоженными, чисто вымытыми руками душителя. Я с младенчества его боялся. Эта рука с рыжим пухом была символом власти, грубости, филистерства, пресвитерианской нетерпимости, деловой безжалостности – всего, чем я не хотел руководствоваться. Вы могли бы назвать это невезением? Или это обстоятельство, которое мне следовало преодолеть?

Захваченный врасплох, крайне удивленный, я осторожно замечаю:

– Но вы же преодолели. Вы стали изучать литературу. Вы ее преподаете.

– Без его благословения. Я специализировался в экономике, но потом он умер, и я переключился. И кроме того – да, я преподаю, но идея была немножко другая.

Говоря это, он снял очки, засунул в карман рубашки и застегнул пуговицу. И сразу приобрел вид человека физически крепкого, вид более приветливый и менее академический. Впоследствии я много раз наблюдал эту перемену. Очки, зимняя бледность и преподавательская “униформа” иной раз делали его похожим на Каспара Милкетоуста[24]. Но на свежем воздухе, по-летнему загорелый, он был другим человеком.

Он пытливо косит на меня взгляд.

– Чарити говорит, ваш отец был автомеханик.

– Да.

– Он как-нибудь высказывался о поэзии? Говорил, что это бантики?

– Сомневаюсь, что он много о ней думал.

– То есть просто предоставлял вам развивать ваше дарование.

– Он не был интеллектуалом. Работал не покладая рук, варил домашнее пиво, ходил на бейсбол, косил лужайку, жил честно. В целом мы с ним очень хорошо ладили. Мне кажется, он мной гордился. Говорил мне: “Занимайся, чем тебе нравится. Скорей всего окажется, что это ты можешь делать лучше всего”.

– Ха! – говорит Сид. – Он был мудрый человек. Больше ничего от отцов и не требуется. – Он лупит палкой по золотарнику, а потом сталкивает ногой лепестки с дороги. – У меня многое было бы иначе, если бы мой отец сказал мне что-нибудь вроде этого. Если бы не разочарование, а гордость выразил, когда я напечатал пару-тройку стихотворений.

– Вы пишете стихи?

– Писал. Пытался, без большого успеха и без особых поощрений. Я единственный сын, предполагалось, что после хорошей смиряющей двадцатилетней учебы я унаследую его банковское дело. Вряд ли он имел что-либо против поэзии как хобби. Но изучать ее всерьез, сделать своей профессией – этого он не мог вынести. И я стал изучать экономику. Через месяц после того, как у меня пошел третий год обучения, он скоропостижно умер. В середине семестра я поменял специальность на литературу и с тех пор постоянно чувствую себя виноватым. Точка. Конец дурацкой истории.

Мы идем по дороге. Вороны машут крыльями в синеве. На холме впереди лес пылает желтизной и бронзой.

– Почему конец? – спрашиваю. – Почему виноватым?

Обдумывая вопрос, он поддергивает заплечную корзину выше.

– Пожалуй, вы правы, – говорит он. – Может быть, не следовало называть это концом. И я вернулся-таки к сочинению стихов. По правде говоря, и не прекращал. Кое-что опубликовано, большей частью в мелких журналах, но несколько и в крупных: в “Нейшн”, в “Сатердей ревью”. Но всякий раз, когда писал стихотворение, я чувствовал на себе его взгляд. Всякий раз, когда видел стихотворение в журнале, читал его отцовскими глазами, и что-то меня душило. Потом поехал в Гарвард в магистратуру, а там – ну, вы понимаете. Очень много времени тратится на наполнение сосуда, а на то, чтобы черпать из него, ни времени, ни сил уже не остается. Потом преподавание – свои заботы. Я попросту махнул на стихи рукой.

– Прочтите что-нибудь.

Но он не стал. Мне понятно: отец по-прежнему стоит у него над душой и говорит, что его стихи – любительщина, глупая трата времени для взрослого человека. Представить их на суд настоящего писателя с письмом из “Атлантика” в кармане – неловко, невыносимо неловко. Хотя я не понимаю, чем стихи в “Нейшн” и “Сатердей ревью” уступают по значимости рассказу в “Атлантик мансли”. Я был бы очень высокого мнения о себе, напечатайся я в этих журналах студентом, и я не согласен с ним, что в нем чего-либо не хватает: есть и трут, и огниво.

Твердо убежденный, что то, что мы избираем, нам по плечу, я уговариваю его вернуться к стихотворству, проявить упрямство, не позволять никому отбивать у себя охоту. Магистратура, так или иначе, позади; жизнь у него такая, какой он для себя хочет; он сдал все экзамены, какие надо было сдать. Я проявляю невыносимую самоуверенность человека, добившегося маленького успеха.

Но он не желает разговаривать о своих стихах. Он сворачивает на избитую тему, увлекательную для непишущих людей: почему писатель пишет? Повышение самооценки – само собой. Что еще? Психологический дисбаланс? Невроз? Травма? А если травма, то где граница, после которой она перестает играть стимулирующую роль и становится разрушительной? Давление со стороны академической среды, требующей публикаций, – много ли оно значит? Немного, соглашаемся мы. А тяга к преобразованию общества, к социальной справедливости?

Кто такой писатель? Репортер, пророк, сумасшедший, артист развлекательного жанра, проповедник, судья – кто? Чей он рупор? А если свой – да, свой собственный, ясное дело, – то насколько это оправданно? Если прав Анатоль Франс, полагавший, что лишь Время творит шедевры, то великая литература – только “пробы и ошибки”, проверяемые временем, а раз так, самое главное – быть свободным, исходить из своего дара, а не из внешних факторов. Дар сам себе служит оправданием, и нет способа, помимо обращения к потомству, точно определить, ценно ли чье-то творчество или это всего-навсего эфемерное выражение некой прихоти или тенденции, артикуляция стереотипа.

Но на самом-то деле, говорит он, определить можно, разве не так? Он всерьез повторяет мне старую банальность: мол, не бывает “неплохих” стихотворений, как не бывает полусвежих яиц, – и спрашивает, может ли быть довольна собой курица, несущая полусвежие яйца.

Я не могу не сказать ему, что он упустил из виду один важный стимул и что внешние факторы еще как важны. Библиотеки полны подлинных шедевров, созданных для денег. Граб-стрит[25] – такой же важный источник хорошего, как Парнас. Ибо если писателю по-настоящему туго, если он в пиковом положении (в положении, подразумеваю я, вроде моего недавнего), то для него сомневаться в себе – непозволительная роскошь и он не может допустить, чтобы его работе препятствовали чужие мнения, даже отцовское.

– Или мнение жены?

Я опять изумлен.

– Не говорите мне, что Чарити против поэзии.

Помахивая палкой, он идет с задумчиво опущенной головой.

– Она хочет, чтобы я получил постоянную должность.

– Стихи этому поспособствуют. В конце концов, у нас ведь кафедра английского.

Сид слегка зажимает нос двумя пальцами, большим и указательным, словно защищаясь от дурного запаха.

– Чарити страшно практичная, намного практичней меня. В прошлом году провела исследование по всем профессорам и старшим доцентам: что они сделали, чтобы получить пожизненную должность. Результаты ожидаемые. Самое лучшее – научная монография. Написал “Дорогу в Занаду”[26] – и должность твоя. На втором месте статьи, но их нужно очень много. Она ставит мне в пример Десерра: он берет одно понятие, скажем, “способность к совершенствованию”, и укладывает на это ложе мыслителей и писателей одного за другим. Джефферсон о способности к совершенствованию. Френо о способности к совершенствованию. Эмерсон о ней же. Уитмен. Открываешь предметный указатель к собранию сочинений – и шуруй.

– Не говорите мне, что эта галиматья нравится Чарити больше, чем поэзия.

– Нет. Просто она думает, что мне надо на какое-то время ею заняться. Говорит, это как политика. Вначале тебе надо избраться, делаешь для этого то, что необходимо; потом уже можешь отстаивать свои принципы. В университетском мире проще, чем в политике, потому что если ты, к примеру, конгрессмен, то у тебя каждые два года перевыборы, но если ты преподаватель, тебе надо только получить должность старшего доцента, и ты так же несменяем, как член Верховного суда. Тебя, может быть, никогда не повысят до профессора, но уволить не имеют права.

– Почему это так важно – полностью себя обезопасить?

Судя по всему, ему послышалось в моем тоне нечто презрительное: он бросает на меня острый взгляд, открывает было рот, но осекается, передумывает и говорит явно не то, что намеревался.

– У Чарити вся родня – профессура. Ей нравится принадлежать к университетскому сообществу. Она хочет, чтобы мы получили место и остались тут надолго.

– Вот оно что, – говорю я. – Понятно. И все же, будь я в вашем положении, я скорее бы, наверно, постарался извлечь максимум из той независимости, какую уже имею, чем лез из кожи вон, чтобы попасть в круг, который мне не очень-то по душе.

– Но вы не в моем положении, – говорит Сид. Звучит чуточку холодно, и я молчу. Но через несколько секунд он, скосив на меня взгляд, добавляет: – Спросите у Чарити, какова судьба поэта на этой английской кафедре. Он тут всего один – Уильям Эллери, и он пария.

– У него пожизненная должность.

– Не потому, что он поэт, а из-за его работ по англосаксонской литературе.

– Мне не хочется думать, что вам, прежде чем вы снова начнете писать стихи, придется шесть или семь лет сочинять статьи о способности к совершенствованию у Флойда Делла[27].

– Пожалуй, что придется.

– Что ж, удачи вам, – говорю я. – Не сомневайтесь, что я буду вашим читателем, когда постоянная должность принесет вам независимость.

Он, смеясь, качает головой. Впереди Чарити и Салли уже пролезли сквозь ограду и начали подниматься на холм, увенчанный желтыми древесными кронами. Мы молча идем следом, приберегая дыхание для подъема.

Когда подходим к женам, они расчищают место от веток и ореховых скорлупок. Расстилаем одеяло. Чарити открывает корзину и выкладывает жареную курицу в вощеной бумаге, деревянную миску с готовым салатом, французские булочки, уже намазанные маслом, банку консервированных артишоков, черешки сельдерея, фрукты, печенье, салфетки, картонные тарелки. И наши яблоки, чтобы мы чувствовали себя внесшими вклад. Мы с Сидом лежим на траве и колем орехи камнями. Вид отсюда широкий, бронзовый и будто стилизованный под примитивистские пейзажи Гранта Вуда. Пахнет прелой травой, прелыми листьями, простором, холмами.

Чарити поднимает взгляд, яркий, как вспышка гелиографа.

– Ну, мы готовы. Сид?

Он проворно встает. Его рука опускается в корзину и вынимает оттуда влажный мешок. В мешке – мокрое полотенце с кусочками льда и большая бутыль шампанского (я первый раз вижу бутыль в две кварты, но, начитанный человек, понимаю, что это такое). Внезапно он приходит в праздничное возбуждение, к нему возвращается громогласная жизнерадостность вчерашнего вечера. Мне даже делается чуточку не по себе от его состояния.

– Ура! – кричит он. – Да здравствует годовщина!

Он разматывает проволоку, пробка ракетой летит в крону гикори, он стряхивает с руки пену.

– Я знаю, это показуха так стрелять. Специалисты вынимают ее аккуратно, с легчайшим вздохом газа. И все-таки лучше слишком веселое шампанское, чем никакого шампанского.

Мы подставляем картонные стаканчики, и он наполняет их. Держа в одной руке громадную бутылку, другой поднимает свой стаканчик.

– Какое событие! Как здорово, что мы при нем присутствуем! Поздравляем с началом потрясающей карьеры!

– Нет, постойте, – протестую я, и Салли подхватывает: – Нет, нет, нет! Это ваш день, четвертая годовщина. За ваше здоровье и счастье на долгие времена!

Пат. Мы стоим с наполненными стаканчиками, посылающими пузырьки газа в воздух, и в наших улыбках видна неуверенность, но намерения у нас достойные и альтруистичные. Через несколько секунд Чарити спасает положение:

– Пусть это будет общий день, и ваш, и наш. За всех нас!

Сидя на одеяле среди сухих веток, желтых листьев и голубых астр, мы с Салли пьем, кажется, первое шампанское в своей жизни, нам очень быстро наливают снова, а потом наливают еще раз. В возникших обстоятельствах мне, чтобы преисполниться радости, много не надо. Поэтому Сид застал меня в неподходящем настроении, когда, поглядев в свой стаканчик словно бы с неудовольствием, повторил тост с добавлением:

– За всех нас. Чтобы кафедральная гильотина нас пощадила.

– О чем это вы? – спрашиваю я, пожалуй, чересчур громогласно и резко. – Да, я пока еще новобранец, пушечное мясо, я новорожденный. Но кто-кто, а вы должны чувствовать себя спокойно.

– Не обманывайтесь. Руссело не далее как на днях деликатно поинтересовался, над чем я работаю. В апреле или мае будут решать нашу судьбу, и у вас-то ко дню голосования будет ого-го какая библиография, а у меня всего-навсего студенческие стишки.

Наши лица сейчас, я убежден, отражают степень понимания нами происходящего. Салли, ничего не знающая ни о каких стихах, испытывает всего лишь любопытство и интерес. Я знаю о них, но не верю, что они такие уж любительские, и не верю, что Чарити всерьез настроена против этого стихотворства. Чарити понимает: Сид, вероятно, что-то мне рассказал; но что именно, ей неизвестно. Ее взгляд прыгает с его лица на мое и обратно.

Она сидит со скрещенными ногами, пристроив на коленях миску с салатом, и вдруг с каким-то раздражением в лице сильно наклоняется над миской, затем выпрямляется.

– Боже ты мой, Сид! Да имей же хоть сколько-нибудь веры в себя! Ты великолепный педагог, все это говорят. Продолжай им быть. Если они требуют публикаций, напиши что-нибудь. Просто считай само собой разумеющимся, что тебе дадут должность, и они не посмеют не дать.

Мне она улыбается со всей живостью и непосредственностью, словно сообщая мне этой улыбкой, что мой успех с “Атлантик мансли” – удар по его самолюбию, что она это знает, и знает, что я это знаю, и хочет заверить меня, что ничего серьезного тут нет. Вы тут ни при чем, похоже, говорит мне ее улыбка; если его слова прозвучали пораженчески, причина лишь та, что ваше письмо навело его на мысли о наших делах.

Обеспокоенный, что к празднику примешалось напряжение, я протягиваю Сиду свой стаканчик. Он наливает мне еще шампанского, и я провозглашаю тост:

– За то, чтобы нас не могли сбросить со счета!

– Вот именно! – подхватывает Чарити. – Надо брать свою жизнь за горло и трясти ее. – Она изображает это обеими руками, и мы все смеемся. Мы аккуратно отступаем от тревог Сида и того, что стоит между ним и Чарити. Накладываем на тарелки куски курицы, салат, булочки и едим, позволяя глазам умиротворенно пастись на природе, вбирать в себя пейзаж, выдержанный в мягких райских тонах, вызолоченный осенней листвой гикори. Вдруг Чарити, встав на колени, чтобы подложить нам еды, замирает, склоняет голову, слушает и свободной рукой делает жест, призывающий к молчанию.

– О, послушайте. Слышите?

Издали, постепенно приближаясь, доносится словно бы шум взволнованной толпы. Мы встаем и оглядываем пустое небо. Вдруг видим: вот они, колеблющийся клин, они летят прямо на нас, очень низко, – летят на юг по центральному миграционному маршруту и перекрикиваются на лету. Мы стоим тихо, прекратив на время людские разговоры, пока их словоохотливый гомон не стихает на отдалении и их колышущиеся вереницы не растворяются в небе.

Они прошли по нам точно губка по классной доске, стирая то, что было до них.

– Ну ведь прелесть, правда же? – говорит Чарити. – Когда мы задерживаемся в Вермонте или приезжаем ненадолго осенью, они иногда вот так же точно летят и кричат над Фолсом-хиллом. Вам непременно надо там у нас погостить. Комнат – хоть отбавляй. Как насчет следующего лета?

– Следующим летом, – отвечаю я, – я буду, если мне разрешат, преподавать на летних курсах, вечерами, может быть, буду мыть автоклавы в больнице, а ночами подрабатывать таксистом. Весной у нас появится маленький заложник судьбы.

– Ну, тогда через лето.

– Через лето я, может быть, буду орудовать лопатой на общественных работах.

– Фу, что за чушь, – говорит она. – Сид прав, к тому времени вы будете знамениты. Пожалуйста, запланируйте поездку в Вермонт. Сможете писать весь день за вычетом времени на еду, пикники, плавание и прогулки.

Большие глаза Салли, блестящие от шампанского и радостных переживаний, встречаются с моими, и она качает головой, словно не веря. Ветерок колышет ветви гикори, и с глухим стуком падает орех.

– Вы действительно хотите, чтобы мы приехали? – спрашивает Салли. – Смотрите… Опасно размахивать сырым мясом перед мордами тигров.

– Мы никогда не приглашаем неискренне, – говорит Сид. Он смотрит в свой стаканчик, а потом поднимает взгляд так, будто его удивило то, что он там увидел. Будущее, что ли? – Ей-богу, это будет просто чудесно! В общем, вы получили от нас постоянное приглашение. Приезжайте в любое время и на любой срок.

В этом дивном месте, на самом пике бабьего лета они снова выбрали нас. В обстоятельствах, когда более мелкие души позволили бы зависти разъесть симпатию точно ржавчиной, они заявляют, что от души рады нашему обществу и нашей удаче. Мы вновь ощущаем на этом мирном холме то, что ощущали ночью перед их дверью, когда все четверо со смехом обнялись и слили наше морозное дыхание в единое облачко. Мы приглашены в их жизнь, откуда никогда не будем исторгнуты и не исторгнем себя сами.

Но нежданно-негаданно я увидел, что их отношения не лишены напряженности, и, к своему удивлению, начинаю испытывать легкое покровительственное чувство к человеку, которого не далее как вчера вечером считал самым счастливым и достойным зависти мужчиной на свете.

Другой день. Мы катаемся на коньках по озеру Монона совсем рядом с нашим заснеженным кирпичным заборчиком. Серебристый воздух, серое небо, льнущие лапчатые хлопья снега, красные мокрые носы, холодный ветер, смех. Вероятно, январь; есть ощущение, что Рождество уже позади. У обеих женщин беременность вполне заметна. Салли чрезвычайно осторожна: Беркли – не то место, где можно было научиться кататься на коньках, и она боится упасть и повредить будущему ребенку.

А Чарити – та ничего не боится.

– Надумаешь падать – падай на задницу, – говорит она. – В худшем случае себе сделаешь больно.

Всего с неделю назад я видел, как она в компании жены приглашенного ирландского профессора, женщины голубых кровей, катится на санках со снежной горки за Мидлтоном. Ирландка плюхнулась на санки животом, как десятилетняя. Чарити по крайней мере имела благоразумие сесть и править ногами, но на то, чтобы не ехать наперегонки, ей благоразумия уже не хватило. Визжа, они понеслись с горы вместе. Под большим дубом уткнулись в рыхлый снег; санки застряли, а женщины поехали дальше: ирландка на животе, а увесистая Чарити на заднем месте. “Господи Иисусе!” – возопила ирландка; так, по крайней мере, мне вспоминается. Вытирая лица от снега, вытряхивая его из варежек, выбивая его из одежды, хохоча от души, они повезли санки обратно на горку, чтобы скатиться еще раз.

А теперь мы, всё такие же адепты активной жизни и физических упражнений на свежем воздухе, рисуем узоры на льду озера Монона. На сей раз согласилась участвовать и осторожная Салли, хотя только богу известно, почему это безопасней катания с горки. Тут сзади бесшумно подкрадываются буера и норовят задеть твою голову поднятым коньком. Тут есть даже маленький аэроплан, который взлетает со льда и на него же садится. Катаешься, скажу вам прямо, с постоянной оглядкой, особенно если ты встала на коньки первый раз в жизни и тем паче если ты беременна и скоро уже родишь.

Чарити стреляет туда-сюда глазами, ее нос покраснел. Она вытирает его тыльной стороной красной варежки.

– Похоже на катание на роликах, только плюхнуться легче. Не наклоняйся назад, наклоняйся вперед. Просто оттолкнись – и катись вперед.

И она катится, тяжелая и грациозная. Дальше от берега Сид совершает рывки, срезает углы, тормозит, фонтанируя ледяной крошкой, чтобы избежать столкновения с буером.

А я тем временем ковыляю на наклоняющихся внутрь полозьях. Попытавшись помочь Салли поехать, выскальзываю из-под себя, падаю и увлекаю ее за собой, служа для нее подушкой. Явно ей нужен лучший наставник, чем я. Сид видит, подъезжает, поднимает ее с ободряющими словами, берет ее левую руку в свою правую, приобнимает ее левой рукой за плечи, кладет ее правую руку себе на талию. Робко, затрудненно она катится с ним, но вскоре начинает чувствовать ритм, вот уже осторожно отталкивается. Все уверенней они описывают дуги, отдаляясь, перемещаясь от менее ровного берегового льда к более ровному. Глядя на них, аплодируя, я забываю о себе и – бух! – опять выезжаю из-под себя и ушибаюсь копчиком.

Помню этот серенький снежный денек, морозный ветер, покусывающий щеки, подбородок и лоб, холод в ступнях, которым тесно в позаимствованных ботинках с коньками, свист и тарахтенье от садящегося аэроплана позади меня, буер, несущийся на отдалении на одном коньке и управляемый пилотом, широко расставившим ноги и раскинувшим руки; помню, как ехали, наклонясь и отталкиваясь, Салли и Сид, как грузно и весело скользила мимо, подбадривая меня, Чарити, в то время как я пошатывался на коньках, падал, вставал и снова падал.

Но еще лучше мне помнится час в нашем подвальчике после катания: горячий ром с маслом, булочки с корицей, еще теплые после духовки, раскрасневшиеся лица, покалывание в коже, бьющая через край жизнерадостность, смех, а у Салли и у меня – непривычное удовольствие от того, что мы на сей раз дающая, а не берущая сторона.

Наши разбухшие жены сидят рядышком на кушетке, доверительно перешептываются – рожать через два месяца, – их лица в тепле порозовели. Входя из кухни с бутылкой рома и чайником для новых порций питья, вижу их, и мысль, что в этих двух женщинах бьются четыре сердца, наполняет меня благоговением.

6

Воспоминания, прихожу я к мысли, это обычно наполовину игра воображения, и сейчас я понимаю, сколь многое о Сиде и Чарити Лангах я либо вообразил себе, либо получил из вторых рук. Я не был с ними знаком ни в годы их учебы в колледже, ни когда они познакомились и поженились, и пытаясь теперь представить себе, какими они тогда были, не могу ничего почерпнуть ни из собственной памяти, ни из каких-либо письменных источников. У меня есть только озеро в Вермонте, то, что с ним связано, и рассказы, услышанные от них самих, от Камфорт, от тети Эмили.

Вначале Сид вызвал у них жалость и желание от него избавиться. Потом он их завоевал. Это само по себе удивительно, потому что и Чарити, и ее матери всегда было неуютно в обществе мужчины, если они не могли предугадывать и контролировать его поведение. Может быть, ход обстоятельств их разоружил. С другой стороны, с самого начала они, возможно, контролировали его в большей степени, чем казалось. Когда танцовщик, исполняя па-де-де, поднимает партнершу и носит ее по сцене, он кажется сильным, как Атлас, но любая балерина скажет вам, что очень важно правильно дать себя поднять.

– Кто этот юноша? – спрашивает, воображаю себе, ее мать. – Мы его знаем? Мы знаем его семью?

Допустим, они сидят у тети Эмили на веранде, глядя поверх папоротников, вымахавших до пояса, и кустов малины на озеро. День из таких, когда по небу бегут облака. Веранда укрыта от ветра деревьями, но он довольно силен, и ветки порой скребут по крыше. Эмили Эллис вяжет. Спицы снуют в ее руках, палец, на который наброшена нить, совершает быстрые круговые движения, она делает короткие паузы, чтобы подвинуть петли на спице и отмотать из клубка еще немного нити. Глаза у нее карие и острые, лицо выражает самодостаточность и веселый интерес.

Чарити сидит, развалясь на длинных качелях, волосы заплетены в косички, в руке распечатанное письмо, она машет им, словно отгоняет дым.

– Мы знакомы несколько месяцев. Он учится в Гарварде в магистратуре. Его семью ты не можешь знать – он из Питтсбурга.

Руки матери замирают. Губы поджимаются. Не без колкости она произносит:

– Вполне мыслимо, что в Питтсбурге есть люди, достойные знакомства. Ты его пригласила?

– Нет! Я потому сюда и приехала, что хотела быть от него подальше.

– Что с ним такое? Он как-то бесцеремонно себя ведет.

– Бесцеремонно? Нет, это совершенно не его случай. Он в слабом положении. Он влюблен, мама. Он страдает. Он не виделся со мной неделю.

– О господи, – говорит ее мать. Беззвучно шевеля губами, считает петли. – А ты? Могу предположить, что ты тоже страдаешь.

– Твое предположение полностью ошибочно. Все, от чего я страдаю, – это его пылкие признания.

Она смеется и закидывает ногу на спинку качелей. Мать смотрит на ее оголенную ногу, пока Чарити не опускает ее.

– Значит, ты не хочешь, чтобы он приехал.

– Как мы можем его остановить? Он пишет, что будет проезжать мимо и хотел бы заглянуть. Проезжать мимо – ну конечно. Ему только сюда и надо. Почему так прямо не сказать?

– Может быть, он хотел иметь запасной вариант на случай, если ты не будешь к нему благосклонна. Он способен на такую деликатность?

– Да, но я бы сказала – на случай твоей неблагосклонности. Он болезненно учтив со старшими, и у него настолько дикие представления об интеллектуальных заслугах нашей семьи, что он чуть колени не преклоняет, когда произносит папино имя.

– Уважать ученость – не так уж и плохо. Как долго он рассчитывает пробыть?

– Кто знает? Пока не выгоним? Он поставил себе цель прочесть за лето все драмы эпохи Реставрации, но может решить, что сделать это здесь будет не менее удобно, чем в Кеймбридже.

Материнские руки уже снова в движении, быстром и автоматическом.

– Если ты не рада этому визиту, мы можем напоить его чаем и отправить в путь-дорогу.

К выражению лица Чарити добавляется легкая нахмуренность.

– Ну, не знаю… Боюсь, это будет выглядеть несколько… Мы можем устроить его в спальном домике.

– Но там же Камфорт ночует.

– Она может перейти к дяде Дуайту.

– Но принуждать ее не следует, – говорит мать. – Организуй как знаешь, если Камфорт не будет против. С другой стороны, если ты не захочешь, чтобы он оставался, надо дать ему это понять сразу. Твердо.

Чарити встает, высокая, с хорошо развитыми плечами. Если судить только по шее и туловищу, она может показаться чуточку нескладной. Но голова меняет впечатление. Шея у Чарити длинная, голова маленькая, тугие косички подчеркивают ее форму. Глаза орехового цвета, зубы белые, ровные. Мать справедливо считает ее очень эффектной, и ум тети Эмили принимается за работу.

– Ладно, – безразличным тоном произносит Чарити. – Будет досаждать – прогоним.

– Так или иначе, – говорит мать, – позволь мне дать тебе совет. Если молодой человек в таком состоянии, недостойно и бессердечно было бы вводить его в заблуждение. Если с твоей стороны нет и не предвидится ничего серьезного, не внушай ему ложных надежд. Как говорится, мне не нужна его кровь на моем ковре. Помни об этом.

Так Сидни Ланг, окончив первый курс магистратуры по английской литературе, входит в мир Баттел-Понда. Он появляется, скорее всего, в послеполуденные часы, отправившись из Кеймбриджа с рассветом и вдруг, после долгой и трудной езды под дождем, когда до цели оставался примерно час, поняв, что может нагрянуть во время ланча. Он съезжает с дороги и два часа сидит в машине, лишив себя ланча и поглядывая на то, как вершины Белых гор на юге и на востоке то появляются, то исчезают при чередовании солнца и дождя. Привыкший использовать каждый час, он прочитывает за это время сто страниц “Миддлмарча”[28].

Когда ему становится ясно, что он не помешает ни ланчу, ни возможному последующему отдыху, он отправляется дальше. Минует деревню – белые каркасные домики, две улицы, главная и поперечная, ничего примечательного – и, следуя указаниям Чарити, проезжает еще одну милю до почтовых ящиков, водруженных на колесо фургона. Налево, между фермерским домом и двумя летними коттеджами, грунтовая дорога. Он сразу оказывается в лесной чаще, где отовсюду капает. Дорога вся в колеях и выбоинах, сплошные лужи, выпирающие корни. Дальше еще более глухая просека, но потом между деревьев становятся видны коттеджи и лоскуты озера. По обе стороны. Похоже, он выехал на узкий полуостров. Держась правее, он видит расчищенное место, а за ним далеко не новый коттедж, крытый гонтом. В стоящем на траве автомобиле он узнаёт машину Чарити. Два передних окна у нее открыты. Сид вылезает наружу, поднимает оба стекла и забирается к себе обратно, чтобы обдумать стратегию.

В поле зрения доминирует коттедж. Справа среди деревьев взгляд различает видавший виды фронтон: спальный домик, хотя Сид еще этого не знает. Налево в густой лес, огибая молодую хвойную поросль, ведет тропа. В конце ее, чего он опять-таки не знает, находится обогреваемая железной печкой хижина-кабинет Джорджа Барнуэлла Эллиса, где единственная лампочка, свисая с потолка, освещает письменный стол, отягощенный книгами на трех мертвых языках и научными журналами на четырех живых. Профессор Эллис уже десятое лето трудится здесь над книгой о богомилах – еретической секте ХII века. Он проработает над ней до самой своей смерти пятнадцать лет спустя и так ее и не закончит. Он автор книги об альбигойцах, которая сделала ему имя.

Сидни Ланг глядит на дверь в сплошной дощатой стене без окон. Надеясь, что Чарити высматривала его, он ждет, что она откроется. Но чем дольше он ждет, тем яснее ему становится, что эту дверь не открывали не один год. Она выглядит замшелой, петли и замок заржавлены. Дощатая тропка огибает дом справа. Чтобы встретить его на ней, Чарити должна выйти под дождь.

Он медлит еще несколько минут, воображая, как она появится под большим зонтом, светя улыбкой сквозь дождь. Но ее нет. И никого нет. Только монотонный стук капель, шелест и шорох мокрых древесных крон, журчание воды, стекающей с желоба над углом дома. Вокруг – насыщенная, влажная лесная зелень. Даже воздух кажется зеленым.

В конце концов, неохотно, он тянется за дождевиком, лежащим на заднем сиденье. Накрывает им голову и плечи, открывает дверь, опускает свои мокасины в пропитанную водой траву – и вперед. Горбясь, торопливо обходит дом по скользким доскам. Из-за угла слышит женский голос – ровную, размеренную речь.

Веранда Эмили Эллис – не столько веранда, сколько командный пункт. Она идет по всему фасаду коттеджа, пятнадцать футов в глубину, огороженная перилами и укрытая благодаря низко свисающей крыше от любой непогоды. Я никогда не видел ее безлюдной, никогда не видел без частично собранного пазла на карточном столе, никогда не видел, чтобы сиденье длинных качелей не было завалено домино, игральными картами и китайскими шашками, очень редко видел, что никто не играет на веранде в бридж: либо тетя Эмили учила премудростям игры кого-то из детей, либо она и Джордж Барнуэлл темпераментно, азартно сражались после дневного отдыха против дяди Дуайта и тети Хезер.

Стол для бриджа стоит в дальнем конце, не на ходу – а ходят тут беспрерывно. Хотя обе дочери Эллисов уже выросли: Чарити окончила Смит, Камфорт учится там же, – здесь пасутся бесчисленные двоюродные и троюродные братья и сестры, простые и внучатные племянники и племянницы, соседские дети, дети знакомых, приехавших погостить или пришедших в гости. У самой двери – доступная для всех библиотечка полезных и приятных детских книжек, в числе которых я приметил “Ветер в ивах”, “Руководство для бойскаута”, полного “Винни-Пуха”, “Черного Красавчика”, “Маленьких женщин”, “Олененка”. Здесь же – стопки номеров “Нэшнл джиогрэфик”.

Тетя Эмили – сторонница летней свободы. Ее не слишком волнует, что именно дети делают, если они делают что-то и понимают, что они делают. Чего она не выносит – это праздности и сумбура в детских головах. Когда дети отправляются в поход, она сует им в рюкзаки справочники по птицам и цветам и по возвращении спрашивает, что нового они узнали. Когда она идет с ними в поход с ночевкой (у нее имеется своя личная старенькая палатка), они могут быть уверены, что предстоит поучительная беседа о звездах у костра. А в такие дождливые дни, как этот, она садится и ждет, будто уверенный в успехе паук посреди своей паутины, пока скука не пригонит на ее веранду всех здешних детей, и тогда она читает им или учит их французскому.

Сейчас она читает им “Гайавату”. Она поклонница Лонгфелло, чей дом в Кеймбридже, достопримечательность Браттл-стрит, находится всего в каком-то квартале от ее дома, и она чувствует уместность “Гайаваты” в этих северных лесах. Она читает громко, чтобы ее слышали поверх дождевого стука и журчания:

На прибрежье Гитчи-Гюми,

Светлых вод Большого Моря,

С юных дней жила Нокомис,

Дочь ночных светил, Нокомис.

Позади ее вигвама

Темный лес стоял стеною —

Чащи темных, мрачных сосен,

Чащи елей в красных шишках,

А пред ним прозрачной влагой

На песок плескались волны,

Блеском солнца зыбь сверкала

Светлых вод Большого Моря[29].

Маленькие индейцы, сидящие около тети Эмили полукругом, получают впечатление, которое останется у них на всю жизнь. Звук ее голоса окажет влияние на то, как они будут воспринимать самих себя и окружающий мир. Этот голос станет частью дорогой для них атмосферы Баттел-Понда, ярким лучом в многоцветном чуде детства. Восприимчивые в этом возрасте, они навсегда сохранят в себе образы темного леса и сверкающего озера. Природа неизменно будет представляться им благодетельной, будет представляться в женском обличье.

Если сов он слышал в полночь —

Вой и хохот в чаще леса,

Он, дрожа, кричал: “Кто это?”

Он шептал: “Что там, Нокомис?”

А Нокомис отвечала:

“Это совы собралися

И по-своему болтают,

Это ссорятся совята!”

Иные из этих детей, может быть, годы спустя будут пробуждаться ночью от раздавшегося во сне звучного голоса, пересказывающего ирокезские мифы в хореических ритмах финской “Калевалы”, и в их душах будет просыпаться тоска по определенности, по уверенности, по естественности, по авторитету – словом, по тому времени их жизни, над которым верховенствовала тетя Эмили.

В слаборазвитых культурах, говорит тетя Эмили всякому, с кем у нее заходит беседа о воспитании детей, юные учатся посредством подражания родителям. Девочки осваивают домашнее хозяйство и женские обязанности, включая материнство, играя в “дом” и приглядывая за младшими братьями и сестрами. Мальчики идут с отцами в поле и в кузницу, имитируют их обращение с орудиями и с оружием. И мальчиков, и девочек наставляют на предмет того, как надлежит себя вести на символических церемониях, знахари, шаманы и особо уполномоченные взрослые – в нашем обществе этому соответствуют школа, грамота, чтение. Но у нас (она имеет в виду Кеймбридж) мужчины (она имеет в виду тех, кто подвизается на ниве образования и культуры) уже не берут в руки ни орудий физического труда, ни оружия. Девочки по-прежнему могут подражать матерям, но ребенок мужского пола мало видит в занятиях отца того, что дало бы ему пищу для игр. Женщины должны поэтому давать образцы поведения как девочкам, так и мальчикам, должны выводить их на пути, которых, возможно, не нашли для самих себя, а прежде всего – поощрять у них напряженную работу ума. Делать ровно то, что делала Нокомис для своего осиротевшего внука Гайаваты.

Ее рассуждения об упадке мужского властного начала, конечно, верны. Во время калифорнийской Золотой лихорадки Новую Англию покинула четверть мужского населения. Другую четверть унесла Гражданская война: одни погибли, другие осели где-то еще. Оставшихся – тех, кому не хватило пороху стать ни аргонавтами, ни воинами, – изрядно потеснили ирландцы, португальцы, итальянцы и франко-канадцы. Эти оставшиеся отчасти утратили былое политическое положение, но статус во многом сохранили. Лучшие из них (она имеет в виду таких, как Джордж Барнуэлл Эллис) продолжают традиции Эмерсона и других носителей просвещенной веры. Они преподают в Гарварде и менее прославленных учебных заведениях, они соединяют в себе ученость и моральную высоту, они любят Природу.

И они, хотя ждать от тети Эмили такого вывода было бы чересчур, проложили путь Новым Гуманистам, чей образ мыслей в тридцатые годы доминировал во многих колледжах. У двоих из них я учился, и они советовали мне ради моего душевного блага читать других.

Это были люди, подобные Ирвингу Бэббиту из Гарварда, у которого Сид Ланг старательно учился благопристойности, учился nil admirari[30] и не слишком успешно пытался перенять сухую рассудительность, и Полу Элмеру Мору из Принстона, под чьим руководством Марвин Эрлих корпел над греческим. Эрнест Хемингуэй однажды высказал догадку, что все Новые Гуманисты произошли от благопристойных сношений. Имелся один и в Висконсине – он был руководителем диссертации Эда Эббота о романтических излишествах в “Комусе” Мильтона. Эд, у которого было больше общего с разнузданным Комусом, опаивающим путников вином, чем с Мильтоном и с руководителем диссертации, выразил свои чувства в четверостишии:

Ром пригвоздим! Распнем коньяк!

Здесь гнусный Комус, архивраг!

Кто скажет: Комус гуманист —

Дрожи пред казнью, словно лист!

Но вернемся к тете Эмили. Новоанглийские женщины, оставшиеся на месте, имели скудный выбор мужчин помимо ирландцев, португальцев, итальянцев и франко-канадцев – тех, кто по религиозным, экономическим, социальным причинам был неприемлем. Некоторые из женщин развили в себе мужские черты и взяли на себя мужские в прошлом роли. Иные сделались поборницами чего-то: аболиционистками, последовательницами Сьюзен Б. Энтони[31] или антививисекционистками, участвовали в демонстрациях, подвергались арестам, писали возмущенные письма в газеты, выступали на митингах; они стали общественно значимыми фигурами, не забывая при этом, что они дамы. Даже те, что нашли себе пару из числа поредевших мужчин Новой Англии, брались за то, за что не брались их бабушки. В зрелом возрасте они стали матриархами, другие – старыми девами. История Новой Англии ясно показывает: когда мужчин, чтобы двигать мир дальше, не хватает, женщины вполне способны их заменить.

Джорджа Барнуэлла Эллиса никакой ребенок никогда не сопровождал на работу, и у него не было и нет орудий труда, обращение с которыми можно было бы имитировать. Его повседневные дела просто невозможно взять за образец. Рассеянно-приветливый, он приходит к завтраку и вскоре после него исчезает: зимой отправляется в свой кабинет на факультете богословия, где ребенок вряд ли вообще нашел бы себе хоть какое-нибудь занятие, летом идет по тропинке в свою хижину-кабинет, куда, согласно его невысказанному желанию и прямому повелению тети Эмили, юным путь заказан.

Зимой он возвращается только к ужину, но летом, когда можно быть не таким строгим к себе, у него другой распорядок. Ровно в двенадцать он появляется из-за угла веранды; походка у него жесткая, скованная, редкие волосы стоят торчком. Снимает с перил не вполне высохшие после вчерашнего купания плавки и идет переодеваться. После этого они с тетей Эмили направляются к причалу, и, пока она, бросившись в холодную воду, точно морской лев, и подняв изрядную волну, проплывает добрых полмили через бухту и обратно, Джордж Барнуэлл вяло плещется у берега, где мелко и вода теплее, большей частью лежа на спине, чтобы уберечь свои носовые пазухи. Когда Эмили энергично вылезает, отдуваясь, издавая восклицания и тряся пальцами, они вместе идут обратно на веранду, где наемная помощница к их приходу организует ланч.

После ланча тетя Эмили читает или вяжет на веранде, а Джордж Барнуэлл уходит в комнату поспать. В два тридцать показывается снова; его поведение выглядит лишенным цели, но в нем есть что-то от неумолимости управляемого снаряда. Он идет по тропинке на новое рандеву с богомилами. В пять возвращается на веранду, где тетя Эмили и его брат Дуайт с женой Хезер ждут его за столом для бриджа. То, что Майлз Стэндиш[32] получал от столкновений с воинственными индейскими вождями, Джордж Барнуэлл получает от напряженной партии в бридж. После ужина он до десяти читает какой-нибудь детектив и ложится спать.

Не шаман он, нет, как мог бы в свое время выразиться журнал “Тайм” с его любовью к инверсиям. Он мягкий, уступчивый, ироничный, рассеянный человек, именитый и потому достойный почтения, беспомощный и потому требующий присмотра. Отношение к нему тети Эмили не сильно отличается от ее отношения к любому ребенку. Он напоминает хорошо обученного спаниеля: по команде садится, ждет, говорит. Он даже поет, звучно и с чувством, как дети, хоть и вечно фальшивит, когда тетя Эмили, используя свою власть, собирает семью в расширенном составе на музыкальный вечер и твердой рукой проводит всех через “Frère Jacques”, “Who Will Carry Me over the River?”, “O wie wohl ist mir am Abend”, “Clair de lune”, “Auprès de ma blonde” и “Why Doesn’t My Goose Sing As Well As Thy Goose?”[33].

Большую часть времени Джордж Барнуэлл детей не замечает, ибо большую часть времени он проводит в Болгарии XII века. Общепризнано, что всё, что дети усваивают, они усваивают от тети Эмили. И любой ребенок, которого она в чем-нибудь наставляет, подобен свае под копром. Когда она читает, ты слушаешь.

В конце концов какая-нибудь девочка из хуже приученных к упряжи поднимает глаза и видит Сида Ланга, подошедшего к углу веранды; по очкам у него текут капли, дождевик натянут на голову. Она толкает локтем соседку, подносит ко рту ладонь. Тетя Эмили, воздействуя на юных, уже привила им ощущение, что взрослый мужчина – либо нежелательный элемент, либо существо, не стоящее внимания. Знание о присутствии незнакомца постепенно делается всеобщим; головы поворачиваются, глаза закатываются, смешки подавляются. Тетя Эмили, ни о чем не подозревая, продолжает декламировать, Сид стоит и капает около веранды. Наконец чей-то смешок вырывается на свободу, и тетя Эмили отводит взгляд от книги. Смотрит туда, куда смотрят дети. Она, конечно, сразу понимает, кто это, но ничего не говорит. Ждет, излучая авторитет.

Сид начинает было говорить, чувствует комок в горле, откашливается и произносит напряженным тенорком:

– Прошу прощения за беспокойство. Мне… Я хотел бы видеть Чарити Эллис.

– Идите под крышу, – говорит тетя Эмили, – и садитесь. Мы кончим через несколько минут.

Он заходит под крышу, опускается в покоробленное плетеное кресло, высвобождает голову из-под мокрого дождевика. Дети пялятся, посмеиваются в кулак, пока тетя Эмили, подняв книгу повыше, не произносит строгим тоном единственное слово: “Так!” Он чувствует с несомненностью, что явился в самый неудачный момент и прощения ему не будет. Тетя Эмили читает дальше:

Гордо взял свой лук и стрелы

Гайавата и отважно

В лес пустился; птицы звонко

Пели, по лесу порхая.

“Не стреляй в нас, Гайавата!” —

Опечи пел красногрудый;

“Не стреляй в нас, Гайавата!” —

Пел Овейса синеперый.

Минут пять-шесть Сид сидит, прикованный к плетеному креслу, пока Гайавата в своих волшебных рукавицах посещает Мэджекивиса, своего отца, в царстве Западного Ветра. Дождь льет и льет, застилая вид на озеро пеленой. Присутствие Сида отвлекает девочек, они перешептываются, закрывшись ладонями. Тетя Эмили все читает. Но за краткий промежуток, когда она велела Сиду идти под крышу, она успела составить впечатление о молодом человеке, к которому Чарити так подозрительно равнодушна.

Довольно-таки обычный студент магистратуры. Бедный, конечно, как они все сейчас. Беднее большинства, судя по потертым отворотам брюк хаки и по пятну на рубашке – похоже, она была выстирана с шоколадкой в нагрудном кармане и потом отутюжена. Хорошие светлые волосы. Не такой загорелый, как следовало бы в эту пору лета. Близорукий, судя по тому, как он сощурился, сняв очки, чтобы протереть. Глаза поразительной, незабудочной голубизны. Приятное лицо квадратной формы, слегка осунувшееся. Быстрая, рьяная улыбка.

Тетя Эмили полагает, что ей понятны его ощущения в этом кресле: он чувствует себя посетителем детского сада. Бросив на него короткий взгляд, она встречается с ним глазами, видит его рьяную улыбку. Болезненно учтив со старшими, сказала Чарити. Что ж, в этом ничего плохого нет. Но внимание, с которым он слушает ее чтение, вызывает у нее легкую досаду. На его стадии обучения “Гайавата” должен быть пройденным этапом.

Затем – топот спортивных туфель по дощатой тропке, и из-за угла, торопясь, появляется Чарити, накрывшая голову газетой. Забыв про “Гайавату”, Сидни Ланг вскакивает. Тетя Эмили закрывает книгу и взмахом руки дает юным индейцам знать, что они свободны. Для них теперь – китайские шашки, рамми, имбирная газировка с виноградным соком. У взрослых – знакомство.

Хотя тетя Эмили видит, что ему трудно отвести взгляд от Чарити, усеянной каплями, смеющейся, раскрасневшейся, она признаёт, что манеры у Сида Ланга и правда почтительные. Он чуть ли не слишком вежлив и порой, кажется ей, может и раздражать этим прямую, категоричную и любящую поспорить Чарити. В то же время она помнит, что Чарити, имея возможность предотвратить этот визит, так не поступила. Ничего похожего ни на скуку, ни на раздражение Чарити сейчас явно не ощущает.

– Мистеру Лангу нужно внести свои вещи, – говорит тетя Эмили. – Ты подготовила ему помещение?

– Как раз этим я сейчас и занималась.

– О, нет-нет-нет-нет-нет! – вскрикивает Сид. – Я не могу остаться с ночевкой. Я просто заехал повидаться. Мне надо будет двигаться дальше.

Чарити смотрит на него ясными скептическими глазами.

– Куда?

– В Монреаль. Я еду навестить приятеля в Медицинской школе Магилла.

– Он не может подождать?

– Не думаю. Он… мы договорились сегодня вместе поужинать.

– До Монреаля четыре часа, – говорит тетя Эмили, – к тому же сейчас льет как из ведра. Вы в любом случае не успеете. Останьтесь по крайней мере на одну ночь – может быть, завтра Баттел-Понд будет выглядеть получше.

– Нет-нет, дело не в этом, он и так очень красив, даже в дождь. Удивительное, тихое место. Но я не хотел вторгаться и причинять вам неудобства.

– Я уже приготовила тебе спальное место, – говорит Чарити. – И если ты им не воспользуешься, я буду в ярости. И мама тоже.

– А приводить меня в ярость опасно, – заявляет ее мать. – Чарити вам покажет, куда положить сумку.

Теперь Сид смущен.

– Честно говоря, у меня нет сумки. Я даже не взял с собой чистой рубашки. Просто сел и поехал.

– Чтобы поехать, – говорит Чарити, – в Монреаль. К ужину. Тебе что-нибудь должно было понадобиться. Что ты взял? Книги? Я ни разу тебя не видела без зеленой сумки с книгами. – Она поворачивается к матери. – Он читает везде: в подземке, в театре между действиями, на симфонических концертах в антрактах, на пикниках, на свиданиях.

В этих словах содержится немало существенных сведений для тети Эмили. Она видит, как Сид закрывает глаза в шутливом отчаянии, а тем временем робость уходит из его лица под натиском очень обаятельной улыбки.

– Ну, понимаете, прочесть надо так много, а я здорово отстал. Все прочли в десять раз больше, чем я.

– Что ты взял? – спрашивает Чарити. – Драмы эпохи Реставрации?

– Нет, от них я решил отдохнуть. Взял кое-что, чтобы закрыть белые пятна. “Миддлмарч”, “Идиот” – романы, которые раньше должен был прочесть, но не прочел.

– Тогда неси их в спальный домик, пока они не заплесневели, – говорит Чарити, – а потом пошли погуляем под дождем. Я хочу тебе показать Фолсом-хилл и не потерплю, чтобы ты взял с собой книгу.

– Примите меры, чтобы не промокнуть, – говорит тетя Эмили. – У вас, мистер Ланг, я вижу, есть защита от дождя. А ты, Чарити, возьми зонтик. Не надо рисковать здоровьем.

– В лес под зонтиком? Дятлы меня на смех поднимут.

Тетя Эмили прикусила язык, с которого готово было слететь что-то предостерегающее и чуточку саркастическое.

– Как знаешь, – уступает она. Затем, обращаясь к Сиду: – У нас тут немного правил, но ради нашей помощницы мы неизменно просим всех не опаздывать к столу. Ужин в семь.

– Не волнуйтесь, к столу я всегда первый, – отзывается Сид. (Хорошо, думает тетя Эмили, не такой зануда, каким вначале показался.)

Чарити заходит в дом и появляется в плаще.

– А что на голову? – спрашивает мать.

– У меня в машине есть зюйдвестка, – говорит Сид.

– Но тогда вы сами с непокрытой головой.

И тут он ее удивляет. Проводит рукой по коротким светлым волосам, ероша их, от затылка ко лбу и говорит с шутливым еврейским акцентом:

– Мокгый – и шьто с того? Больно – и шьто с того?

Потом поднимает палец и декламирует:

Горькой морскою водой я хочу захлебнуться,

Биться хочу бездыханно о сваи причала…

– Боже мой, – говорит тетя Эмили. – Какое необычное желание! Кто это написал?

– Сэмюэл Хоффенстайн, – отвечает Сид. – Он спародировал раннюю Миллей[34].

Он хватает Чарити под руку, и они уходят.

До этого места мое воображение трудностей не испытывает. Я знаю, какое первое впечатление окрестности Баттел-Понда произвели на Сида, потому что помню свое собственное первое впечатление от них, и я много раз слышал рассказ тети Эмили об этом его приезде – рассказ, выдержанный и в юмористическом, и в романтическом ключе и напоминающий волшебную сказку: принцесса в заточении, принц в одежде нищего, отдаленное место, куда можно добраться только по глухим дорогам, по которым проехать ненамного легче, чем пройти над бездной по лезвию меча.

Этот летний поселок так неприметно и скромно расположен, что и с дороги, и от озера его почти и не увидишь. Летом в нем около двух тысяч обитателей, но из них тебе редко кто попадется на глаза – разве что молодая парочка в каноэ, женщина у почтового ящика или седовласый ученый, направляющийся к своей хижине-кабинету. Исключения – летние аукционы и сельский магазин в то время дня, когда привозят “Нью-Йорк таймс”. В этих случаях собираются десятки людей, а порой и сотни.

Озеро Баттел-Понд, если взглянуть на него как на картину, принадлежит к Школе реки Гудзон – к школе живописи, соединившей в себе философскую углубленность с пасторальностью. Это не курорт. Это полная противоположность курорту: ученые и преподаватели, которые составляют большую часть летнего контингента и платят львиную долю налогов, тихо воспрепятствовали всем поползновениям построить тут аэропорт, кинотеатр и вторую автозаправку, они даже не позволили кататься по озеру на моторных лодках. То, что Сид Ланг впервые увидел летом 1933 года, внешне мало чем отличалось от того, чему здесь положили начало Джордж Барнуэлл Эллис и Блисс Перри[35] после поездки в коляске в самом конце XIX века. Свечи и масляные лампы неохотно уступили место электрическому освещению; в некоторых коттеджах появились телефоны; каждые шесть-восемь лет подгнившие доски веранд и причалов заменялись новыми. В остальном – перемен немного.

Мое затруднение не в том, чтобы вообразить себе Баттел-Понд, а в том, чтобы представить себе, о чем Сид и Чарити могли говорить между собой и что они могли делать в тот день и в последующие дни, на которые он остался, отказавшись без всякого письма, телефонного звонка или объяснения от запланированного ужина в Монреале. Любовные сцены между моими друзьями никогда не привлекали меня как писателя и не были моим козырем, и, так или иначе, я не могу утверждать с определенностью, что она в тот момент была уверена в своих чувствах к нему, хотя не сомневаюсь, что чувства эти у нее были. К тому же вермонтский дождь – не самая подходящая обстановка для нежных сцен. Поэтому я просто поведу их на прогулку, на которую они вполне могли решить отправиться.

Они идут через мокрый лес на главную дорогу, поворачивают налево, проходят шагов сто и протискиваются через ворота с потускневшей надписью на табличке: Défense de Bumper[36] (чья-то профессорская шутка). Грунтовая дорога – та самая, по которой я прошел сегодня утром, – идет по склону холма под нависающими деревьями: сахарный клен, красный клен, тсуга, бумажная береза, аллеганская береза, тополелистная береза, бук, черная ель, красная ель, бальзамическая пихта, поздняя черемуха, американский ясень, липа, виргинский хмелеграб, американская лиственница, вяз, тополь, кое-где молодая белая сосна. Дочь своей матери, выдержавшая много походов со справочниками в руках по птицам, цветам, папоротникам и деревьям, Чарити безошибочно называет, где что растет. Сид, которого возили на лето в горы Северной Каролины, где лес не такой, как в Вермонте, а иногда на мыс Хаттерас, где на первом плане не деревья, а угорь и сельдь, мало что знает и охотно слушает ее разъяснения.

Дорога, изгибаясь, идет вверх от влажной земли, густо поросшей кедрами, к лугу на плоском возвышенном участке, где джерсейские коровы, красивые, точно оленухи, смотрят на них томными “очами Юноны”. Вдоль тропы – плотные заросли папоротников, с которых капает влага, их тут два десятка видов. Про них Сид тоже почти ничего не знает (по моему опыту, папоротники – чисто женская сфера), и она ему показывает: деннштедтия точечнолопастная, щитовник, оноклея чувствительная, чистоуст коричный, страусник обыкновенный, чистоуст Клейтона, многорядник верхоплодный, орляк, венерин волос. Эти названия так же приятны его слуху, как лесные запахи обонянию. На прогалинах между участками, поросшими елью, – зеленый ковер мха в пядь толщиной, мягкого как пух, со “свечками” плауна и куполами оранжевых в белую крапинку грибов.

Сид ступает на мох мокрыми мокасинами. Прыгает на нем, как на батуте. Наклоняется, придавливает мох ладонью.

– Боже мой, – говорит он. – Хочется лечь и поваляться. А из-под какого-нибудь из этих грибочков в любую минуту может появиться гном.

– Это ядовитые грибочки, – замечает Чарити. – Красные мухоморы. Ne mangez pas[37].

– Ты все знаешь, что тут растет. Прямо чудо какое-то.

– Не такое уж и чудо. Я ведь тоже тут росла.

– Я рос в Севикли под Питтсбургом, но я ни одного тамошнего растения не смог бы тебе назвать. Ну, кроме разве что сирени.

– Ты не рос с моей мамой.

Вот они – улыбаются друг другу под убывающим дождем. Он влюблен в ровную белизну ее улыбки – а кто бы против такой улыбки устоял? – хотя в этом они почти равны, он тоже всегда готов продемонстрировать то, что пренебрежительно называет “зубным парадом во рту”. На ней его желтая зюйдвестка, с краев которой падают капли, и этот головной убор кажется ему самым восхитительным из всех, что он когда-либо видел. Могу предположить, что ему хочется лечь с ней прямо тут, на пружинистый мох, воспроизводя сцену между леди Чаттерлей и егерем, которую он несколько раз перечитал во взятой на время у приятеля запрещенной книжке Лоуренса. Она смеется глазами, в них пляшет жизнь. Он, предполагаю, тянется к ней. Она, предполагаю, отбивает его руку. Так поступали девушки в 1933 году. Они идут дальше.

С дерева над ними, внезапно зашумев крыльями, слетает куропатка. Они видят снежного кролика (это вообще-то не кролик, объясняет она ему, а заяц-беляк, просто их тут называют кроликами). Теперь они идут между полуразвалившимися каменными заборами и древними, обломанными кленами; когда-то тут была дорога. Склоны по обе стороны, которые раньше служили пастбищами, постепенно зарастают деревьями. Она рассказывает ему о фермах, которые тут были, и показывает фундаменты, заросшие одичавшими розами, гелиотропом, сиренью со ржавчиной на листьях и девичьим виноградом, обильным, как злой сорняк.

За разговором они не заметили, как дождь перестал. На западе, высоко и далеко, проглядывает голубизна, и когда они одолевают последний подъем и выходят на вершину, где из камней сложены очаги для пикников, взгляду открываются горы. Их названия она тоже знает. Верблюжий Горб, Мэнсфилд, Белвидер, Джей. Жиденькое солнце золотит вершины. Он расстилает на траве свой дождевик сухой стороной вверх, и они садятся.

Вид с Фолсом-хилла лишен величественности западных ландшафтов. Прелесть ему придает чередование дикого и окультуренного: косматый лес резко граничит с гладким сенокосным лугом, тут и там белые пятнышки домиков, красные пятнышки амбаров, крохотные, как скопления тли на листе, стада. Прямо под Сидом и Чарити, за лохматой вершиной более низкого холма, – озеро, имеющее форму сердца, с деревней на южном берегу. Вокруг озера практически не увидишь ни коттеджа (их тут называют кэмпами), ни пристани, ни лодочного сарая. Зеленые леса и еще более зеленые луга подходят к голубой воде, и все здесь выглядит почти таким же диким, каким должно было показаться людям генерала Хейзена, прокладывавшим через эти леса дорогу в Канаду во время Революции.

Сид вдыхает все это, вбирает через поры. Если жил когда-нибудь на свете романтик, которому лучше было бы не учиться у Ирвинга Бэббита, то это Сид. Он в большей мере принадлежит к Школе реки Гудзон, чем Эшер Дюранд[38], он больший трансценденталист, чем Эмерсон, он больший друг лисы и лесного сурка, чем Торо.

– Ты мне не говорила, – мягко упрекает он ее. – По-моему, это самое красивое место на свете.

– Ну, не настолько красивое, но красивое, это правда. Я люблю этот вид с холма. Хорошо, что дождь перестал. Может быть, завтра получится покататься по озеру на лодке.

– Мне остаться до завтра?

– Твой друг из школы Магилла – он не будет беспокоиться?

Это чистейшее зловредство. Он отмахивается от монреальского друга резким движением руки.

– Ты хочешь, чтобы я остался?

Экспрессивное пожатие плечами. Загадочная улыбка.

– Ты недовольна, что я поехал следом за тобой?

– Нет.

– Почему ты убежала из Кеймбриджа?

– Я не убежала. Я приехала сюда в отпуск.

– И даже не сказала мне, куда направляешься. Конечно, убежала. Мне пришлось узнавать в музее Фогга, где тебя искать.

– Я решила импульсивно.

– Из-за меня.

– Не все на свете происходит из-за тебя!

– Но это как раз такой случай.

Пожатие плечами.

– Чарити, – спрашивает он в отчаянии, – ты хочешь, чтобы я уехал? Если так, то я уеду немедленно. У меня правда есть приятель в школе Магилла. Ждать он меня не ждет, это я выдумал, но он существует. Если мое присутствие тебе неприятно, я уберусь сию же минуту. Как я могу знать, играешь ты со мной в игры или нет? Я люблю тебя, это что-нибудь значит? Если есть шанс, я готов тут быть и ждать бесконечно, но я не хочу, чтобы меня терпели из жалости. Я хочу на тебе жениться. Я сделаю все, что для этого нужно, пусть даже на это уйдут годы. Но я не желаю быть объектом сострадания, которому не говорят правды.

– Разумеется, я не терплю тебя из жалости, – отвечает она. – Разумеется, я хочу, чтобы ты остался. Мама хочет, чтобы ты остался. Я рада, что ты приехал, действительно рада. Я на это надеялась. Но замуж! Как мы можем пожениться, когда у тебя до диплома еще два или три года? Сейчас люди голодают, стоят в очередях за хлебом – ну и где мы окажемся? Ни работы, ни перспектив, и годы до чего-то определенного. Да, твоя мать тебя содержит, пока ты учишься, но перестанет, если ты совершишь такой безрассудный поступок, как женитьба.

– Есть всякие способы.

– Грабить банки?

– Если понадобится. Но вопрос не в том, на что мы будем жить, а в том, хочешь ли ты.

Она смотрит на него ясными глазами из-под зюйдвестки. Он тянется к ее руке, но она отводит ладонь. Сжав зубы, он сидит и смотрит на расстилающийся внизу пейзаж. У нее на лице отрешенная полуулыбка, она молчит, но, когда она меняет положение – обхватывает руками колени и отклоняется назад, – он видит, что одна ее кисть опять в пределах досягаемости. На этот раз он накрывает ее кисть ладонью и не убирает руку. Наклонившись к ней, он едва не рычит, страстный, неудовлетворенный:

– Чарити!..

Другой рукой она проводит по длинной мокрой траве и обдает его холодными каплями.

– Умерь свой пыл.

– Чертова ведьма. Скажи-ка мне одну вещь.

– Какую?

– Если ты хотела, чтобы я за тобой сюда последовал, почему меня не пригласила?

– Я не была уверена, что это согласуется с мамиными планами.

– Ты могла ей позвонить и узнать.

– Не могла. У нас тут нет телефона.

– Написать могла.

– Почта – это не один день.

– И поэтому ты уехала, не сказав мне ни слова.

Она смеется.

– Ты же меня нашел.

Он тянет ее за руку, наклоняет к себе.

– Чарити!..

Но она смотрит на свои часы – они показались из-под рукава, когда он потянул, – выдергивает руку и вскакивает на ноги.

– Боже мой, до ужина двадцать пять минут. Нам ни за что нельзя опоздать в первый же твой день. Это будет губительно.

– Для чего губительно?

Но она уже бежит. Он хватает дождевик и несется следом, как большая желтая летучая мышь, вниз по мокрому склону между полуразрушенными каменными оградами и старыми кленами. Они бегут всю дорогу до дома. За минуту до того, как служанка Дороти вносит супницу, за тридцать секунд до того, как Джордж Барнуэлл Эллис склоняет голову, чтобы произнести молитву, они, пыхтя, подходят к столу и втискиваются на два свободных стула. Чарити, чтобы облагородить свой вид к вечерней трапезе, набросила на плечи свитер, у Сида в мокрых волосах заметны борозды от расчески.

Тетя Эмили окидывает их острым, пытливым взором. Девятнадцатилетняя Камфорт – та же Чарити, но в более мягком, девическом, миловидном и не столь эффектном варианте – уже молитвенно опустила голову, но скашивает глаза на Сида, севшего слева от нее, а потом бросает взгляд на Чарити, занявшую место напротив. Джордж Барнуэлл, видя, что все уселись, не тратит времени на знакомство с гостем. Он складывает ладони и с благодушным видом опускает глаза в тарелку.

– Отец наш небесный, благодарим Тебя за Твое любовное попечение. Благослови нас ныне и освяти эту пищу нам в употребление. Аминь.

Аминь.

Я не могу представить себе, чтобы Сид Ланг отважился приехать к Эллисам без подготовки. Вероятно, он посмотрел, что имеется о Джордже Барнуэлле в “Кто есть кто”, в справочнике “Деятели американской гуманитарной науки” и в каталоге Уайденеровской библиотеки. Может быть, он полистал объемистый том, посвященный альбигойцам, став седьмым человеком в истории, сделавшим это. Может быть, он даже взял эту книгу из библиотеки и повез с собой в зеленой сумке вместе с “Миддлмарчем” и “Идиотом”. Ибо он испытывал чувство, что обязан прочесть все, и почтение к учености, усиленное страстью к Чарити, должно было заставить его смотреть на Джорджа Барнуэлла Эллиса как на золотую нить в тканом узоре человеческой мысли.

Окажись он с профессором Эллисом наедине, он быстро завязал бы с ним интеллектуальные отношения, как со всеми профессорами, которых уважал. Он взял бы на себя инициативу, задавал бы вопросы, внимательно слушал бы ответы. Но отвлекали другие сидевшие за столом, и, поскольку знакомство было отложено ради молитвы и Джордж Барнуэлл явно не имел ни малейшего представления о том, что за молодой человек появился за ужином, Сидом завладела тетя Эмили. Она в любом случае не допустила бы, чтобы беседа приняла интеллектуальный оборот. Она слишком долго прожила со своим мужем, чтобы позволять ему погружаться за столом в профессиональные разговоры. “Помолчи-ка, Джи-Би, – не раз говорила она ему в компании. – Никому не интересно слушать про твоих богомилов”. Пока Сид уписывал еду за обе щеки (она не знала, что он остался без ланча), она вонзала в него взгляд, как разделочный нож в говядину. Аппетит молодого человека расположил ее к нему. Джордж Барнуэлл был малоежка, и его разборчивость в отношении пищи постоянно ее раздражала.

– Чарити сказала мне, вы из Питтсбурга.

– Из Севикли. Это пригород.

– Там, наверное, приятнее. Я слыхала, что Питтсбург довольно грязный промышленный город.

– Да, дымно. Но мы за рекой, на высоком берегу.

– Ваша семья давно там живет?

– Мой дед приехал туда из Шотландии.

– Как Эндрю Карнеги[39].

Смех.

– Ну, не совсем как Эндрю Карнеги.

– Чем занимается ваш отец?

Быстрый блестящий взгляд сквозь отсвечивающие очки.

– Мой отец умер.

– Простите. Чем он занимался?

– Бизнесом. В разных областях.

Его легкое колебание заставило ее сделать вывод, что он избегает прямого ответа. Стыдится отца? Может быть, отец потерял все во время краха? Выпрыгнул из окна? Одет молодой человек чуть ли не в лохмотья. Может быть, он по-настоящему беден – сын рабочего-сталелитейщика или вроде того? Убежденная эгалитаристка, тетя Эмили ничего не имела бы против. Но его лаконизм усилил ее любопытство.

– Где вы учились до Гарварда?

У него был приятный мелодичный голос.

– В Йеле, – ответил он. – А до этого в Дирфилде.

Этим объяснялись его хорошие манеры. В Питтсбурге он вряд ли мог бы их получить. Судя по респектабельности учебных заведений, родители понимали, что хорошо для их сына, и могли себе это позволить.

– А мама ваша жива? У вас есть братья, сестры?

– Мама по-прежнему живет в Севикли. Одна сестра в Акроне, другая в Чикаго.

От этого повеяло унылостью Среднего Запада. Возможно, юноша старается перерасти свое происхождение, и не исключено, что на это накладываются семейные денежные неурядицы. Если он, как многие сейчас, учится в магистратуре без родительской поддержки, его есть за что уважать.

Джордж Барнуэлл понял, что молодой человек учится в Гарварде, и учтиво поинтересовался, какую область знаний он выбрал. Когда он узнал, что преподавателями Сида были и Ирвинг Бэббит, и Джон Ливингстон Лоуз, он ухмыльнулся и рассказал, как один коллега, увидев их идущими вместе через университетский двор, заметил: “Ученый, но не джентльмен, и джентльмен, но не ученый”.

Сид Ланг поразил тетю Эмили тем, что откинулся на стуле и захохотал, как завсегдатай пивнушки. Шея у него была такой же ширины, как голова. Странный парень: очень вежливый, с тихим, мягким голосом – и так взрывчато веселится. Джордж Барнуэлл, не ожидавший подобного успеха своей шутки, сиял. Чарити же слегка хмурилась, то ли раздосадованная тем, что отец вытащил на свет несвежую кеймбриджскую остроту, то ли смущенная бурной реакцией своего молодого человека. Камфорт поглядывала на Сида уклончиво. Тетя Эмили видела: он почувствовал, что оказался в центре внимания, и нащупывает дорогу на безопасную территорию. Он высказал мысль, что все-таки самый верный способ стать джентльменом – это набраться учености. И какое же прекрасное место Баттел-Понд для умственной работы! Тишина, красота, и как, наверное, хорошо здесь думается.

– Да, – сказала Камфорт. – Так было.

– А что случилось? Что сейчас не так? Дождь? По-моему, дождь – это здорово, он все оживляет, промывает.

– Да нет, не дождь! Боже ты мой, если бы мы не могли вытерпеть дождик, нам надо было бы перебраться в Аризону. Нет, дело в том, что Баттел-Понд хотят испоганить. Вы видели берег на той стороне бухты?

– По-моему, нет… Я ведь только-только приехал.

– Там сплошной дикий лес. И какая-то криминальная банда, какой-то синдикат, хочет купить эту землю и построить там кемпинг для туристов, причал, заправку, магазин – чем, спрашивается, нехорош “Макчесниз”? – и, может быть, даже киношку и дансинг.

– Камфорт не следовало бы так из-за этого огорчаться, – сказала тетя Эмили, – но что плохо, то плохо.

– Плохо? – переспросила Камфорт. – Ужасно. Толпы туристов, моторные лодки, танцы на всю ночь, разбитые пивные бутылки и все такое прочее. Бухта – это где все детишки ловят окуней. Там собираются лягушки-быки. Там очень весело плыть в каноэ и смотреть на норок и ласок на берегу.

– Это погубит вид с нашей веранды, мама, – сказала Чарити.

Сид внимательно слушал.

– Это неизбежно? – спросил он. – А нельзя ли с этим побороться на собрании жителей?

– Следующее собрание только в марте, – ответила Камфорт. – Они все искусно подстроили: летней публики с правом голоса в это время не будет. К тому же кое-кому тут явно хочется, чтобы был курорт. Считают, с ним придет процветание. Такие вот стяжатели! И Герберт Хилл в их числе. Не должен он брать их грязных денег!

– Он бедный фермер, – заметила ее мать. – Мы не можем от него ждать, чтобы он отказался от выгодной сделки только потому, что его согласие причинит нам неудобство.

– Не только нам, но и всем на озере.

– Какая это сумма? – спросил Сид.

– Не помню. Восемь тысяч, кажется. Всего за двадцать акров на берегу. Целые фермы со зданиями, скотом и техникой продаются дешевле.

– А не могут люди объединиться и собрать деньги? Может быть, Герберт Хилл с бóльшим удовольствием продаст своим соседям, чем синдикату?

– Может быть, но где соседи возьмут в наши дни восемь тысяч? В большинстве своем летние отдыхающие и половины этой суммы не зарабатывают за год. Ассоциация Баттел-Понда добилась отсрочки сделки на тридцать дней, но денег нет и не предвидится.

– Клянусь, я сожгу то, что они там построят, – сказала Камфорт.

– Разумеется, ты ничего подобного не сделаешь, – возразила ее мать.

– Она в состоянии, – заметила Чарити. – И не исключено, что я ей помогу.

– В ту же минуту, как они построят, – сказала Камфорт.

Дороти убрала тарелки и принесла миску клубники и кувшин сливок. За столом чувствовалось напряжение. И вновь тетя Эмили заметила: Сид, чуткий, как неспокойная хозяйка салона, уловил нежелательную перемену и старается направить разговор в другое русло. Он повернулся к Камфорт, поправил очки и спросил ее, почему ее так назвали: Камфорт – то есть Утешение. Можно было бы подумать, что, дав старшей дочери имя, означающее христианскую любовь, младшую назовут либо Фэйт (Верой), либо Хоуп (Надеждой).

Он задал этот вопрос в шутку, взглядом включив в него и тетю Эмили – словно бы прося ее воспринимать вопрос лишь как ход в застольной беседе, как нечто столь же невинное, как у собаки – виляние хвостом.

Но Камфорт, увы, судя по всему, показалось, что он проявляет к ней пренебрежение как к младшей сестре. Она не была рада тому, что пришлось неизвестно на какой срок освободить спальный домик, который они с подругами использовали как клуб, и перейти к дяде Дуайту. И к тому же она терпеть не могла шуток по поводу ее имени, которое, говорила она, ассоциируется с comforter – пуховым одеялом. Она бросила на Сида затуманенный взгляд и ответила, что после рождения Чарити родители распрощались и с верой, и с надеждой.

– Ах ты неблагодарная! – воскликнула Чарити. – И это после того, как я поддержала твой план поджога.

– То, что тебя назвали Камфорт, может быть, было наивысшим проявлением нашей надежды, – сказала тетя Эмили и отодвинула назад свой стул, завершая этим и разговор, и ужин.

Дороти убрала со стола. Джордж Барнуэлл встал, пожал Сиду руку, выразил надежду, что у них еще будет случай побеседовать, и ушел в спальню читать детектив. Чарити бросила через стол на Сида сочувственно-зловредно-веселый взгляд. Камфорт удалилась, испуская искры. Тетя Эмили, уже взявшая в руки вязание, выглянула на веранду.

– А знаете, кажется, будет закат. Наконец-то Баттел-Понд покажет вам свою лучшую сторону, мистер Ланг.

– Сид, – сказал Сид. – Очень вас прошу. От “мистера Ланга” мне делается как-то не по себе.

– Мистер Ланг, сэр, можно к вам обратиться? – промолвила Чарити. – Не прокатите ли вы меня на каноэ вдоль зачарованного берега Камфорт? Если, конечно, вы не предпочтете почитать.

Рассказывая об этом позднее, тетя Эмили представляла дело так, будто Сид явился с Запада, точно юный Лохинвар у Вальтера Скотта, и взял их штурмом. Не такой уж плохой рассказ, и толика правды в нем имелась – но в те первые дни она не думала о нем как о Лохинваре. Он показался ей приятным, но, увы, неподходящим молодым человеком, и она много думала о том, как дать это понять ему и Чарити. Вмешательство, понимала она, породит несчастье, может быть, серьезное несчастье. Но лучше уж сейчас, чем дальше, тем будет сложнее.

В первые же часы она поняла, что показное равнодушие Чарити всерьез принимать не надо. Она была так же без ума от него, как он от нее, и последующие дни это подтвердили. Они весь день проводили вдвоем – прогулка, пикник, катание на каноэ – и за ужином все еще были полны друг другом, а в иное время их почти и не видели. Они могли быть вместе бог знает до какой поздней ночи – дважды тетя Эмили освещала фонариком часы, когда слышала, как Чарити прошмыгивает в спальню, и один раз было почти два часа, а другой раз около трех, – но за завтраком и он глядел на нее, и она на него словно на какое-то ослепительное чудо.

Тетя Эмили понятия не имела, что они делают наедине; она должна была полагаться на благоразумие Чарити. Видя, как они пускаются вплавь с причала или огибают бухту на каноэ, она ощущала укол сожаления. Чарити была такой, какой была: великолепная, полная жизни, своевольная, упрямая, нередко несносная молодая женщина. А Сид Ланг, когда помогал ей сесть в каноэ и отталкивался от причала, выглядел как полубог. Спина у него стала красная от загара, нос шелушился; шея при этом очень мощная, торс широкий. Когда он окунал весло, лодка делала рывок вперед, словно моторка.

Порасспросив его, она сочла его суждения в целом приемлемыми. Да, Сид восхищался Франклином Д. Рузвельтом, к которому в семье относились по-разному, поскольку он уже дал понять, что не оставит брата тети Эмили на должности посла во Франции. Но Сид помимо этого любил книги, был полон серьезных, возвышенных идей, испытывал страсть к поэзии и полагал, что каждый человек должен стараться привести мир в чуточку лучшее состояние. С другой стороны, он смутно представлял себе свое будущее и отнюдь не был уверен, что оно включает в себя преподавание. Похоже, он поступил в магистратуру главным образом потому, что не мог надумать ничего лучшего. В нищем студенте, которому полагалось бы гореть амбициями, это выглядело странно, даже внушало недобрые предчувствия.

Однажды он полушутя сказал тете Эмили, что больше всего хотел бы поселиться в лесу, примерно в таком лесу, как этот, где у него были бы книги, музыка, красота и покой; просто гулять, читать, думать и писать стихи, жить подобно китайскому философу-даосисту.

На эту тему за обеденным столом произошли кое-какие споры. Панегирики философическому уединению даже для поэтов были тогда не в духе времени. Поэтическая речь, полагали в те дни, это речь публичная, приводящая тысячи людей на баррикады. Литература нужна для мобилизации масс (ну хорошо, в Америке – среднего класса), для Полезных Дел, для Исправления Несправедливостей. И поэтому когда Сид, защищая свое смутное нежелание заниматься социальными усовершенствованиями, процитировал стихи:

Встану я, и пойду, и направлюсь на Иннисфри,

И дом построю из веток, и стены обмажу глиной,

Бобы посажу на лужайке, грядку, две или три,

И в улье рой поселю пчелиный[40],

Чарити аж подскочила на стуле.

– Фу, Сид, какой вздор! Стихи прекрасные, но не как жизненная программа! Это пораженчество, это бегство. Поэзия должна быть побочным продуктом жизни, а какой может быть побочный продукт, если нет основного продукта? Это аморально, если ты отказываешься взяться за работу и запачкать ручонки.

– Их можно запачкать и на бобовых грядках.

– Да, но ты-то что делаешь? Набиваешь брюхо. Потакаешь своим эгоистическим прихотям, своей лени.

– Чарити, уймись, – сказала ее мать.

Сид не был обижен.

– Поэзия – не эгоистическая прихоть. Стихи обращены к людям.

– Если они хороши. Вот тебя хоть какое-нибудь стихотворение побудило к действию?

– Я только что процитировал тебе одно.

– Так оно – не к действию, а к бездействию! Ну правда, Сид, мир нуждается в людях, которые будут делать дела, а не бежать от них.

– Я не считаю поэзию бегством от чего бы то ни было, но – хорошо, что бы ты предложила вместо нее?

– Преподавать.

– Что преподавать?

– То, что ты изучаешь. То, что ты знаешь.

– То есть поэзию.

– Ну какой ты… Вечно все извращаешь! Послушай, на свете столько пустых голов, учить этих людей хоть чему-нибудь – уже достойное занятие. Педагог расширяет сознание учеников во всех отношениях, не только внутри своего предмета.

– А стихи не расширяют сознание читателя?

Спорщики разгорячились. Нет, решила тетя Эмили, разгорячилась только Чарити. Хоть Сид и отстаивал свою точку зрения, он слушал ее так, словно ее запальчивость завораживала его. Ее щеки рдели. Она откинулась на спинку стула в мимолетной растерянности, как будто он задал нечестный вопрос, и, несколько секунд подумав, с жаром продолжила:

– Ты пытаешься представить меня бескрылой филистеркой. Я одно хочу сказать: поэзия очень часто страдает уклончивостью. Она не интересуется жизненно важными темами. Это, конечно, очень мило – знать, что испытывает поэт, глядя в окно на свежевыпавший снег, но это никому не поможет накормить свою семью.

– Чарити, – сказала Камфорт, – ты, когда споришь, похожа на штопор.

Но Сид не захотел воспользоваться шансом перевести разговор в юмористическое русло.

– Хочу понять тебя поточнее. Ты думаешь, что поэзия не передает ничего значительного, но преподавание, по-твоему, передает, пусть даже преподается поэзия. То есть она хороша из вторых рук, но не из первых.

– Вот именно, – заметила Камфорт. – Штопор.

– Не встревай, пожалуйста, – сказала Чарити. Ее щеки по-прежнему горели. Она выглядела расстроенной, непонятой. – Я вот что имею в виду, – продолжила она, обращаясь к одному Сиду. – Стихотворство может дать основу для полной жизни только в том случае, когда ты абсолютно великий поэт, и прости меня, но великим я тебя не могу считать, на сегодня по крайней мере, и ты не достигнешь величия, если не найдешь себе какого-нибудь дела в жизни, чтобы поэзия что-то отражала. Она не может отражать праздность. В этом мире сложа руки сидят только обманщики. Стихи должны отражать дело, которым поэт занимается, его отношения с другими людьми, его семейную жизнь, его участие в работе институций, организаций. Из бобовых грядок жизнь получиться не может. Тебе не о чем будет писать стихи, кроме бобов.

Смех.

– Итак, – сказал Сид, – мне надлежит найти работу, правильно я понимаю?

– А зачем ты учишься, если не для того, чтобы получить профессию и работать?

– А если я на это отвечу, что учусь потому, что у поэта, я считаю, голова должна быть полна идей?

– Тогда я скажу, что идеи, взятые из книг, это идеи из вторых рук, а для стихотворства нужны идеи из первых. Свежие. Твоя подготовка нацелена на преподавательскую профессию, правда же?

– Обычно так.

– Почему не в твоем случае?

– Я не уверен, что у меня есть качества, необходимые хорошему преподавателю.

– А ты уверен, что у тебя есть качества, необходимые хорошему поэту?

– Нет.

– Ну и?

– Это-то я и пытаюсь понять.

Пауза. Чарити, пытливо глядя на него, раздосадованная, но с улыбкой на лице, промолвила:

– Как минимум в одном тебе придется со мной согласиться.

– В чем?

– За преподавание хотя бы платят.

– Я знаю, – отозвался он. – Бедность и поэзия – близнецы.

– Вот! – воскликнула она торжествующе. – Вот ты и доказал мою правоту. Ты только что сообщил нам нечто. Если бы тебя не учили на педагога, ты не знал бы этого изречения, по крайней мере не знал бы, кто его автор. Кто, кстати?

– Сэмюэл Батлер, по-моему. И если бы он этих слов не написал, никакой педагог не смог бы их повторить своим ученикам.

– Это становится невыносимо, – сказала Камфорт.

Тетя Эмили сочла необходимым сменить тему и уже открыла рот, чтобы сделать это, когда Чарити выпустила стрелу напоследок, как парфянский всадник:

– Ты думаешь, что должен удалиться от мира и писать стихи, потому что боишься, что по-другому не сможешь внести вклад. Но ты сможешь! Почему ты себя недооцениваешь? У тебя есть все задатки. Ты способен сделать все, что захочешь, если захочешь по-настоящему.

Камфорт возвела глаза к потолку.

– “Жизнь великих призывает нас к великому идти”[41], – проговорила она.

Сид, не обращая на нее внимания, смотрел на Чарити.

– Ты веришь в это?

– В то, что я сказала, или в то, что сказала моя невозможная сестра?

– В то, что ты сказала.

– Еще как верю. И ты должен верить. Все, чего ты захочешь, у тебя получится.

– А если я захочу бобовые грядки и ульи?

Пожимая плечами, отвергая саму мысль, она ответила:

– Для этого тебе не нужен диплом магистра. На это способен любой монах, любой обормот.

Она наклонилась вперед, энергично нахмурилась, а потом, внезапно улыбнувшись, добавила:

– Просто берись за дело так же, как взялся сам знаешь за что.

– Тут у меня особые побудительные причины. И идея была твоя.

– Какая разница? Желание, воля – вот что главное. А особая причина всегда какая-нибудь есть.

Он слушал ее с полуулыбкой, полностью поглощенный звуками ее голоса, словно она говорила из пылающего куста. Тетя Эмили видела, что он легко подчиняется руководству, что он нуждается в том, чтобы его направляли, воодушевляли, внушали веру в свои силы, а Чарити готова взять все это на себя. Он уделяет слишком много внимания мнению других людей, включая, увы, ее мнение. Вот он уже пожимает плечами, кивает, соглашается. Тетя Эмили не удержалась и спросила:

– А что это такое – “сам знаешь что”?

В лице Чарити рассудительность мигом сменилась озорным весельем. Она громко рассмеялась.

– Скоро и ты узнаешь. Ну и сюрприз тебя ждет! Кое о чем будет объявлено. Может быть, завтра.

Все посмотрели на нее, ожидая чего-то еще, но она сказала все, что хотела. Прозвучало как-то угрожающе. Тетя Эмили подумала, что, всего пять дней позволяя событиям идти своим чередом, она прождала слишком долго. Она решила молчать и присматриваться. Но, когда Дороти убирала со стола, когда Джордж Барнуэлл свернул свою салфетку и засунул в кольцо, а Чарити встала и готова была удрать, ее мать все-таки сказала:

– Сегодня вечером тебя опять не будет? Я хотела с тобой кое-что обсудить.

– А до завтра это не терпит? Нам надо сходить в деревню сделать пару телефонных звонков.

– Звонков? Кому?

– Это часть сюрприза. Подожди до завтра, хорошо?

– Я могу подождать, но когда я тебя завтра увижу?

– За завтраком.

– Хорошо.

Чарити, провожаемая взглядом матери, обошла стол, поцеловала отца в поросшую редким пухом голову и взяла Сида под руку.

– Пошли, мистер Ланг, сэр. А то опоздаем.

И они отправились – она в дирндле и свитере, он в мятых брюках хаки.

В довольно мрачном настроении тетя Эмили вышла на веранду. Там она долго сидела в сумерках, вязала почти не глядя, думала, загадывала вперед, раздосадованная недостатком здравомыслия у Чарити. Так бездумно отмахивается от предостережений – ведь она прекрасно поняла, о чем мама хочет с ней поговорить. Полнейшая неспособность мыслить реалистично, безрассудная вера, что человек способен сделать все, что захочет, если захочет по-настоящему. В определенном отношении, кстати, Чарити права. Она способна сделать с ним все, что захочет. У него не больше здравомыслия, чем у нее.

Итак, завтрашний разговор. Она начнет с того, что в воскресенье приезжает ее сестра Маргарет, с ней Молли и трое детей, так что понадобится спальный домик. Сид поэтому должен будет уехать. Это побудит Чарити сделать обещанное объявление, на которое придется ответить неблагоприятным образом. Тут, конечно, начнется: боль, слезы, протесты, гнев, все остальное лето Чарити будет ходить несчастная, обиженная, склонная к бунту. Может быть, возникнет необходимость воспротивиться ее возвращению в Кеймбридж, где она была бы неподконтрольна. И неприятная необходимость проверять ее почту – не перехватывать письма, до этого она не опустится, но поглядывать: надо будет убедиться, что они расстались по-настоящему.

Если не удастся их уговорить – взять хотя бы обещание, что они подождут до тех пор, как Сид получит диплом и найдет работу. К этим его бобовым грядкам она относилась не более серьезно, чем Чарити. Итак, диплом: это еще два года, а то и три, в любом случае их увлечение, скорее всего, за это время сойдет на нет. Если же они удивят ее своим постоянством – что ж, тогда благослови их Боже, этим кое-что будет доказано. Она поймала себя на том, что ей хочется вопреки своим представлениям о реальности, чтобы так оно и было.

Ничто из этих ее планов не осуществилось.

Завтракать они явились поздно, Джордж Барнуэлл уже ушел в свою хижину-кабинет. Тетя Эмили сразу увидела, что их распирает от волнения. Ждать ей пришлось всего какие-нибудь полминуты: не успел Сид усесться, пододвинув стул Чарити и пройдя к своему месту за столом, как Чарити заявила:

– Мама, мы обещали тебе сюрприз. Вот он: мы хотим пожениться.

Тетя Эмили поставила свою чашку кофе.

– Очень большим сюрпризом я это не могу назвать.

– Ты одобряешь?

Тетя Эмили перевела взгляд с дочери на ее молодого человека. Он снял очки и протирал их. Может быть, чувствовал, что без них благодаря голубым глазам у него больше шансов на одобрение. Но не в нем было дело – не в том, что ему лично чего-то недоставало. Сам по себе он был хорош во всех отношениях. Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась, желая быть доброй, думая про себя: какая жалость, какая жалость.

– Нет, – сказала она. – Боюсь, что нет.

Она ожидала, что они – Чарити по крайней мере – начнут спорить, с жаром что-то доказывать. Но Чарити только выпила глоток апельсинового сока, откинулась на спинку стула и спросила с улыбкой, которую мать нашла вызывающе самоуверенной:

– Почему?

– Меня удивляет, что ты спрашиваешь.

– С Сидом что-нибудь не так?

– Нет, – сказала тетя Эмили и не смогла удержаться от того, чтобы на секунду положить руку на ладонь Сида. – Я очень тепло отношусь к Сиду, ты должна это видеть. Но брак… дети… ты просто не понимаешь, на что хочешь пойти.

Глядя матери в глаза, Чарити допила сок. Когда ставила стакан, она по-прежнему чуть-чуть улыбалась.

– Если ты так тепло к нему относишься, почему тогда возражаешь? Он здоров, умен, все конечности у него на месте, он не заикается, он не калека ни в каком смысле. Что с ним не так?

– С ним все так, – ответила тетя Эмили. – Все абсолютно. Дело не в нем персонально. Дело только в том, в какое время мы живем и какой момент выбран. Даже если бы он был уверен, что хочет быть преподавателем, у него впереди еще годы учебы, прежде чем он сможет претендовать на должность, и, может быть, еще несколько лет, прежде чем он сможет содержать жену. Если ты мне заявишь, что намерена работать, чтобы содержать его, я назову это дичайшей глупостью. Я немало таких студенческих браков повидала на своем веку. Жена идет работать и перестает расти, а муж тем временем ее перерастает. Я не хочу, чтобы с тобой так вышло, и Сид, я уверена, тоже этого не хочет. Заработков твоего отца на то, чтобы содержать вас обоих, не хватит. Вы хотите чего-то просто-напросто невозможного. Очень жаль, но это так.

– Значит, проблема только в экономике?

– Только в экономике, – сказала тетя Эмили. – Ты по неопытности недооцениваешь некоторые вещи.

Чарити рассмеялась так свободно, что мать почувствовала раздражение.

– Есть кое-что, – сказала Чарити, – чего ты не знаешь. Если бы экономика не была проблемой, ты бы одобрила?

– Объясни, пожалуйста.

– Одобрила бы?

Теперь уже тетя Эмили была раздражена не на шутку: старалась быть доброй, а эта своевольная девица напрашивается чуть ли не на ссору.

– Как ты можешь даже предполагать, что экономика не составит проблемы? – спросила мать. – Простите меня, Сид, но, похоже, мне придется указать на некоторые обстоятельства. Как она может не составить проблемы, если у Сида нет даже запасной рубашки? Все время, пока он здесь, я думаю: как бы забрать у него ту, что он носит, и отдать Дороти, чтобы постирала? Нелепые какие-то предположения.

И тут Сид изумил ее одним из своих взрывов хохота. Теперь они смеялись оба.

– Он слишком хорошо маскируется, – сказала Чарити. – Он и меня до совсем недавнего времени вводил в заблуждение. Что бы ты ответила, если бы мы тебе сообщили, что отец Сида довольно долго был в нескольких деловых проектах партнером Эндрю Меллона[42]? Исчезли бы тогда твои возражения?

Некоторое время тетя Эмили сидела молча, успокаивая дыхание. Потом обратилась к Сиду:

– Это правда?

– Боюсь, что да.

– Боитесь? Что все это значит? Зачем эта маскировка? Почему сын партнера Эндрю Меллона приезжает в гости с шоколадными пятнами на единственной рубашке?

– Потому что он хочет быть собой, а не чьим-то родственником, – ответила за него Чарити. – Его отец был банкиром и бизнесменом до мозга костей и хотел, чтобы Сид пошел по его стопам, но Сид любил книги и поэзию, а отец считал это легкомыслием. – (И ты тоже считаешь, подумала молча тетя Эмили.) – Они с отцом не были согласны практически ни в чем. Поэтому даже когда отец создал этот доверительный фонд на его имя…

– Он был уверен, что я никогда не смогу себя содержать, – сказал Сид. – Я воспринял это как жест презрения своего рода.

– …он не брал оттуда денег. Мать на прошлое Рождество послала ему чек, чтобы он купил новую машину, а он отправил чек обратно. Он старается выглядеть самым бедным студентом Кеймбриджа, хотя на самом деле богат как Крез. В фонде копятся деньги, большие деньги, а он живет на сто долларов в месяц. – Лучась живой потрескивающей энергией, яркая, как сенсация, она одарила Сида, сидевшего с робким и зачарованным видом, пленительной улыбкой. – От этой привычки я помогу ему избавиться.

Мало-помалу тетя Эмили пришла в себя.

– Мы не так часто в эти дни видим богатых людей, – сухо промолвила она, – и, поскольку я возражала из экономических соображений, я должна задать вам вопрос. Что представляет собой ваше богатство? Недвижимость, замороженную банковскими крахами? Обесцененные акции? Фабрики под внешним управлением? Чарити упомянула некий фонд. Как он управляется?

– Очень консервативно, – ответил Сид. – Мой отец задолго до смерти учредил фонды не только для меня, но и для моих сестер, и в завещании он увеличил все три фонда. Ими управляет банк Меллона. Сестры своими фондами пользуются, я из своего никогда ничего не брал. Кризис по нему довольно сильно ударил, но кое-что сохранено. Я думаю, там сейчас три или четыре миллиона. Если хотите, могу позвонить управляющему фондом и получить официальную справку.

Тетя Эмили полузасмеялась, полузакашлялась в кулак.

– Не надо. В первом приближении три или четыре миллиона, пожалуй, сойдут.

Чарити вскочила с места, обежала стол и обвила руками мамину голову.

– Ты одобряешь! Я так и знала!

Поправляя прическу, тетя Эмили обратилась к Сиду:

– Если до сих пор вы не хотели пользоваться отцовскими деньгами, что заставляет вас сейчас изменить свое отношение к ним?

– У него появился стимул! – воскликнула Чарити.

– Нет, пусть он мне скажет. Допустим, он сейчас в угоду тебе признал скрепя сердце, что его щепетильность была излишней. Но, может быть, он потом пожалеет о своей независимости?

– Но его щепетильность действительно…

– Погоди, – остановила ее тетя Эмили. – Сид?

Он смотрел на нее ровным взглядом, застенчиво улыбаясь.

– Вы думаете, я соблазнил ее блистающим златом?

– Я думаю, оно не ухудшило ваши шансы.

Теперь его улыбка сделалась широкой.

– Но она согласилась до того, как узнала.

– Когда у нее было полное впечатление, что у вас нет денег на вторую рубашку?

Он кивнул.

– Вы уверены, что не пожалеете о своем решении взять это наследство? У вас не появится ощущение, что вы изменили своим принципам? Потому что должна вам сказать: если вы и правда презираете богатство и если ваши расхождения с отцом были очень глубокими, то ваша щепетильность, я считаю, была достойной, а вовсе не глупой.

– Она, пожалуй, была импульсивной, – сказал Сид. – Он не был чудовищем, он не был мошенником, ничего такого. Богатство свое он нажил честно – ну, не менее честно, чем любой другой банкир. Просто он большее значение придавал деньгам, чем, по-моему, следовало, тем более что он был такой правоверный пресвитерианин. Я не стыдился этих денег. Я просто не хотел быть их рабом и не хотел их брать как подачку. Как проявление снисхождения к моей беспомощности. Но его уже нет, а деньги так и лежат. Я мог бы отдать их маме или сестрам, но они в них не нуждаются. Что ж, потрачу их на Чарити.

– И вы оба совершенно уверены.

Они подтвердили.

– Вы думали, что я буду против, – сказала тетя Эмили. – Я возражала только потому, что считала это своим долгом, ради вашего блага. А теперь – ну, знаете ли, все это прямо-таки ошеломительно.

– Может быть, нам пойти сообщить папе?

Тетя Эмили задумалась только на секунду.

– Не надо. Он не любит, когда его отрывают от работы. Сообщим за ланчем.

– Есть еще кое-что, – промолвила Чарити, глядя на Сида. – Ты скажешь маме или мне сказать?

– Лучше ты.

– Вам с Камфорт не надо волноваться насчет строительства за бухтой, – начала Чарити и, обогнув стол в обратном направлении, прижалась к Сиду. – Сид купил у Герберта Хилла всю землю, весь этот кусок берега – представляешь? Мы звонили вчера вечером управляющему фондом, вот для чего ходили в деревню. Сид заплатил Герберту на две тысячи больше, чем предлагал синдикат, и сделка заключена. Ну разве это не замечательно?

– Не то слово. Не говори ничего больше, мне и этого хватает с лихвой. – Глядя на них – на стоящую Чарити и сидящего, обнявшего ее за талию Сида, – она испытывала изумление и вместе с ним умиление. Как им повезло, этим детям, и вполне заслуженно! – Вам, наверное, нужна будет квартира в Кеймбридже, – сказала она, заглядывая, как обычно, вперед.

– Понимаешь, мама, у нас немножко другая идея. Ты не знаешь, когда дядя Ричард уезжает из Парижа?

– Ричард? А что? В последнем письме он пишет, что его сместят, видимо, не раньше конца лета или осени. Он точно не уедет, пока этот деятель не снимет его с должности.

– Как ты думаешь, не разрешит ли он сыграть свадьбу у него дома?

– В Париже? Думаю, разрешит. Но тебе не кажется, что Кеймбридж…

– Мне хочется парижскую свадьбу! Иначе я не почувствую себя настоящей Золушкой. А для тебя, папы и Камфорт – хороший повод съездить в Европу.

– Конечно, мы постараемся сделать так, как ты хочешь, но не знаю, сможем ли. Всем ехать за границу – это очень дорого.

Чарити опустила руку, которой обнимала Сида за плечи, выудила у него из кармана брюк потертый коричневый бумажник и помахала им.

– К вашим услугам, – промолвил Сид. – Это доставит мне величайшее удовольствие.

– Боже мой… – сказала тетя Эмили. – Ладно, я напишу Ричарду, и посмотрим.

– Телеграфируй ему!

– Это так срочно?

– Да. Потому что, когда мы поженимся, мы хотим отправиться в поездку, в настоящий Большой Вояж. Сид собирается прервать учебу на семестр – это моя уступка его бобовым грядкам и пчелиным ульям. И нам еще до отъезда надо найти архитектора, чтобы спроектировать главный дом, и гостевой, и хижину-кабинет. К следующему лету мы хотим уже иметь поместье на той стороне бухты, чтобы перемахиваться кухонными полотенцами с веранды на веранду.

– Ну, знаете ли… – проговорила тетя Эмили, кажется, в четвертый раз за утро. – Вы времени не теряете.

– А ты теряла бы разве? – спросила Чарити.

7

И вот, двигаясь кружными и непредсказуемыми путями, мы, две пары, попадаем в одну точку в центре страны, в Мадисоне, и нас сразу влечет друг к другу, наши жизни переплетаются, как водится у друзей. Эти отношения не имеют формальных очертаний, тут, в отличие от супружеских или родственных отношений, нет правил, обязательств, уз, тут силами притяжения не управляет ни закон, ни имущество, ни кровь – только взаимная симпатия. Случай, следовательно, редкий. Со мной и Салли, сосредоточенными друг на друге и на выживании в суровом мире, это произошло неожиданно и за всю нашу жизнь единственный раз с такой полнотой.

Мадисон как город я помню плохо, у меня нет в голове карты его улиц, и меня редко заставляет вспомнить о том времени какой-нибудь особый запах или оттенок. Я даже не помню, что за курсы вел. Я, в сущности, не жил там – только работал. Как впрягся в работу, так и не выпрягался.

То, за что мне платили, я добросовестно исполнял, тратя сорок процентов мозгов и времени. Нагрузка – обычная для эпохи Депрессии: четыре большие группы, три дня в неделю. До, после занятий и в промежутках я писал, ибо, получив временную должность всего на год, надеялся на продолжение и не хотел потерпеть неудачу из-за недостатка публикаций. Я писал невероятно много – и то, что хотел сам, и все, что заказывал кто бы то ни было: рассказы, статьи, рецензии на книги, роман, комментарии в антологию. Логорея. Один коллега по университету – из тех, что тратили два месяца на заметку в научном журнале длиной в два абзаца и по шести лет работали над книгами, которых никто никогда не опубликует, – за глаза назвал меня литературным поденщиком. Мне передали, но это так мало на меня подействовало, что я даже не помню теперь его имени.

Сегодня кое-кого может удивить, что наш брак не распался. Он не просто не распался, он процветал – отчасти потому, что я был деятелен, как муравьед в термитнике, и ничего менее значимого, чем решительный уход, просто не заметил бы, но в большей степени потому, что Салли поддерживала меня во всем и никогда не думала о себе как о жене, которой пренебрегают, – в аспирантуре мы таких называли “диссертационными вдовами”. Первые две-три недели ей, вероятно, было одиноко. Но после знакомства с Лангами ей некогда стало скучать, был я при ней или нет. Еще вопрос, кто кем тогда больше “пренебрегал”.

В самом начале пребывания в Мадисоне я прилепил к бетонной стене нашего котельного отсека таблицу. Каждое утро она напоминала мне, что в неделе сто шестьдесят восемь часов. Семьдесят из них я отдавал сну, завтракам и ужинам (и сопутствующему общению с Салли). На ланчи я скидки не делал, потому что приносил их в пакете в университет и ел в кабинете, проверяя студенческие работы. На служебные обязанности – на занятия, подготовку, присутственные часы, совещания, проверку работ – я отводил пятьдесят часов; иногда, впрочем, студенты не приходили консультироваться в назначенный час, и я мог проверять в это время работы и тем самым экономить минуты ради чего-то другого. За вычетом ста двадцати часов в моем распоряжении оставалось сорок восемь. Разумеется, я не мог писать сорок восемь часов в неделю, но я старался, и в осенние и рождественские каникулы я перевыполнял норму.

Сейчас мне даже не верится. Я был типичный трудоголик, патологически старательный молодой человек, этакий бобер, постоянно что-нибудь грызущий, потому что у него растут и растут зубы. Долго выдерживать такой режим без срывов не мог бы никто, в конце концов и я понял, каковы мои ограничения. И все же, когда я слышу сейчас пренебрежительные отзывы об амбициозности и трудовой этике, я ощетиниваюсь. Ничего не могу с собой поделать.

Я перестарался, нам обоим пришлось из-за этого слишком тяжело. Я тревожился о будущем ребенке, мои перспективы в университете были неясны. Я был знаком с лишениями и хотел обезопасить свою семью настолько, насколько ее могли обезопасить личные усилия. И два журнала – сначала “Стори”, затем “Атлантик” – поощрили меня, дали понять, что у меня есть талант.

Когда я думаю об этом сейчас, меня поражает, до чего скромны были мои цели. Я не собирался хватать звезды с неба. Я не ставил себе никакой определенной задачи. Мне просто хотелось хорошо делать то, к чему меня побуждали мои склонности и подготовка, и, судя по всему, я предполагал, что каким-то образом из этого много позже может проистечь что-то хорошее. Что именно – я понятия не имел. Я испытывал к литературе с ее смутно очерченной приверженностью к правде по меньшей мере такое же почтение, какое магнаты, видимо, испытывают к деньгам и могуществу, но ни разу не нашел времени сесть и попробовать разобраться, почему я так к ней отношусь.

Амбициозность – путь, а не пункт прибытия, и путь более или менее одинаковый для всех. Какова бы ни была твоя цель, ты, подобно паломнику у Джона Беньяна[43], который должен миновать всевозможные Топи Уныния и Долины Унижения, идешь через области, где попеременно главенствуют мотивация, тяжелый труд, настырность, упрямство и стойкость при разочарованиях. Не пропущенная через сознание, амбициозность становится пороком; она может превратить человека в машину, которая только и знает, что крутить свои колеса. Осознанная, она может стать чем-то иным – дорогой к звездам, скажем.

У гедонистов, когда они думают о трудоголиках, такую злость, подозреваю, вызывает то, что трудоголики без всяких наркотиков и оргий получают больше удовольствия.

Позавтракав, я сразу уходил в котельный отсек и писал до без десяти одиннадцать. Потом Салли везла меня к Баском-хиллу. Я поднимался на холм к университетскому зданию, входил в аудиторию со звонком и преподавал с одиннадцати до четырех. Потом шел домой, до ужина проверял работы, после ужина готовился к завтрашним занятиям или шел в котельный отсек и еще что-то писал.

Салли участвовала во всем мною написанном; я читал ей большую часть либо поздним вечером, либо во время завтрака. Она была критиком, редактором, жалящим слепнем, кладезем сведений, ассистентом-исследователем, машинисткой. Она решала, когда вещь готова и ее можно послать, когда нужна доработка, когда она совсем не годится. И в то время, которое я проводил в котельном отсеке или в университете, ей было чем заняться помимо этого – почти всегда вместе с Чарити.

Они были неразлучны. Чарити, проявлявшая активность на двадцати фронтах, вовлекала в нее Салли. Хотя у самой Чарити музыкальных способностей не было (пела она как-то пронзительно и всегда слишком высоко, тебе надо было стать кастратом, чтобы попасть в лад), она очень любила музыку. Она оказывала поддержку своей подруге, молодой пианистке, которая готовилась к концерту в Карнеги-холле, и они с Салли часто ходили слушать ее игру. Они обе пели в университетском хоре, а это – еженедельные репетиции и время от времени выступления. Они ходили на многие концерты, то с Сидом или со мной, то одни. Большей частью эти концерты были бесплатными, но если нет – у Чарити в сумочке всегда обнаруживался лишний билет, купленный, по ее словам, для кого-то другого, кто не смог пойти.

Они ходили в кино, в театр, на лекции, на уроки изобразительного искусства, на фотовыставки, на чаепития, на прогулки. С января начались вечеринки с подарками для будущих детишек и другие совместные приготовления. А после марта, который я помню очень хорошо, наступило время, когда Салли надо было поправляться самой, ухаживать за ребенком и встала острейшая проблема подгузников, ведь стиральной машины у нас не было. К счастью, у Чарити она имелась, к тому же она наняла себе помощницу. Экскременты нашего дитяти смывались, как грех, на Ван-Хайз-стрит.

Пару раз, когда погода позволяла, они ездили со стремянкой на участок в два акра, который Ланги купили в пригородном местечке Фроствуд, и поднимались по ее скользким ступенькам, чтобы оценить вид или степень солнечной освещенности. Ибо Чарити, когда Сид получил работу в Висконсине, твердо решила, что он будет не чета тем преподавателям низшего разряда, которых держат три года, а потом выставляют вон, чтобы начинали все сначала на каком-нибудь новом и, скорее всего, худшем месте. Сид должен был так себя проявить, и вдвоем они должны были сделаться настолько незаменимы для университета и всего здешнего сообщества, чтобы об их отъезде куда-либо даже вопрос не мог встать. Первый год она искала подходящий участок. За нынешний год они, по ее мысли, должны были спланировать дом, который будет там построен. Никакие предостережения на нее не действовали. Если тебе чего-то хочется, ты планируешь, работаешь над этим и осуществляешь.

– Я шизофреником становлюсь, – сказал мне Сид во время одной из полуночных прогулок, которые он любил. – Я хочу, с одной стороны, чтобы она получила этот дворец, раз он ей так нужен, но, с другой, постоянно думаю обо всех бровях, которые вскинут профессора – мол, не слишком ли он самонадеян? – и обо всей той зависти, что поднимется на кафедре среди мне подобных. И не исключаю, что в заводском районе найдутся озлобленные ребята, которые как увидят, что учитель в разгар Депрессии строит себе замок, так и подумают: а не побить ли у него окошки? Правда, по крайней мере с одной из этих проблем Чарити знает, как справиться. Она хочет выделить в доме комнаты, чтобы преподаватели, которые с трудом сводят концы с концами, могли там отдыхать в выходные дни. Вы тоже сможете приезжать. Наши друзья будут занимать гостевые комнаты, а для себя мы установим строгие правила. Не принимать никаких приглашений на выходные. Только загородные прогулки, простая одежда из твида, пара сеттеров, а воскресными вечерами – танцы: кадриль, варсовьен, “коробушка”. И пунш для честнóй компании.

Это он говорил в хорошем настроении, после хорошо прошедшего дня. Но часто он был более тревожно настроен. Однажды он сказал при мне Чарити:

– Это будет выглядеть так, словно мы считаем, что можем купить постоянную преподавательскую должность или что мне с моими великими дарованиями она обеспечена. Нет абсолютно никаких гарантий, что мы тут останемся после следующего года. Построить, чтобы сразу же и выселиться? Давай хотя бы подождем с заливкой бетона до кафедрального голосования.

– Фу, ерунда, – ответила Чарити. – Выгнать нас? Посмотрю я, как они осмелятся. Побольше уверенности в себе.

– Осторожность была бы более уместна.

– Нет, сэр, – сказала она. – Ты меня не собьешь, не надейся.

Она уже заказала проект архитектору и не сдерживала полет его воображения. Они с Салли подолгу сидели над его эскизами и чертежами, исписывали их критическими замечаниями, вопросами, дополнениями к вопросам и посылали ему на переделку. Потом – на новую переделку.

Иногда мы с женой говорили о Лангах в постели (только там мы находили достаточно времени, чтобы обсуждать что-либо). Наш подвал, теплый от обогревательного котла за перегородкой и темный, точно материнская утроба, был для меня подходящим местом, чтобы дать отдых глазам и мозгу и послушать то, что Салли копила для нашего разговора.

– Она хочет нарожать кучу детишек, – сообщила мне Салли. – Самую настоящую кучу: шестерых или семерых. Последняя четверка – предпочтительно девочки.

– Она движется с хорошей скоростью, – заметил я. – К тридцати годам это осуществится. Что она потом будет делать?

– Не знаю. Видимо, испытывать полное удовлетворение. Дети, она считает, женщине нужны именно для этого.

– А Сид? Шесть или семь детей принесут ему полное удовлетворение?

Я почувствовал, что она размышляет над этим в темноте. Наконец она сказала:

– Я думаю, она полагает, что отцовство значит для мужчины меньше, что мужчина должен получать удовлетворение от своей работы.

– Ясно. Но что если кафедра не захочет дать ему удовлетворение?

– Вы с ним постоянно об этом толкуете. Чарити такой возможности просто-напросто не допускает.

– Я знаю, что не допускает, и это не очень умно с ее стороны. Она проявляет беспечность. Сомневаюсь, что Сид будет испытывать удовлетворение в большом доме с полудюжиной детишек и без работы.

– Деньги-то по крайней мере у них есть.

– Это, конечно, облегчает жизнь, – сказал я. – Можно даже держать няню, чтобы смотрела за детьми, которые у Чарити уже есть, пока она повышает здешнюю культуру, поет в хоре, наводит чистоту в висконсинской политике и проявляет доброту к женам и детям голодающих преподавателей низшего разряда. Разброс изрядный.

– Но она очень организованная, – сказала Салли. – Умеет найти время для всего, для всей этой напряженной общественной жизни, но притом каждое утро она с детьми, перед ужином и перед сном тоже. Она их поднимает и укладывает, она им поет, она им читает, играет с ними. Она чудесная мать.

– С этим спорить не буду. Я просто задаюсь вопросом, относится ли Сид к этой жизненной программе с таким же энтузиазмом, как она. Иногда у меня даже создается впечатление, что она сама не относится к ней с таким энтузиазмом, как ей кажется.

Опять Салли в раздумьях.

– Возможно, Чарити не совсем последовательна, – сказала она. – Она хочет иметь много детей, но одна из причин в том, что она тогда волей-неволей не сможет уделять слишком много времени никому из них в отдельности. Она считает, определенная доля невнимания детям в большой семье идет на пользу. Ее мать, говорит она, слишком на нее давила. Судя по всему, у них часто возникали стычки. Ну, зная их, это нетрудно себе представить. И вот теперь Чарити хочет шестерых или семерых, чтобы не повторить ошибки, которую допустила ее мать. Она считает, невнимание – вещь хорошая, если это на самом деле не такое уж невнимание, если мать думает, планирует, руководит и приглядывает.

– Можно не сомневаться, что Чарити все это делает.

– Да. – Снова Салли молчит, размышляет. Затем: – Иногда, впрочем… не знаю. Она замечательная, заботливая, любящая, она на обоих завела по альбому и все туда заносит с первого же дня – ну, ты понимаешь: первая улыбка, первый зубик, первое слово, первое проявление индивидуальности. Фотографии на каждом этапе. Она уже учит Барни считать, читать, определять время по часам, каждый день на это отводится полчаса. Как она умеет организовать свой день – это просто невероятно. Но знаешь, мне кажется, я ни разу не видела, чтобы она подошла к кому-нибудь из этих милых деток и крепко обняла, потискала просто потому, что он есть, родился, что он ее и она его любит. Когда у нас появится свой, не позволяй мне иметь план на каждый час, который я с ним буду проводить.

– Постараюсь помнить про это, если мои собственные планы мне не помешают.

Смех, потом молчание. Наконец Салли сказала:

– Не следовало нам так про нее говорить. Только представь, каково бы нам было без них.

– Представил, – отозвался я. – Для меня – Труды Беспросветные, для тебя – Тоска Зеленая. Я ей желаю, чтобы все ее планы осуществились. Чтобы у нее было семеро детей, все с коэффициентами интеллекта сто шестьдесят или выше. Чтобы последние четыре были девочками. Чтобы они росли в этом большом доме в Мадисоне, а каждое лето проводили в Вермонте в компании двоюродных и троюродных, и любили мать, и уважали отца, и хорошо учились, а потом стали послами во Франции.

– Аминь, – подытожила Салли. – Я ей передам твои пожелания, хорошо?

– Передай, пожалуйста, – сказал я.

Нет, Салли не была одинока. И то, что порой отвлекало нас друг от друга, отвлекало, насколько помню, лишь ненадолго. Мы любили нашу жизнь, мы почти не переключались с нее на что-либо другое – разве только когда митинги в поддержку Испанской республики рябили застойные университетские воды и беспокоили власти штата, или когда губернатор Фил Ла Фоллетт выдвинул предложение, внушавшее тревогу своим фашистским звучанием, или когда истеричный, пенящийся голос Гитлера по нашему радио напоминал нам, что мы идем по шаткой доске, ведущей от мирового экономического кризиса к возможной мировой войне.

Нам было не все равно. Мы жили в те времена, в какие жили, а они были тяжелыми. У нас имелись интересы, большей частью литературные и интеллектуальные, но порой, что было неизбежно, и политические. Однако память приносит оттуда прежде всего не политику, не тяготы существования на сто пятьдесят долларов в месяц и даже не мои литературные труды, а проявления дружбы: вечеринки, пикники, прогулки, полуночные беседы. Изредка выдававшиеся вольные часы шлют мне из прошлого свои приветы. Amicitia сохраняется лучше, чем res publica[44], и как минимум так же хорошо, как ars poetica[45]. Так во всяком случае мне сейчас кажется. Лица друзей – вот что освещает мне те месяцы.

В первых числах ноября я взялся за роман. Остановиться, начав, я не смог бы, даже если бы захотел. Я писал каждое утро, писал вечерами, по субботам, по воскресеньям. Черновой вариант был готов через полтора месяца, и за рождественские каникулы, работая без перерыва, я его отредактировал. Через два дня после Нового года я отправил рукопись в издательство.

Будь я старше и умнее, я потратил бы на книгу не два месяца, а два года. Одной из причин спешки было глупое удовольствие: я бью рекорды, у меня каждая минута на счету! Толстея и тяжелея от недели к неделе, рукопись радовала меня, как скупца кубышка. Ритуалы работы были для меня священными, нерушимыми ритуалами жизни. Мне кажется, я верно припоминаю, что утром, когда отнес готовый роман на почту, я вернулся домой и вместо того, чтобы отпраздновать завершение труда, употребил час, остававшийся до занятий, на то, чтобы начать рецензию на чью-то книгу.

В середине января Дэйв Стоун, Сид и я взялись за составление одной из тех учебных антологий, какими молодые преподаватели надеются придать солидность своему списку публикаций. Стоун, Ланг и Морган, “Пишу, ибо убежден”. Но я занимался антологией не за счет своей литературной работы, а за счет вечеров, Салли, подготовки к занятиям и сна.

Веди я тогда дневник, я бы проверил с его помощью те воспоминания, что выглядят правдоподобными, но не гарантированно верными. Но вести дневник в то время означало бы примерно то же, что делать записи, несясь в бочке через Ниагару. Наша жизнь, при всей своей бессобытийности, влекла нас стремительно. Пожалуй, мы могли бы дать пару очков вперед пресловутому нынешнему “поколению сей минуты”. Может быть, отсутствие дневника – в каком-то смысле неплохой признак, хотя точность воспоминаний и страдает. Генри Джеймс где-то замечает: если тебя тянет делать записи о том, как что-то тебя поразило, то, вероятно, оно поразило тебя не так уж сильно.

8

Расскажу о том, что поразило меня в конце концов. 19 марта 1938 года, суббота.

Моррисон-стрит, середина дня. Мы побывали у Чарити в больнице и теперь обходим ради прогулки наш квартал, медленно, потому что у Салли срок приближается и она грузная, осторожно, потому что на тротуаре все еще есть обледеневшие участки. Воздух промозглый, он холодит ноздри, но по-настоящему зябко быть не может: когда пробивается солнце, от крыш идет пар. Из-под осевших холмиков снега вдоль бордюров и подъездных дорожек текут ручейки. На лужайках, где протаяло, видна неприятно почерневшая трава.

Мы говорим про сурка. Я подсчитал на пальцах, что после того, как он в солнечный день второго февраля юркнул обратно в свою нору, прошло больше шести недель[46].

– Если он видит свою тень, это еще шесть недель зимы или два месяца? – спрашиваю я Салли. – Кажется, шесть недель. Весне пора бы уже начаться.

– Не знаю, – отвечает Салли. – Но так бы хотелось! Чтобы пришла наконец весна. Чтобы родился ребенок.

– Хочешь избавиться от этой ноши?

– Еще бы не хотеть! Ты заметил, какая Чарити была худенькая там, на койке? Как палка. Я наклонилась ее поцеловать и едва смогла дотянуться из-за своего живота. Во вторник она уже домой, а я все хожу, толстая, как пивная бочка. Невольно думаешь, что мы в конце концов рожаем из ненависти. Когда это делается до того ненавистно, что терпеть нельзя, – тогда избавляемся.

– Что ж, тогда сосредоточься на ненависти. – Помогаю ей пройти по шершавому загрубевшему льду. – Первое место на чемпионате рожениц от тебя ушло, но второе тебе обеспечено. Направь мысли на это. Серебряная медаль.

Она смотрит на меня большими скорбными глазами. Ее лицо стало шире; в матерчатом пальто, которое внизу из-за живота не застегивается, вид у нее так себе. Я знаю и люблю эту женщину, но это не та девушка, которую я взял замуж. Я задаюсь вопросом: увижу ли ее прежней, когда войду к ней наутро после того, как она сбросит с себя наконец этот кошмар? Увижу ли ее невредимой и красивой, какой Сид увидел свою Чарити? Он не очень-то легко перенес ее беременность. Несколько раз в последнее время около полуночи устремлялся ко мне со своей Ван-Хайз-стрит и заставлял меня ходить с ним быстрым шагом вокруг квартала. Боже, смилуйся над Чарити, когда она оправится после родов. Нерастраченной энергии у Сида немерено.

И над Салли, впрочем, тоже.

– Серебряная медаль, – повторяет она. – Участвуй двадцать соперниц, я все равно, конечно, финишировала бы последняя. Когда-то я писала работу для мистера Гэйли о первых Истмийских играх. У Павсания сказано, что в беговых состязаниях участвовал римлянин. Плавт, то есть Плоскостопый. Вот кем я себя чувствую.

– Я думал, Плавт писал комедии.

– Плоскостопые разные бывают. – Она шлепает галошей по луже, забрызгивает нас обоих, смеется. – Ведь правда, Чарити прекрасно выглядит? Говорит, почти все время была в сознании. Господи, как же мне не терпится!

– Если ты произведешь на свет нечто вроде Дэвида Хэмилтона Ланга, будет ли это стоить усилий?

– Еще как будет! Ты не согласен, что он красавец? Похож на Сида.

– Мне показалось, он похож на рассерженного сомика.

– Ну как тебе не стыдно! Он милый, волосики такие шелковистые, идеальные крохотные ручонки. Чудо как хорош!

– Я думаю, что угодно, если вынашиваешь это целых девять месяцев, захочется потом признать чудом красоты. Но это дитятко, чтобы стать на что-нибудь по-настоящему похожим, должно будет пожить снаружи, хлебнуть окружающего мира как следует. Наш с тобой вряд ли до тридцати лет будет похож на меня.

– Надеюсь, он никогда не будет похож на тебя, если у тебя такие чувства.

– Надеюсь, он будет похож на тебя. И надеюсь, что это не будет “он”. В любом случае надо вначале его родить. Сосредоточься на ненависти. – Хватаю ее под руку и понуждаю идти быстрее, задавая ритм: – Ненависть-раз, ненависть-два, ненависть-раз, ненависть-два…

Уже через десять шагов у нее начинается одышка, и она замедляет шаги. Говорит:

– Когда он появится, ты потеряешь свою рабочую каморку. Что будешь делать?

– Может быть, приспособлюсь в университетском кабинете.

– Постоянно будут мешать, заходить.

– Запру дверь.

– Но если ты будешь все время сидеть там, я перестану слышать, как ты стучишь по клавишам, точно сумасшедший дятел. Этот звук давал мне успокоение.

– Может быть, поставлю машинку в гостиной. Ведь младенцы, кажется, все время спят? Может быть, нам удастся приучить его засыпать, едва он услышит, как я вставляю в машинку лист бумаги.

Она останавливается.

– Мне, пожалуй, достаточно. Пошли домой.

Повернув, спрашивает:

– Так что все-таки будешь делать?

– Палатку разобью. Или возведу пристройку. Или перейду на сменный график. Что-нибудь придумаю, не волнуйся.

– Жизнь сильно изменится.

– Еще бы! К лучшему изменится. Мы справимся.

Идем по сохнущему тротуару, справа и слева крыши, от которых поднимается пар. В просветах между домами – озеро, оно все еще подо льдом, но лед покрыт талой снеговой кашей. В ней плавают бутылки, обрывки газет – ночью они вмерзнут. Ни буеров, ни любителей покататься на коньках – только предупреждающие знаки там и тут. Через неделю-другую, если сурок знает свое дело, блестящая вода поглотит весь талый снег и мусор, с параличом холодов будет покончено, на клумбах под стенами, смотрящими на юг, начнут появляться крокусы, на лужайках из-под зимней сажи покажется нежная зелень. Я никогда раньше не видел весны в холодных краях, но в книгах про нее читал, я знаю, чего ждать. Я обнял Салли за потолстевшую талию.

Проходя мимо хозяйской двери с двумя почтовыми ящиками, проверяю. Мне письмо. Читаю обратный адрес. И замираю, как антилопа, почуявшая жаркий запах льва.

Сцены у почтового ящика – это драматические эпизоды нашей жизни, которая в остальном начисто лишена драматизма. В списке действующих лиц никем не написанной драматической поэмы “Морган-борец” вестник – не второстепенный персонаж, как в “Самсоне-борце” Мильтона, а один из главных, и он облачен в форму почты США. Итак, мы стоим у ящика в этот двойственный день, так и не решивший, к концу зимы он принадлежит или к началу весны, в такой момент нашей жизни, когда даже маленький камешек в колее способен нас из нее выбить. Разрываю конверт, не глядя Салли в глаза, и читаю, но про себя, поскольку боюсь, что новость плохая.

Немая сцена.

– Что там? – спрашивает Салли. – От кого это?

Передаю ей письмо. Издательство “Харкорт, Брейс и компания” находит мой роман трогающим душу и дающим пищу для размышлений. Характеры в нем, пишут они, вылеплены из натурального, непритязательного материала повседневности. Им понравилось сочетание иронии и трагизма, понравилась моя чуткость к “слезам вещей”[47]. Они хотят опубликовать мою книгу осенью и предлагают аванс: пятьсот долларов в счет будущих авторских отчислений.

И вновь меня поражает скромный масштаб этих успехов; поражает и моя реакция на них. Письмо из “Атлантика” отпечаталось на мне жирным-прежирным “нубийским” шрифтом, подобным шрифту заголовков в журнале “Вэнити фэр” двадцатых годов; а это письмо, более важное, оставляет только смазанное пятно. Уже пресыщен победами? Вряд ли. Скорее – оглушен. Тогда был всего-навсего короткий рассказ, это могло быть счастливой случайностью. Теперь – роман, плод продолжительных усилий и подтверждение моих способностей. На Моррисон-стрит, пробив облака, торжественно хлынуть бы солнцу, грому грянуть бы справа, предвещая хорошее, нам бы с торжествующими криками бросить в воздух наши вязаные шапчонки. Вместо этого мы глядим друг на друга чуть ли не уклончиво, боясь сказать или сделать что-нибудь не то, и обходим дом, и спускаемся в наш подвал, и только там, закрыв дверь, молча обнимаемся.

Салли знает, что последние главы я сочинял в слезах, печатая так быстро, как только мог, и все же медленнее, чем просились наружу слова. Она знает, что, перечитывая и правя текст, я тоже плакал. Эта история долго, долго была заперта во мне – история моих добропорядочных, любящих, ничем не примечательных и разом погибших родителей и их яркого друга, который периодически привносил в наш дом в Альбукерке волнующий дух романтики и приключений, друга, который допоздна не давал им спать рассказами о дальних краях, использовал их, жил за их счет, занимал у них деньги, не собираясь отдавать, о чем они прекрасно знали, и наконец, совершая в годовщину их свадьбы последний из своих полупьяных широких жестов, поднял их в воздух на неисправном самолете. Да, для него это был подходящий конец – но не для них. Не та награда, которая им причиталась за щедрость и преданность.

И вот сейчас, не один год продержав в себе горе и гнев, прожив это время в стараниях поменьше думать о событии, изменившем мою жизнь бесповоротно, как удар топором, – вдруг я восторгаюсь тем, какую пользу извлек из обнажения своего нутра. Странные мы существа, а писатели – одни из страннейших.

Не позвонить ли Сиду, спрашивает Салли, чтобы он дал знать Чарити? Да, черт побери, отвечаю я, и Стоунам, и Эбботам, всем позвони, кто к нам неплохо относится, и скажи, что Морганы устраивают вечеринку и требуют их присутствия. А я съезжу куплю угощение.

За получасовую поездку в центр я покупаю больше бутылок (в число которых, помоги мне боже, входит бутылка тернового джина – отголосок дней, когда в дело шел “Ням”), чем купил до этого за всю жизнь, и, выписывая чек, испытываю теплое, надежное чувство обладания банковским счетом, ощущение устойчивости даже в момент расточительности. Мы жили на мою зарплату и то немногое, что я получал как автор, откладывали. А теперь в скором времени придет чек, который затмит эти гроши. Нет, даже больше, чем ощущение устойчивости: великолепная уверенность богатого человека.

Ту закуску, что мне знакома – ржаной хлеб, твердый сыр, картофельные чипсы, соленый арахис, – я покупаю в щедром количестве и добавляю банку кофе на случай, если наших домашних запасов не хватит. Когда еду обратно, замечаю, что дни стали длиннее. В полпятого еще и не думает смеркаться. Небо потихоньку расчищается, ветер гонит облака на юг над озером Мендота.

Спускаясь по ступенькам, уже слышу их голоса внутри. Похоже, побросали все и прибежали, как добровольная пожарная команда. Открываю дверь – и меня встречают бурные аплодисменты. Дэйв Стоун, который недавно начал играть на блокфлейте и всюду носит ее с собой, выводит генделевскую тему: “Смотрите, идет герой-завоеватель!” Возгласы. Ко мне тянутся руки, освобождают меня от сумок.

Верные обычаям складчины, свойственным нашей эпохе и статусу, они принесли, кто чем был богат, что нашлось в холодильниках, что они начали готовить к своему домашнему ужину. Вижу на сушильной доске у раковины тарелку с печеньем, вижу наскоро приготовленный салат (некую смесь, умащенную покупным желе) и вижу роскошную вещь: цельный окорок, ароматный, не тронутый ножом, продукт теннессийской коптильни, которой владеет отец Элис Эббот.

Люди продолжают приходить. Моя рука побаливает от пожатий, уши оглушены шумом. Сквозь дым, крики и смех наш рождественский проигрыватель раз за разом повторяет свой единственный шедевр – арию Баха на струне соль в исполнении Пабло Казальса под фортепьянный аккомпанемент, до того настойчивый и бьющий по ушам, что звучит как похоронный марш.

Элис Эббот и Либ Стоун уговорили Салли надеть свой вышитый халат с драконами. Он на ней едва сходится, но выглядит она в нем царственно. Она восседает на кушетке, точно на троне, с увлажненными глазами, трепетная и сияющая, – кажется, что от нее исходит свет. Я бросаю на нее взгляд лишь время от времени, ибо в комнате стоит сумбур батальной сцены, приводящий на ум Севастополь у Толстого и Ватерлоо у Стендаля. Вначале вижу ее спокойно сидящей на кушетке, затем – уже на стуле, выпрямив спину, затем – стоящей. Я понимаю, хоть и не способен тут ничего поделать и, честно говоря, не ощущаю в этом особой необходимости, что внутренний жилец не дает ей покоя. Иногда наши взгляды встречаются. Мы обмениваемся радостными кивками.

Около шести появляется Сид, дико возбужденный, радостно ревущий, в каждой руке по бутылке шампанского – того и гляди начнет ими жонглировать, как булавами. Из его нагрудного кармана торчит большая карточка, он жестом показывает мне: возьми. Она от Чарити.

ну и нагло же ты вылез в герои дня!

забыл, что у нас идет дерби рожениц?

теперь салли двойню придется рожать, чтобы наверстать отставание!

но до чего же это чудесно!

как жаль, что я не могу отпраздновать с вами!

море любви и вагон поздравлений!

Мне удается передать карточку Салли через толпу, и у нас происходит короткий немой диалог посредством бровей. Мы с Сидом протискиваемся в кухоньку открыть шампанское. Элис Эббот, начавшая резать окорок, уступает нам место, и вот мы стоим бок о бок у раковины, придерживая пробки большими пальцами. С кривой улыбкой на опущенном лице Сид говорит мне:

– А ведь я это предсказывал. Ну, какие ощущения?

– А какие ощущения у отца троих детей?

– На это способен любой дурак.

Хлоп! Его пробка летит в потолок. Хлоп! Моя следом. Возгласы. Гости быстренько осушают бокалы, протягивают их нам пустыми, мы наливаем. Потом Сид поднимает свой бокал и просит тишины. В конце концов она наступает. Салли, я вижу, опять сидит на кушетке. Делаю движение, чтобы подойти к ней с бутылкой шампанского, но она поднимает свой бокал, показывая мне, что у нее уже налито.

– За талант в нашей среде! – провозглашает Сид. – За бракосочетание огнива и трута, за божественную оксидацию!

Все пьют за меня, я ухмыляюсь и смущенно поеживаюсь. Затем Эд Эббот, сияя, как новенький доллар, влезает на стул и, воздев руку с бокалом к потолку, говорит:

– А между тем здесь идет и творение иного рода. Чарити уже показала, как это делается; теперь мы можем стать изумленными свидетелями чего-то столь же впечатляющего. Предлагаю тост за Салли – чтобы ее творение было таким же успешным, как у Чарити, и таким же нетрудным, каким его представляла моя старая чернокожая нянюшка в Джорджии: “Ну, братец, это как горох лущить”.

Тут уже мне сам бог велел осушить бокал. Пью за Салли с особым чувством и с мыслью, что я сам должен был произнести этот тост.

Понятия не имею, сколько народу у нас в гостях, кто приходит, кто уходит; выйдя на минутку на задний двор подышать прохладным, влажным вечерним воздухом, вижу на подтаявшем сугробе свидетельство того, что кто-то смешал слишком много сортов воодушевления. Спускается домохозяин попросить нас не так сильно шуметь, и мы ему наливаем. Около семи Элис и Либ подают на картонных тарелках (нормальных у нас только шесть штук) куски запеченного окорока с ржаным хлебом и салатом. Притушаем внутреннее пламя, которое так рьяно развели, заливаем его крепким кофе, а потом опять позволяем ему разгореться.

Около восьми Сид отправляется навестить Чарити в больнице, взяв записки от нас и клятвенно пообещав вернуться. Около девяти опять приходит хозяин. Звонил сосед, смущенно говорит он. Несколько минут мы ведем себя тише. Кто-то просит меня прочесть отрывок из романа, но я оглядываю наш подвал, где царит хаос, и откладываю удовольствие. Честно говоря, я почти потерял голос.

Нас всех охватывает усталость, мы тяжелеем, позевываем в кулак, и тут в кухне ко мне подходят Либ и Элис. Просят меня обратить внимание на Салли: она опять на жестком стуле, старается сидеть прямо и слушать, что говорят, старается улыбаться.

– Ей хватит, – говорит Либ. – Ей надо в постель. Нам с Элис ее… или ты сам?..

Я одним глотком допиваю кофе, не без труда собираюсь с мыслями и беру ответственность на себя.

– Я ее уложу.

Подхожу к ней, поднимаю ее со стула. Она смотрит на меня не то вопросительно, не то умоляюще. Веду ее к двери спальни, там поворачиваю ее к оставшимся гостям.

– Пора ложиться. Попрощайся с честной компанией.

Все подходят поцеловать ее. Да, они по-настоящему любят ее, и я ощущаю прилив ответной пьяной любви к ним ко всем. Измученная, полная нежности и вместе с тем желающая поскорее уйти, она награждает их улыбкой, и я закрываю за нами дверь спальни.

В спальне помогаю ей избавиться от халата с его металлической тяжестью. Неуклюже снимаю с нее чулки и белье (каким бы оно тогда ни было, мой мозг отказывается воспроизвести картинку), поднимаю над ее головой ночную рубашку и натягиваю на растолстевшее тело. Со вздохом она ложится на кровать на спину.

– Как хорошо. Спасибо, мой золотой. У меня не хватило ума понять, до чего я устала.

Целую ее в живот, твердый, как дерево, под ночной рубашкой.

– У меня тоже. Либ и Элис мне подсказали. А я весь этот чертов вечер наслаждался своим внезапным вознесением к славе.

– Но этому-то все и было посвящено. – Она поднимает руки, я наклоняюсь, она притягивает меня к себе. Чувствую выпуклость “третьего лишнего” между нами; чувствую, что ее щека влажная. – Я люблю тебя, – говорит она, крепко стискивая меня. – Я знала, что тебе удастся! Я так за тебя рада!

– За нас.

– Да, за нас.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Немного устала, немного пьяная. Не говори им, что пора расходиться. Скажи: я прошу прощения, что оказалась не вполне на высоте. Я не буду против, если они еще пошумят.

– Слишком долго уже. Я это прекращу, как только смогу.

– Но какие чудесные люди! Можно подумать, это им улыбнулась удача. Какой день! Я поверить не могу. Самая настоящая весна.

Голос у нее сонный, язык чуть заплетается. Целую ее и чувствую бурбон у нее на губах.

– Засыпай, – говорю ей. – Следующий выход твой. Ты не должна подкачать.

В другой комнате остались только Эбботы и Стоуны. Либ и Элис опорожнили пепельницы, выбросили бумажные тарелки и убрали бутылки. Теперь они моют бокалы, Эд вытирает, Дэйв, сидя на кушетке, играет им на флейте. После нестройного хорового рева – лютеранский гимн, блюз, детская народная песня; этот чистый трепетный звук с придыханием, этот задумчивый одинокий звук деревянного инструмента ласкает ухо. Входная дверь открыта, сквозняк уносит клубы табачного дыма. Вечерний воздух мятно холодит распухшие ноздри.

Флейта умолкает. Все поворачиваются ко мне.

– Как она?

– Нормально. Уложил ее в постель.

– Это было чересчур для нее. Нам следовало сообразить.

– Это мне следовало сообразить. Но нет, ей было очень хорошо с вами. Она просит передать, чтобы вы не спешили расходиться, ей нравится шум дружеской компании.

– Она лапочка, – говорит Элис, – а вечеринка была замечательная, мы страшно тобой гордимся и знаем, что ты пойдешь далеко. Но сейчас нам пора. Мы так долго у вас пробыли, что я забыла свой адрес.

– Где-то на Лейк-стрит, – говорит Эд. – Не волнуйся, я найду дорогу. В машине есть компас.

Верхняя одежда – на вешалке за дверью. Пока разбирают и надевают, снова является Сид. Первое его побуждение – сразу уйти вместе с остальными, но я уговариваю его ненадолго остаться. Уходящие поздравляют меня в очередной раз. Да, Салли права: можно подумать, это им повезло, а не нам.

Передо мной стоят две женщины – именно они организовали и срежиссировали это веселье: рыжеватая блондинка со светлыми ресницами и тоненькая темноглазая смуглянка, обе очаровательные – вот бы у меня были такие сестры! Одна за другой они встают на цыпочки и серьезно, торжественно целуют меня в губы – а потом мгновенно разражаются хохотом. От одной пахнет виски, от другой терновым джином. От такого обилия нежности я чувствую себя настоящим турком.

– Возьми остатки своего окорока, – говорю я Белым Ресницам. – Мы с ним обошлись по-свински. Но с твоей стороны это было замечательно: прямо как Иисусовы хлебы и рыбки.

– Оставь себе, – возражает она. – Пока Салли будет в больнице, будешь есть по кусочку и думать обо мне.

Еще поцелуи. Чмок, м-м-м. И выходят на холод, громко смеются, мигом соображают, что слишком сильно шумят, говорят друг другу: Тс-с и тихо удаляются. Милые люди, самые лучшие. Когда они поворачивают за угол, до меня доносится последний привет от инструмента Дэйва – коротенькая трель флейты Папагено: Тиририририм! Тиририририм! И наступает тишина – точно пыль садится; я закрываю дверь.

– Ну, – спрашивает Сид, – какие ощущения?

– Сид, ну откуда, черт возьми, я знаю? Книгу нигде еще не видели – только в издательстве. Если критики что-нибудь вообще о ней напишут, то, скорей всего, раздраконят. Первые романы прямиком идут в корзину, читатели слыхом о них не слышат, авторские отчисления даже аванса не покрывают. Так, по крайней мере, мне говорили. Спроси меня в октябре, у меня к тому времени сложится свое скромное мнение.

– У нас в Севикли, Пенсильвания, было для этого словцо: ерундистика. Ты пробился, твою книгу напечатают. Это ли не показатель?

– Ты же видишь: я отпраздновал событие. Но не уверен, что моя жизнь теперь переменится.

– Дружище, а моя жизнь еще как переменилась бы!

Плюхаюсь рядом с ним на кушетку, кладу ноги на стул. Я устал как собака, хочу спать, по лобной части головы разливается тупая боль, но любопытство тоже есть.

– Да? А почему? Ведь ты мог бы и не преподавать, берешь и уходишь в любой момент. А я нет, даже несмотря на этот прорыв. Мне нужна университетская зарплата.

Он обдумывает мои слова. Как всегда, готов принять во внимание иную точку зрения. Потом качает головой.

– Уйти не так легко, как ты думаешь. Не забывай, что Чарити выработала план. И свой график – по детям – она выдерживает, отдам ей должное. Свою часть соглашения она исполняет. А я ей обещал преподавать, и с полной отдачей, без сачкования, пока меня не повысят или не уволят. С ее точки зрения это означает – пока не повысят, другую возможность она просто не рассматривает. Говорит: преподавать – это как брачный обет. Тот, кто однажды принял такое решение, не должен его пересматривать. И я, в общем, согласен – в определенной мере. Преподавание – вещь хорошая. Мне очень многое в нем нравится: люди, с которыми работаешь, взаимодействие с книгами и идеями, институциональная поддержка, ощущение, что делаешь что-то зримо полезное. Моя главная проблема стара как мир: публикуйся, а то пропадешь.

– Я все-таки считаю, что ты можешь, не нарушая договора, заниматься иногда в свободное время стихотворством.

Он опускает углы рта.

– Я обещал ей играть по правилам. Для поэзии, она говорит, еще придет время. Кстати, она очень рада антологии. Нечто весомое для списка публикаций. – Он шумно выдыхает через нос. – Черт бы его взял, этот список. Слыхал, что сказал декан про Иисуса Христа? “Да, учит Он неплохо, но что Он опубликовал?”

Смеемся в полумраке подвала. Считаю своим долгом сказать:

– Я не энтузиаст преподавания, мои публикации не производят на кафедру особого впечатления, и за Иисуса Христа меня никто не принимает и не примет.

– Врешь по всем пунктам, – говорит Сид, зевая. – На тебя не могут не обратить внимания. И точно тебе говорю: если бы я сделал то, что сделал сейчас ты, я был бы другим. Намного уверенней в себе. Моя жизнь была бы оправданна.

Воротник его шерстяной рубашки расстегнут, могучая борцовская шея обнажена. Смеется, вскидывает руки в воздух, встает.

– Мне пора. Чарити говорит, она готова поспорить, что вернется из больницы раньше, чем я закончу статью. Конечно, она права. Чем больше я над этой статьей работаю, тем меньше мыслей. Кому, черт возьми, есть дело до отголосков личной жизни Теннисона в поэме “Локсли-Холл”? Как насчет прогуляться со мной вокруг квартала?

У меня с Сидом очень много общего. Он трудится так же усердно, как я, и одно это внушает к нему изрядное уважение. Любую студенческую работу он читает как придирчивый редактор, он пишет замечания, более пространные, чем сама работа. Его дом для студентов всегда открыт, каждая вторая студентка в него влюблена, он уходит из кабинета намного позже пяти, он готовится ко всякой лекции, как к устному экзамену. И все же при мысли о Сиде мой успех смущает меня. Всякая моя удача, возвышая меня, его словно бы принижает, хотя он никогда не скупится на восхищение, греющее мне душу. Благодаря ему я чувствую себя больше и лучше, чем я есть, свои же достоинства он при этом неким косвенным образом преуменьшает.

Этими мыслями я не могу с ним поделиться и потому вышучиваю его:

– Все еще глушишь ходьбой свои биологические позывы. Боюсь, когда Чарити поправится, мы тебя вообще видеть перестанем.

Его взгляд делается твердым и острым, словно он услышал что-то обидное. Потом он пожимает плечами, смеется.

– Кто бы говорил. Я же видел, как ты лобызался с Либ и Элис. Дальше этого ты как джентльмен не мог пойти, но Салли следует поскорей рожать, иначе Эду и Дэйву надо будет смотреть в оба. Ну так как? Она спит? Сможешь отлучиться ненадолго, ноги размять?

– Дай-ка проверю.

Приоткрываю дверь спальни, заглядываю, ожидая увидеть темноту и услышать ровное дыхание. Вместо этого – свет; Салли, грузная, стоит у кровати в ночной рубашке и тянет за простыню. Поворачивает ко мне голову, и я вижу, что она плачет.

Проскальзываю внутрь, закрываю дверь.

– Что случилось?

Она не хочет встречаться со мной глазами.

– Ох, Ларри, я такая… Мне очень стыдно. Вероятно, это от возбуждения. Я не пьяная, я выпила совсем капельку. Но я… я намочила постель!

С ужасным предчувствием выхватываю у нее из руки угол простыни и сдергиваю до половины, уверенный, что увижу кровь. Но крови нет, хотя простыня мокрая, как и матрас. Стаскиваю с кровати и то и другое, бросаю в угол, отправляю Салли в ванную, а сам ищу сухую ночную рубашку, которую в конце концов нахожу в ее сумке среди вещей, заранее приготовленных для больницы. Передаю ей рубашку через дверь ванной, возвращаюсь в гостиную, отмахиваюсь от вопросов Сида и бегу к телефону звонить врачу.

9

Через час после того, как у Салли отошли воды, начались схватки. Я регистрировал их, сидя с часами и блокнотом, в то время как Сид читал в другой комнате и был к нашим услугам. В два он отвез нас в больницу. В начале четвертого, когда я его убедил, что больше ничего он для нас сделать не сможет, он поехал домой. Наутро, еще до восьми, он вернулся с преждевременным букетом для Салли, с булочками и кофе в термосе для меня, справедливо предположив, что я буду слишком поглощен происходящим, чтобы выйти позавтракать. Весь тот воскресный день они с Чарити, чья палата была дальше по коридору, ловили новости о том, как продвигаются – вернее, не продвигаются – дела у Салли, и они оба были рядом со мной (Чарити уговорила медсестер отпустить ее из палаты в кресле-каталке) утром в понедельник, когда акушер решил – я твердил ему об этом уже двенадцать часов! – что Салли больше не может выдержать.

Он вышел в комнату ожидания, держа руки в окровавленных резиновых перчатках на уровне плеч – это была ее кровь, яркая, как краска, – и сказал:

– Придется доставать ребеночка.

Он тут же повернулся и пошел назад.

– Иди с ним! – крикнула мне Чарити. – Потребуй, чтоб тебя пустили! Доктор! Доктор Кэмерон!

Она заставила его остановиться, заставила согласиться. С такими, как Чарити, спорить бесполезно. Меня впустили, медсестра надела на меня халат и маску, и я смотрел от стены, смотрел, сколько было сил. Состояние человека в такие промежутки я бы назвал парализованным исступлением. От потрясения, усталости, страха я почти потерял соображение и был близок к обмороку. Но я пришел в ярость, когда врач уставил на меня взгляд поверх маски, подняв его от простыни, под которой горбились колени Салли. Несколько секунд он молчал. Все замерло.

– С ним все нормально? Выведите-ка его.

Я его понимал. Ему не нужны были мужья, падающие без чувств на пол родильного зала, в то время как он борется с последствиями того, что слишком легкомысленно отнесся к разрыву плодного пузыря. Но я ненавидел его за то, что он делал сейчас и чего не сделал раньше, и прорычал в ответ:

– Ей занимайтесь, а не мной!

Взгляд задержался на мне еще на мгновение, затем врач вернулся к своей работе. И тут-то анестезиолог, склонившаяся над Салли и наблюдавшая за ее зрачками, нервно проговорила:

– Она умирает, доктор!

Не помню, чтоб я что-нибудь чувствовал. Онемелый от шока, не способный ни на какую реакцию, я смотрел из своей апатии, как они суетятся над ней, склоняются, теснятся, отходят и опять теснятся. Салли сказала мне потом, что услышала эти слова сквозь эфир, изнеможение и боль, удивленно подумала: “Это она про меня!”, а потом, чуть погодя: “Мне нельзя”.

В суматохе уколов, плазмы, кислорода и всего остального, чем они боролись за ее жизнь, врач прекратил попытки повернуть ребенка в правильное положение и буквально вырвал его из Салли.

Когда я вышел, полуослепший, страдая тошнотой, Сид и Чарити по-прежнему были в комнате ожидания. Я посмотрел на них с идиотским изумлением. Чарити повернула ко мне свое кресло.

– Ну, как она? Все позади?

Я был не в силах ответить. Нашел стул и рухнул. Голова кружилась, комната вращалась, во рту было терпко от запаха эфира. Я свесил голову между колен и закрыл глаза. Через некоторое время почувствовал руку на плече и услышал голос Сида:

– Вот, глотни.

Но лишь от того, что я поднял голову глотнуть из бумажного стаканчика, комната опять пошла кругом. Во рту едкая горечь. Я снова опустил голову и больше не поднимал.

– Найди медсестру, – прозвучал, казалось, издалека голос Чарити. – Раздобудь нюхательную соль!

Шаги по резиновой плитке, долгий пустой промежуток времени, рвотное ощущение объемлющей больничной белизны. Потом опять рука на плече, голос: “Вдохни-ка”. Нашатырь воспламенил мне ноздри. Я кашлянул, задохнулся, прочистил горло. Вдохнул еще раз. Потом ждал, через некоторое время осторожно приподнял лицо. Комната вращалась, но медленнее, выровнялась, покачнулась, еще замедлилась, остановилась. Новый всполох нашатыря. Я поднял голову выше брючного ремня.

– Господи, – пристыженно сказал я. – Вот ведь выдал представление.

– Держи голову ниже, – велела мне Чарити. – Еще бы тебе дурно не стало. Двое суток не смыкал глаз.

В голове более-менее стабилизировалось. Я еще подождал. Сид опять предложил нашатырь, но я отвел его руку. Я шумно, с голосом выдохнул, содрогнулся и сел прямее. Их размытые фигуры затвердели, сфокусировались – лица встревоженные, Чарити в кресле, на Сиде его преподавательский костюм штатного детектива. Стерильное освещение комнаты ожидания сменилось утренним светом.

– Лучше? – спросила Чарити.

Я кивнул.

– Что случилось? Все позади? Как она себя чувствует?

– Ребенок родился, – сказал я. – Кажется, девочка. Мне, честно говоря, все равно, главное – она разродилась.

– Но как она?

Я сел еще чуть выше. Лицо Чарити, лишенное всякой косметики, было воскового оттенка. Волосы заплетены в косички.

– Что это за врач такой? – спросил я. – Он нормально с тобой обошелся – этот сторонник естественных родов? Я всю ночь его упрашивал сделать кесарево, избавить ее наконец от мучений, но он ни в какую. Все массировал ей живот, все пытался повернуть этот чертов плод головой вниз, чтобы он вылез как положено. Плевать, что плодный пузырь порван, плевать, что тазовое предлежание, – хотел, видите ли, чтобы природа взяла свое.

– У меня этих трудностей не было, – сказала Чарити. – У меня прошло легко. Но до чего мне скверно, что я рекомендовала его Салли. Он должен был…

Дверь родильного зала распахнулась, и вышла медсестра с орущим свертком в розовом одеяле.

– Мои поздравления, папа, – сказала она. – Через несколько минут сможете посмотреть на свою дочку в палате новорожденных.

Она улыбалась профессиональной улыбкой. Маска висела на шнурках под подбородком.

Я сидел где сидел, но Чарити приподнялась с кресла, а затем покатилась за уходящей сестрой.

– Постойте, можно мне? Дайте мне на нее взглянуть!

Сестра остановилась, нагнулась и сдвинула край одеяла, показывая лицо вопящего младенца. Чарити и Сид посмотрели долгим зачарованным взглядом.

– Ой, ну какая же она милая! – услышал я. – С ней все хорошо! Ой, ну что за куколка! Все хорошо, куколка, все уже позади. А впереди у тебя теперь – весь мир!

Я спросил:

– Как моя жена? Что они там с ней делают?

– С ней все наилучшим образом, – ответила медсестра. – Ее немного… подремонтируют, только и всего.

Она понесла сверток дальше. Чарити сидела и медленно, многозначительно хлопала в ладоши, глядя на меня сияющими глазами. Сид сказал:

– Морган, вы с женой, должен заметить, делаете все не без драматизма. А теперь я везу тебя к нам и укладываю спать.

– Нет, я хочу еще тут побыть, пока она не будет вне опасности.

– Ей нужен отдых, вот и все, – сказала Чарити. – Тебе тоже.

– У вас полный дом людей: твоя мама, няня, которую она привезла, няня ваших старших, служанка, а завтра уже и ты с новорожденным будешь дома. Гости вам не нужны.

– У нас до черта домочадцев, и все ждут кого-то, о ком можно будет позаботиться, – возразил Сид. – Ты для них первый шанс.

– Ну когда же наконец ее вывезут, дьявол их возьми? – сказал я и тут вспомнил: – Господи, который час? У меня занятия в одиннадцать и в час дня.

– Которые проведу я, – сказал Сид.

– У тебя и без того миллион дел… – запротестовал было я, но осекся. Так или иначе, я не в состоянии был заниматься со студентами, и он был бы всерьез расстроен, если бы я ему не позволил. – Я не уверен, что ты знаешь материал.

– На самом деле ты боишься показать, что ничему их не учишь.

Дверь родильного зала снова открылась, и вышли две женщины в медицинских халатах, толкая каталку. Я вскочил и пошел сбоку, глядя на Салли. Она была в полной отключке, в лице – ни кровинки. Одна из женщин, в которой я узнал анестезиолога, улыбнулась мне и кивнула. Каталка остановилась.

– Ей сделали переливание, – сказала она. – С ней все будет хорошо.

– Куда вы ее сейчас?

– В послеоперационную.

– Можно я с вами?

Она посмотрела на меня, показалось, не без теплоты, маска была опущена на шею, врачебная шапочка поднята на макушку, и чувствовалось, что ее невозмутимость нарушена произошедшим.

– Поймите: вы ей не нужны сейчас. Час или два она будет выходить из этого состояния, а потом просто спать. Идите домой, ложитесь и приходите после четырех. А мы ее за это время подготовим к свиданию.

– Горячо поддерживаю, – сказал Сид.

– С ней правда все нормально?

– Сейчас – полный порядок. Хороший сильный пульс, давление в норме. Идите, мы о ней позаботимся.

– А ребенок?

– Вы не видели девочку?

– Я не посмотрел толком.

В радужных оболочках ее глаз виднелись золотые крапинки, и когда она смеялась, в глубине рта показывался золотой зуб. Она показалась мне приветливой, доброй женщиной, ей бы помогать другому врачу, а не этому мяснику.

– У ребенка, – сказала она, – сломана рука и повреждены губы. Роды были трудные. Но младенцы как морские звезды, у них чуть ли не нога заново вырастает взамен оторванной. Два месяца – и вы помнить не будете, что ей пришлось туго.

Сломана рука и повреждены губы. Я ощутил новый прилив злости.

– Где доктор Кэмерон?

– Моет руки.

– Пошли, – сказал Сид, – ты сейчас не в том состоянии, чтобы с ним разговаривать. Идем, идем.

– Приходите после четырех, – повторила анестезиолог.

Они повезли Салли, похожую на труп, дальше. Чарити подала голос со своего кресла:

– Ларри, взгляни на все с хорошей стороны. Роды прошли, и они обе в безопасности. Я жутко себя чувствую из-за того, что порекомендовала его, и я никогда больше к нему не обращусь, пусть даже у меня двенадцать детей родится. Я лучше в ночной горшок рожу. Так или иначе, все позади. Поезжай с Сидом, съешь огромный завтрак и вались спать. Когда придешь обратно, может быть, увидишь, как мы с Салли сравниваем детей.

У нее появился румянец. Она лучилась, у нее все прошло гладко. Если б ей разрешили, она могла бы отправиться домой на следующий день после родов. Мне стало обидно за Салли, которую усыпили эфиром, зашили, у которой жуть, а не лицо. Удача – она как деньги: у кого есть, у того есть. Что до меня, я знал, что выгляжу, чувствую себя и, вероятно, пахну, как сигарный окурок в плевательнице. Вдруг оказалось, что я едва могу держать глаза открытыми. Очень кстати, почувствовал я, что можно поехать с Сидом, что не надо вести машину, что можно даже не смотреть ни на что.

– Кто-нибудь говорил вам, друзья, какие вы замечательные?

– Да ну тебя, фу, – отмахнулась Чарити. – Скажи лучше, как вы назовете ребенка. Выбрали мужской и женский вариант?

– Вы с ней столько разговаривали, и она что, не сказала тебе?

– Нет.

– Нашлось только одно имя, с которым мы оба были согласны. Одинаковое что для мальчика, что для девочки. Ее зовут – Ланг.

– Что? – переспросил Сид раза в четыре громче, чем положено в больнице. – Ты не шутишь?.. Ну, я тебе скажу, это делает нам честь.

Чарити, улыбаясь, смотрела на меня испытующе-насмешливо.

– Это правда?

– Правда. Ланг Морган – разве вам не нравится, как это звучит? На наш слух, звучит очень благородно.

Чарити подумала, подумала, надула губы и разразилась смехом.

– Черт! – сказала она. – Вот взяли и все испортили. Ну о чем Салли думала? У нас с ней был замысел, если родится девочка, выдать ее за Дэвида. И как ее тогда будут звать? Ланг Ланг. Не имя, а трамвайный звонок.

10

Еще один фрагмент: день, который многое определил.

Май, всего несколько недель до конца занятий. Полдень. Сижу в кабинете, дверь закрыта, ем ланч из пакета и проверяю работы студентов. Мои коллеги в большинстве своем едят вместе, но у меня редко бывает чувство, что я располагаю на это временем. Сегодня я еще менее обычного склонен кучковаться. Кафедра все тянула и тянула с решениями о новых назначениях, и потому все сейчас на нервах. Слухи заполняют собой любую паузу в разговоре, на поверхность то и дело выходят соперничество и зависть, мы невольно ищем в лицах друг друга признаки заговора или тайного знания. Я сказал себе, что не желаю быть причастным к этим чаяниям, надеждам, страхам. Я выполнял и выполняю свои обязанности. Если я им подхожу и они хотят меня оставить – отлично. Если нет – ничего, я справлюсь. А сейчас мне надо проверять работы.

Нет. Ерундистика, как говорили в Севикли, Пенсильвания, в детские годы Сида. Я готов торговать своим белым телом на площади, лишь бы меня оставили.

В полудюжине рамок на стенах – узкое неистовое лицо Уильяма Эллери Ленарда, он смотрит на меня пламенным взором. Хотя мы никогда не виделись, я питаю к нему некое товарищеское чувство. Поэт и иконоборец, он послал кафедру подальше. Если надо будет, и я так смогу. Подобно ему, я тут белая ворона.

Звонок. По расписанию через десять минут у меня занятие. Но сегодня я его отменил, чтобы те, кто в отчаянной спешке дописывает семестровую работу, получили лишний час; так что звонок не для меня. Беру очередную работу, читаю первый абзац, исправляю пару грамматических ошибок, пишу на полях: Связь. Стук в дверь. Черт.

– Войдите.

Дверь открывается, и всовывается голова Сида.

– Занят?

– Ничем серьезным.

Он входит и закрывает дверь. Лицо хмурое, озабоченное, он сутулится и весь какой-то сдутый.

– Слыхал уже?

– Что именно?

– Значит, не слыхал. Они провели наконец собрание. Закончилось полчаса назад. Майк Фроли сообщил нам результаты.

У него такое мрачное лицо, что я не выдерживаю:

– Не говори мне, что тебя не повысили.

Он делает сконфуженную гримасу.

– Да, не повысили. Но и не понизили. Просто продлили на три года после следующего.

Когда я встаю, мне приходится придержать кипу бумаг, которая начинает съезжать со стола. С осторожностью, желая подбодрить Сида, но не вполне понимая, что означает для него это решение, говорю:

– Ну, так это неплохо, разве нет? По крайней мере тебя оставили.

Но у него по-прежнему смущенный и виноватый вид.

– Они спятили. Понять не могу, какие у них мотивы, на чем они вообще основываются, какой хотят видеть кафедру.

До меня начинает доходить.

– Ты хочешь сказать, что они вычеркнули меня.

Внутри возникает пустота, в которую я потом, по размышлении, может быть, безвозвратно кану. Я надеялся, не имея на то никаких причин. Заставляю себя сделать небрежный жест рукой – мол, подумаешь, – отмахнуться от будущего, с которым мне уже страшно идти домой к Салли. Этот год был для нее самым счастливым в жизни.

– Худшее, на что ты мог рассчитывать, это еще два года в том же статусе, так или иначе – некий старт. Мы все это получили для начала. Теперь некоторым из нас продлили. Но ты-то за год сделал больше, чем любой из нас сделает за четыре-пять, а тебе указывают на дверь.

– Нет диплома из Лиги плюща[48], – говорю я. – Нет определенного поля деятельности. Нет статей в Журнале ассоциации современных языков. Нет исследований романтических излишеств в “Комусе”.

– Дерьмо дерьмовое! – возмущается Сид. – Мерзкая жеваная-пережеванная и выблеванная падаль! Из-за нее Эд сделался циником. Черт бы их взял, они же поощряют посредственность! Нам, остальным, волей-неволей надо играть по их правилам, но тебя даже в игру не берут. – В расстройстве и ярости он ходит по комнате и бьет кулаком по книжным шкафам и стенам. Останавливается. – По великой доброте и мудрости своей дали тебе две летние группы. Утешительный приз. Можешь повкалывать на них лето, а потом – до свидания.

Тяжелые времена многому учат, смирению в том числе. Мне нельзя забывать, что моя маленькая дочь еще поправляется после родовой травмы, что моя жена тоже до сих пор нездорова, что на лечение и на девушку, которую мы наняли в помощь Салли, уже потрачена большая часть наших сбережений. Новость о летних занятиях я воспринимаю с благодарностью. Хоть что-то.

Сид подходит к подоконнику, где кипами лежат бумаги бог знает какой давности, оттиски бог знает до чего малоинтересных статей, библиотечные книги, бог знает насколько просроченные. Его губы прижимаются к зубам. Кажется, сейчас плюнет.

– Сколько рассказов ты написал за год? Три? И все продал. И роман, который сделает тебя знаменитым, – дай срок, немного лет пройдет, и студенты этого жалкого заведения будут его изучать. И минимум две статьи. И сколько-то книжных рецензий. И в антологии поучаствовал. Все это – в свободное время от преподавания с полной нагрузкой. А они бьют тебя по пальцам, чтобы отцепился от их шлюпки. И знаешь почему? Ты – угроза для бездарей. Они не терпят соседства ни с чем выдающимся: сразу видно, чего они стоят. Твоя энергия, твой талант – это бомба у них под кроватью. Половина исполнительного комитета заканчивала тут колледж, магистратуру, аспирантуру, потом их брали тут в преподаватели, в других местах они никогда не работали. Они вросли, закоснели, они ленивы и боязливы. Им страшно пускать на кафедру таких, как ты.

Мы оба знаем, что за этими словами стоит не убежденность, а дружеская верность и огорчение. На этой кафедре не меньше компетентных преподавателей, чем на любой другой, с какой ему или мне приходилось иметь дело. Я его понимаю: он имеет в виду, что времена тяжелые и стать жертвой на сей раз выпало мне. Но слышать, что со мной обошлись несправедливо, все равно утешительно.

– Запомни эту речь, – говорю я ему. – Я, может быть, захочу услышать ее еще раз. Я, может быть, захочу из нее цитировать. А как у Дэйва дела?

– Так же, как у меня: продление. Они хитрые. Если продержат человека семь лет, то, по правилам Американской ассоциации университетских профессоров, должны будут взять его на постоянную должность, пусть даже у него нет ученой степени. Поэтому дольше шести лет никого держать не будут.

– Нет-нет. Вы с Дэйвом унаследуете эту кафедру. А Эда ждет его должность в Джорджии. Как у Эрлиха?

– Выгоняют. Следующий год последний.

– Надо же! Как меня. Он будет вне себя. Столько просидел над греческим! Столько задниц перецеловал! А Хаглер?

– Выгоняют. Тоже последний год. И теперь наймут вместо вашей троицы троих новых, дешевых, жадных до работы преподавателей низшего разряда. Пройдет три года – пошлют их подальше и начнут все сначала.

– Оставили, значит, только тебя и Дэйва. Что ж, это честь.

– Сомнительная.

Я его понимаю. Если бы со всеми нами обошлись одинаково, он мог бы радоваться. Но его предпочли большинству его друзей, включая тех, кому он благородно отдает превосходство над собой, и он не видит такому фаворитизму причины, помимо своего богатства, да еще, может быть, общественной и светской активности своей жены. Большой радости это ему не доставляет.

Он беспокойно поворачивается и толкает оконную раму; она подается, скрипя и пыля. В комнату плывет нежный, мягкий, ароматный весенний воздух. Он стоит у окна и дышит. Свежий воздух – лекарство для него; весна – это стремление, тяга; его автоматическая реакция на все, что напрягает, томит, – ходьба, бег, коньки, лыжи, что-нибудь дающее выход энергии.

– От всего этого меня тошнит неимоверно, – говорит он. – Что ты делаешь после занятия, которое в час?

– Я его отменил. Буду проверять работы.

– Чуешь, какой запах идет из окна?

– Мне нет разницы.

– Врун несчастный, вот ты кто. Тебя тянет наружу не меньше, чем меня, просто у тебя силы воли больше. Как смотришь на то, чтобы поплавать под парусом?

– Откуда яхту возьмем?

– Университетский клуб дает напрокат.

– Сид, я был бы счастлив, но, если я не проверю эти работы сегодня днем, придется проверять их вечером и завтра, и это отвлечет меня от рассказа, который я пытаюсь написать. А рассказ мне нужен. Сейчас – тем более.

Он смотрит на меня, крутя шнур жалюзи, и я читаю его мысли. Он разочарован, что получил только продление, и в то же время страшно огорчен, что ему продлили, а мне нет. То, что его предпочли человеку, которому он симпатизирует и которым восхищается, – это удар по всей его системе ценностей. Я не знаю больше никого, кто с таким трудом мирился бы со своим благополучием.

– А как голосовали? – спрашиваю я. – Майк не говорил? Голосовал кто-нибудь за твое повышение? Или за то, чтобы меня оставить? Есть кто-нибудь, кому мы должны быть благодарны?

– Да, конечно. Майк не сказал, но ты же понимаешь, что многие за тебя. Сработал заговор тихих и замшелых.

– Которыми мы все рады были бы стать.

– Говори за себя. – Он делает круг по кабинету, звеня мелочью в кармане, и возвращается к окну. – Ну так как? Всего на пару часов. Давай я позвоню Чарити и попрошу ее забрать Салли и встретиться с нами у причала. Сможет девушка, которую вы наняли, на два часа остаться с ребенком?

– Она может все, кроме кормления грудью.

– Тогда пошли.

Я колеблюсь всего секунду – и даю слабину. Почему, собственно, нет? Какая польза от того, что я работаю каждую минуту?

– Может быть, мы все утонем, – предполагаю я вслух. – Тогда они пожалеют. Кого еще они найдут на летние занятия?

Наэлектризованные, раскрепощенные, уже в лучшем настроении, спускаемся по лестнице и идем по главному коридору Баском-хилла. Большей частью, сколько я по нему ходил, тут пахло паровым отоплением, сырыми полами, нагретой краской батарей, влажной шерстью пальто, и всякий раз, когда, открыв входную дверь, в проеме зябко ежился студент, коридор проскваживало ледяным воздухом. А сейчас дверь отворена, и по коридору веет сладким, соблазнительным ветерком. Снаружи на крутом травянистом склоне там и тут сидят студенты в одних рубашках и студентки в летних платьях. От места, где мы вышли, в разные стороны, спускаясь дугами, идут дорожки, как меридианы от Северного полюса. Под деревом профессор-курица кудахчет кружку собравшихся вокруг учеников-цыплят.

Весна как весна, пора надежд. Отгораживаюсь от горечи изгойства, заметаю в дальний чулан сознания неустроенность и тревогу, которые будут теперь с нами, пока я не найду в пустыне Великой Депрессии что-нибудь, чем нас обеспечить. Заметаю все это в чулан вместе со злостью, с раненым тщеславием, с уязвленным самолюбием и с угрюмой арифметикой, за которую мне скоро придется засесть. С застенчивым пафосом повторяю себе слова, которые в свое время в более жестком регистре произнес в Альбукерке, в обстоятельствах куда более мрачных, – слова англосаксонского стоика: “Перенес то – перенесу и это”.

Почти жизнерадостно, повесив ненужные куртки за спины на крючки согнутых пальцев, спускаемся с Баском-хилла к зданию клуба. На полпути спрашиваю его:

– Чарити знает?

– Нет еще.

– Салли тоже. Будем им говорить?

– Сначала покатаемся. Зачем портить им настроение?

– Тем, что тебя оставили, ты Чарити настроения не испортишь.

– Она согласна только на успех, а какой же это успех? Она ненавидит патовые ситуации. И ей испортит настроение то, как они с тобой обошлись. Мне это портит все на свете. Без тебя и Салли тут пустыня останется.

Я не привык к таким откровенным проявлениям дружбы. Как и его восхищение, его симпатия и радует меня, и смущает. Я не знаю, что сказать. Ничего не говорю.

День ветреный, небо на западе облачное, но над головой ясное. Наша яхта – тяжелая, широкая плоскодонка. Я сижу впереди у мачты, Сид у румпеля, женщины на банке посередине. Ветер треплет светлые волосы Сида, он отгребает от причала кормовым веслом. Я делаю с кливером то, что он мне велит. Потом делаю то, что он велит, с гротом. Идем против волны длинным северо-восточным галсом. Сижу на спасательном круге, прислонясь спиной к мачте, и смотрю на наших сияющих жен.

– Кое-кому пришла в голову отличная идея, – говорит Чарити. – Чудесно, правда? Быть на воле, и не беременной, и свободной!

Беременный новостью, которую сообщил Сид, я радуюсь, что они ничего не знают. Обе выглядят очень счастливыми. В платках, завязанных под подбородками, они напоминают девушек из хора крестьянок в русской опере. Того и гляди, кажется, мы запоем и запляшем под балалайку. Чарити – высокая, эффектная. Салли ниже ростом, темнее волосами, тише. Одна ослепляет, другая греет. Через пару часов мне понадобится сочувствие, но сейчас мне нравится, как меня омывает ветер.

– Что это за башни? – спрашивает Салли и кивком показывает вперед. Оборачиваюсь, смотрю. За дальним берегом, среди загородной зелени, – группа высоких зданий.

– Камелот? – высказываю догадку.

– Психбольница, – говорит Сид поперек ветра.

– Та, куда Уильям Эллери отправил жену, когда она сошла с ума?

– Та самая.

Говорим про владельца кабинета, где я работаю, про его поистине трагическую жизнь, про его талант, про его нелепые поступки, амбиции, претензии. В годы расцвета он, видимо, был что-то особенное. Вот так плывешь, говорю я, по озеру под парусом, и вдруг он тебя нагоняет, перемещаясь на спине в шлеме из кабаньих клыков, орлиный нос режет воздух, ветер подхватывает летящую из его уст англосаксонскую похвальбу. Сид, верный себе, рассуждает: не приобретет ли когда-нибудь в будущем это светлобурное озеро благодаря Уильяму Эллери поэтическую и легендарную ауру, подобную той, какую Вордсворт и Кольридж подарили Озерному краю или какую Дорсет получил от Харди? Мы соглашаемся, что место становится местом в полном смысле слова, когда обзаводится своим поэтом.

– А я уверена, что Мендоту прославишь ты, – говорит мне Чарити. – Когда ты что-нибудь про нас тут всех напишешь? Мы не соблазняем тебя как тема?

– Дай мне время.

Которого мне как раз-таки не дают. Увы, озеро Мендота, ты никогда не узнаешь, чего тебя лишили.

Под крепчающим и переменным ветром озеро пробуждает в нас другую ассоциацию. Двумя годами раньше А.А. Ричардс, который вел тут занятия как приглашенный профессор, примерно в это время года поплыл под парусом, как мы сейчас, с напарником из здешнего преподавательского состава. Они перевернулись, и спасатели на пристани клуба заметили это не сразу. Когда они добрались до перевернувшейся лодки, Ричардс все еще цеплялся за нее, и, словно чтобы сохранить значение значения[49], они спасли его. Но висконсинский профессор отцепился и утонул.

Опускаем руки за борт нашего неповоротливого корыта и соглашаемся, что вода очень холодная – лед сошел всего несколько недель назад. Как долго может оставаться в живых человек в такой воде? Десять минут? Полчаса? Час?

Идем галсами, пригибаясь под поворачивающимся туда-сюда гиком. Сид очень занят, потому что судно слушается плохо, а ветер дует, кажется, со всех сторон. Солнце спряталось, и день перестал быть теплым. Небо на западе полно сизых туч, больничные башни на северном берегу не видны за серыми полосами дождя. Встав против ветра, мы едва движемся. Парус полощется. Сид сдавленно кричит: “Ради бога, не так круто к ветру!” Гик с парусом поворачивается, мы медленно, тяжело меняем галс.

Салли находит взглядом мои глаза. Хотя от ветра у нее на щеках появились пятна румянца, она все еще бледная – сказывается анемия после тяжелых родов, и она питается печенкой, шпинатом и тому подобным. Сейчас ей явно не по себе. Ее лицо отрезвляет меня, бросает упрек моему упоению мрачноватым освещением и прямым, рискованным соприкосновением со стихиями. Пытаюсь вложить в ответный взгляд несколько успокаивающих доводов. Наше судно – плоскодонка, оно непотопляемо; Сид – опытный яхтсмен; переворачиваются только недотепы вроде А.А. Ричардса. Понимаю, она надеется, что я предложу повернуть назад, но этого я сделать не могу. Командует плаванием Сид. Ему решать, когда нам двигаться к берегу.

И тут Чарити своим чистым голосом, чистым и высоким, как звук камертона-дудки (в кризисных ситуациях или когда ей нужно привлечь внимание всех, она всегда начинает с высокой ноты, точно запевает песню), восклицает:

– Сид! Сид! Слишком ветрено становится. Поворачивай.

Он бросает взгляд на небо.

– Всего-навсего небольшой шквал. Он скоро кончится.

– Нет. Идем к берегу. Прямо сейчас.

Тон у нее абсолютно безапелляционный. Только я, сидя лицом к корме, вижу сопротивление, зачаток бунта в его лице. Но он послушно готовится к маневру. “Головы вниз! Поворачиваем”. Пригибаемся, над головами медленно проходит увесистый гик. Ветер, такой же резкий, как голос Чарити, теперь дует мне в другую щеку, и судно слушается так же неохотно, как Сид.

Слева и впереди, пока мы с трудом пытаемся идти почти против ветра, вижу зеленый берег, университетские здания на Баском-хилле и вокруг, Обсерваторский холм с лыжным трамплином, похожим на скелет. Пристани не вижу, потому что она низкая и смотреть мешают брызги и приличной высоты волны. Задаюсь вопросом, видят ли нас спасатели на берегу.

Лодка не хочет плыть так круто к ветру, и Сиду приходится немного увеличить угол. Ветер хлещет нас и пихает, паруса наклоняются, судно еле движется, как упирающаяся собака на поводке. Борта ходят ходуном, волны с разбега шлепаются о них, мы нервно раскачиваемся для балансировки. Женщины застегнули пальто до подбородка. Под решетчатым настилом на дне плещется вода.

Вдруг, словно кто-то открыл кран, начинается дождь. Вот я, взглянув на небо, вижу сизые грозовые тучи над головой – и в ту же минуту на нас обрушивается сильный ливень, который почти сразу переходит в град. Закрываем головы руками. Это длится всего пару минут; вижу, как град лупит по воде за кормой и по правому борту. Затем, почувствовав, что ноги у меня мокрее, чем все остальное, опускаю глаза и обнаруживаю, что настил теперь плавает в воде. Столько набралось за такой короткий дождь? Нахожу банку из-под кофе, начинаю вычерпывать воду.

Я сижу лицом к Салли и Чарити, смотрю на них. Они жмутся одна к другой на мокрой банке, кутаясь в пальто. Салли бросает на меня болезненный, стоический взгляд. Чарити кричит с бодрым негодованием:

– Чертова погода! А как весело все начиналось!

Налетает порыв ветра, борт глубоко проваливается, нас обдает брызгами. Не похоже, чтобы благодаря моим усилиям воды на дне убыло, ноги у меня в воде. Кричу Сиду:

– Как по-твоему – может, я опущу парус?

Женщины – они сидят с подобранными под себя ногами и смотрят прямо перед собой, как будто даже движение глаз может нас опрокинуть, – истолковывают мой крик по-разному. Салли явно слышит в нем признание серьезности положения и тревожится еще сильней. Чарити воспринимает его как вызов своей ведущей роли:

– Нет! Лучше идти, как шли, так безопасней.

Я продолжаю смотреть на Сида. Сильно подозреваю, что возражение Чарити проистекает не из опыта хождения под парусом, а из чтения морских историй капитана Марриета. Но от Сида помощи никакой. Его мнением пренебрегли до того, как он успел открыть рот. Пожимает плечами, и только. Моя заледеневшая рука с кофейной банкой снова начинает работать, но ветер ведрами забрасывает воду обратно в лодку.

Вопреки моим стараниям вода в ней прибывает. Оглядываюсь в надежде увидеть берег и пристань ближе, и меня поражает, как низко мы теперь сидим в озере. Судно не едет по волнам верхом, не взбирается на них, а грузно их пропарывает, его словно тянет вниз. Кромка борта указывает на дно озера в четверти мили перед нами.

Хватаю два спасательных круга, на которых сидел, и бросаю один Салли, другой Чарити. Успеваю освободить парус от талрепа, и он обвивается вокруг меня, мокрый, холодный. В воде, которая уже доходит мне до икр, плавает еще один спасательный круг, и я через голову Салли кидаю его Сиду. Судорожно озираясь, нахожу глазами последний, хватаю его. Сид стоит на корме, рука на румпеле, взгляд устремлен на зарывающийся нос. Женщины тоже встали, готовые прыгать. Я кричу Салли: “Не тут, с высокой стороны! С высокой!” Но уже поздно. Мы кренимся на борт, нос погружается в воду, мачта плюхается на волны, и мы в ледяной воде.

Это не приключенческий роман, и щекотать нервы читателя спустя столько лет после события мне почти нечем. Мы все, ясное дело, выжили. Героизма не было. Каждый вел себя как надо.

Когда после шока погружения я, задыхаясь, вынырнул с выпученными глазами, я увидел, как Салли в своем затрудняющем движения пальто пытается освободить секцию настила, за которую держится, от паруса и спутанных снастей. Я начал огибать мачту, чтобы добраться до нее, но Сид успел раньше меня. Потом подплыл и я, и мы втроем, держась за настил, перебрались к наветренной стороне перевернутого судна, за которую крепко цеплялась Чарити. Мы привязались к корпусу лодки и стали ждать помощи.

Она не приходила, казалось, убийственно долго, хотя на самом деле прошло, думаю, максимум десять-двенадцать минут. С ревом подплыла моторка “Крискрафт”, описала дугу, и нас, бросая конец, по одному подтягивали к борту, как пойманных рыб, женщин первыми. Поднимая нас на палубу, синих, дрожащих, с онемевшими конечностями, спасатели с деморализующей небрежностью говорили: “Спускайтесь вниз. Не мочите койки”.

В крохотном кубрике мы жались друг к другу, мокрые, застывшие, едва способные вымолвить слово. Чарити скептически проговорила:

– Не… мочить… койки? Что это за… спасатели… такие? Где их… бочонки… бренди? Черта с два не мочить… их койки!

Она упала на койку вдоль правого борта, натянула на себя одеяло и жестом позвала Салли лечь рядом. Приглашение приняли мы все, мы сбились в одну холодную кучу, как первые колонисты Новой Англии, в то время как моторка, ревя и прыгая по волнам, несла нас к безопасности.

Вот она замедлила ход, повернула, стукнулась бортом о причал. На глазах у двух-трех десятков зевак мы, ковыляя, вышли на берег, босые, в одеялах и в хлюпающей одежде. Окинув нас профессионально невозмутимыми взглядами, спасатели смягчились и не стали требовать отдать одеяла.

– А лодка? – повторял Сид. – Я ее взял напрокат. Что мне теперь…

– Мы о ней позаботимся. Приходите завтра.

Мы поспешили в машину Лангов, слишком замерзшие, чтобы беспокоиться о лодке и одеялах, до того замерзшие, что едва могли двигаться. Вероятно, нам угрожала бóльшая опасность, чем мы думали. В наши дни врачи принимают переохлаждение всерьез, а уж кто-кто, а мы переохлаждение испытали. Мы залезли в “шевроле”, и Сид отвез Салли и меня домой. “Грейтесь”, – пробормотали они нам, стуча зубами, и уехали. Мы обошли дом и спустились в наш подвал.

Нас встретила наша работница Эллен с вовсю орущей Ланг на руках.

– Боже мой, вы что, перевернулись?

– Эллен, пожалуйста, ванну с горячей водой! Побыстрее!

Эллен начала было передавать Ланг матери, но Салли была слишком потрясена, мокра и холодна.

– Не сейчас, позже. Ванну, ванну.

Пока Эллен хлопотала, мы, сидя на кровати, стаскивали с себя промокшую непослушную одежду. Купальные халаты ожидаемого сибаритского наслаждения не принесли, я своего даже не почувствовал. Нас трясло. В ванной вопли Ланг заглушали плеск набирающейся воды.

– Готово, Эллен? Если нет, оставьте, пусть течет, дальше мы сами.

Эллен вышла с безутешной багроволицей Ланг на плече. Мы протиснулись мимо них в наполненную паром ванную, закрыли дверь, скинули халаты.

– Осторожно, – сказал я. – Ты ничего не почувствуешь. Можешь ошпариться.

С опаской, щупая воду, мы влезли в ванну и, сев лицом друг к другу, погрузились по подбородки. От горячей воды, которая вначале не породила никаких ощущений, в кисти рук и ступни, постепенно набирая силу, входила ломота. Мы стали красные как вареные раки, дрожь начала утихать, мало-помалу приходило блаженство. Мы улыбались друг другу, качали головами.

– Едва спаслись.

– Я думала, мы пропали.

– Как сейчас чувствуешь себя?

– Даже пальцем шевельнуть не хочется.

– Лежи, отогревайся.

Мы лежали и отогревались, но недолго. В спальне Ланг не умолкала ни на секунду. Довольно скоро Эллен неуверенно постучалась в дверь.

– Миссис Морган!

– Что? Она голодная, да?

– Почти час как пора было кормить. Я не могу ее унять.

– Принесите ее сюда. Нет, боже мой, не надо! Погодите.

– Я ее принесу, – сказал я.

Я вылез из ванны, накинул, не вытираясь, халат и приоткрыл дверь. Эллен, которая, качала, гладила, успокаивала ребенка, явно было очень интересно, что делается внутри. Она была крупная, добродушная девушка лет восемнадцати, не больше; уроженка Уосо, она, вероятно, считала Мадисон безнравственным и волнующим городом, чем-то вроде Содома и Гоморры.

Я взял у нее ребенка.

– Можете сообразить нам чего-нибудь поесть, Эллен? Мы еще не оттаяли. Что угодно сгодится. Но теплое. Дайте нам еще несколько минут на отогрев.

У меня на плече Ланг понравилось не больше, чем у Эллен. Упитанная, щекастая, явно перекормленная усилиями Салли, сочувствия во мне она не пробудила. Зачем, спрашивается, так орать? Как бы то ни было, я снял с нее подгузник (сухой, как ни удивительно) и опять сбросил халат. Розовый, вздыхающий, растекающийся от удовольствия, я передал ее Салли, шагнул в ванну и удобно сел спиной к кранам.

Трое в ванне. Я смотрел на свою голую дочь, лежащую на груди у моей голой жены. Ланг нашла темный сосок, вопли сменились сосущими звуками, губы заработали, глаза закрылись. Обнаженные в Эдеме, самая настоящая атомарная семья, все розовые, мокрые и теплые, мы лежали в ванне, переплетясь, и спасение было таким недавним, безопасность такой сладкой, что у меня не хватило духу сказать Салли, в каком мы теперь положении.

Я смотрел, как толстые пальчики Ланг мнут мягкую грудь Салли, как губы делают свое питательное дело. Салли подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Мы улыбнулись друг другу глупо и благодарно. Я вдвинул ступню между ног Салли и прижал к ее промежности наподобие велосипедного седла.

Мы вылезли наконец из ванны, Эллен взяла Ланг, отнесла в котельный отсек и уложила спать; мы сидели в нашей кухоньке, ели что-то вроде гуляша и пили горячий чай, положив в него варенье на русский манер. Стук в дверь. Салли подскочила и метнулась было в спальню, но поздно. Дверь открылась, и вошли Сид и Чарити.

Они остановились в дверном проеме, оглядывая обстановку: мы в купальных халатах, остатки ужина, общий беспорядок в нашей тесной норе.

– Слава тебе, господи! – воскликнула Чарити. – Вы в норме! Мы бы не простили себе, если бы вы не были. Вам было когда-нибудь так приятно согреваться?

– Мы влезли в ванну с кипятком и превратили его в лед, – сказал я. – Что вас выгнало из дому? Вам бы лежать в постели с грелками. Мы как раз о чем-то таком подумывали.

У меня – и, несомненно, у Салли тоже – на уме было вот что: сколько же нужно дружеской заботливости, чтобы в такой момент одеться, сесть в машину и поехать через город к нам! Способны ли мы на такое? Я не был в этом уверен. Нет, точно не способны. Мы не побеспокоились о них так, как они о нас.

– Мы согрелись – и все, как будто ничего не было, – сказала Чарити. – Но что за вода – просто парализующая! Я думала только про А.А. Ричардса и какой будет ужас, если кто-нибудь из нас отцепится от лодки. А когда Сид сказал мне, как поступила кафедра…

Она осеклась. Салли смотрела на нее.

– Ох!.. – произнесла Чарити и точно так же, как Сид сегодня днем у меня в кабинете, стукнула себя по лбу основанием ладони. Семейный жест. – Какая же я дура! Ты не знала. Ларри тебе не сказал.

– Она имеет право знать, – сказал я ей и обратился к потрясенной, помрачневшей Салли. – Да, меня выставили. Но мне дали летние занятия, так что время у нас есть. Сиду продлили, Дэйву тоже, так что Бог существует. Если бы мне не так сильно хотелось согреться, я по великолепному примеру Лангов отправился бы за шампанским. Как насчет чая? Садитесь. Сейчас я вам место освобожу.

Говоря, я принялся убирать какие-то бумаги и свой портфель с кушетки; но, когда я обернулся, они все еще стояли где стояли. Салли готова была заплакать, Чарити и Сид были полны горького сопереживания.

– О, черт, – сказала Салли. – А я надеялась…

Я обнял ее одной рукой. Наконец мы все уселись.

– Что будешь делать? – спросила Чарити.

– Не знаю. Разошлю письма куда только можно. Может быть, где-нибудь в последнюю минуту откроется вакансия. Они все усложнили тем, что так долго тянули. Где собирались кого-нибудь нанять, уже наняли.

– Но ты так много сделал! У тебя такой послужной список! Как они ухитрились не понять, с кем имеют дело?

Боясь, что испущу жалобное блеяние, я постарался подавить жалость к себе. Я был согласен с Чарити: со мной обошлись несправедливо. И при этом, кажется, я смутно сознавал, что ее руководящие советы Сиду были правильны. Поэзия ничего ему не даст на этой кафедре. Если он хочет получить тут прочное место, он должен делать то, чего требует система. Если бы я вел себя так, я почти наверняка получил бы еще как минимум пару лет.

– А, к дьяволу, – сказал я. – Что-нибудь да получится. Роман разойдется миллионным тиражом. Нашу антологию возьмут на вооружение в Техасе, и мы будем отправлять ее туда вагонами. Я увезу Салли на Виргинские острова, и там мы будем жить на кокосах и бананах, продавать мою писанину задорого, почти ничего не тратить и совсем ничего на себе не носить, кроме густого загара.

– Не вздумай делать ничего подобного, – сказала Чарити. – Я убеждена, что это временно. Ты слишком ценен, чтобы надолго остаться без работы, и мы слишком тебя любим, чтобы распрощаться с тобой навсегда и отпустить тебя на какой-то дикий берег. Сид! Не пора ли сделать наше предложение?

Он сидел на нашем единственном стуле, мы трое – напротив него на кушетке. Он положил локти на колени, сплел пальцы и подался вперед. Посмотрел на Чарити ради подтверждения или поддержки, его преподавательские очки блеснули.

– Я вставлю свое слово, если услышу хоть малейшее возражение с их стороны, – сказала она.

– Значит, так, – промолвил Сид. – Вы сделаете нам огромное одолжение. Мы сейчас это обсудили за едой, нам обоим это пришло в голову одновременно. Прежде всего: у вас есть договор об аренде этой квартиры?

– Только до первого июня. Но можно продлить.

– Не надо продлевать. Потому что мы на все лето уедем в Вермонт и наш дом будет пустовать. Приглашаем вас в него переселиться.

Мы с женой переглянулись. У каждого в глазах был вопрос, но не было ответа.

– Нет никакого смысла платить за жилье, когда наш дом будет к вашим услугам, – сказала Чарити. – Прошлым летом в нем жили Хаглеры. Нам самим лучше, если в нем кто-то будет. Можешь косить лужайку, если совесть заест. Но не вздумай чистить камин! Джордж Хаглер оказался до того образцовым жильцом, что решил оставить дом в безупречном состоянии и выкинул всю золу, которую Сид копил полгода. Но ты не должен ничего такого делать. Просто живи себе и не пускай в дом бродяг.

– А ваш новый дом? Будете с ним продолжать?

– Не знаю, – начал было Сид, но Чарити его перебила:

– Конечно, будем продолжать. Отсрочка повышения нас не пугает. Но сейчас не о новом доме идет речь, а о старом. Присмотришь за ним ради нас?

– Чарити, – проговорил я. – Сид… – И наконец: – Салли?

– Ты там напишешь шесть рассказов и еще один роман, – сказала Чарити. – Когда в комнате станет грязно, переходи в следующую. Два месяца спустя одна чистая все равно будет оставаться.

Окинув взглядом наш подвал, я не мог не засмеяться.

– Салли лучшая хозяйка, чем кажется, а я не такой уж грязнуля, – сказал я. – Вы нас застали врасплох. Мы только-только поднялись из озера Мендота, как та таинственная волшебная рука, “покрытая парчой венецианской”[50], и немного накапали на пол.

Но как способ уменьшить серьезность минуты это не сработало. Никто не обратил на мои слова внимания.

– Вы предлагаете из дружеских побуждений, – спросила Салли, – или вам действительно нужно, чтобы в доме жили?

– Этим вопросом ты дала нам ответ, – сказал Сид. – Нет, не из дружеских побуждений. Мы сами себе оказываем большую услугу. Мы очень хотим, чтобы в доме жили. И не кто-нибудь, а вы. Поэтому известите домохозяина. А теперь – вторая часть нашего предложения. Мы уже спрашивали вас, не хотите ли провести с нами лето на Баттел-Понде. У тебя, Ларри, ввиду сложившихся обстоятельств это не получится, но почему бы тебе, Салли, не взять Ланг и не поехать с нами в Вермонт?

– Ты не так предложил, – сказала Чарити. – Не надо было спрашивать, почему бы ей не поехать. Нет никаких причин не ехать. Это – идеальное решение. Не вижу ни единого разумного возражения. За детьми там будет смотреть наша обычная няня, она чудесная, с четырьмя она управится так же легко, как с тремя. Салли там побездельничает и наберется сил. Будем купаться, гулять, изучать папоротники, устраивать пикники на Фолсом-хилле, читать стихи на веранде, слушать музыку, танцевать кадриль и просто разговаривать у костра. Роскоши там никакой нет, простая, здоровая, незатейливая жизнь. Ларри придется остаться тут и страдать, но когда у него кончатся занятия, он может к нам присоединиться. Куда бы вам ни пришлось отправиться на следующий учебный год, вы можете отправиться туда из Вермонта с таким же успехом, как из Мадисона. Просто скажите да, и мы будем счастливы. Не так будем мучиться из-за того, что взяли вас поплавать и чуть не утопили.

Ну как с такими людьми быть? Я сказал:

– Вы превзошли себя, как это ни трудно. Что ты думаешь, Салли?

– Думаю, что не должна оставлять тебя одного. Ты будешь слишком много работать.

– Он так и так будет, где бы он ни был, – заметил Сид.

– Вы только представьте, как летний отдых поправит здоровье Салли, – сказала Чарити.

Они настаивали и нажимали, причем в такой момент, когда нам по идее должно было бы хотеться побыть вдвоем, самим разобраться со своими тяготами. Они хотели выразить симпатию и солидарность, облегчить удар, который нанесла нам кафедра, сделать для нас что-то в возмещение, поделиться своим богатством и удачей.

От пара в ванной волосы Салли слегка закурчавились, но нестойкий румянец уже уступил место ее обычной анемической бледности. В смущении она закрыла лицо руками и тут же их опустила.

– Ты хотела бы? – спросил я.

– Ты справишься один?

– Если бы я не мог прожить в палаццо Ланг, меня следовало бы отдать в приют для умалишенных.

– Тебе, может быть, легче будет писать без кричащего ребенка рядом – как ты думаешь? Сколько это продлится? Месяца два?

– Ну, все ясно, – сказал я Сиду и Чарити. – Она хотела бы. По-моему, это будет для нее чудесно, лучшего и выдумать нельзя. Я же удовольствуюсь жизнью в палаццо на правах простого герцога. Принимаем предложение с радостью. Но нам вряд ли когда-нибудь удастся отплатить вам за такую доброту.

– Великолепно!

У Чарити так расширились глаза, что белки виднелись по всей окружности радужных оболочек: одно из забавных лиц, какие она делала, когда что-то доставляло ей особое удовольствие. Она обняла Салли, потом наклонилась в другую сторону и обняла меня. Я попытался чмокнуть ее в щеку, но поцелуй вышел смазанный. Она вообще не очень-то позволяла себя целовать. В последнюю секунду поворачивалась, превращая неподвижную цель в подвижную.

– А насчет “отплатить”, – сказала она мне с упреком, – друзья не должны ни за что отплачивать. Дружба – самая эгоистичная штука на свете. Мы с Сидом сейчас сидим и облизываемся. Мы получили от вас все, чего хотели.

Да, получили. И еще они получили нашу пожизненную благодарность – хотя играть какую-либо роль в наших отношениях они бы ей ни за что не позволили. Есть новомодная теория из числа тех психоаналитических перекосов или полуправд, что начинают расти, как поганки, когда умственное начало заражает собою чувства. Она гласит, что мы сильней всего ненавидим тех, кто больше других для нас сделал. По этой принижающей, умаляющей человека теории, благодарность – гноящаяся рана. Да, когда благодарности требуют, это иной раз так. Но Ланги вместо того, чтобы требовать благодарности, настаивали на том, что их щедрость эгоистична; как мы могли после этого их не любить?

Мы расположились к ним с первого же знакомства. А теперь, после дня кораблекрушения, мы их полюбили – и не важно, что порой это была любовь вопреки чему-то в себе и в них. Я не мог сказать им про нее тогда. Да я и не уверен, что Салли или я были когда-либо способны на такое признание, хотя любовь должна была проявляться и без слов.

На всякий случай говорю им о ней сейчас.

11

Однажды утром в начале июня у меня на глазах “шевроле”-универсал Лангов вместил всю компанию: троих взрослых, двоих младенцев в корзинках на заднем сиденье и двоих беспокойных малышей в полотняных “гнездах” на среднем. Сочувствуя Сиду, приговоренному везти эти ясли два с половиной дня, я помог Чарити усесться спереди, а Салли сзади, между двумя корзинками. Ради душевного равновесия они с Чарити договорились каждый час или два меняться местами.

Только когда Салли откинулась на спинку и оказалась вне досягаемости, я осознал, что мы расстаемся первый раз с тех пор, как познакомились. Вот она сидит в полутьме, моргая и улыбаясь. Эвридика. Черт…

Я просунулся далеко вглубь салона поцеловать ее, поцеловал Ланг в корзинке, потрогал пальцем пухлый кулачок Дэвида Хэмилтона Ланга и отступил назад. Машина тронулась и поехала, махая высунутыми в окна руками и крича мне разными голосами что-то уже неразборчивое. И вот я один-одинешенек на Ван-Хайз-стрит. Недолго думая, я отправился в кабинет Сида, “как пес возвращается на блевотину свою”, и начал новый роман.

Через пять дней пришло первое письмо. Потом они приходили регулярно, четыре или пять в неделю, и были они так полны счастья, что я перестал жалеть Салли и начал жалеть себя, оставшегося в мрачном Мадисоне, в то время как она блаженствует в Аркадии.

Тамошняя Аркадия была царством великого спокойствия и в то же время порядка. Каждое утро, писала Салли, Чарити полчаса проводила в постели с блокнотом и карандашом, и, когда она вставала, день уже был расписан. Созидательное фантазирование – так она это называла. Грудной ребенок и двое детей постарше, полагаю, любую женщину могут заставить планировать дни, но Чарити и без всяких детей планировала бы их со строгостью не хуже монастырской.

Помимо семейных обязательств, которые распространялись не только на ее семью как таковую, но и на два десятка теть, дядей, двоюродных, троюродных и свойственников, она была предводительницей волонтеров и королевой всяческих начинаний. Она участвовала в организации церковных ужинов, аукционов, сельских ярмарок, воскресных вечерних концертов на озере. Придумывала, как отметить детский день рождения, как провести семейный пикник. По пятнадцати раз в неделю связывалась по почте или по телефону со своим архитектором в Мадисоне. Она знала почти всех, кто отдыхал на озере, и принимала дома как знакомых, так и незнакомых.

Во многое из этого Салли оказывалась втянута просто в силу того, что она тоже там была, но чуткая Чарити помнила, что она нуждается в отдыхе – иной раз просто приказывала ей отдохнуть, – и оставляла ей лазейки, возможности избавиться от напряжения, которое создавало положение новичка и гостьи. У Салли едва слезы не наворачивались от теплоты, от непринужденности, с какими ее здесь принимали. Она писала мне, к примеру, вот что:

Ты любишь упорядоченность дня, потому что это признак того, что делается дело. Тебе бы очень понравилась здешняя упорядоченность. Встаем в семь – можно спать и дольше, но никто не хочет. После завтрака Чарити что-то делает по хозяйству (ей бы носить на поясе большую связку ключей), а Сида посылает работать в его кабинет. Она твердо намерена добиться, чтобы он за лето написал нечто такое, благодаря чему университет повысит его следующей весной и пожалеет, что не повысил этой. Она командует им немилосердно. Он ворчит, но слушается. Потом няня Викки забирает всех четверых детей в игровую, а я иду на веранду, сажусь и пишу тебе письмо.

Позже сегодня может пойти дождь, но сейчас ясно и тихо. Озеро внизу – идеальное зеркало с перевернутым отражением того берега, причала Эллисов и их лодочного сарая. Я только что видела седую голову Джорджа Барнуэлла Эллиса, идущего по тропинке в свою хижину-кабинет, и чуть ли не слышу, как тетя Эмили говорит: “Ну вот, теперь он не путается под ногами, можно заняться дневными делами”. Они с Чарити очень похожи. Не такие, как я. Если бы ты был тут, и я отправила бы тебя в твою хижину-кабинет, и ты бы пошел, то мне мигом захотелось бы за тобой увязаться.

Перед ланчем мы все купаемся, а после еды спим или читаем. После трех в погожие дни играем в теннис или гуляем. Если идет дождь – читаем или слушаем пластинки. Ужины тут веселые, непременно кто-нибудь да придет, и почти всегда кто-нибудь интересный. Вчера это был дядя Ричард, бывший посол, а сейчас президент издательства “Финикс букс” в Бостоне. И Камфорт, сестра Чарити, с мужем Лайлом Листером. Камфорт необычайно миловидна, а Лайл один из самых замечательных молодых людей, какие бывают. Вы бы с ним подружились. Он биолог, родом из Аризоны, а работает по всему миру. Они с Камфорт поженились сразу после того, как он получил докторскую степень в Йеле, и прямиком отправились на Аляску – на самый север, в Пойнт-Хоуп, и жили среди эскимосов чуть ли не в иглу. Если верить тете Эмили, они два года питались только тюленьим жиром, а сама Камфорт мне рассказывала, что у них не было уборной, только ночной горшок, и иногда было так холодно, что прежде, чем выплеснуть содержимое, надо было его разморозить на плите. У нее даже это звучит как приключение.

Сейчас он уже не занимается арктической флорой и перешел на растения, которые приспособились не к холоду, а к засушливому климату. Он только что провел несколько месяцев в Ливии и рассказывает массу интересного про пещеры с изображениями людей и животных по всем стенам, про каменистую пустыню, где ветер гоняет камни, как мячики для гольфа, а приглядишься – и видишь, что каждый камень – орудие, оставшееся от неолитической цивилизации, которая погибла тысячи лет назад. Клятвенно заверяю: его одежда пахнет дымом от верблюжьего кизяка. Камфорт глаз с него не сводит. Она так счастлива, что мне завидно.

Он был в центре внимания, но дядя Ричард, конечно, тоже впечатляющая личность: держится внушительно, с достоинством, но в глазах проскакивает искорка, и есть в нем что-то домашнее. Естественно, я сказала ему про твой роман, и он хочет с тобой познакомиться. Увы, он, как и Лайл, не вполне приучен к правилам поведения, которым требует следовать Чарити. После ужина мы перешли в гостиную, Чарити объявила, что сейчас будет музыка, Сид поставил “Форель” Шуберта, но дядя Роберт и Лайл продолжали разговаривать про будущую книгу о древних цивилизациях Сахары и о привычных к сухому климату растениях, которые давали пищу этим людям и их животным. Уже звучит музыка, мы все сидим чинно, положив руки на колени и почтительно опустив глаза долу, а эти двое по-прежнему ведут беседу. Чарити им: “Дядя Ричард! Лайл! Ну как можно!” Они притихли, но им не очень это понравилось. А я вспомнила вечер, когда она призвала к порядку вас с Марвином Эрлихом. Я думаю, она и Франклину Делано Рузвельту сделала бы замечание, если бы он не соблюдал тишину во время музыки.

Этих обитателей форпоста культуры в сельской глуши я мысленно сравнивал с британцами, которые остаются британцами в заморской колонии. С большинством этих людей я еще даже не был знаком, но меня уже к ним тянуло, точно домой. Детали, вызвавшие у Салли изумление – жесткие кровати, жесткие стулья, грубо обработанные стены, простое мыло, никакого алкоголя крепче, чем херес, – не избавляли меня от ощущения, что эта простота куплена задорого и поддерживается сознательно, что эта естественность столь же искусственна, как Малый Трианон, что светская жизнь кипит здесь беспрерывно.

Вычеркивая дни в календарике, я жил депешами из Аркадии. На какое-то время приехала мать Сида, ее поселили в гостевом доме вместе с Салли: самая мягкая женщина на свете, писала мне Салли, настоящая мышка, совсем не такая, какими она воображала себе очень богатых женщин. Она видела теперь, откуда взялись некоторые качества Сида.

Миссис Ланг уехала, но ужины и пикники шли своим чередом. А я – я вставал в шесть и три часа проводил за пишущей машинкой до первых учебных занятий. Пытался писать и во второй половине дня, но, даже голый выше пояса, я плавился от жары Среднего Запада, рука прилипала к лакированной столешнице, от потных пальцев на бумаге оставались пятна. Еще день, еще, еще, еще день, неделя. И почти ежедневно – письмо, сообщавшее, как много я теряю. В те дни, когда не было письма, я умирал. Когда приходило сразу два, я сбегал под дерево и там читал не спеша, ощущая под босыми ногами траву.

Порой какая-нибудь деталь заставляла меня задуматься. Упоминание о полуночном купании, к примеру: холодящий ветерок от Сида. Я несколько дней, помоги мне боже, задавался вопросом, были ли на них купальные костюмы. Я с возмущением и страхом представлял себе это купание нагишом в то время, когда мне приходится вкалывать, несмотря на жару: растолковывать школьным учителям элементы английской литературы от “Беовульфа” до Томаса Харди. Что если, выманив мою жену из безопасных пределов моей досягаемости под предлогом экономической помощи нам и заботы о ее здоровье, этот наш друг злоупотребляет ее симпатией и доверием? Я уже тогда был в достаточной мере писателем, чтобы вообразить все это в красках: любезности, взгляды в глаза, беглые прикосновения, моменты вдвоем на причале или веранде, когда рядом никого нет. О господи…

Будущее меня тоже заботило. Дюжина писем принесла только одну поклевку. Мной заинтересовался лютеранский колледж в Иллинойсе, и не исключаю, что я ухватился бы даже за эту возможность, если бы они прежде всего не хотели получить заверение, что я принимаю сердцем апостольский символ веры и Аугсбургское исповедание и разделяю принципы христианского высшего образования.

Нет работы. К середине августа мы будем на улице. Удручающее время, прожить и забыть поскорей. Жаркое, одинокое, трудовое лето. Нет друзей в городе, кроме Эбботов, а Эд с головой ушел в свою диссертацию. Несколько раз мы пили с ним пиво в университетском клубе – там, где в мае мы с Лангами вышли на берег мокрые до нитки и с водорослями на одежде, – а однажды я ужинал у Эбботов дома. Элис была соблазнительна. Поздно вечером я поцеловал ее у машины, и ее отзывчивость взволновала меня. Диссертационная вдова. Но она не была Салли; честно говоря, этот маленький эпизод так растревожил мое воображение, рисовавшее роман между Салли и Сидом, что я, можно сказать, ударился в бегство. Помимо всего прочего, я симпатизировал Эду с его язвительным взглядом на университетскую среду; жаль только, этот взгляд не помогал мне понять, как выжить вне ее.

Даже бесконечность кончается, если длится всего восемь недель. Однажды поздним августовским утром (оценки были выставлены, прощальные слова – мало кому – сказаны, лишние семейные пожитки Морганов помещены в подвал дома Лангов, пакет с сэндвичами и термос с кофе положены на сиденье машины) я отправился на восток или, вернее, на северо-восток. Я высчитал, что если не стану пересекать озеро Мичиган на пароме, а поеду через Су-Сент-Мари, то сэкономлю как минимум десять долларов.

Было похоже на то, как привезли добрую весть из Гента в Ахен[51]. День мчался галопом, “форд” мчался галопом, мы мчались галопом втроем. Бивер-Дам, Уопан, Фонд-дю-Лак, Ошкош остались позади. Солнце тяжело опускалось на длинные облачные перины, которые сначала порозовели, потом покраснели, потом стали пурпурными. Через Эпплтон я проехал в сумерках, через Грин-Бэй в темноте. Ощущение темного подступающего леса, отходящего на миг ради затерянной фермы или маленького сиротливого городка. И ощущение темной подступающей истории: индейцы в каноэ из древесной коры, канадские вояжеры-мехоторговцы, христианские миссионеры, французы-первопроходцы с империей на уме. Радостно взволнованный ездой по улице американской истории навстречу одностороннему движению, я колесил к истокам республики, к восточным штатам предков-колонистов – в края, которых в моей жизни не было никогда, а в жизни моей семьи – на протяжении трех поколений. И, что еще важней, к Салли и нашему ребенку. Ланг, наверное, меня не признает. В отличие, я надеялся, от Салли.

В Меномини в одиннадцать вечера, когда я проезжал, жизнь едва теплилась. Городок Эсканаба после полуночи выглядел под шипящими дуговыми фонарями таким же мертвым, как тело на столе в морге. В три тридцать ночи американский таможенник в Су-Сент-Мари жестом пропустил меня через ворота, а канадский на той стороне, неохотно покинув свою освещенную комнатку, где на столе, я видел, дымилась чашка кофе, спросил меня, везу ли я огнестрельное оружие или животных, и отвернулся, не успел я открыть рот.

Еще пол-лиги, еще пол-лиги, еще пол-лиги вперед[52]. На чахлый вереск Садбери пролился болезненный утренний свет. Мои нервные окончания были как вросшие внутрь колючие волоски, голова сделалась с тыкву, пальцы стали пузырями, полными воды. В Стерджен-Фолс я остановился у круглосуточного кафе съесть пончик и наполнить кофе опустевший термос, но это не помогло. Заводя мотор, я чуть не уснул, и меня едва хватило на то, чтобы доехать до места, где я мог свернуть на обочину, запереть двери и лечь на сиденье.

Неизвестно сколько часов спустя я проснулся. Кто-то стучал по стеклу. Местный полицейский в широкополой шляпе. Я сел, протер слипшиеся глаза, открыл закисший рот, убедил полицейского, что я не умер, не пьян, не попал в беду и не преступник, с усилием вернул лицевым мышцам подвижность, выпил стаканчик кофе и двинулся дальше.

Оттава – длинная река. Пока ехал вдоль нее, я закончил свой роман, между городом Оттавой и рекой Св. Лаврентия переработал его, у реки Ришелье выбросил его в корзину. Плоский Квебек разочаровал меня, и мне не понравились здешние бесформенные дома, крытые асбестовой черепицей таких цветов, на какие не позарились бы больше нигде. Проделать такой путь ради этого? Между тем дело шло к вечеру. Я не успею послушать музыку после ужина, не говоря уже о самом ужине, не говоря уже о хересе. Уже время ужина, а мне еще ехать полтораста миль.

Я съел последний сэндвич, допил кофе, задался вопросом, не начать ли новый роман, но не смог себя заинтересовать. Вместо этого принялся читать наизусть все стихи, какие помнил, от “Люсидаса” до “Выстрела Дэна Макгрю”, заставляя себя проговаривать все без ошибки от начала до конца. К тому времени, как я истощил запас, я был у Раус-Пойнта на северном берегу озера Шамплейн. Последние мили до границы коротал, считая от ста семерками назад: старался убедить себя, что мозги еще работают.

В Раус-Пойнте мою машину обыскали: багажник, заднее сиденье, переднее, под сиденьями. То ли ожидали кого-то, то ли мой вид не внушал доверия. Поинтересовались, кто я такой и ради чего заехал в Канаду. Долго рассматривали все документы, какие у меня были. В конце концов, украв у меня почти тридцать минут, которые я ценил по сотне долларов за штуку, они пустили меня дальше.

Страшно рассерженный, я помчался на юг через Сент-Олбанс. Уже темнело, но я видел, что местность изменилась. Едва я покинул Квебек, равнина кончилась, и начались холмы, озера, горы, густые леса. Дома, крытые асбестом, уступили место фермерским жилищам, обшитым досками, покосившимся сараям, большим амбарам. В городе я увидел белые фронтоны, зеленые ставни, двери с веероподобными фрамугами, обрамленные подобиями портиков.

Хорошо. Я приободрился, стал зорче смотреть по сторонам. Но крокодиловы челюсти сна не отпускали меня надолго. Дважды после поворота на более узкую дорогу с указателем “Моррисвилл” я просыпался от шороха шин моего “форда” по гравию обочины. После второго раза, встревоженный, остановился и несколько минут бегал взад-вперед в почти полной темноте. Но когда опять сел за руль и поехал, глаза от сонливости не хотели служить. Веки были как гири, дорога ветвилась там, где не было развилок, поворачивала там, где не было поворотов. Встречные фары, светившие в лицо, выводили меня из оцепенения, но секунды спустя я вновь боролся со сном. Я ущипнул себя за руку в чувствительном месте с внутренней стороны пониже плеча. С силой потер веки и широко их растянул. И тут же увидел, что на меня что-то надвигается. Грузовик с погашенными фарами. Удар по тормозам, резкий поворот руля, скольжение шин, сотрясение остановки; один на темной дороге, ничего не видно, кроме придорожного леса – черных елей, мрачных берез.

Пристыженный и напуганный, но напуганный не настолько, чтобы признать себя не способным сейчас к вождению, я поехал дальше. Я не знал толком, где нахожусь: дорожные знаки мало что объясняли, карту при тусклом свете лампочки не разглядишь. Встав на перекрестке, я вышел, и свет фар помог мне сориентироваться. Слава тебе господи, всего семь миль до Баттел-Понда.

В деревне почти в одиннадцать вечера я не мог понять, по какой из двух улиц ехать, и пришлось постучаться в дверь единственного дома, где горел свет. Мужчина в нательной рубашке сказал, что надо проехать вперед одну милю. Я так и сделал; увидел на колесе фургона, среди прочих почтовых ящиков, ящик Эллисов, проехал еще двести ярдов до других ящиков на доске. Увидел разрыв в стене деревьев, повернул налево. На поляне – три машины, среди них “шевроле” Лангов. Я подъехал, остановился, выключил фары.

Теперь куда? Я был в черном лесу, закрывающем небо, тьма такая, что я не видел собственных рук. Сверху, от древесных крон, доносился мягкий шелест ветра. Снова включив фары, я разглядел перила и ступеньки из шиферных плит, ведущие вниз. Погасив огни, я должен был идти к ступенькам вслепую, полагаясь на память глазной сетчатки, а потом спускаться ощупью. Слева теперь угадывался дом: чернота более черная, чем все вокруг. Перемещая руку по стене, я дошел до угла дома; за углом слабый свет из окна в глубине веранды. Через окно я увидел большую комнату с высоким потолком, горящий торшер, силуэты мебели; людей не было. Я прислушался: за еще одним углом, кажется, звучат голоса.

Нащупав ногами одну за другой две ступеньки, я поднялся на деревянный настил веранды, прошел мимо окна к углу и оттуда привыкшими теперь к темноте глазами увидел в рассеянном свете, идущем из дома, три головы над тремя спинками стульев.

Подошвы стукнули по дереву, кто-то встал.

– Кто там? – послышался голос Сида. – Ларри, это ты наконец? Привет!

У меня возникло желание безумно захохотать. Прямо вот катался бы сейчас в радостном исступлении по полу веранды. На своей лучшей латыни ради жены, изучавшей древние языки, я произнес пароль, который был у нас в ходу в Беркли, когда она жила в квартирке над гаражом на Арч-стрит, а я, бывало, приходил поздно, не способный более заниматься и нуждающийся в ласке.

– Cave, – проскрипел я. – Cave adsum. – И, не уверенный, что Ланги понимают по-латыни, перевел ради них: – Берегись, я здесь.

Далее – смутный, расплывчатый промежуток. Видимо, мы поговорили какое-то время. Салли и я, полагаю, сидели рядом и держались за руки. Наверняка Сид и Чарити окружили меня заботой: хересу? сэндвич? пирога? чашку овалтайна[53]? – и наверняка я был слишком опьянен и счастлив, чтобы мне чего-нибудь из этого хотелось. Просто-напросто тем, что добрался, я исполнил свой долг от начала до конца и достиг всего желаемого. Но через считаные минуты я, должно быть, начал сдуваться, и их забота, вероятно, взяла верх.

– Я вижу, ты абсолютно дохлый, – сказала, должно быть, Чарити. – А ну-ка марш в постель! Завтра можем разговаривать хоть весь день. Мы три недели можем разговаривать.

Она, вероятно, вложила нам в руки фонарики, постоянно лежавшие у входной двери для таких гостей, которые забывали, что здесь не город и снаружи темень. Пятьдесят шагов через черный лес до гостевого дома мы, должно быть, прошли обнявшись, неверным шагом, пытаясь идти рядом по тропке, где лучше двигаться гуськом. Там сразу, должно быть, легли в постель и крепко прижались друг к другу, желая большего, чем было тогда в моих силах. И я, должно быть, заснул, так и не осуществив желаемого.

Тихий разговор. Перешептывание. Кто-то стоял у кровати и смотрел на меня с тревогой. Стоявший явно преувеличивал тяжесть моего состояния, и я хотел сказать что-то смешное и успокаивающее, но язык не слушался и я не мог подобрать слова.

Я открыл глаза, повернулся к свету и увидел Салли; она стояла в халате у открытой двери и еле слышно с кем-то разговаривала – с няней, понял я. Салли была овеяна утром. Свет пронизывал тонкий халат, и я видел ее ноги. Она передала няне через дверь корзину с Ланг, ее шепот прекратился, раздались шаги девушки – сначала по полу веранды, потом три ступеньки вниз до беззвучной земли. Салли повернулась и увидела, что я не сплю.

– А! Проснулся!

– Надеюсь. Который час?

– Только полдевятого. Я думала, ты дольше будешь спать. Хочешь, поспи еще.

– Не хочу. Иди ко мне.

Она подошла, улыбаясь, в мягких шлепанцах по голому деревянному полу.

– Залезай.

Секундное колебание, взгляд в окно – и она распахнула и сбросила халат. Я смотрел, как она снимает через голову, обнажаясь, ночную рубашку, – молодая, мягкая, загорелая, оправившаяся от последствий тяжелых родов. Мгновение – и я притиснул ее к себе, зарылся лицом в ее грудь и заговорил в теплую кожу:

– Ты мне не снишься. Черт возьми, ты настоящая, ты мне не снишься! Давай больше никогда так не будем. Два месяца – это слишком. Два дня – и то слишком!

Проснуться в раю. Мы этого не заслужили, не заработали, мы тут не по праву, это не продлится долго. Но даже только попробовать – до чего чудесно! Я почувствовал себя чумазой девочкой из рассказа Кэтрин Мэнсфилд – девочкой, успевшей до того, как ее прогнали, бросить взгляд на кукольный домик богатой одноклассницы ее старшей сестры. Я видела махонькую лампу.

Все дни должны начинаться, как этот. Всякая жизнь должна быть похожа на те три недели, что последовали.

12

Салли была права, когда писала, что я люблю упорядоченность дня. В аспирантуре, когда надо было сделать больше дел за сутки, чем они могли вместить, когда постоянно давили обязательства и предельные сроки, когда я был и учащимся, и преподавателем, когда приходилось и писать, и проверять работы, готовиться к аспирантским экзаменам и следить на студенческих за порядком, присутствовать на заседаниях, искать в библиотеке книги, брать их и читать, – тогда, измученный всей этой тяжелой рутиной проверки чужих знаний и накопления своих, я мечтал, возможно, соблазняясь примерами сэра Уолтера Рэли и Джавахарлала Неру, о радостях одиночного заключения. Ничто, казалось мне, не приносит человеку столько добра, как хороший долгий тюремный срок.

Все твои телесные нужды удовлетворяют специально назначенные для этого служащие; тебя водят есть, не отягощая ни выбором блюд, ни заботами о готовке, оплате и мытье посуды; тебя в определенное время посылают во двор на прогулку; в твоем распоряжении все утренние, дневные и вечерние часы, свободные от помех, когда звучат, провозглашая и утверждая эту свободу, только шаги надзирателя взад и вперед по коридору; ты слышишь лязг открывающихся и закрывающихся дверей в твоем блоке и знаешь, что тебе волноваться нечего, у тебя еще много месяцев отсидки впереди… кто в таких условиях не напишет всемирную историю? Кто в хорошо изолированной, обитой суровым войлоком камере не передумает всех высоких мыслей, не прочтет всех великих книг, а глядишь, даже и не напишет одну-другую сам?

Я и был тогда, сам того не зная, в тюрьме, куда заточил себя добровольно, и только когда Салли разделила мое заточение, я осознал, как глубоко себя упрятал. Медленно, потихоньку она выманивала меня наружу, но выходил я осторожно, опасаясь оголить фланги, и моя греза об идеальной изоляции так и не улетучилась.

А сейчас – это озеро в Вермонте. Благодаря Чарити здешний распорядок был таким же четким, как в Алькатрасе – при всем несходстве этого берега с тюрьмой строгого режима. Время, включая свободное, тут было размечено. Как и ее мать, Чарити не терпела расхлябанности и отсутствия четкой цели. Вознамерился работать – организуй для этого все как следует. Хочешь играть – отведи на игру определенное время. Не надо, как она годы спустя, когда на Барни напала подростковая хандра, сказала ему при мне, рассиживать и пялиться в пустоту.

Дни оказались ровно такими, какими мне описала их Салли. От восьми до одиннадцати тридцати у нас у всех было время полезных занятий: у Сида – в кабинете, у Салли и Чарити – повсюду (дети, хозяйство, покупки, местное волонтерство), у меня – в подвижной тени деревьев на веранде гостевого дома, у кухарки – на кухне, у няни – в детской, у Господа – предположительно в Небесах[54].

В одиннадцать тридцать по удару паровозного колокола на веранде Большого дома мы собирались, чтобы идти купаться, загорать и беседовать на причале или на округлых прибрежных скалах. Вдруг (опять-таки планирование Чарити) мы не отдельные личности и не пары, а семьи, или одна большая семья: голых визжащих младенцев окунают; Барни вытянулся в воде, где она по колено, и требует, чтобы мы посмотрели, как он плывет, отталкиваясь от дна одной ногой; Никки сидит на мелком месте и плещется; Салли, Чарити и няня ходят в воде туда-сюда и всем помогают. Сид и я потратили несколько таких купаний на то, чтобы очистить дно от камней и соорудить из них волнолом: он будет удерживать береговой песок, на котором играют дети. Это был только один из его проектов – полуденный. Для прочих часов, свободных от ученых занятий, у него имелись десятки других.

После ланча мы на время расходились, детей укладывали, а мы либо дремали, либо читали. До этого я никогда в жизни не спал днем, но тут несколько раз само собой получалось так, что я засыпал за книгой. Около трех жизнь возобновлялась, я слышал звук топора, молотка или пилы, выходил и видел, что Сид чинит причал, или расчищает тропку, или заменяет прогнившие перила веранды, или пополняет поленницу.

В пять тридцать еще одно купание, в шесть тридцать херес на веранде, в семь ужин, обычно с кем-либо из Видных Персон, ходивших по здешним сельским дорогам так же запросто, как воробьи.

Никакой семейной милой разболтанности. Всех детей кормили на кухне и отправляли наверх до того, как мы входили в комнату с веранды. Никаких маслянистых поцелуев перед сном, никто не цеплялся за маму и не скулил, что слишком рано. Удар колокола, и они уходят. Вероятно, Чарити потом поднималась проверить, как они уложены, но им никогда не разрешалось прерывать ужин, который был светским, интеллектуальным и только для взрослых.

Разговор всегда был оживленным, насыщенным, полным споров и смеха. Его постоянно подстегивал повышенный голос Чарити. Сид, сидевший во главе стола в своей поношенной рабочей одежде (он столько же тратил в “Сирсе и Робаке”, стараясь выглядеть как фермер, сколько иные тратят в “Братьях Брукс”), поднимал какую-нибудь интеллектуальную тему – “вспугивал” ее, как зайца, преследовал ее какое-то время, а затем тушевался, услышав возглас Чарити: “Погоди. Погоди! Давайте послушаем, что Ларри скажет”. Или Лайл. Или дядя Ричард. Или папа. Или какой-нибудь розовощекий нобелевский лауреат по медицине или химии. Или глава какого-нибудь учебного заведения из тех, что у меня всегда ассоциировались с людьми, родившимися в сорочке, с “солью земли”.

Казалось, мы все превосходим рангом хозяина дома. Хотя он любил дискуссии и в других обстоятельствах мог обсуждать что-то часами, за этим столом он играл скромную роль разгоняющего – спортсмена, задающего быстрый темп на первой четверти или половине дистанции, чтобы другие смогли пробежать милю за четыре минуты. Мы много пробежали таких миль, мы бежали их каждый вечер.

Счастливый, упорядоченный, живой райский уголок, по-больничному тихий в определенные промежутки, но мгновенно обретающий активность по удару светского колокола. Вечер после ухода гостей обычно кончался либо прогулкой по дороге, либо полуночным плаванием на каноэ по черному озеру под громадным звездным куполом, либо поздним купанием, взбадривающим, как шоковая терапия.

В эти поздние часы, когда мы чаще всего оставались вчетвером, Чарити притихала, а Сид, наоборот, расправлял крылья. Он любил давать работу мускулам, любил ночное небо и близость, рождаемую ночной тишиной. Идя или плывя на каноэ, мы много пели, потому что в пении лучше всего могли выразить себя. Чарити не задавала этим песням тон, как она делала в большой компании. Она предоставляла это Салли, полагаясь на ее музыкальный вкус и знания. Тут Чарити не была даровита, и в какой-то мере это нас уравнивало. Позволяло Салли чем-то отплатить за все, что мы получили.

Проделав пешком пару миль – или поплавав по озеру, найдя в темноте причал, вытащив каноэ из воды и перевернув, – мы, две пары, желали друг другу доброй ночи и расходились по своим коттеджам, щупая лес фонариками. Два Адама и две Евы – новый, улучшенный вариант, который я рекомендую Богу на будущее, если Он захочет еще раз сотворить мир.

Ему также стоило бы окружить эту сдвоенную первую семью сетью родни. Ни у Салли, ни у меня не было опыта жизни в большом семейном кругу. Ни сестер, ни братьев, а родители, дедушки и бабушки умерли. Двоюродные и троюродные были нам чужими, мои – рассыпаны по Западу и Среднему Западу, ее – в Греции.

Здесь же родственники кишели, как муравьи. Когда мы в первый раз отправились на Фолсом-хилл на пикник, я подумал, что Чарити пригласила половину обитателей здешних мест. Но нет – только Ланги и Эллисы, большей частью Эллисы. Они сидели на бревнах и камнях, полулежали на одеялах, играли с детьми в “пленников” и в прятки. Как уверенно, как спокойно они держались! Какое глубокое чувство принадлежности! Роли разбирались и исполнялись без подсказки. Чарити, Камфорт и Салли (уже почетный член клана Эллисов) заведовали корзинами с провизией; Сид занимался барбекю; Лайл и я отвечали за дрова; тетя Эмили, тетя Хезер и наемные девушки смотрели за малышами; дядя Дуайт разливал херес; Джордж Барнуэлл играл с детьми – близоруко мигая, нарочно смотрел не туда, весело симулировал бестолковость, вдвое большую своей природной, позволял внукам и троюродным внучатным племянникам себя обыграть, а ветру, дующему на холме, растрепать свои реденькие седые волосы.

Незаменимым в дни этих пикников был “мармон” 1931 года – в прошлом автомобиль отца Сида, который Чарити спасла от продажи и поставила на скромную семейную службу, когда мать Сида купила себе нечто менее величественное. Это была туристская модель с постоянно теперь уже открытым верхом, с боковыми стеклами-крылышками, со стеклянной перегородкой, отделяющей водителя от важных персон, с сиденьями, где, если очень надо, могли уместиться десять, а то и двенадцать человек, и с подножками, на которые могли встать еще шестеро. Морда длинная и лоснящаяся, удлиненные бамперы, на которых тоже кто-то мог ехать, и двенадцатицилиндровый рядный, судя по капоту, двигатель. Самая настоящая триумфальная колесница. При полной загрузке ее не было видно из-за тел, а приехав на место пикника, она выглядела бездонной: корзины, коробки, сумки, одеяла, грили и с дюжину фонариков.

Когда кончались игры, начиналась еда: бифштексы, само собой. После еды – пение вокруг костра. Свет долго не уходил из неба, и все же темнота мало-помалу поднималась от земли и в конце концов собирала нас в кружок. Запас зефирчиков, поджариваемых на костре, иссякал, дети помладше кутались в одеяла или забивались между родительских колен, огонь отсвечивал красным в кольце глаз. Пели все, кто умел и кто нет, – об этом заботилась Чарити. Но были и сольные номера. “Сид, давай «Барбару Аллен»… Нет, лучше эту – про принца Чарли и остров Скай… Нет, давай «Лорд Рэндл»”.

У него был прекрасный, верный, печальный голос, идеально подходящий для грустных баллад, и он их знал великое множество. Мерно поворачивались зубчатые колеса этих сумрачных трагедий, подобные деревянным колесам старинных настенных часов. Между песнями с земли поднимались фигуры, вставшие подбрасывали в костер дров, их тени разрывали людское кольцо, снопами летели искры. Салли была создана для пения – она покоряла слушателей мгновенно. Даже мне приходилось петь – что-то грубоватое, западное, чтобы эти утонченные уроженцы Новой Англии послушали неотесанного пришельца из дальних краев: “Кровь на седле”, или “Чалую лошадку”, или “Буду скверным стариканом не без обаяния”.

Это племя, поразившее нас величиной и энергией, столь же сильно поразило нас своей учтивостью. С радостным энтузиазмом эти люди впустили нас в свой круг. Профессора, дипломаты, редакторы, чиновники, брокеры, миссионеры, биологи, учащиеся – они много где побывали по всему свету, но не было места, которое они любили бы так, как Баттел-Понд. Их лояльность была не национальной, не региональной, не политической, не религиозной; она была племенной.

Над этим племенем матриархально властвовала тетя Эмили. Дочери и сыновья никогда его не покидали, зятья и невестки абсорбировались, натурализовались и отлучались от всего, чему в прошлом были привержены. Дети включались сразу же по рождении, вдовы получали полноценное членство на всю жизнь. Салли и я – тоже, как будто связаны с кланом узами супружества.

Мы постарались оставить Висконсин и тамошнюю неудачу позади и выкинуть из головы заботы о будущем. Когда нас спрашивали, чем мы занимаемся, мы отвечали, что я пишу очередную книгу. Очередную. Сколько самораздувания в этой фразе! Благодаря ей будущее выглядело не сомнительным и пугающим, а возможным и даже, после небольшой необходимой отсрочки, гарантированным.

Мне трудновато сейчас узнать в этой наивной, полной надежд паре себя и Салли. На чем могла основывать Салли свою веру в меня? На чем я мог основывать свою веру в себя? Почему все эти Эллисы и Ланги, вплоть до самой дальней родни, приняли нас, не оспаривая назначенную цену – точнее, цену, которую нам назначили Сид и Чарити?

Мне кажется, я знаю. Для них мы были не таким уж необычным явлением: мы были молодой парой, только начавшей путь наверх. Клан ожидал от молодых некоторой светской привлекательности и одаренности в той или иной сфере. Он породил так много разновидностей таланта и так много ярких примеров, что посредственность удивила бы больше, чем дарование. И этим людям скорее нравилось то, что мы, как Лайл Листер, явились ниоткуда. Мы подтверждали их трансценденталистскую веру, говорившую, что крыша сверхдуши[55] равно протекает на всех.

Не исключено также, что до некоторой степени я был для них, как для самого себя, Золушкой. Сколь бы ни была холодна зола и сколь бы ни были тягостны домашние труды, я жил верой в грядущий день, когда хрустальная туфелька придется мне впору, верой в то, что фея-крестная подъедет ко мне, когда надо, в своей карете-тыкве.

Ей даже не нужно было никуда подъезжать. Она прямо там и жила. Престолонаследие обеспечивало ей грядущий статус матриархальной правительницы, но она уже привыкла устраивать дела всех и каждого, просили ее об этом или нет. Обдумывая, помимо всякого разного, чего всегда было немало на повестке дня, наше будущее в пресловутые утренние полчаса “созидательного фантазирования”, Чарити пускала в ход и воображение, и практическую сметку.

Ее метод состоял в использовании того, о чем Салли и я, ничтожные невежды, дотоле не имели понятия: связей. Особые надежды ей внушал дядя Ричард, который, приехав из Бостона на уикенд, был приглашен ужинать вместе с тетей Эмили и Джорджем Барнуэллом.

Ему заранее намекнули, чтобы он спросил про мою книгу, и он, проявляя учтивость, так и сделал. Поинтересовался, есть ли у меня машинописная копия, которую он мог бы прочитать. Я ответил, что почел бы за честь, но ведь роман публикует не его издательство, а “Харкорт, Брейс и компания” – не потратит ли он время зря? Его брови пошли вверх. Зря? Ему нравится читать хорошие книги, притом у него масса возможностей читать плохие, а Чарити заверила его, что моя книга хорошая. Так есть ли у меня экземпляр? Есть. У меня, кроме того, были гранки – как раз пришли накануне. Отлично. Нельзя ли будет взять их у меня на день, пока я еще не отослал их обратно?

Очень лестно. У него были брови эрдельтерьера и продолговатое вышколенное лицо, приводящее на ум лошадь на параде, и когда он смотрел прямо на тебя – а так по большей части и было, – видно было, что глаза у него карие и буравящие, как у тети Эмили. Он сказал, что, насколько ему известно, я работаю над вторым романом. Как он подвигается? Я ответил, что медленно и с трудом. Хорошо, сказал он. Трудно пишется – легко читается.

К окну, выходящему к нам на веранду, подошла кухарка и сказала Чарити, что ужин готов. Чарити встала и погнала всех внутрь:

– У нас суфле со шпинатом, оно не может ждать!

Чарити даже рассадила нас с умыслом, как сказала мне потом Салли: она рядом с дядей Ричардом, чтобы его размягчить, а я напротив него, по правую руку от Чарити, – самое удобное место, чтобы у меня с ним завязался разговор. Как я мог бы ожидать, будь я таким проницательным, какими, считается, должны быть писатели, Сид нарочно “вспугнул зайца” в расчете на то, что дядя Ричард пустится вдогонку. Он вызвал дядю Ричарда на разговор о его новом бестселлере – о любовном романе, которым обзавелись все платные библиотеки при аптеках.

– Не предали ли вы нас? – спросил его Сид. – Не обманули ли за горсть серебра ожиданий всех тех читателей, что рассчитывали получать от “Финикс букс” только качественные книги? Я купил книжку, потому что верил в вас. Это сахарная вата.

Дядя Ричард опустил продолговатую голову и посмотрел на Сида через верхние половинки своих бифокальных очков.

– И вы тоже?

– Наверняка можно было выискать что-нибудь получше. За год пишутся сотни хороших книг, которых вообще не публикуют.

– Покажите мне, где они, и я сделаю вас первым богачом на свете, – сказал дядя Ричард.

– Не может не быть лучших книг, чем эта. Странно, что вы не оставили ее какому-нибудь издательству, публикующему популярную макулатуру. Увидеть ее среди ваших публикаций – все равно что обнаружить в “Атлантик мансли” какую-нибудь душещипательную женскую исповедь в духе журнала “Тру конфешнз”.

Дядя Ричард, держа нож и вилку на английский манер, ответил не сразу. Издательская деятельность, заметил он, это не благотворительность. Он перечислил шесть книг, предназначенных к выходу осенью, которых не смог бы напечатать, если бы нельзя было рассчитывать на доходы от этого романа, не заслуживающего, по мнению Сида, публикации.

Компания за столом собралась образованная, и все начали ругать массовые вкусы. Продается, похоже, только пошлое чтиво. Существует ли рынок для настоящих, серьезных, умных, хорошо написанных книг? Должен же он быть. Можно ли рассчитывать, что хорошая книга найдет свой круг читателей – пусть небольшой, но достаточный, чтобы оправдать публикацию экономически?

– Иногда, – ответил дядя Ричард.

– Сколько экземпляров такой книги обычно удается продать?

Дядя Ричард сделал грациозный уклончивый жест рукой.

– Сколько нужно продать, чтобы издательство возместило расходы?

– Зависит от объема и цены. Для романа в среднем три с половиной тысячи.

– И вы хотите сказать, что даже на эту цифру трудно выйти?

– На эту цифру выходит одна книга из двадцати с лишним.

Общие стоны – у меня, в отличие от остальных, беззвучный. Прости-прощай, тайная мечта Ларри Моргана, что его неразрекламированный, невесть откуда взявшийся роман произведет иронией, жалостью и чуткостью к “слезам вещей” впечатление на десятки тысяч людей и подарит Морганам карету-тыкву, которая доставит их к новому дому на Пригожей улице.

Все сидевшие за столом, кроме меня и, вероятно, Джорджа Барнуэлла, понимали, что происходит, и, когда мы вставали, чтобы выпить кофе перед камином, Чарити, думаю, никого, кроме нас двоих, не удивила, предложив десерт. Вместо обычной музыки – пусть Ларри прочтет главу из своего романа. Ларри, очень тебя прошу!

Меня не надо было особенно упрашивать. Я взял фонарик и отправился в гостевой дом за гранками. Когда вернулся, Сид уже поставил торшер позади большого кресла, и все расселись, озаренные светом из камина, под янтарными взглядами металлических сов, украшавших подставки для дров, – расселись, готовые послушать что-то из настоящей литературы, отрывок из книги, которой возглавить бы список бестселлеров и сделаться Книгой месяца, но которой придется, вероятно, довольствоваться Нобелевской премией.

После чтения, когда все реализовали свое право на похвалу, у меня, как Чарити и запланировала, произошел разговор с дядей Ричардом один на один.

Не последний раз в своей жизни он проявил необычайную доброту. Сид и Чарити, сказал он, не ошиблись, во мне есть что-то особенное. У меня есть будущее, надо только потрудиться ради него. Он спросил, покончил ли я с преподаванием, и когда я ответил, что ищу место, но пока не нашел, он без обиняков посоветовал мне прекратить поиски. Преподавание, если заниматься им слишком долго, может превратить хорошего писателя в бледное подобие Генри Джеймса.

Он считает, сказал он, что мне надо где-то обосноваться и закончить второй роман, который он рискнет взять, если только “Харкорт, Брейс и компания” не получило от меня на него опциона или получило, но откажется от публикации. В отличие от издательств, печатающих книги, он старается печатать авторов. Возможно, я сочту целесообразным иметь дело именно с таким издательством, готовым опубликовать две или три моих книги. Писатель-однодневка может наделать шума первым романом, а потом сдуться. К настоящему писателю известность чаще приходит после четвертой или пятой, а то и шестой книги. Есть у меня сейчас средства к существованию? Нет, ответил я, и принести их может, видимо, только писательство. Мне немного повезло с журналами, но этого мало, чтобы прожить.

Думал ли я, спросил он, о работе в издательстве? (Думал, конечно; с какой стати иначе я бы так тянулся к нему – словно птичка к кормушке?) В ней есть свои минусы для писателя, как и в преподавании, и формально я для нее слишком квалифицирован – чтобы заниматься книгоизданием, чтобы отличать хорошую книгу от плохой, не нужна докторская степень, хотя многие доктора, по правде сказать, этого не могут, – но у меня, он считает, есть необходимое чутье на книги и любовь к ним. А заработок выше преподавательского, и не надо лезть из кожи ради пожизненной должности. У него в настоящий момент вакансий нет, но возможности возникают, какое-то перемещение людей идет постоянно. Он попросил дать ему знать, где я буду. Если вдруг окажусь в Бостоне, имеет смысл позвонить ему, он тогда сведет меня с полезными людьми. Если же отправлюсь в Нью-Йорк, он даст мне рекомендательные письма.

Словом, он взял меня под крыло, отнесся ко мне так, как отнесся бы к амбициозному и многообещающему молодому человеку из клана Эллисов. Не имея абсолютно никакого выбора, кроме разве что смутной перспективы жизни впроголодь, но душа в душу в доме без лифта и горячей воды в нью-йоркском Гринич-Виллидже, жизни с мыслью, что я писательством проложу нам путь к благосостоянию, Салли и я ночью решили, что поедем не в Нью-Йорк, а в Бостон и что дядя Ричард – наша надежда. Лишь когда Салли объяснила мне ход вечера, я начал понимать, что сделала для нас Чарити. А я-то думал, что это просто стечение обстоятельств.

Мы сосчитали деньги, которые я получил в течение года за рассказы и рецензии. Прикинули, во что будет обходиться жизнь в Бостоне или, скорее, в Кеймбридже, где должно быть дешевое студенческое жилье и где присутствие тети Эмили будет нам подспорьем. Порассуждали, насколько реалистична надежда прожить одним писательством, без зарплаты. Мы надеялись, что дядя Ричард будет время от времени давать нам читать рукописи, на что он намекнул, и что, оказавшись у этой двери, я, может быть, рано или поздно пролезу в какую-нибудь редакционную щель. Мы вычислили, сколько дохода принесут десятипроцентные авторские отчисления, если будет продано три с половиной тысячи экземпляров по два с половиной доллара за штуку, и вышло, что мы в этом случае получим триста семьдесят пять долларов сверх аванса. Мы надеялись, что антология, которая тоже пошла в печать, будет кое-где принята к использованию и даст нам какие-то деньги, хотя вначале она должна будет окупить примерно тысячу долларов, уплаченную издательством за разрешения на перепечатку текстов.

Как-нибудь справимся, решили мы. Когда летний сезон на Баттел-Понде окончится и Ланги поедут обратно в Висконсин, мы отправимся в Бостон в нашем “форде”, прихватив с собой нашу теперь уже пышущую здоровьем дочку, мою портативную пишущую машинку, портативный проигрыватель Салли и нашу банковскую книжку, где значится сумма в четыреста девяносто долларов под четыре процента годовых.

А пока – наши замечательные друзья, эта радушная семья, эта летняя погода, эти мирные утра на веранде гостевого дома, где на карточном столике стоит моя пишущая машинка, где слышно, как дрозды и славки сопровождают пением завершающую часть полнокровной летней семейной жизни, где я могу сидеть, бросая взгляды то вверх, на кроны деревьев, то вниз, на озеро, поблескивающее сквозь хвойные лапы, и чувствовать, что ум остер как нож и что мне по плечу все, не исключая величия.

13

Эдем. В котором, конечно, есть и свой змей. Что за Эдем без змея?

Это был небольшой змей, не очень опасный. Но когда мы его заметили, мы поняли, что он был тут все время, что звук, который мы принимали за шелест травы от ветра, за шорох сухого листа, исходил от него, ползущего осторожно, незаметно. И все же он, даже когда мы его распознали, не внушил нам особой тревоги. Мы перестали садиться на землю не глядя – и только.

Человеческая жизнь редко соответствует условностям художественной литературы. Чехов говорил, что, написав рассказ, надо вычеркивать его начало и конец: тут наибольший соблазн соврать. Я согласен, я понимаю, что он имеет в виду. Но иногда писателя тянет соврать и в другом месте. Меня, пожалуй, именно здесь. Самое подходящее место, чтобы подкинуть намек, тихо подложить разгадку, самый подходящий момент, чтобы спрятать за пианино или в книжном шкафу нечто разоблачающее – то, что я потом, к вящему удовлетворению читателя, торжествующе ему предъявлю. Если моя цель – драма.

Драма предполагает, что некое событие произойдет вопреки ожиданиям, но так, что за первоначальным удивлением последует мгновенное признание неизбежности случившегося. Эта неизбежность требует от автора аккуратной “расстановки кеглей”. Поскольку моя книга – о дружбе, эта дружба, по законам драмы, должна быть опрокинута. Что-то, шепчет во мне романист, должно разрушить нашу уютную четверку. Если принять во внимание общую направленность нынешней литературы и обычные нынешние представления о человеческом характере и поведении – что может быть правдоподобнее, чем поворот, в котором Сида Ланга, порывистого, сильного мужчину, женатого на чуточку неподатливой женщине, соблазняет более мягкая натура Салли? Я ведь уже подбросил соответствующий намек, когда написал о своих опасениях по поводу их совместного купания.

Возможностей немало: ведь дружба – вещь непростая. Допустим, я увлекаюсь Чарити. Она впечатляющая женщина – хотя мне трудно себе представить, чтобы я мог в нее влюбиться или она в меня. Есть и другие возможности: Сид увлекается мной, Чарити делается неравнодушна к Салли. Можно превратить нашу четверку в подобие Блумсберийского кружка[56]. Что угодно годится – лишь бы нарушить это равновесие двух пар.

Что ж, тем хуже для драмы. Ничего подобного тут не произойдет. То, что произойдет, драматично, но не в таком ортодоксальном понимании. Змей, так или иначе, тут есть, всего-навсего с веточку, легкий всполох движения в траве. Он не приполз в Эдем снаружи, он тут родился. Змей, живущий в груди, подобный хоторновскому[57], редко замечаемый, потому что в груди, где он обитает, ему легко прятаться среди множества самых теплых чувств и самых добрых побуждений.

В глубине души мы знали о нем с первых же дней дружбы с Лангами – знали, но закрывали на него глаза. Как-то раз поздним вечером в каноэ Камфорт рассказала нам об одном случае в Греции, где она небольшую часть своего года за границей, предоставляемого университетом, провела с Сидом и Чарити, у которых был медовый месяц; но мы не встревожились и не расстроились, а предпочли усмехнуться: дико, нелепо – и вместе с тем как характерно! Однако поход, увенчавший то лето, поход, к которому Чарити и Сид – особенно Сид – готовились не одну неделю, показал нам кое-что такое, от чего нельзя было отмахнуться, на что нельзя было отреагировать простой усмешкой.

Зайдя наутро после своего приезда к Сиду в мастерскую, я увидел там изрядное количество снаряжения, которое он чинил, собирал или подгонял. Большую часть предстояло погрузить на вьючную лошадь. Мы отправимся на неделю. Опишем замкнутую кривую длиной в сто миль, пройдя по самым глухим дорогам, какие Сид мог отыскать на карте. Будем ночевать у горных ручьев, на берегах маленьких тихих лесных озер, а если погода испортится – на спасительных сеновалах. Это будет последний аккорд нашей летней свободы перед тем, как мы расстанемся и пойдем разными маршрутами: Сид и Чарити вернутся в Мадисон – в мир преподавания и кафедральной политики, к строительству нового дома, – мы же двинемся в Бостон или куда-то еще, куда проляжет путь наименьшего сопротивления.

И мы осуществили это, мы прошли по заросшим захолустным дорогам, ведя под уздцы коня по кличке Чародей. Были дождливые дни, солнечные дни, звездные ночи, грозовые ночи. Нам встречались узловатые старики и старухи на дальних фермах – мужья с морщинистыми обветренными лицами и жесткими жилистыми руками, словоохотливые жены с выцветшими голубыми глазами. Нам попадались канадцы, недавно перебравшиеся сюда из Квебека; останавливая свои плуги (один из них пахал на быках), они обрушивали на нас потоки жуаля – франко-канадского просторечия, которого никто из нас не понимал, даже Чарити, три года проучившаяся во французских и швейцарских пансионах.

Мы обедали в заброшенных школьных дворах, на заброшенных кладбищах в зарослях шиповника, гелиотропа и рудбекии, под кленами у покинутых фермерских домов с зияющими окнами. Когда ночевали на лугах, нас будило дыхание пасущихся коров. Когда забирались на сеновалы, на нас пикировали ласточки, встревоженные нашими фонариками.

Все было зеленое, даже салатовое, но с приметами осени: клены кое-где начинали желтеть, папоротники чернеть от заморозков. Наши лица покраснели от солнца, нас жалили осы, мы ели суп из концентрата, хлеб, намазанный арахисовой пастой, изюм и шоколад, один раз, когда проходили через деревню, жесткие бифштексы, другой раз, когда на пути была ферма, жестких и памятных кур.

Поход, как и замышлял Сид, стал венцом лета, его высшей точкой. На шестой день, омоложенные, мы рассуждали о том, что в следующем году непременно пройдем вдоль канадской границы от Бичер-Фолс до озера Мемфремейгог – или с рюкзаками, без Чародея, двинемся по Длинной Тропе от прохода Мидлбери-Гэп до горы Джей-Пик.

Я помню этот поход, мне кажется, во всех подробностях до конца – там он рассыпается у меня в памяти, как рассыпался в действительности. Я напишу, как он кончился, никуда не денешься, но больше соблазняет меня все предыдущее.

Начало не было многообещающим. Поход начался со столкновения характеров и воль, со вспышки по мелкому поводу, похожей на проблеск между ставнями, который показывает, что в доме пожар.

Утренний свет, рассеянный, ровный. Наемный конь – ирландский гунтер преклонных лет ростом в семнадцать ладоней – терпеливо держит свой аристократический костяк; давно миновали те дни, когда он прыгал через барьеры и канавы под всадником в розовом рединготе. Сейчас голое деревянное вьючное седло, похожее на козлы для пилки дров, скрадывает его костлявую элегантность и подчеркивает его терпение.

На земле на большом куске брезента – то, что мы на него нагрузим: спальные мешки, палатки, брезентовое ведро, топор, мотки веревки, полмешка овса и две большие походные корзины с провизией, снаряжением, свитерами, плащами, запасными носками. Сид подтягивает и проверяет подпругу. Чуть поодаль, рядом с Чарити и Салли, стоит Викки с двумя младенцами в общей коляске, она удерживает за руки Барни и Никки, которые норовят подергать брезент, приводя в беспорядок то, что на нем аккуратно разложено. Младенцы лишь недавно отлучены от груди, матери нервничают, оставляя их так надолго. Тетя Эмили ходит кругом, пытаясь поймать нас всех в кадр фотоаппарата.

Сид берет одну корзину, я другую, мы вскидываем их и вешаем на деревянные выступы седла. И в этот момент Чарити, которая давала Викки последние указания, написанные на двух страницах, поднимает голову и кричит:

– Постойте. Постойте! Нам надо проверить все по списку.

Держа ладонь на шее Чародея, Сид говорит своим легким, мелодичным голосом:

– Мы с Ларри проверили вчера вечером, когда укладывались.

– Но Причард пишет: всегда проверять два раза.

Он смотрит на нее, не веря своим ушам.

– Ты хочешь, чтобы мы все вынули, а потом уложили заново?

– Я не вижу другого способа убедиться.

– Зачем тогда мы вчера паковали эти корзины?

– Ей-богу, не знаю. Ты должен был понимать, что нам надо будет проверить.

Он набирает воздуху, чтобы ответить, но ничего не говорит. И тут старина Ларри, ретивый, полный утренней бодрости, не верящий, что она это всерьез, вставляет свое слово:

– Сидящий Бык не проверяй-проверяй при Литл-Бигхорн. Вожди хороши-хороши, доверяй вождям, они поймать Кастера[58].

Когда Чарити сталкивается с вызовом, ее улыбка становится более напряженной. Сейчас щеки у нее слегка краснеют, она источает благожелательное пренебрежение.

– Кто бы говорил! Ведь ты сам не далее как вчера вечером, ко всеобщему одобрению, цитировал Артемуса Уорда[59]: “Доверять доверяй, но сел играть – снимай колоду”. Я приняла твои слова всерьез. Давайте снимем колоду. Кто угодно может допустить ошибку. Что если мы окажемся в пятнадцати милях от ближайшего жилья и обнаружим, что вы забыли положить спички?

– Потирай-потирай палочки.

Она нетерпеливо терпелива по отношению к моей чепухе. Сид говорит:

– Мы не забыли спички. Там целая стеклянная банка со спичками.

Она смотрит на него, улыбаясь.

– Все равно.

Стычка, как ни трудно в это поверить. В воздухе разлито упрямство, оно ощущается. Его затем покажет снимок, который тетя Эмили сейчас делает от угла гаража. Картина, которую я вижу боковым зрением – ящичный аппарат “Брауни” и согнутая над ним тетя Эмили, непреднамеренно увековечивающая столкновение характеров, – приводит мне на ум другой эпизод, тоже с фотоаппаратом, утренний эпизод в маленькой гостинице La Belle Helene[60] поблизости от гробницы Агамемнона в Микенах, о котором нам не без удовольствия и сестринского зловредства недавно рассказала Камфорт.

Сестры сидят в столовой за завтраком, готовые провести день в городе Агамемнона и побывать в его гробнице, похожей на улей. На стуле подле Чарити – плоды ее созидательного фантазирования: фотоаппарат, бинокль, путеводитель, блокнот, англо-греческий разговорник, шерстяная вязаная критская сумка с бумажными салфетками, аспирином, таблетками от изжоги, солнечными очками (ноябрьский свет на Аргивской равнине бриллиантово ярок) и фонариком (в гробнице может быть темно). Свадебное путешествие длится уже два месяца. Камфорт присоединилась к ним два дня назад в Нафплионе. Они трое – единственные постояльцы в La Belle Helene. Стол усеян крошками булочек, которые подали к завтраку, в чашках остатки кофе. За дверью виднеется хозяйка, она с греческой ксенофилией прислушивается к их разговору.

Наконец Чарити смотрит на часы.

– Ума не приложу, что его задерживает? Так мы все утро потеряем.

– Ты же говорила, его мучит сенная лихорадка.

– Он любит раздувать свои недомогания. Давай-ка я…

В этот момент он появляется. В руке платок, и, пересекая столовую, он успевает три раза чихнуть. Глаза красные, он шмыгает носом. Чарити смеется.

– Что такого забавдого? – досадливо спрашивает он.

– Ты. У тебя такой кислый вид.

– Самочувствие такое.

– А не надо раскисать, – говорит Чарити. – Бери-ка себя в руки, нам надо сегодня все тут успеть посмотреть, раз мы завтра едем в Пилос.

Он продолжает хлюпать носом и вытирать глаза. Возникает хозяйка, наливает ему кофе и уходит, грузная, в черном платье и шлепанцах. Камфорт сочувственно говорит:

– У вас страшно заложен нос. Что может цвести в это время года?

Он пожимает плечами.

– Де здаю. Средство от дасекобых, божет быть. Порошок от таракадов? Тут их видибо-девидибо.

– Пересиль себя, – говорит Чарити. – Выпей кофе. Съешь что-нибудь, и тебе станет лучше. Ну же, пошевелись! Прямо как маленький. Давай-ка я тебя сфотографирую, и носи этот снимок с собой, он будет тебе напоминать, как не надо выглядеть в медовый месяц.

Берет фотоаппарат и направляет на Сида. Он хмурится, качает головой и опускает ее, чтобы еще раз чихнуть в платок. Когда поднимает лицо, объектив по-прежнему смотрит на него.

– Не надо! – резко говорит он.

Вот она. Стычка. Вызов и отпор.

– Почему не надо? Хочу и сфотографирую.

Он повышает голос:

– Тебя просят, не снимай меня в таком виде.

Она смотрит в глазок, наводит и щелкает. Сид в ярости встает. Несколько мгновений, кажется, ищет слова и не находит. Потом поворачивается и идет обратно в номер.

Камфорт молчит. Чарити улыбается, но складки вокруг рта жестковатые, скулы порозовели.

– Ничего, вернется, – говорит она. – Между прочим, я его не сфотографировала. Там нет пленки. Но я не могла ему уступить, не ему решать, что я могу и чего не могу. Согласна?

Мораль, по словам Камфорт, такова: не принимай приглашений ни на какой медовый месяц, кроме своего. Но с этими мгновенными, воинственными проявлениями своеволия она знакома уже давно. Младшая сестра Чарити, она много раз с ними сталкивалась, пока росла. Они породили массу столкновений между Чарити и тетей Эмили. Нечто подобное видно и сейчас – а Чародей между тем терпеливо ждет, чтобы его навьючили.

Секунду-другую Сид стоит, затуманенно глядя в землю. Затем снимает корзину с выступа со своей стороны седла. Я делаю то же самое. Мы высыпаем тщательно уложенное содержимое на брезент. С ничего не выражающим лицом Сид переворачивает свою корзину вверх дном, показывая, что она пуста; в этом есть что-то злое и демонстративное. Чарити вынимает блокнот со стенографическими записями и карандаш. Салли, отойдя на второй план, приглядывает за младенцами в двойной коляске.

Следующие полчаса я по одному передаю Сиду предметы, он укладывает их заново, а Чарити ставит галочки в блокноте. Тетя Эмили прощается и уходит: пора кормить Джорджа Барнуэлла завтраком, чтобы он мог отправиться в хижину-кабинет. В конце концов на брезенте остаются только палатки, спальные мешки, топор, овес и веревки. Глядя в блокнот, Чарити спрашивает:

– А где чай?

Странное преходящее выражение появляется на лице Сида – признание себя побежденным? возмущение? смирение? желание смириться? – и он говорит:

– В корзине. Ты поставила галочку.

– Нет, не поставила. – И добавляет, когда он пытается возразить: – Очень жаль, Сид, но я не поставила.

– Я назвал, выкликнул чай.

– Этого не могло быть.

Я жду, что он обратится ко мне за поддержкой, и нет ничего другого на свете, чего бы я с такой же радостью избежал. Но он молчит. Пат. Наконец он говорит – почти сварливо:

– Если даже его и нет, что с того? Давайте двинемся. Нам разве нужен чай? У нас есть кофе.

– Чай легче нести, – произносит Чарити так, будто отвечает урок. – Можно взять запас чая на месяцы и при этом добавить к своему грузу считаные унции. Причард пишет, речники фактории Йорк в бассейне Гудзонова залива никогда не брали на борт кофе, только чай. В полдень делали привал, кипятили воду и заваривали. Чай придавал им бодрости.

Этот необычный монолог мы встречаем общим молчанием. Оно длится, Сид смотрит на нее. В конце концов говорит:

– Мы что, плывем на лодке по канадским рекам? Мы что, отбываем на месяцы? Как чай уменьшит наш груз, если кофе мы все равно берем? И, так или иначе, чай там лежит, я точно знаю.

– Тогда почему я его не отметила?

Ответ на этот вопрос дать невозможно. У меня, стоящего чуть в стороне, создается впечатление, что кто-нибудь должен засмеяться. Я? Нет. Чарити, вероятно, понимает, как глупо она себя ведет, но, сказав то, что сказала, заняв позицию, которую заняла, она не уступит, не даст слабину. Пойти на уступку может кто-то другой, и если это будет Сид, нам предстоит еще раз распаковать и уложить эти корзины.

Положение спасает Салли. Она тихо говорит: “Я схожу принесу” и идет к Большому дому. Мы стоим и ждем в сером утреннем свете, делая вид, что ничего не случилось, всего лишь пустяковая задержка.

Очень скоро Салли возвращается с коробкой чайных пакетиков. Я запихиваю ее в свою корзину, и мы снова прицепляем корзины к седлу. Затем палатки, спальные мешки, подстилки, овес, топор, ведро. Покрываем все брезентом. Сид с непроницаемым видом стягивает груз ромбовидной обвязкой. Он практиковался в этом у себя в кабинете, когда Чарити думала, что он сидит над статьей.

– Мы готовы наконец? – спрашивает он. – Если да, то, бога ради, пошли.

– Вы идите, – говорит Чарити, – а мы вас догоним. Нам надо так обнять маленьких, чтобы хватило на неделю.

– А нельзя было это сделать, пока мы перепаковывались?

Она предпочитает не реагировать на его ворчание. Выиграв то, что считала нужным выиграть, она прощает ему недовольство, которое, вероятно, считает детским, и отправляет его в путь, легонько, деловито похлопав по плечу.

– Подождите нас у дороги Хейзена, – говорит она и тут замечает трости, висящие на ветке клена. Сид и я повесили их здесь час назад, надеясь благополучно о них забыть. Но Чарити, улыбаясь самой ослепительной из своих улыбок, снимает их и дает мне.

– Не уходите без средств безопасности.

На изогнутых рукоятках ивовых тростей с острыми наконечниками вырезано: Lauterbrunnen[61]. Чарити, похоже, хорошо ими запаслась во время свадебной поездки: в чулане их дома в Мадисоне этих тростей стоит с полдюжины, и здесь в каждом строении их имеется несколько. Было решено, что в этом походе они обязательны. Причард, чью книгу о путешествиях под открытым небом Чарити, готовясь к походу, читала, предлагает запастись палками, терновыми тростями, альпенштоками или чем-то подобным для ходьбы по неровной земле и для защиты от злых собак.

В числе других рекомендаций Причарда – советы о том, как сделать из раздвоенной ветки деревянную ногу, если ты в лесу растянул себе связки или получил перелом, и о том, как вправить, если нужно, кость, прежде чем ковылять на раздвоенной палке. Надо найти дерево с развилиной в нескольких футах от земли, втиснуть в эту развилину пятку поврежденной ноги и резко откинуться назад. Похоже на старинный способ удаления зуба: привязывали один конец крепкой нити к зубу, другой к дверной ручке и захлопывали дверь. Сид и я, укладывая вечером вещи, хорошенько позубоскалили над Причардом. Но вот мы идем с тростями в руках.

Шагов двести-триста проходим молча. Наконец я говорю:

– Извиняюсь за чай. Должно быть, я забыл его положить. Помню, что вчера он у нас лежал.

– Он и сегодня у нас лежит. Но Чарити руководствуется книгой. И какой книгой!

Уроженец Запада, ковбойская душа, я разделяю его презрение к тем, кто идет в поход по книжке, полагаясь на авторитет какого-то задрипанного скаутовода, чей опыт жизни под открытым небом, скорее всего, исчерпывается парой двухдневных прогулок и уикендом в горах Катскилл. Но у нас только что случилась эта стычка. Та, кто идет в поход по книжке Причарда, – жена Сида, и я остерегаюсь. Это путешествие не я организовал. Я тут в гостях.

И все-таки не могу не сказать:

– Должен признаться, я надеялся, что она окажется не права.

Он странно смотрит на меня мимо оленьей шеи и качающейся головы Чародея.

– Она всегда права, – говорит он.

От перекрестка идем по пыльной захолустной дороге. Пыль выбелила папоротники вдоль обочины, в кустах виргинской черемухи вытканы палатки непарного шелкопряда, на обширной поляне с левой стороны желтеет золотарник, цветут льдисто-голубые астры, свечками торчит коровяк, топорщатся молодые елочки. На всем, что возвышается над травой, – белый пух ваточника. По другую сторону – плоский луг, зеленый после второго покоса. За ним сплошной стеной высится лес. В саду заброшенной фермы пробуем яблоки с горбатого дерева. Все до одного червивые – но Чародею они нравятся, между зубов у него теперь, когда он идет, пузырится сидр.

Поднимаемся на длинный пологий холм; солнце как раз выходит из облаков и освещает зеленую китовую спину горного кряжа впереди. За ним более дальние горы, а еще дальше – главная цепь, подернутая фиолетово-серой дымкой. Сид, словно убеждаясь, что свободен от надзора, бросает быстрый взгляд на дорогу, по которой мы шли. Я тоже оглядываюсь. Чарити и Салли только-только показались у перекрестка – крохотные фигурки в конце белой дороги.

Снова смотрим на панораму, открывшуюся впереди.

– Жаль, что мы не могли подождать с этим походом до октября, – говорит Сид. – В каком-нибудь году обязательно задержимся и посмотрим на все осенние краски, пусть даже мне придется ради этого уволиться из Висконсинского. В октябре эти холмы наверняка что-то особенное.

Слегка сутулясь в своем выцветшем хаки, с провизией для ланча в рюкзачке на спине, с мачете на поясе, одной рукой держа повод Чародея, другой втыкая в гравий наконечник трости, он декламирует в пространство:

Верно, в осени просторной что-то родственно со мной —

Образ, облик или строй[62]…

– Как там дальше?.. Знаешь эти стихи?

Мой дух уж за холмом,

Что весь в замерзших астрах, как в облаке седом.

– Это Блисс Кармен, “Песня бродяги”, очень милое стихотворение. Как раз подходит к местности и к случаю.

Он скашивает глаза, припоминая продолжение.

Кровь цыганская бунтует в октябре всего сильней.

Отзовись и следуй ей.

Она ходит по холмам,

Сзывает всех бродяг по именам.

Если я мечтаю о тюрьме, то он – о бродяжничестве и безответственности, хотя они, скорее всего, свели бы его с ума так же быстро, как меня тюремное заключение. Но нынешнее утро располагает к фантазированию, и я говорю:

– Почему бы нам не идти так неделю за неделей?

– Ха, я бы не прочь!

– У меня в кармане сорок долларов. Жратвы с собой много. Когда кончится, можно съесть Чародея. Ты можешь читать стихи по деревням, я – писать путевые заметки для журналов. Будем как те бродячие художники в колониальные времена, что писали детские портреты за ночлег и кормежку. А у Чарити есть с собой Причард, чтобы мы учились выживать в диких местах.

Ошибка. Он делает кислую мину. Бродяжья воля сменилась старой неволей.

Отходим к обочине пропустить приближающийся пикап. Над открытой кабиной вырастает пара детских голов – ребятишки встают поглядеть, и неудивительно: что там за два странных дяденьки с палками и лошадью, высокой и горбатой, как верблюд? Мы кажемся им, должно быть, участниками исхода из Египта.

Они проезжают мимо, тарахтя и обдавая нас клубами пыли. Мальчики, повернув головы и держась за верх кабины, продолжают глазеть. Их зубы блестят, они кривляются и делают глумливые жесты. Я им машу, но Сид останавливается, держа трость так, будто это обслюнявленное лошадиное угощение, которое кто-то ему подал. Он односложно, лающе смеется.

– Как мы выглядим со стороны – боже ты мой! Парочка треклятых джентльменов британских. Только гетр не хватает. – Он поднимает свою трость. – Говнюк этот Причард со своей поганой книжонкой. – Он забрасывает трость в золотарник шагов за пятьдесят.

Изумленный, я держу язык за зубами. И трость свою держу. Честно говоря, мне скорее приятно ощущать ее в руке. Но ведь идти с ней никто меня не заставляет.

Сидим на каменном заборчике, Чародей щиплет придорожную травку, в ноздрях у нас насыщенный травянисто-земляной запах с терпкой осенней примесью увядания. Сонно гудят шмели и мухи. У ног скачут и ползают коричневые сверчки. Налево, ответвляясь от дороги, в лес вдается то ли просека, то ли длинная прогалина, которая шагов через тридцать кончается. Каменный заборчик, идя вдоль нее, исчезает в зарослях виргинской черемухи, тополя, рябины. Сквозь его развалины проросли деревья толщиной с мое бедро. В конце тенистой прогалины, где она упирается в лес, – солнечный участок, там колышется что-то светлое, может быть, блуждающий огонек, но, скорее всего, просто облачко мошек.

Сид рассказывает мне, что во время Революции войска генералов Бэйли и Хейзена проложили дорогу через эту глушь от Ньюбери на реке Коннектикут до горы Джей-Пик на канадской границе. Планировали вторжение в Канаду, но оно не состоялось. В результате появилась дорога, ставшая после Революции, подобно дороге в Кентукки через Камберлендский проход, путем, по которому продвигались поселенцы.

Некоторые части старого тракта Бэйли-Хейзена были стерты при прокладке современных шоссе, другие не одному поколению служили проселками, третьи затерялись в лесу. Сид думает, что эта прогалина, вдоль которой в XIX веке фермеры возвели заборы для ограждения полей, теперь давно уже опять заросших деревьями, – один из затерянных участков.

Он показывает мне по карте, как проходила эта дорога через Пичем, Дэнвилл, Уолден и Хардвик; дальше огибала Баттел-Понд, поднималась на холм в направлении Крафтсбери; затем пересекала долину реки Блэк-ривер, шла через горы Лоуэлл и углублялась в главную горную цепь сквозь Проход Хейзена.

Ни о чем из этого я раньше не знал. По моему опыту, пути поселенцев всегда пролегали с востока на запад, и мой личный интерес к таким дорогам никогда не заводил меня восточнее старого форта Бента в штате Колорадо. Но для Сида эта история и романтическое возвращение здешних мест в дикое состояние – неотразимо манящая песня. Он, кажется, не испытывал бы большего энтузиазма, если бы в окрестных лесах таился исток Нила.

Говоря, он поглядывает на дорогу, по которой постепенно приближаются Чарити и Салли. Как обычно, они то и дело останавливаются рассмотреть какое-нибудь растение, насекомое, ягоды или папоротник.

– Идите же, идите наконец! – произносит он каким-то каркающим голосом, а затем, остро взглянув на меня и неуклюже, неискренне засмеявшись, добавляет: – Она на могиле собственной матери будет гербарии собирать.

Он все еще уязвлен тем, что произошло при погрузке, ему до сих пор больно. Но смотрите: когда им остается до нас несколько сотен шагов, он встает и идет вдоль стены, собирая позднюю малину и спелую черемуху, и когда они, раскрасневшись и преувеличенно пыхтя, оказываются совсем близко, он подходит к ним, первой к Чарити, и протягивает горсть ягод словно в искупление чего-то.

– Надо же, спасибо! – говорит она, подчеркнуто довольная. – Ох, какой вкус, сама естественность. Немножко вяжут, как я это люблю!

Через несколько минут отправляемся дальше, теперь впереди идут Чарити с Сидом, а мы с Салли чуть позади ведем Чародея. Но, едва мы начинаем двигаться, Чарити замечает, что кое-чего не хватает.

– А где твоя палка? Что? Где-то забыл? Уже? Сид, ну как же так!

Салли и я идем следом по тропе, которую они прокладывают в мокрой траве. Мы сталкиваемся бедрами. Я обнимаю ее одной рукой на ходу.

– Готова углубиться в лесное бездорожье?

– Еще как! Ну разве это не здорово?

– Теперь – да. Когда мы уверены, что у нас есть чай.

Ее глаза вспыхивают, рот слегка кривится.

– Она вела себя очень глупо! Но она и сама это понимает. Ей совестно.

– И не без причины.

Салли останавливается, и Чародей, который идет чуть ли не во сне, едва не наталкивается на нас мордой.

– Ларри, давай не позволим этому испортить поход. Это пройдет. Уже прошло.

– Она ведет себя как его мать, а не как жена. Если бы она обращалась с ним так же, как обращается, к примеру, с тобой или мной, все было бы в лучшем виде.

– Друзья на первом месте, семья на последнем. Она обращается с ним так же, как обращалась бы с собой.

– Нет-нет-нет-нет-нет.

– Она самый щедрый человек из всех, кого я знаю!

– Я не об этом. Я о том, что она никогда не стала бы обращаться ни с собой, ни с кем-либо еще так, как иногда обращается с ним. Ей непременно надо быть главной, иначе никак. Не исключаю, что она указывает ему, когда мыть руки и когда чистить зубы. Вряд ли она тут властна над собой, но ведет она себя топорно.

Снова зашагав, она обдумывает мои слова.

– Мне тоже кажется, что тут она над собой не властна. Она выросла в семье, где ее мать была главной, у нее и гены, и пример перед глазами с раннего детства. Она мне призналась: единственное, что услышала от отца насчет своего брака, – это совет в него не вступать. “Он недостаточно сильный для тебя” – так он ей сказал. Бедняга, он знал, похоже, о чем говорил.

– “Отправляйся-ка в свою хижину-кабинет, – говорю я. – Прочь из моей гостиной!”

Смеемся, пиная мокрую траву. Салли спрашивает:

– Он тебе говорил про свои стихи, как они из-за них вчера поругались?

– Нет. Что за стихи?

– Несколько стихотворений, так я поняла. Ну, ты знаешь, как она на него давит, чтобы он окончил статьи о Браунинге. А он вместо этого стихи писал. Послал кое-что в один маленький журнальчик, и они парочку взяли. Он так обрадовался, что все разболтал ей, и она взорвалась. Он, значит, тебе не говорил?

– Ни слова.

– Она мне только что сказала, когда мы шли. Догадываюсь, ей стало стыдно из-за утреннего, и она захотела объяснить. Говорит, она точно знает, что в Висконсинском его на основании стихов не повысят, и он непременно должен написать что-то научное. Говорит, на кафедре ценят только то, что могут делать сами. А он, тем не менее, увиливает и тратит лето зря, так она считает. В общем, она разъярилась, у них, видимо, была серьезная перепалка, и к утру она еще не остыла. Вот почему ей надо было дать ему щелчок из-за этого чая.

Я останавливаюсь, обнимаю Салли и от души ее чмокаю. Она смеется:

– Это ты за что?

– За то, что ты умная. За то, что тебя не бесит, когда у меня что-то берут в журнале. За то, что ценишь то, чем я занимаюсь. Боже мой, ну что плохого, если он время от времени тратит час-другой на самое любимое свое занятие? Можно подумать, она застала его в чулане со служанкой.

– Она говорит: вот получит постоянную должность, и тогда может делать что хочет.

– Тогда пусть пишет за него статьи о Браунинге.

– Почему? Ты их видел? Он что-нибудь дописал уже?

– Он дописал две, и одну ему уже вернули. Она об этом не упоминала? Вероятно, он не посмел ей сказать. Очень быстро вернули, недолго думали.

– Ох, – говорит Салли, – плохо-то как! Что, неважные статьи?

– Так себе. Эрудиция чувствуется. Но вяло, бескрыло. Студенческие курсовые на твердое “хорошо”.

– Значит, он давал тебе их читать… И что ты ему сказал?

– Ну что я мог ему сказать?

Разговор рождает во мне злость на себя: ведь у меня не хватило духу сказать ему, что я думаю. Зря он не сообщил мне про стихи. Я бы постарался внушить ему довольство собой вместо чувства вины.

– Что все-таки в них не так?

– Ничего по отдельности. Все в совокупности. Он не вкладывает туда душу. Только она вкладывает.

– И что с ним будет?

– Что будет, что будет… – говорю я. – Не знаю. Я думаю, его либо повысят, потому что он так хорош со студентами и вообще хороший парень, либо турнут за недостатком публикаций. Или повысят, но только до младшего доцента, и уволят, когда придет время решать, давать или нет пожизненную должность. И это худший вариант. В любом случае его судьба не у него в руках. И не у Чарити. Его судьбу будут решать кафедральная политика и кафедральный бюджет. Предполагаю, они будут мучиться и тянуть время. Им нелегко будет от него отказаться, потому что он богат и популярен, потому что Руссело хорошо к нему относится, потому что Чарити такая сила в Мадисоне. Но могут.

Выпятив на ходу нижнюю губу, Салли поднимает глаза и смотрит вперед, туда, где Сид орудует мачете, прорубаясь через кусты, которыми заросла наша глухая дорога. Чарити чуть позади, вне досягаемости его клинка.

– Она просто умрет, – говорит Салли. – Не может быть так, что ты ошибаешься насчет его статей? Ведь ты вообще не очень благосклонен к гуманитарным исследованиям. Может быть, кафедре они больше понравятся, чем тебе.

– Надеюсь, что так. Но Журналу ассоциации современных языков они не понравились. Черт, откуда я знаю? Я только год у них проработал, и меня выгнали. Но смотри, как он пишет. Браунинг и музыка. Что Браунинг взял у Вазари. Это не то, чего хочет научный журнал. Это то, что отвечает понятиям Чарити о научной статье. Может быть, она писала на эти темы курсовые в колледже Смит. Но, как бы то ни было, – почему она так страстно желает, чтобы его повысили, дали постоянную должность? Сиду, может быть, намного лучше будет в каком-нибудь маленьком колледже, где не важны публикации, а важно преподавание, в таком месте он может стать мистером Чипсом[63]. Кстати говоря, если они хотят остаться в Мадисоне, они вполне могут остаться, повысят его в университете или нет.

– Ей будет стыдно.

– Ей — да. Ему – сомневаюсь, разве только она его так настроит. Мне кажется, ему больше всего хотелось бы жить здесь круглый год, сочинять стихи, копаться в местной истории и фольклоре, записывать в дневнике, когда расцвела аризема трехлистная, когда – орхидея калипсо и как переживают зиму вороны.

– Его новоанглийская совесть будет его мучить, если он потерпит неудачу.

– Его совесть или ее гордость?

Мы идем, с шуршанием рассекая длинную мокрую траву. Салли говорит:

– Если бы за повышение боролась сама Чарити, ей бы удалось.

– Еще бы. Но она не в своем уме, если думает, что может заставить его сделать это против воли. Если взять пирог с кремом, приколотить к стене и он начинает разваливаться, бесполезно вбивать новые гвозди.

Мои слова сердят ее.

– Ну как ты можешь! Разве он разваливающийся пирог?

– Он им сделается, если она не перестанет на него давить.

Когда Салли раздражена, она редко вспыхивает – она тлеет. Что ж, пусть тлеет. Я не сказал ничего, кроме правды, и буду так же рад, как она, если что-то изменится к лучшему. Мы идем молча. Впереди Сид опять прорубает дорогу в зарослях. Чарити идет следом, как покорная жена, знающая свое место. Искупает грех?

Я помахиваю тростью. Салли, глядя на меня искоса, замечает:

– Тебе, похоже, нравится эта палка.

– Классная вещь.

– Выходит, Чарити иногда права.

– Чарити всегда права.

Полуобернувшись ко мне на ходу, она изучает мое лицо. Наконец говорит:

– От недостатка самоуверенности вы не умрете – ни ты, ни она.

Я удивлен. Я-то тут при чем? Ведь говорили о Лангах.

– Тебе невыносимо видеть в другом человеке такую же грандиозную веру в себя, – продолжает Салли. – Я думаю, она-то и делает вас обоих теми, кто вы есть. Но она не должна делать вас высокомерными по отношению к тем, кто ее лишен. У бедного Сида веры в себя вовсе нет, хотя она ему очень пригодилась бы. Может быть, все дело в его отце, в банкире-пресвитерианине тех еще времен. Может быть, в женитьбе на такой волевой женщине. Как бы то ни было, постарайся понять, до чего ему все это тяжело: знать, что она будет убита, если он не добьется, чего она хочет.

– Мне казалось, я говорил именно это.

– Нет, ты говорил заносчивым тоном, с презрением к ним обоим. А тут печалиться надо. Она хочет им гордиться, как она отцом гордится или дядей Ричардом – не без пренебрежения. Но ей мало-помалу становится страшно, и чем ей страшнее, тем больше она старается вложить в него свою волю.

Чародей спотыкается о корень и удивленно фыркает. Лес шумит и шепчет, мое лицо щекочут паутинки, на папоротниках вспыхивают и гаснут капельки.

– Давай не будем портить поход, – говорю я, – не будем спорить о том, чего не можем изменить.

– Хорошо. – Затем, после паузы: – Пообещай мне кое-что.

– Может быть. Что именно?

– Не спорь с ней в этом походе. Ни о чем. Я знаю, вы оба любите препирательства, но время для них неподходящее. Она боится, что лето потрачено впустую. Не возмущайся, как бы нелепо она себя ни вела. Просто будь вежлив и мил.

– А когда было иначе? Я ни разу ей слова не сказал, даже сегодня, во время этой утренней сцены. Я так же мил, как наш старый добрый Сид. “Да, мэм. Нет, мэм. Очень хорошо, мэм”.

– Держи себя в руках, – говорит Салли. – Я серьезно.

Естественно, я держал себя в руках. Но день, который с утра пошел криво, упорствовал в этом и дальше, как гайка с неподходящей резьбой.

Дорога Хейзена оказалась мало похожей на скоростное шоссе. Каменная ограда, вдоль которой мы пошли, кончилась в лесных зарослях спустя какие-нибудь полмили. Затем – болото: бобры запрудили ручей и затопили несколько акров. Над бурой водой и травянистыми кочками возвышались погибшие деревья, голые и выбеленные. Почва под ногами была скорее жидкой, чем твердой. Когда мы наконец решили обойти все это по широкой дуге, мы попали в бурелом: ветер с Гудзонова залива или еще откуда-то скосил деревья точно косой.

Разгоряченные, усталые, искусанные комарами, в перепачканной обуви, мы с трудом продвигались то напрямик, то в обход и, когда наконец вышли на чистую сухую поляну, обнаружили, что заблудились.

Ну не то чтобы прямо уж заблудились. Просто не совсем хорошо понимали, где находимся. Наша топографическая карта показывала, что выходить нам надо там, где запруженный бобрами ручей, от которого мы отдалились, пересекает проселочную дорогу, ведущую к Айрасбургу. Ручей был от нас к северу, проселок к западу. Мы могли либо взять вправо, подойти к ручью ниже плотины и двигаться вдоль него к дороге – либо идти на запад по компасу (который Чарити взяла с собой, следуя указаниям Причарда), пока не упремся в дорогу. Сид и я были за то, чтобы вернуться к ручью, вдоль которого, вероятно, рыбаки проложили тропу. Чарити – за то, чтобы идти по компасу. Угадайте, какой вариант мы выбрали.

И угадайте, чем это для нас обернулось. Кое-как преодолев с полмили густого леса, мы угодили в бурелом еще хуже первого. Поваленные и полуповаленные деревья пересекались под всевозможными углами, стволы нависали, вывороченные прикорневые площадки вертикально стояли над неровными ямами, замаскированными плетями малины. Бедному Чародею тут было не пройти. Он угодил в яму, где запросто мог сломать ногу (и как, спрашивается, мы бы заставили его втиснуть копыто в развилину дерева и откинуться назад?), и после того, как мы с трудом его из этой ямы вытащили, мы решили опять двинуться кружным путем. На то, чтобы преодолеть расстояние, которое, судя по карте, составляло мили полторы, ушло три часа, и только Божьей милостью объясняется то, что мы все не вышли на дорогу на деревянных ногах.

Она, когда мы наконец на ней очутились, оказалась двумя малоиспользуемыми, но довольно удобными колеями. Повернув направо, мы вскоре подошли к дощатому мосту через ручей. Сид вынул из поклажи брезентовое ведро и напоил из него Чародея, который не мог спуститься к воде. Чарити села на мосту, сняла обувь и носки и опустила ноги в коричневый поток. Я испустил боевой клич Дон Кихота: Дульсинея Тобосская! – и Салли, прочитав мои мысли, посмотрела на меня предостерегающе. Так что я не стал произносить реплик “в сторону” о том, что “в цене лишь то, что трудно достается”. Да, легкие пути – это не для Чарити. В большинстве случаев она предпочитает прокладывать маршрут по компасу (опираясь порой на эксцентрические авторитеты) и идти по нему невзирая ни на что. Пару раз в тот день я задавался вопросом, не сама ли она втайне написала руководство для походников, взяв псевдоним Причард.

Усталые, мы двинулись по легкому для ходьбы проселку, добирая остатки душного дня. Купили двух кур у фермерши, которая, тараторя без умолку, проворно их обезглавила, ощипала и выпотрошила. Она же продала нам десять початков сладкой кукурузы. Около пяти вечера, пройдя по дороге еще две мили, встали лагерем у озерца, которое навсегда запомнилось мне под названием Тиклнейкид-понд – Голощекотный пруд, – хотя на самом деле так называется не оно, а совсем другое озеро.

Вокруг высился лес, вода блестела под низким солнцем, в нашем распоряжении была поляна с хорошей травой для Чародея и удобными площадками для палаток. Мы разгрузили коня, привязали его к колышку, насыпали ему овса и кинулись в воду – теплую, мелкую. Трое из нас просто плавали на спине и вздыхали от блаженства. Но Сид, очарованный лагерем и неутомимый, как спаниель, проплыл вокруг маленького острова, похожего на зрачок в продолговатом прищуренном озерном глазу.

Освеженные, мы вышли на берег. Я принес дров, Сид развел костер, и мы поставили на решетку котелок с водой для кукурузы. Чарити и Салли посидели какое-то время на бревне, расчесывая волосы, как русалки, и предоставляя нам с Сидом распаковывать корзины, вынимать тарелки, ножи и вилки, хлеб и масло. Пока мы этим занимались, женщины ненадолго ушли вместе в лес.

В числе припасов, которые я извлек из своей корзины, была пачка чая, за которой утром ходила Салли. Глубже в той же корзине я обнаружил и вторую пачку.

Сид подбрасывал ветки в костер.

– Глянь-ка, – сказал я.

Сидя на корточках в дыму, он глянул. Затем быстро встал, подошел ко мне и взял в каждую руку по пачке, точно сравнивал их вес. Затем почти воровато перевел взгляд на меня.

– Как по-твоему, – сказал он, – ведь мы не речники фактории Йорк, нам не плыть месяцами, нам больше одной пачки не понадобится, правда?

Он положил одну пачку на бревно, которое служило нам столом, а другую кинул в огонь. Пошел сильный травяной дух, но к возвращению Чарити и Салли запах рассеялся.

Огонь ослабевал, оставляя хорошие угли, вода кипела, я очистил початки и положил на подстилку из листовых оберток, Сид разрубил кур надвое топором.

– Сколько их надо держать на огне? – спросил он. – В бифштексах я понимаю, но я никогда не готовил куриное барбекю.

Прежде чем кто-либо мог высказать догадку, Чарити вскочила, напряженно улыбаясь.

– Дайте посмотрю, – сказала она. – У Причарда есть глава о приготовлении пищи на костре.

Эта фамилия, точно заклинание, заставила нас оцепенеть. Сид ждал, сидя на корточках у костра. Салли и я, как могли, старались не переглядываться. Чарити сидела на камне, мокрые расчесанные волосы свисали по сторонам лица, и она справлялась со своей Библией. Полистала страницы, остановилась, прочла, перевернула еще одну, прочла дальше.

– Вот, вижу! “Первое правило походной стряпни: лучше недо, чем пере. Три минуты на каждую сторону над хорошими жаркими углями – достаточно для любого мяса”.

Я воспринял это, но не мог удержаться:

– Он имеет в виду гамбургеры.

– Нет, он пишет: для любого мяса.

– Будут сырые.

Чарити подняла голову и посмотрела на меня. Утро по-прежнему было с нами. Она – против всех; по крайней мере против меня, ибо я мужчина и, так сказать, заместитель Сида. Ходьба по компасу ничему ее не научила.

– Вы жарьте свои куски сколько вам угодно. А я буду есть трехминутные.

Она произнесла это с улыбкой.

То, что Сид чуть позже разложил по тарелкам, готовилось ровно шесть минут по часам. Половинки кур были едва обжарены, еще кровоточили внутри, и жесткость их наводила на мысль о тяготах жизни в вермонтском курятнике.

Я старался, хоть я и терпеть не могу сырое мясо: западный человек, прожаренный-пропеченный. Другие, судя по всему, тоже старались. Мы сидели кто на камне, кто на бревне в негреющих лучах позднего солнца, ощущая лицами жар костра, а спинами нарастающий холодок, и трудились изо всех сил. Столовый нож эту курицу не брал, и я достал свой складной. Резал он хорошо, но как разжевать отрезанное? Кое-как справившись с двумя кусками, я перешел на кукурузу, которая была великолепна.

Обгрызая второй початок, я услышал стук на другом конце бревна. Чарити с силой поставила свою тарелку.

– Ф-фуу, – промолвила она. – Они и правда сырые. Ты был прав, какие там три минуты. Но почему человек, который пишет руководства для походников, допускает такие ошибки?

– Никогда не доверяй авторам книг, – сказал я. – Мы врем, как дышим.

– Так или иначе, прошу прощения, – сказала она. – Мы могли славно поужинать, а я все испортила. Дайте мне ваши порции, и я их дожарю.

Сид, не говоря ни слова, встал и начал сгребать угли, но она его отогнала.

– Нет, я это буду делать. Я заслужила наказание за свое упрямство, за то, что не хотела слушать Ларри.

Слушать Ларри. Неплохо, но я подумал, что сейчас уместно было бы продемонстрировать ту вторую пачку чая, чтобы и Сид получил свою долю удовлетворения. Его как минимум так же стоило слушать, как Ларри. И, раз уж речь зашла, мы могли бы поговорить об опасностях, заложенных в применении к своей жизни правил, произвольно взятых из какой-то книжки, о том, что стоит, может быть, обращать больше внимания на свидетельства и опыт окружающих людей.

Знаете, кого она мне напоминала? Броненосного героя по кличке Ахилл из черепашьего племени, который у нас когда-то жил, гофера, найденного отцом в пустыне Мохаве. В двадцатые на них была прямо-таки мода. Им красили панцири в синий, красный, золотой цвет, им даже красили ноготки. Их стали называть голливудскими клопами. Этот мой дружок Ахилл был милый парнишка, всю зиму спал в стенном шкафу среди обуви и никому не докучал. Но когда весной выходил, на уме у него было одно, и он за этим отправлялся. Еда. Он любил салат-латук, волокнистую фасоль, брокколи, капусту. Он тихо сходил с ума по землянике. Мы дразнили его: клали что-то, что он любил, и смотрели, как он движется к этому по прямой через лужайку. Он застревал в кустах и цветочных клумбах, порой на десять минут, а то и на пятнадцать, но в конце концов пробивался и продолжал свой медленный тяжеловесный бросок к столу. Положишь у него на пути книгу – он не обойдет. Перелезет. Положишь две книги – все равно перелезет. Положишь три – столкнет их с намеченного маршрута. Положишь что-нибудь несдвигаемое, скажем, автомобильную шину, и он упрется в нее, будет безуспешно толкать, толкать, толкать, буксуя. Придешь через час – а он все еще трудится, уже врылся в землю наполовину.

Но теперь стало ясно, что Чарити не настолько ахиллоподобна, как я думал. Она могла, столкнувшись с очевидным, изменить свое суждение. Могла попросить извинения за свое упрямство.

После ее обращения все вздохнули с облегчением. Мы дали ей наши сырые порции, она обжарила их как следует, по пятнадцати минут с каждой стороны, и приветливо подала. Мы доели кукурузу, взяли на десерт по апельсину и по шоколадке. Я вырыл яму и закопал мусор, Сид вымыл посуду, женщины вытерли ее и убрали. Солнце над озером было красное, вода была красная, островок – черный. Нас обступал чернеющий лес. На краю поляны позвякивал кольцами сбруи и щипал траву Чародей. Стук его копыт, когда он переступал, был скорее вибрацией земли, чем звуком. Стук наделял его тяжестью, плотностью, хотя для глаз он с убыванием света становился тенью.

Усталость сделала нас неразговорчивыми. Особенно молчаливой и какой-то сникшей была Чарити. Она сидела на земле, прислонясь спиной к согнутым ногам Сида, а он играл ее распущенными волосами, сушил их, держа на весу. Ее голова лежала у него на коленях, в глазах вспыхивали отблески костра. Я увидел, как он поцеловал ее в макушку. Салли и я сидели напротив, обхватив руками колени и впитывая тепло.

Я встал подбросить дров в огонь, и совсем близко по воде шлепнул бобровый хвост – звук в тишине показался громким как выстрел. Мы рассмеялись: “Оказывается, мы тут не одни!” Потом затихли и прислушались. Безмолвие, плеск волны, позвякивание сбруи. Песчинки звезд в кронах деревьев.

– Кто-нибудь хочет к нему присоединиться? – спросил Сид. – Как насчет окунуться перед сном?

Ни у кого из нас не было на это сил. Еще немного посидели, просто получая удовольствие от костра, от окружающей темноты и от ощущения, что деревья к нам прислушиваются. Потом все разом, точно по команде, встали, убедились, что не оставили ничего съестного белкам и енотам, переместили колышек Чародея, чтобы он мог ночью щипать хорошую траву, совершили необходимое путешествие с фонариками – девочки налево, мальчики направо, – пожелали друг другу доброй ночи, признались, что устали, что ноги едва идут, согласились, что красный закат сулит хорошую погоду на завтра и разошлись по своим палаткам, разбитым на противоположных краях поляны. Разделись снаружи, едва видимые друг другу при свете звезд и догорающего костра. Силуэты Лангов скрылись в палатке; мы с женой залезли ногами вперед в спальные мешки в узком, как сосиска, пространстве.

– Как чувствуешь себя? – спросил я.

– Хорошо. Устала.

– Слишком устала?

– Тс-с. Услышат.

– А их ты слышишь?

Мы прислушались. Полная тишина; даже медлительные копыта Чародея не посылали через почву никаких сигналов.

– Ну так как? Слишком устала?

– Конечно, еще бы, – ответила она. – И ты устал. Мы оба завтра будем деревянные. Тьфу!

– Что такое?

– Камень. Я подумала, я… Ох. Ох. Ладно. Спокойной ночи. Я еле жива.

Ее лицо высунулось из спального мешка, вытянутые губы нашли мои. Она была теплая, от нее пахло кольдкремом, древесным дымом и зубной пастой.

– Спокойной ночи, – повторила она. – Фу, я что-то не уверена, что смогу на этом уснуть. Вот если бы тут росла тсуга, мы бы сделали из лап себе перины, какие сулит Причард. Жаль, что нельзя было нагрузить на Чародея надувные матрасы.

– Дыхай-дыхай глубоко, – посоветовал я ей. – Надувай-надувай себя, как матрас.

Я помню – мои кости помнят, – каково это: проснуться, испытывая боль от жесткой земли, когда одна рука онемела, подушка (ботинки, завернутые в брюки и рубашку) бог знает где, лицо на брезентовом дне палатки, холодном и мокром от росы. Потяни-и-ись, выпрями ноги, напряги мышцы, оттолкнись от ножной части мешка, как пловец от дна водоема. Сверху сквозь ткань цвета хаки сочится свет. Я сообразил, где нахожусь. Что меня разбудило? Птицы? Чародей, выдувающий через ноздрю травяное семечко или натягивающий веревку, чтобы дотянуться до хорошей травы? Рядом Салли еще спит, видна только темная масса волос.

Осторожно отвожу в сторону клапан палатки. Снаружи вижу примятую траву, бревно, угол решетки над кострищем. Роса выпала обильная: с клапана, пока я его держу, на руку капает, трава отсвечивает голубым. Снуют и щебечут незнакомые мне птицы. Это они пробудили меня от сна, смешанного с болью?

Нет. Другое. Всплески. Наш друг бобер?

Вылезаю из мешка, точно змея из кожи, и встаю в одних трусах. Земля мокрая, холодная, усыпана грубыми веточками, и я шарю внутри в поисках ботинок, обернутых одеждой. Салли не шевелится. Палатка на той стороне поляны закрыта, в ней тихо.

Голоса – мужской и женский, всего слово-другое. Поворачиваюсь. От озера, явно более теплого, чем воздух, идет пар. Из свинцово-серой воды выступает зеленый островок. Из кустов на нем, великолепно обнаженные, выходят Ланги, они собирают ягоды в кастрюлю.

Они на виду очень недолго и, поглощенные своим занятием, не глядят в мою сторону. Изумленный, покрытый гусиной кожей, смотрю, как они обирают крайние кусты и опять исчезают, раз – и нету, лесные существа.

Но от ощущения отделаться невозможно. Сид сейчас – доминирующая особь, самец из самцов. Мускулатура у него так и так словно у микеланджелова Адама, но этим утром он излучает гордость, уверенность в своей мощи, даже высокомерие. А Чарити? Покорная самка, послушно следующая за ним, поворачивающаяся обобрать куст, на который он ей указывает, не подкрепляющая Причардом свое желание перечить. Не Причард диктует условия сегодня утром, и не Причард, я уверен, диктовал их ночью.

Я пригнулся, испытав мгновенное чувство, что если Сид меня увидит, то позовет присоединиться, нас обоих позовет присоединиться. А этого я – по разным причинам – не хочу. Купание голышом средь бела дня, вероятно, вообще меня смущает. Чарити, не сомневаюсь, тоже была бы смущена. Подозреваю, что это их момент, лучше оставить их сейчас одних.

Но, кроме того, в Сиде в эту минуту есть что-то физически подавляющее. Он шествует по этому острову точно бог. Не исключено, что мне припомнился день, когда мы все загорали на причале и он, приподнявшись на локте, положил руку на ступню Салли и, словно забыв о моем присутствии, сказал: “Какая изящная, женственная маленькая ножка!” Не раз с тех пор, как мы познакомились, у меня возникало впечатление, что Чарити не всегда вполне отвечает его телесному темпераменту и что когда она противится или отстраняет его, он может потянуться к чему угодно женскому, ласковому и находящемуся рядом.

Выходит, я избегаю сравнений и состязаний на его условиях, предпочитая свою собственную территорию, где чувствую себя уверенно? Возможно. Так или иначе, я одеваюсь, иду и зажигаю костер, стараясь делать это не беззвучно, чтобы они знали, что я встал. Вскоре они оба плывут обратно, Сид толкает перед собой по воде кастрюлю с ягодами. Когда встают, я вижу, что на нем плавки, на ней купальник. Шумно выходят на берег, стыдя нас как ленивых сонь, и вытираются полотенцами у моего костра. Красивые люди, пышущие жизнью.

Будучи собой, Чарити, честная натура, явно решила признать свою ошибку и больше ее не повторять. А когда она что-то решила, можно не сомневаться, что она будет придерживаться этого решения. Весь остальной поход она была весела, забавна, покладиста, до краев полна энтузиазма и интереса ко всему, внимательна, великодушна. Мы полюбили ее с новой силой, едва она, как смеющаяся Венера, поднялась из водоема, запомнившегося мне под названием Тиклнейкид-понд.

Потом, конечно, грянула беда – но пусть это немного подождет, мне хочется вспоминать все по порядку. Кое-что из нашего похода еще осталось, еще не рассказано.

В предпоследний день мы стояли лагерем у ручья, который стекал каскадами по мрамору, наполняя одну мраморную чашу за другой. Берега, как и русло с его желобами и чашами, были чисто каменные. После двух дождливых дней светило солнце. Мы разложили вещи и провели утро за сушкой палаток, одежды, спальных мешков.

Предыдущие дни прошли, несмотря на дождь, без сучка, без задоринки. Мы превосходили себя в приветливости, готовности помочь, добродушии. Один вечер провели за пением на сухом сеновале. Вчерашнее мокрое утро, когда сухими остались только спички в стеклянной банке, сделали поводом для шуток. Сейчас мы лежали в купальных костюмах на чистом мраморе, зелено-белая вода, зеленая с прожилками, сама точно мраморная, текла мимо, а Чародей перекатывался на спине и лягал воздух в густой траве внизу, где кончались каскады. Во дает, просто загляденье, говорили мы друг другу. Молодец, Чародей!

Наше снаряжение лежало на берегу, напоминая фотографию из “Нэшнл джиогрэфик”: ковры в Исфахане, вымытые и разложенные вдоль реки для сушки. Мы умиротворенно, праздно блаженствовали в теплых лучах. Чарити и Салли, которые звонили домой при любой возможности – правда, она представилась только дважды, один раз в сельской лавке, другой раз на ферме, – сейчас, похоже, не думали о покинутых детях. Мы нежились на берегу, молодые, здоровые, расслабленные, беззаботные, забывшие обо всем, кроме покоя и солнца.

– Ларри, – без предисловий сказала вдруг Чарити сквозь журчание потока. – Салли. Что вы собираетесь делать?

– В связи с чем делать? – уточнил я. – Когда делать?

– В связи с тем, как и где вы будете жить.

Солнце лежало у меня на спине, как горячий компресс. Согретый, спокойный, чувствуя себя в безопасности, я поднял с запястья лицо и посмотрел сначала на Салли, которая не шевелилась, а затем на Чарити, лежавшую на животе и подпершую подбородок ладонями. Чуть дальше расположился Сид, этакий морской лев, сделавший свое дело и считающий, что теперь с него взятки гладки.

– Что заставило тебя в эту минуту эйфории поднять столь неприятную тему?

– Я тут думала… Мы с Сидом кое-что обсуждали. Вы действительно собираетесь в Бостон? Ты и правда хочешь прожить без должности, как вольный художник?

– Примерно так – если дядя Ричард не выручит нас, предложив место.

– Ты думаешь, ты справишься?

– Жизнь покажет.

– Ты просто зверь, – сказала Чарити. – У тебя жена и ребенок.

– Благодарение богу, что они у меня есть. Ты думаешь, им не понравится Бостон?

– Нет, если будет нечего есть. Я о них беспокоюсь. Я даже о тебе беспокоюсь. У тебя так все скудно…

– Господь пошлет нам своих воронов, как пророку Илии, – сказал я, не особенно веря самому себе, сказал только потому, что мы лежали под этим благодетельным солнцем и я не хотел заглядывать в завтрашний день. – Что-нибудь да подвернется. Я получу Пулитцеровскую премию. Будет продано множество экземпляров. Редакторы журналов будут стоять у нашей двери с протянутой рукой. Дядя Ричард придет к мысли, что не сможет существовать без моих редакторских талантов. Или появится фея-крестная.

Которая, разумеется, уже появилась. Она-то со мной и разговаривала.

– Как ты думаешь, сможете вы перезимовать с ребенком в Вермонте?

Сид перекатился на спину и теперь разглядывал громоздившиеся в небе слоисто-кучевые облака. Салли не пошевелилась, но у ее голой коричневой спины был слушающий вид.

– Мы не будем в Вермонте, – сказал я.

– А если бы были? Мы именно это с Сидом обсуждали. Что если мы уедем, а вы останетесь? В Большом доме есть дровяная печь, и он утеплен с расчетом на зиму. Весь его, конечно, трудно обогреть, потолок без обшивки, но вы можете оставить только низ и одну спальню, остальное закрыть. Дров в чулане полно, и ты можешь напилить еще сколько угодно. Можно поставить телефон, чтобы позвонить, если вдруг кто-нибудь заболеет. Решать вам. Дом в вашем распоряжении. Почему бы им не воспользоваться? Допиши там свою книгу, сделайся знаменитым, а весной вылезешь, как сурок.

Салли теперь повернула голову и изумленно смотрела на меня через плечо. Поодаль Сид, ленивый, с сонными глазами, сел на каменном берегу, словно его коснулся перст Божий.

– Сделайте одолжение, – сказал он. – Салли, Ларри, очень вас прошу. Мы оба будем страшно рады.

Они больше беспокоились о нас, чем весь наш здравый смысл, сколько его было, заставлял нас беспокоиться о себе. Все то немалое, чем они располагали, было наше до того, как мы могли позавидовать или попросить. Мораль одного сорта, несколько закостенелая мораль, приверженцем которой я привык себя считать, говорила нам, что надо отказаться, что надо полагаться на самих себя, быть бедными, но гордыми, что не следует ставить себя в зависимость от “богатых родственников”. Но если бы мы сказали нет, мы обездолили бы их так же сильно, как себя.

Впрочем, эти этические тонкости так и не вышли из сферы умозрительного. Подобно многому, что Чарити замышляла в свои промежутки созидательного фантазирования, наша зимовка в Большом доме не осуществилась. Томас Харди, чьи книги я незадолго до того разбирал с висконсинскими школьными учителями, возможно, сказал бы, что “глава бессмертных” решил сыграть с нами в другую игру. Мой взгляд на жизнь, однако, не столь театрален. Да, порядок – мечта человека, но хаос, иными словами – тупой, слепой, бессмысленный случай как был, так и остается законом природы.

Ты можешь строить планы сколько душе угодно. Можешь, лежа утром в постели, заполнять блокноты схемами и начинаниями. Но в один прекрасный день за считаные часы или минуты все, что ты запланировал, все, ради чего ты прилагал огромные усилия, может быть уничтожено, подобно тому, как гибнет слизняк, на которого льют соляной раствор. И ровно до того момента, как соль превращает тебя в пену, ты пребываешь в уверенности, что все у тебя в лучшем виде.

Обрадованные внезапным решением “проблемы Морганов”, мы согласились никуда сегодня не двигаться из нашего приятного лагеря у ручья и проделать весь путь до Баттел-Понда, чуть более двадцати миль, на следующий день. К тому времени мы окрепли, натренировались. Доказали себе, что можем час за часом идти со скоростью три мили в час. Когда завтра ни выйдем, все равно вернемся домой самое позднее ранним вечером.

Салли, хоть она и не настаивала на том, чтобы здесь задержаться, призналась, что рада этому. Ей слегка нездоровилось – головная боль и вялость, возможно, какая-то аллергия. После ланча приняла две таблетки аспирина и легла в тени поспать. Есть у нее этот дар: засыпать, когда ей нехорошо.

Мы же, остальные трое, искупались в мраморном “бассейне”, вылезли и, лежа, точно сохнущие рыбины, на каменном берегу, принялись разговаривать: о новом пешем походе на следующий год, о возможности того, что Сид и Чарити между Рождеством и Новым годом оставят детей на няню и проведут несколько дней с нами, катаясь на лыжах. Обсудили кое-какие ремонтные работы и усовершенствования, которыми я мог бы заняться, если захочу; поговорили о том, как весной уберечь подпол Большого дома от талой воды. Чарити сообщила мне, что у них с Сидом возникла идея начать, когда ему дадут постоянную должность, кампанию за возвращение нас в Мадисон. Она велела мне быть колоссально деятельным, чтобы замшелые ретрограды увидели свою ошибку.

От этого мы перешли к разговору об идеальной кафедре в идеальном университете. На ней, конечно же, должны работать мы плюс некоторые наши друзья – такие, как Эбботы и Стоуны. Я хотел учредить этот университет где-нибудь на Западе, может быть, в каньоне Чако, но они оба считали, что лучшее место для него в одном из маленьких городков Новой Англии, под ильмами. Сошлись на Баттел-Понде. Мы лежали, нарезая будущее веселыми звездочками и кружочками, как девочки нарезают формочками кусок теста для рождественского печенья.

Наконец Чарити встала и босиком, на цыпочках прошла по горячему камню туда, где лежала Салли. Наклонилась, посмотрела и, вернувшись, сообщила, что Салли спит, как тому и следует быть. Она и сама не прочь вздремнуть, сказала она, освобождая тем самым нас с Сидом для экспедиции вверх по ручью.

Мраморные “чаши” кончились через несколько сотен шагов. Дальше горный склон был более крутым, лес сделался гуще, ущелье углубилось и стало непроходимым, так что нам пришлось подниматься кружным путем по тропе, протоптанной животными или рыбаками, сначала через густые заросли кустов, затем по топкому месту с папоротниками по пояс (страусник обыкновенный, сказал Сид, припомнив былые уроки), и наконец мы вышли на обширную горизонтальную каменистую площадку. Мы изрядно потели, ветра не было. Мы двинулись через открытое место.

И вдруг нам в лица дохнуло влажной прохладой, мы услышали водяной оркестр – стереофонический, многоголосый звук, отдающийся эхом. Перед нами была расселина, и, заглянув в нее, мы увидели фантастическое ущелье, где чередовались свет и тень, где поток появлялся, исчезал и вновь появлялся, наполняя гроты и пещеры, гладко, стремительно извиваясь, подобно водяному желобу в парке аттракционов. Справа под нами вода перекатывалась через скалу и падала с высоты в десять-пятнадцать футов в зеленый водоем. Там вдоль каменной стены поднимались перламутровые пузыри, струи завихрялись, шли из глубины к поверхности. Дальше, за нижним краем этой чаши – еще один водопад, которого мы не видели из-за стоявшей в воздухе радужной водяной пыли. После второго водоема поток поворачивал и пропадал из виду.

– Боже мой, – промолвил Сид. – Немыслимое место.

Я ожидал стихов. Порой я, как Чарити, посмеивался над его привычкой реагировать цитатами на все возвышенное. Поэзия течет из него рефлекторно, как слюна у собаки Павлова. Каждый фолсом-хиллский закат, каждый друидический старый клен, каждый зеленый лес получил от него свою порцию. Здесь я готовился, самое меньшее, услышать про то, как “Альф бежит, поток священный, сквозь мглу пещер гигантских, пенный”[64].

Но спустя какие-нибудь две секунды до меня дошло, что Кольридж вторгся сейчас не в его сознание, а в мое. Ведь, в конце концов, нас с ним сотворили по одной системе, нас пичкали, точно страсбургских гусей, лучшим, что было познано и высказано в мире на протяжении долгого и трудного восхождения человека от непосредственности к клише. Это была одна из самых общих для нас особенностей, и за ту минуту-другую, что мы стояли там и смотрели, я кое-что понял про нас двоих. Мы одного поля ягода, единственная разница в том, что он благоговеет перед всей традиционной словесной магией, а я, когда могу, ворую ее. Он идет к традиции, как паломник, я – как карманник.

В тот раз более непосредственным в своей реакции был паломник. Он качал головой, блаженно улыбаясь, глаза блестели. Потом снял очки и осторожно положил на землю. Расстегнул и сдернул рубашку.

– Купель зовет креститься, – сказал он.

Больше получаса мы развлекались на этом каменно-водном аттракционе: ныряли с кромки водопада, переплывали чашу, ныряли со следующей кромки, вылезали из второго водоема, скользили по извилистому желобу за ним и лезли обратно на скалу, чтобы нырять и скользить снова. Стояли по шею в бурлящей, пузырящейся воде, заверяли друг друга, что непременно приведем сюда жен, сегодня или завтра с утра, чтобы они могли насладиться этим местом перед тем, как двигаться домой. Соображали, как изменить маршрут следующим летом, чтобы закончить на этом же волшебном месте. А если следующим летом, то почему не каждое лето? Почему не закрепить за собой этот участок ручья как наш тайный уголок, как источник свежести и обновления, известный только нам и разве что еще нескольким местным?

Это воспринималось как очищение перед новой судьбоносной, многообещающей главой нашей жизни. По подбородки в воде, которая, пенясь, текла через мраморную чашу, мы стояли на гладком дне на цыпочках, чтобы дышать, а свет играл вокруг, колеблясь, мерцая, отражаясь под водой от изогнутых стенок, а над нами нависали деревья, а еще выше синело небо, и все это окружало нас и струилось сквозь нас… массаж души, бег потока, плеск, журчание, прикосновения пробегающих по телу и лопающихся пузырей. Это было такое настоящее, от которого будущее сладко трепетало.

Чего я не знал, блаженно стоя в пене, – это что я и сам начинаю пениться, хотя пока не чувствую жжение соли.

Я очень скоро его почувствовал. Мы спустились в начале шестого, и на краю лагеря нас встретила Чарити. Она была расстроена нашим долгим отсутствием и близка к бешенству. Отправилась бы нас искать, но не решалась оставить Салли – та вся горела, голова раскалывалась, она стонала от любого стука, от звука шагов, болела шея, спина.

– Она серьезно больна, – сказала Чарити. – Это не просто головная боль. Ей нужен врач.

Должен признаться, я надеялся, что, сердясь на нас, она сгоряча преувеличила. Но, подойдя к Салли, лежавшей на спине на спальном мешке, я увидел, что ее разомкнутые губы обметаны, она хрипло дышала ртом. Она услышала меня, веки дернулись, но, посмотрев на меня, она тут же закрыла глаза. Я не был уверен, что она узнала меня, и когда я положил руку ей на лоб проверить, насколько он горячий, она резко повернула голову и вскрикнула от боли. Потом что-то сказала, но так невнятно, что я не разобрал. Прошел на цыпочках к тому месту, где стояли Сид и Чарити, и мы, охваченные тревогой, посовещались.

За полчаса Сид из недоуздка и двух поводьев смастерил приспособление для верховой езды, сел на Чародея без седла и отправился вниз по ручью в ближайшую деревню, до которой было семь-восемь миль. Чарити, сидя подле Салли, то и дело мочила в ведре воды полотенце и клала его Салли на глаза и лоб. А я собирал вещи: мрачно паковал корзины, скатывал спальные мешки и палатки и складывал все в кучу, чтобы потом, когда получится доставить все к тому месту на дороге, куда подъедет машина, которую вызовет Сид.

Удача, довольство, мир, счастье никогда не были способны долго меня обманывать. Я ожидал худшего и был прав. Вот они вам, мечты человеческие.

II

1

Салли позвала меня изнутри. Я вошел, помог ей одеться, подержал для нее дверь открытой и вынес на веранду ее складной высокий стул. Сесть на него не значит для нее рухнуть, как на обычный стул, и от подлокотников можно оттолкнуться, когда ей захочется встать. Сев на веранде, она стала глубоко дышать – вернее, так глубоко, как она может.

– Какой чудесный запах, какой свежий! Ты просто сидел тут, и все?

– И все.

– По-прежнему грустишь?

– Тебе показалось.

– Нет, что-то на тебя напало. Может быть, просто задумчивость.

– Вот именно. Я согласен на задумчивость.

– Что ж, причина есть. Видел кого-нибудь?

– Ни единого человека.

– Не странновато ли… – начала она, и тут я увидел, что ее взгляд устремился куда-то мне за спину и вниз. Я обернулся – и вот они, Халли и Моу, стоят на тропинке в шортах и лучезарно улыбаются нам.

Это необычная, впечатляющая пара: балтийское начало соединено со средиземноморским. Она высокая, светловолосая и, как ее отец, голубоглазая; он грушевидный еврей с брюшком, смуглый, как Синаххериб. Перед их свадьбой он неделю жил с нами в этом гостевом доме, мы старались удерживать его подальше от невесты, ее семьи и приготовлений, и в итоге мы неплохо его узнали и прониклись к нему симпатией. Поначалу нас беспокоило, как еврей, да еще на десять лет старше, чем эта обожаемая дочь, впишется в новоанглийский матриархат; но мы волновались зря. Матриархат попросту снял челюсть с петель и проглотил его, как глотает всех зятьев.

Салли со своего высокого стула улыбалась им в ответ. По ее лицу, по легкому подрагиванию, выдававшему волнение под наружной безмятежностью, видно было, как она им рада. Они – как наша родня; во всем, кроме биологии, они и правда наша родня.

Друг за другом они взбежали по ступенькам и нагнулись поцеловать Салли. Я видел, как осторожно они ее обнимают, боясь причинить боль. Я видел, как ее рука – та, полусжатая – ответно прильнула сначала к одной, потом к другой склоненной спине, и меня поразило, как никогда не поражало раньше (а почему? почему, спрашивается?), до чего они, эти нежные человеческие жесты, трогательны и привлекательны. Моу крепко пожал мне руку. Халли поцеловала меня. Мы улыбались и улыбались, не могли перестать.

– Вы отдохнули? – спросила Халли. – Мы не хотели приходить слишком рано.

– Вы как раз вовремя, – сказала Салли. – Я очень хорошо поспала в два приема, сначала ночью, а потом после хазри, а Ларри успел прогуляться.

– Обычно он сразу принимался пилить дрова. Едва вы приезжали, мне тут же слышно становилось, как вы с папой пилите и колете, точно два бедных дровосека из сказки. – Она не стала дожидаться ответа. – Как насчет второго завтрака? Не прочь съесть что-нибудь?

– Не беспокойся, – сказал я. – Легкой закуски будет достаточно. По половинке папайи… апельсиновый сок… хлопья с вермонтской малиной… яйца бенедикт, немного ветчины… по какому-нибудь кексику или вафле… ну, и кофе.

Халли рассмеялась, как ее мать.

– Не надейтесь. Девочки позавтракали рано, чтобы поехать с Лайлом в Монтпилиер. Может быть, оставили немного ржаных хлебцев и творога.

– Ничего себе гостеприимство, – сказал я. – Как они поживают, эти жуткие близняшки, которых мы никогда не видели?

– Перекормлены, – сказал Моу. – Неутомимы. Изнурительны. С-с-слава богу, Лайл взял их на себя до пикника.

– Так естественно все это звучит, – радостно промолвила Салли. – Так по-обычному. Я хочу все про вас услышать. Семья в сборе?

– Если бы мы все были в сборе, было бы не по-обычному. Ник был здесь, но ему пришлось вернуться в Эквадор. Барни и Питер прилетают сегодня, Лайл поехал забирать их из аэропорта. Дэвид живет тут с прошлой осени. Соорудил себе на холме подобие юрты и обитает в ней, как монгол. Мама вам наверняка писала.

– Почти вся семья, – заметила Салли. – Значит, совсем скоро уже. Сколько ей остается?

Халли трудно выглядеть мрачной даже в мрачной ситуации. Как ее мать, она создана для улыбок, и сейчас она улыбнулась в ответ – сморщив лицо, осветила его печальным светом.

– Может быть, две недели… А может, одна. Она держится за счет силы воли, но она совсем слаба, страшно исхудала, почти ничего не ест, по многу часов отдыхает. Но вы же ее знаете. Она сама решит, когда ей будет пора. Начнем с того, что сегодня день ее рождения…

– Боже мой! И правда! Как это я… Вот почему пикник. Господи, я должна была помнить!

– О подарках не беспокойтесь, – сказала Халли. – Подарок – вы сами. Это тоже было у нее на уме, будьте уверены. Она лежит там на кушетке с блокнотом и планирует все, как крестный отец из мафии. Она не уйдет, пока не приведет все в порядок. Пересмотрела все свои бумаги и большую часть сожгла. Отдала каждому из нас альбом, который вела с нашего рождения. Вот когда я заплакала. О ней думаешь: вот женщина, которая любит командовать, у которой в руках все нити, которая всем и каждому говорит, как им надо поступать; а потом открываешь этот материнский альбом и видишь, как она все за тобой примечала, любила тебя, приглядывалась к тебе, питала надежды на твой счет, предсказывала, какой ты можешь стать.

– Я знаю, – заметила Салли. – Я видела эти альбомы.

– И она приглашала к себе внуков, по одному в день. Последние визиты. Этим все сказано. В понедельник были наши близняшки, они ходили вместе. Вчера – Марджи. Вы же помните Марджи. Это старшая у Барни.

– Конечно. Совсем уже выросла, должно быть.

– Наполовину, – сказала Халли. – И несчастна. Барни и Этель расстаются, вы знали об этом? Очень тяжело: крики, ссоры – ужас. Вместе они в коттедже жить не могут, поэтому, когда он приезжает из Хартфорда, она переселяется с детьми к тете Камфорт.

– Им бы перемирие заключить.

– До маминого ухода. Да. Этель могла бы, но не Барни. Он считает, мама встала на ее сторону. И, разумеется, не ошибается. Как бы то ни было, Марджи вышла от нее в слезах и проплакала до вечера.

– Бедный ребенок.

– Да, плохо. Не только то, что бабушка умирает. Она особых церемоний насчет своей смерти не разводит – шутки отпускает, просто невероятно. И я не думаю, что Марджи так уж сильно расстраивает конфликт между родителями. Должна была уже с этим свыкнуться. Но она видела эту череду внуков, идущих к Верхнему дому, всё так сурово, торжественно, а потом настала ее очередь. Она сказала, она вышла с чувством, что бабушка отметила ее галочкой в списке своих дел. Выполнено. Марджи почувствовала себя совершенно уничтоженной, как будто все, конец света. И она любит маму, любит бабушку, но в каком-то смысле взяла сторону Барни и моего папы.

– Сида? – переспросил я. – Он, получается, не нейтрален? А как он держится вообще?

Халли ответила только на второй вопрос:

– Примерно так, как можно было ожидать.

Мы молчали, но продолжения не последовало. Веранду, как облако пыльцы, окутала смутная неловкость. После паузы ее рассеял Моу:

– Ну так как насчет поесть? Не знаю, как в-в-вы, а я очень хочу.

– Я тоже, – сказала Салли и сняла с подлокотника висевшие на нем костыли.

Моу ринулся помогать. Его чуткость намного превосходит его мышечную координацию. Салли и я несколько раз видели его в программе “Сегодня” или еще какой-нибудь, где он объяснял или предсказывал что-то по экономической части, и чувствовалось, что его голова работает куда быстрее, чем язык. Его мудрость, идя в эфир, принимает форму невнятного бормотания. Не будь он таким заикой, он был бы главным экономическим советником у всех демократических администраций на протяжении его жизни. Надо прочесть его книги и статьи, чтобы понять, до чего он умен, и надо знать его лично, чтобы увидеть, сколько доброты и внимательности кроется за его неуклюжестью.

Чтобы убрать его с пути, я сказал ему:

– Займитесь стулом, Моу, будьте добры.

Взяв Салли под мышки, я поднял ее на ноги. Моу отодвинул стул с дороги. Халли смотрела словно против воли, еле заметно морщась. Хотя Салли начала носить фиксаторы еще до рождения Халли (мы неизменно предполагали, сопоставляя факты, что Халли была зачата той ночью на Голощекотном пруду), мы не виделись восемь лет, и неудивительно, что молодую женщину заново шокировала беспомощность человека, у которого не действуют ноги.

Когда Салли оперлась на костыли и стала поворачиваться, Моу вновь рванулся на помощь. Она остановила его спокойной улыбкой:

– Спасибо. Я сама.

– А ступеньки?

– Я справлюсь.

– Вы, конечно, знаете выражение: самостоятельный, как боров на льду, – сказал я. – У нее такая самостоятельность выглядит кроткой и осторожной, но не заблуждайтесь на ее счет. Она сама.

С неохотой он отступил. Салли переместилась к выходу, наклонилась, уперла костыли во вторую ступеньку сверху, перенесла вперед, едва касаясь ими пола, свои обутые в железо бессильные ноги и поставила их на ступеньку. Потом так же на следующую. Потом на землю. На тропинке, по которой она шатко двинулась, Моу, запутываясь стулом в кустах малины, держался за ней вплотную. Он мешал мне приблизиться к Салли. Я хотел быть рядом на случай, если костыль за что-нибудь зацепится или скользнет. У нее уже был перелом бедра и перелом запястья – не так она неуязвима, как может показаться.

Я не мог его обойти, но после нескольких неверных шагов Салли сама о себе позаботилась. Остановилась, повернулась, комически выпятила губы и широко открыла глаза.

– Моу, я люблю вас всем сердцем, но если вы и дальше будете галантно предлагать мне руку, я рухну лицом вниз.

Она придала ситуации смешной оборот, и мы засмеялись. Моу, когда я протиснулся мимо него и подошел к Салли, восхищенно покачал головой, глядя на меня. Салли всегда была для Лангов и Эллисов человеком-легендой благодаря ее легкому, веселому отношению к своей немощи. Что ж, справедливо.

Тропинка была более узкой и заросшей, чем Сид позволил бы ей быть, живи он по-прежнему на этом участке. Потом она расширилась, и мы оказались у его старой хижины-кабинета и мастерской по совместительству. Видавшая виды кровля, проседающее крыльцо, паутина в углах окон. Салли остановилась окинуть все взглядом.

– Вид совершенно такой же, как раньше.

– И неудивительно, – сказала Халли. – Мы тут ни к чему не притрагивались.

– С тех пор, как они перебрались в Верхний дом? – спросил я. – Это было тем летом, когда вы поженились. Восемь лет назад. И почему же, Моу, вы не забрали эту хижину себе?

– А зачем мне мастерская? Я к-к-капающий кран не могу починить. Мой к-к-кабинет – нижняя спальня.

– Это до сих пор папино убежище, – сказала Халли. – Верхний дом – мамина затея. Помните, как она наняла братьев Брюсов расчищать дорогу? Все лето и всю осень орудовали цепными пилами. Магистраль – так мы ее стали называть. Теперь слегка заросла, но по-прежнему шире, чем большинство сельских улиц. Папа ко всему этому особого отношения не имел. Его сердце здесь. Он чинит тут мебель, наносит по трафарету имена и фамилии на почтовые ящики, любуется птичками, ведет дневник, пишет стихи.

– Все еще пишет стихи.

Взгляд искоса, гримаска.

– А как же.

– Твоя мама, помнится, считала его стихотворство потерей времени.

Халли засмеялась.

– И теперь считает. Особенно с этой весны, когда она узнала, что он посвятил стихотворение своей студентке.

– Боже мой, – изумленно проговорила Салли. – Лучше бы я этого не слышала. Он всегда был у нее такой… карманный.

– Был и остается. Нет, это не какие-то там Абеляр и Элоиза, просто глупость. Он ее обожаемый педагог, она его восторженная ученица. Ее обожание ему польстило, и только. Но мама была изрядно раздражена.

Итак, мало что изменилось. Сид все еще пытается идти по дороге, которую преграждает ее полиция мыслей, она все еще старается воспрепятствовать его занятиям, которые считает пустой любительщиной. Меняя тему, я спросил:

– Можно я загляну внутрь? Когда-то я завидовал, что у него есть это логово.

– Конечно, можно. Салли, вы сумеете подняться на крыльцо?

– Я лучше тут побуду. А вы идите. И вы, Моу, тоже, если вам хочется.

– Я подожду с вами, – сказал Моу и предложил разложить для нее стул.

– Нет, Моу, вы слишком любезны! – воскликнула Салли. – Уверяю вас, я совершенно спокойно тут просто постою.

Мы с Халли поднялись по ступенькам, и я отодвинул скользящую дверь. Войдя внутрь, солнце легло таким же недлинным прямоугольником, как в те поздние утра, лето за летом, когда я проходил мимо купаться и отваживался вторгнуться (Сид, надо сказать, был рад вторжениям).

Все инструменты, орудия были сейчас на своих местах. Посреди помещения, как этакий палеолитический велосипед, стоял педальный каменный точильный круг – грайндстоун, который он на вермонтский манер называл “грайндстен”, – с железным сиденьем и воронкой для воды. Наковальня – на обычном месте. Верстак со всевозможными зажимами – тоже. Шкаф для красок и лаков. Я обзавелся ровно таким же, когда мы переехали в Поджоак[65], но, открыв шкаф Сида, я увидел очень большую разницу. Тут банки были выстроены по ранжиру. Никаких подтеков краски по бокам. Крышки задвинуты плотно. На каждой банке – полоска малярного скотча с надписью маркером. Большой дом, кухня. Детский дом, отделка. Гостевой дом, ванная.

На стенной панели с отверстиями – плотницкие и столярные инструменты, ни одного электрического в их числе, все нацелено на ручной труд, на приложение усилий. Все инструменты висят внутри своих нарисованных силуэтов: молотки, от маленького магнитного для обивочных гвоздей до шести– и восьмифунтовых кувалд; деревянные и резиновые колотушки; топорики и топоры, простые и обоюдоострые; ручной коловорот с набором сверл, отвертки, стамески, ступенчато расположенные по возрастанию размера; ножовки, лобзики, лучковые пилы, продольные и поперечные пилы, покрытые голубоватой пленкой смазки. На противоположной стене, тоже обведенные контурами, – грабли, мотыги, лопаты, косы, серпы, секаторы, мачете, колуны и семифутовая двуручная пила с трехдюймовыми зубьями – реликт, ныне уступивший место цепной пиле.

Над верстаком – полка со стеклянными банками и баночками, закрытыми крышками и снабженными наклейками: гвозди, рассортированные по размеру и типу, шурупы – тоже рассортированные, винты, заклепки, штифты, кнопки, скобы. Под верстаком на доске, придающей ему прочность, – большие кофейные банки, тоже с наклейками: Выключатели. Штепсели. Розетки. Провод.

– Видите? – спросила Халли, как будто привела меня сюда, чтобы доказать что-то. – Все, кроме той самой веревочки, которая слишком коротка, чтобы хранить[66]. Он был таким, когда вы познакомились? Убирал все в холодильник – тарелки с остатками риса, половинку печеной картофелины, немножко ревеневого соуса, две-три веточки спаржи? Маму это бесит страшно.

Свет в мастерской был пыльный и прохладный – такой, в котором всегда есть примесь прошлого.

– С чего он скупится? – спросил я. – Думает, что должен быть бережливым, поскольку она расточительна? Боится растранжирить семейное достояние?

– Дело не в деньгах, – сказала Халли. – Он никогда даже не пытался побудить ее экономить. Она считает, что презирает роскошь и комфорт, и в определенном смысле так оно и есть, но когда ей чего-нибудь хочется, она швыряет деньги так, что жутко делается. Он ни разу на это не пожаловался. Он всегда был щедрым человеком.

– Мы знаем это лучше, чем кто бы то ни было.

Глядя на меня, она колебалась.

– Если думать, кто из них двоих презирает деньги, то скорее он. Просто… Не знаю, с чьей стороны вы на это смотрите.

– А тут есть стороны? И что за “это” ты имеешь в виду?

– Я только хотела сказать… Не знаю. Каждый из них не мог бы обойтись без другого. Она нужна ему, чтобы управляла им, он нужен ей, чтобы им управлять. Просто лучше бы их отношения были более равными. Она всегда была для него слишком сильна. Она делает все, что ей захочется, у нее и семья, и сотня других фронтов. Она перескакивает из социализма в квакерство, из квакерства в психологию, из психологии в женское движение, а ему остается делать то, что она позволяет ему делать. И они оба не удовлетворены. А теперь, когда она умирает, она воспринимает его чуть ли не как помеху. По ее понятиям, он должен переносить это стоически, а он не может, он просто разваливается на куски и этим огорчает ее.

– Им очень трудно обоим.

– Нет, – недовольно возразила Халли. – Чего я хочу – это чтобы он набрался смелости и заставил ее вести себя как следует. Она больна, а не он. Она причиняет себе вред. Хотелось бы, чтобы он не был таким безвольным.

Прозвучало похоже на то, что я уже слышал – слышал давно, много лет назад.

– Эта мастерская – его защита, – сказала Халли. Нечто похожее на возмущение заставило ее щеки порозоветь, как розовели во время жарких споров щеки ее матери. – Посмотрите вокруг. Вы хоть раз видели тут беспорядок – стружки на полу, грязные кисти в банке, разбросанные инструменты – то, что было бы, если бы тут делалось что-нибудь важное? Я никогда. Он содержит все как в медицинской лаборатории. Постоянно либо чистит что-нибудь, либо точит: карандаши, инструменты, все, что ни найдет. На той неделе я зашла – вы не поверите – зашла и увидела: он выпрямляет на наковальне старые гвозди и раскладывает по банкам. Если в стране грядет нехватка железа, мы готовы.

– Грустно, – сказал я.

– Не то слово.

Она усмехнулась – болезненно, отрывисто, будто не веря происходящему. Она меня встревожила. Она явно и себя тревожила, взвинчивала.

– Бессмысленное ковыряние может успокаивать, – сказал я. – Оно спутник задумчивости, а он был и есть задумчивый человек. Ему бы подошло быть образованным сельским джентльменом с телескопом на заднем дворе, с большой библиотекой, с массой времени для размышлений.

– Сельским Ньютоном? – вспыхнула она. – И где же его “Начала”?

В ее голосе послышалось нечто до того близкое к презрению, что я рассердился.

– Разве это обязательно – войти в число бессмертных? – спросил я. – Мы все добропорядочные безбожники[67], Халли. Давай не будем такими суровыми друг к другу, если мы не хотим устроить мировой пожар. Хватит уже этого с нас.

Резковато с моей стороны. Она была достаточно расстроена и без моего выговора. Ее щеки зарделись гуще, губы искривились в несчастной, извиняющейся гримасе.

– Я знаю. Я, как мама, сейчас высказалась. Но мне нехорошо от того, что он никогда не идет дальше подготовки. Подготовка – дело его жизни. Готовится, а потом наводит чистоту и порядок.

На стеклах жужжали застрявшие в помещении мухи. Я поглядел поверх плеча Халли за дверь, которая вела в кабинет-пристройку с письменным столом и короткой книжной полкой над ним.

– Эгей! – крикнул снаружи Моу. – Вы там не заснули случайно?

Халли повернула голову, словно желая ответить, но вместо этого спросила меня:

– Вы думаете, он мог бы стать поэтом, если бы она ему позволила?

Я развел руки в стороны.

– Поэт – это человек, написавший хоть одно стихотворение. Он написал их немало. Некоторые из них не очень, твоя мама права. Он слишком трепетно относится к поэтам былых времен, его голова полна отзвуков, и чем дольше он преподает, тем сильнее его стихи напоминают Мэтью Арнольда[68]. Но при всем при том – да, он поэт. Помню одно его стихотворение, которое довольно давно напечатали в “Поэтри”. Он показал мне с полдюжины читательских писем: люди признавались, что их растрогало и обогатило это простое маленькое стихотворение о том, как незаметно живут в плаунах и тихо спариваются жуки-златки.

– К вам такие письма идут сплошным потоком.

Опять она рассердила меня. Женщины в этой семье слишком категоричны в своих суждениях. Вот уже вечер его жизни, а они все равно хотят от него чего-то другого, лучшего, более яркого, в то время как он хочет для себя только тихой жизни в плаунах. Не в том дело, подмывало меня сказать, что я добился относительного успеха, а он потерпел относительную неудачу. Дело в его неутоленном голоде. Неудивительно, что он посвятил стихотворение студентке, которая была им восхищена.

Халли повела плечами – в этом опять было что-то извиняющееся.

– Вы знаете, что Дартмут-колледж[69] в прошлом году присудил ему премию “Выдающемуся педагогу” и наконец сделал его профессором?

– Нет. Почему они нам про это не написали? Это здорово. Надеюсь, он был доволен. Надеюсь, она тоже.

Ее взгляд был странно уклончивым.

– Думаю, он был. Да, конечно, был. А мама… ну, вы знаете ее. Видимо, это произошло слишком поздно. Ей понравилось, что он получил премию, и она была за него рада, но сказала, что повышение перед пенсией чуточку смахивает на благотворительность, что это своего рода утешительный приз.

– О господи!

– Я не думаю, что она хотела поставить его на место. Просто такой реализм. Тетя Камфорт говорит, она так и не преодолела висконсинскую неудачу. Она была опустошена. Нервный срыв, два месяца санатория.

– Я помню.

– А помните этот домище? Видели его?

– Один раз, когда привез туда Салли из Уорм-Спрингс[70]. Он был еще не вполне достроен, но ты права: домище.

– Мама не хотела про него говорить. Мне кажется, я немножко его помню. Лестницу. Но, скорее всего, это мне только кажется, мы уехали, когда мне было три. Однажды принялась искать его фотографии в альбоме и обнаружила, что мама их все вырвала. “Этот дом умер, – так она мне сказала. – Его нет. Забудь про него”. Почему так получилось, Ларри? Просто не хватило публикаций? Как педагог он лучше почти всех, у кого я училась. Когда он говорит о книге, она становится важной, волнующей. Я ходила на его занятия.

– Ему не повезло, – сказал я. – Для университета пришел срок решать, брать его пожизненно или увольнять, когда война сильно уменьшила студенческий состав и кафедры ужимались.

– Да, вероятно, – отозвалась она расплывчато и недовольно: тема, похоже, и наводила на нее скуку, и раздражала ее. – Все, что я знаю, я знаю от тети Камфорт. Она сказала, папа хотел сам пойти в армию или в Управление военной информации, как вы, хотя как отец четырех детей он не был обязан. Но мама была в квакерско-пацифистской фазе и к тому же вся в расстроенных нервах, и она не позволила ему даже устроиться на военную работу. Так что они приехали сюда и три года просто вели растительную жизнь. Для нас, детей, это было замечательно, но им обоим это должно было казаться сибирской ссылкой.

– Одно время он именно этого и хотел.

– Главным его занятием было помогать фермерам, которые не могли никого нанять себе в помощь.

– Тоже военная работа.

– Она воспринимала ее как работу на благо местного сообщества. Сообщество для нее всегда очень много значило.

У Халли очень чистые белки глаз, радужные оболочки васильковые – красивые глаза. Глаза Сида, только без очков и на женском лице.

– А вы с ними виделись в те годы хоть однажды? – спросила она.

– Всего пару раз. Салли была не очень подвижна, да и война затрудняла поездки – даже для тех, у кого не было ее проблем со здоровьем.

– Но вы переписывались?

– Конечно.

– Они были несчастны? Жаловались?

– Ни капельки. Нехватки, трудности военного времени – все это они превращали в игру. В сельскую жизнь погрузились как никогда раньше. Если бы они могли забыть про Висконсин, это было бы лучшее время в их жизни.

– Но потом вы спасли их – помогли ему устроиться в Дартмут-колледж.

– Я сделал это со страхом и трепетом. Я не был уверен, что ему надо туда идти. Это возвращало его в то состояние, в котором мы оба были в Мадисоне.

– Мама считает, что вы оказали ему колоссальную услугу. Они оба так думают.

– Надеюсь, это было к лучшему.

Шаги по ступенькам крыльца, и в двери показался Моу.

– Мне не хочется никого торопить, но если кто-нибудь не скажет слово Кларе, мы поедим не раньше трех. Может быть, я двинусь вперед, дам ей сигнал?

– Я сейчас выйду, – сказала Халли; затем обратилась ко мне: – Ну как, вы все посмотрели?

Оставалось еще кое-что.

– Можно я на минутку загляну в кабинет? Вы идите, я догоню.

Она вышла. Моу поиграл, глядя на меня, бровями и последовал за ней.

Кабинет был так же опрятен, как мастерская. На письменном столе – портативная пишущая машинка, закрытая крышкой, ровная стопка желтых блокнотов, японский стаканчик с остро наточенными карандашами. Над столом – книги. В сером свете я прочел корешки: Оксфордский универсальный словарь, тезаурус Роже, Уэбстеровский словарь синонимов, Оксфордский справочник по английской литературе, то же – по американской, словарь цитат Бартлетта, “Золотая ветвь”, десятка полтора книг о птицах, цветах, деревьях и папоротниках. Одна книга стояла на полке корешком к стене. Повернув ее, я увидел, что это словарь рифм. Я представил себе, как он, услышав шаги, торопливо засовывает словарь подальше от глаз, и устыдился за него. Немного помедлив, я поставил книгу так, как она стояла.

2

Поездка из Уорм-Спрингс в Кеймбридж через Мадисон – почти то же самое, что в Даллас через Сиэтл и Грин-Бей, но именно такой путь мы проделали – потому что они на этом настаивали, потому что Чарити хотела пусть ненадолго, но окружить Салли любовью и заботой после долгой мучительной терапии, потому что она хотела посмотреть на миссис Феллоуз и понять, хорошую ли я нашел помощницу, чтобы ухаживать за Салли. Она не доверяла моим суждениям в очень многих областях. И в любом случае нам надо было забрать Ланг, которую мы не видели с сентября – тысячу лет.

Дело было в марте; в новом доме еще пахло краской и штукатуркой. Во дворе под тающими сугробами в изобилии виднелся строительный мусор: обрезки балок и досок, гипсокартон, кровельное железо, куски толя. Задуманная Чарити длинная аллея с видом на дальнее озеро была прорублена через лес, по ее краям рядами были высажены юные тополя. Мы могли сидеть в слишком жарко натопленной гостиной и, глядя на эту аллею в большие окна с двойными стеклами, давать волю воображению. За загородкой в углу гостиной дремала самка золотистого ретривера с восемью щенками. Чарити была заметно беременна. Барни и Никки освоили езду по перилам лестницы и сновали друг за другом то вверх, то вниз.

Это была годовщина – ну, почти годовщина. В честь Ланг и Дэвида, которым исполнялся год, устроили общий праздник, сдвинутый на несколько дней, чтобы все были в сборе. Множество фотографий со вспышками. Множество прочувствованных разговоров о том, сколько всего произошло с того вечера на Моррисон-стрит, когда я получил письмо из издательства и весь немыслимый клубок начал разматываться. Выход своей книги я в потоке событий едва заметил. На нее появилось несколько приятных рецензий. Экземпляров продали примерно столько, сколько предсказал дядя Ричард. Ни единой из наших трудностей она не устранила.

Но по крайней мере одно было определено. Я был теперь редактором в “Финикс букс” с зарплатой почти вдвое большей, чем мне платили в Висконсине, и нас ждала квартира на Троубридж-стрит в Кеймбридже. Мы решили, что Чарити права: лучше смотреть вперед, чем назад. Отчасти, думаю, это ее суждение было продиктовано беременностью: ты должна смотреть вперед, если ты беременна. Помимо прочего, она ни в чем, ни в единой мелочи не отказалась от своих видов на университетское будущее Сида. Миссис Руссело заверила ее, что профессор Руссело очень высокого мнения о Сиде, что он считает его самым надежным из молодых преподавателей. Отзывы о нем как о педагоге были полны похвал. Он вступил во множество комитетов. Чарити глядела на эту дорогу в будущее, и картина была ясна ей так же, как незавершенная картина за окном. Вскоре весна растопит сугробы, оголит наваленный мусор и ямы, и она сможет заняться превращением всего этого в ландшафт.

Счастливый дом, радостный визит; хотя, когда мы три дня спустя уезжали, и Салли и Чарити были в слезах.

Потом пауза, которая продлилась, соображаю сейчас, больше двух лет. Обосновавшись в Кеймбридже, мы сделались малоподвижны. Я, как обычно, прирабатывал, сидел вечерами, ни о каких выходных нечего было и думать. Салли терпеливо, без жалоб продолжала терапию, работала над своими мышцами. Мы придумывали разные маленькие хитрости и приспособления, чтобы облегчить ей жизнь, но даже с миссис Феллоуз, которая оказалась женщиной по-матерински сердобольной, не подверженной болезням и не знающей усталости, мы не могли позволить себе ничего сверх простого существования.

Летом 1939 года на Баттел-Понд не выбрались. Следующим летом тоже. Чарити приехала однажды, но осталась только на день. Жилища других людей, порядки, которые не она установила, стесняли ее, и она так же не любила обременять кого-либо, как Салли.

Но к 1941 году Салли вкатила свой камень на несколько шагов в гору. Она лучше стала передвигаться на костылях. Она решила, что сможет одолевать в Вермонте лесные тропинки и шиферные ступеньки. Она не боялась, что сам вид этого места выбьет ее из колеи. И Ланг, которой исполнилось три, была уже достаточно большая, чтобы радоваться озеру и обществу младших Лангов. Когда Чарити в письме пригласила нас, а Сид своими каракулями добавил, что просто требует нашего приезда, мы согласились.

Другие наши трудности тоже уменьшились. Мне нравилась моя работа, а дяде Ричарду явно нравилось, как я ее выполнял. Напечатали мой второй роман, он более или менее прошел незамеченным, как и предрекал дядя Ричард, но опять-таки было несколько положительных рецензий. Время от времени я публиковал рассказы, три или четыре журнала брали у меня рецензии на книги. Мы вернули Лангам первые две тысячи долларов долга.

На Баттел-Понде все – ну, почти все – было как раньше. Упорядоченность, теплота, забота, предупредительность, волнующие разговоры в компаниях, физический труд на всю катушку и отдых на всю катушку – все это заставляло нас, ложась спать, благословлять и место, и его обитателей. За наш долгий период выживания мы наполовину забыли, какую радость может доставлять дружеское общение. Хотя из-за состояния Салли то, что раньше наполняло наши лучшие часы: прогулки вчетвером, совместное купание, плавание на каноэ – исключалось, мы сохранились как четверка. После ужина мирно слушали музыку или допоздна засиживались за разговорами на веранде, глядя, как звезды по одной заходят за кромку карниза. Мы много читали, и одна книга Фолкнера подарила нам девиз. “Может, они нас убили, – говорили мы вслед за фолкнеровским закоренелым южанином, – но они нас еще не побили, верно?”[71]

Салли была так весела, так активно во всем участвовала, что мы на часы подряд забывали о ее немощи. Что до остального мира, до его ужасающих бед – мы отодвигали от себя то, чего не могли предотвратить или исправить. Да, Гитлер нарушил пакт со Сталиным, немецкие танки распространяют войну на Польшу и Россию – и что? Да, вишистское правительство побежденной Франции передало японцам военный контроль над Индокитаем – и что? Да, на родине идут баталии из-за ленд-лиза, антивоенного движения, отца Чарльза Коглина[72] – и что? Да, все левые организации враждуют между собой, да, люди уходят из Коммунистической партии, отчаиваясь из-за неудобоваримой партийной линии, тогда как твердокаменные митингуют против продолжающегося тюремного заключения Эрла Браудера[73]. И что? Забудь. “Пей, брат, и небо подпирай плечом”[74].

Мы прожили эти три летние недели 1941 года так, словно ехали в автомобиле по открытой местности, а спереди, справа и слева сгущались зловещие тучи. Сверху все еще светит солнце. Кто знает – может быть, тучи рассеются, пройдут стороной, может быть, дело ограничится коротким ливнем. А пока – свет красивый, контрастный, в черной дали виднеются столовые горы, их обрывистые края греет солнце, долины пересекают внезапные радуги.

Что у нас изменилось – у меня и Салли? То, что будущее возродилось перед нами как возможность. Несмотря на инвалидность Салли, мы почувствовали, что справимся. Ланги тоже. Они вмуровали себя в Мадисон, как в стену. Их дом стал центром светской жизни кафедры, у них были друзья по всему университету, их гостевые комнаты не знали пустых уикендов. И даже Чарити готова была признать, что научные статьи не так необходимы, как она думала. Антологию, которую мы весной 1938 года второпях вместе составили, использовали достаточно, чтобы Сид получил удовлетворение и даже какие-никакие авторские отчисления. Теперь он составлял антологию викторианской поэзии и прозы, которую согласилось напечатать издательство “Додд, Мид и компания”.

В гостеприимстве им не было равных. Вначале нас даже слегка задело, что во время нашего пребывания они не будут всецело в нашем распоряжении: что на несколько дней приедут висконсинский аспирант с женой, что Чарити пригласила овдовевшую подругу по колледжу из Нью-Хейвена, что на уикенд заглянут два йельских однокашника Сида. Такое происходило здесь с начала июня. Они были рады всем, они всех вбирали в свою среду. Ланг с первого же часа была одной из их детей – Ланг Ланг, миссис Феллоуз – этакой добродушной тетушкой.

Три полновесные недели без намека на противоречия между Сидом и Чарити. Чего хотел он, того и она, чего она – того он, и оба они хотели именно того, что у них было. Змей, что некогда обитал в Иннисфри, ни разу не показался.

Утром нашего отъезда собралась вся семья: Сид и Чарити, четверо детей с няней. За то время, что мы не виделись, Чарити стала одеваться более экстравагантно и смахивала теперь на гадалку. Сид был в наилучшей форме за весь срок нашего знакомства: физически крепкий, уверенный в себе – тот самый великолепный полубог, что гордо шествовал по острову на Голощекотном пруду. Очень скоро мы получили конкретное свидетельство того, что счастливое решение висконсинских проблем дало предсказуемый результат: в октябре Чарити написала, что на очереди дитя номер пять, загодя названное Элси, чтобы ему ничего не оставалось, как родиться девочкой.

Они стояли перед нами полуобнявшись в мелкой россыпи тени и утреннего солнца.

– Ну что ж, полковник, – напомнил мне Сид наш девиз, – они нас убили, но не побили, верно?

Мы махали им, высунув руки из окон машины, мы выгибали шеи, чтобы еще раз взглянуть на тех двоих, что как никто на свете дарили нам возможность чувствовать себя хорошими, желанными, любимыми, важными и счастливыми.

– До свидания! – кричали мы. – Было чудесно! Спасибо за все!

– О, спасибо вам! – кричали они сквозь нашу разлетающуюся пыль. – Спасибо, что приехали! Рассчитываем на вас через год! И каждый год!

Закон природы вновь взял свое. Седьмого декабря, в воскресенье, по радио объявили о бомбардировке Перл-Харбора, и война, которая до того шла много где, но не у нас, в одночасье стала нашей. К маю я ушел на время из “Финикс букс”, и мы переехали в Вашингтон: я горел желанием помочь Элмеру Дэвису[75] доказать, что, информируя общество, можно добиться, чтобы в стране созрело информированное общественное мнение. Примерно в то же время профессор Руссело чуть не плача сообщил Сиду, что кафедра все-таки не может дать ему пожизненную должность, а раз так, то вообще обязана с ним расстаться.

Об этом мы узнали не от Лангов. Нам сообщили об этом Стоуны, которые уже перебрались в Иллинойс на тренировочную базу флота и готовились стать военным моряком и женой моряка. Сид и Чарити будто в воду канули. Наши письма оставались без ответа, дозвониться до них было невозможно. Отозвались они лишь после того, как Чарити оправилась от срыва, покинула санаторий и семья обосновалась на Баттел-Понде.

Это было в августе 1942 года. Мы не виделись с ними до июня 1945-го, а когда наконец встретились, в Эдеме снова был змей. По крайней мере однажды за те десять дней, что мы гостили, он, как плюющаяся кобра, привстал из травы, грозясь ослепить нас ядом.

Из-за пустяка. Из-за того, кому мыть посуду. Стоя сейчас, спустя много лет, в тихой пристройке, которая год за годом была для Сида и тюрьмой, и убежищем, я едва мог поверить своему воспоминанию: до того диковинным и ненужным это было.

Первый тревожный звонок прозвучал, когда мы вошли в дом с веранды с бокалами хереса в руках и увидели Барни, которому тогда было десять или одиннадцать, сидящего за столом. Чарити покинула нас в дверях и быстро двинулась к нему.

– До сих пор не доел?

– Я не могу это есть.

– Еще как можешь. Будешь сидеть, пока… Нет, иди, пожалуй. Иди к себе в комнату. Выбрасывать не буду, позавтракаешь этим.

Она взяла стоявшую перед ним тарелку. Другой рукой подняла его на ноги и подтолкнула к кухне. Прежде чем за ними закрылась дверь, я увидел его унылые, отведенные в сторону глаза, его худое лицо с острым подбородком. Сид весь ушел в разжигание огня в камине. Салли и я промолчали.

Через минуту Чарити вернулась и, сияя через большую комнату своей фирменной сердитой улыбкой, принялась смахивать со стола оставшиеся после Барни крошки и накрывать его на пятерых взрослых.

– Овощи! – сказала она. – Можно подумать, я ему отраву даю.

– Бедный Барни, – сказала Салли. – Я и сама в детстве не любила овощи. А где другие дети?

– Наверху в детской, играют в канасту.

– А Барни нельзя? – спросила миссис Феллоуз. – Может быть, я просто… Если вы мне разрешите…

– Нет, – отрезала Чарити. – Он знает, что ему следует делать. Если захочет, проблема может быть решена за три минуты.

Ужин, который Чарити приготовила сама, был великолепен: четыре блюда, бордо, пылившееся у них в погребе, должно быть, еще со времен до падения Франции. Мы согрелись душой, было очень много смеха. Я старался избегать разговоров о войне и о Вашингтоне: и та и другая тема могла вызвать у Чарити приступ раздражительного и, я чувствовал, иррационального пацифизма. Сытые и довольные, мы долго просидели за кофе.

Потом Чарити встала и объявила, что теперь мы переходим к камину, садимся и слушаем музыку. У них появилась новая запись бетховенской Девятой под управлением Тосканини, они ее еще не слушали – берегли для этого дня. Что-то радостное, чтобы отпраздновать. Она имела в виду – отпраздновать нашу встречу, и мы были обеими руками за. Однако победе в Европе было всего несколько недель, война на Тихом океане могла кончиться в любой момент. Для торжества были и другие поводы, кроме тех, о которых Чарити хотелось говорить.

Отлично, здорово, сказали мы. Но Девятая идет довольно долго, может быть, сначала вымоем посуду?

Миссис Феллоуз, проворно встав, предложила свои услуги: за весь день ей и палец о палец не дали ударить, и теперь она хочет, чтобы мы пошли слушать свою музыку, а она управится с посудой в один миг.

– Нет, – сказал Сид, и Чарити, напряженно улыбаясь, подхватила:

– Миссис Феллоуз, вы у нас гостья, а в этом доме гостям не позволяют мыть посуду.

– Но у вас же нет прислуги!

– Сид вымоет.

– Сид? – переспросил я. – Нет, Сид и я – мы вдвоем. Гордость не позволит представителю клана Морганов рассиживать в свое удовольствие, в то время как хозяин дома, засучив рукава, моет посуду, запачканную из-за моргановского присутствия. У вас, дамы, три варианта на выбор. Либо немного подождать с музыкой, либо разрешить мне помочь с посудой после музыки, либо слушать музыку без приятного общества джентльменов.

– Ты пустомеля, – сказала мне Чарити. – И никакую посуду ты не моешь. Могу, если хочешь, отдать в твое ведение проигрыватель. А посуду моет Сид.

– Почему мне нельзя, а он обязан?

– Потому что такое у нас соглашение. Так у нас заведено с тех пор, как наша последняя прислуга вернулась к себе в деревню. Я готовлю, он убирает со стола и моет.

Я обратился к Сиду:

– Скажи, что это не так.

Он ответил, что это так. И непрофессионалам в кухню вход запрещен.

Салли и миссис Феллоуз переводили взгляд с одного лица на другое, улыбались – старались найти приемлемый выход из положения.

– Может быть, просто оставим посуду на потом? – спросила Салли.

По лицу Сида можно было предположить, что этот вариант ему подходит, но затем он посмотрел на Чарити и увидел по ее изменившемуся лицу, что нет, все-таки не подходит.

– Нет, я лучше вымою до того, как там все присохнет.

– Тогда пропустишь музыку, – сказал я. – Будешь отсечен от нашей бурной радости. Кроме шуток, я хочу помочь. Я настаиваю.

– Настаивай сколько угодно. Тебе не разрешается, – сказала Чарити. – Девятая симфония там, на верху стопки.

Сид молча поднялся и начал ставить тарелки на поднос. Чарити сняла со свеч нагар. Салли, которая не участвовала в споре, потому что помощи в мытье посуды при всем желании оказать не могла, говорила мне глазами, чтобы я заткнулся и уступил. Так что я подошел к ней, помог ей встать и, поскольку в столовой было теперь довольно темно, придерживал ее, пока она, наклонившись, застегивала фиксаторы. Людям, не чувствующим своих ног, нужно их видеть, иначе они, если нагнутся, могут потерять равновесие.

Я перенес ее стул в гостиную к камину, она проковыляла к нему на костылях и села. Чарити уютно свернулась в большом кресле. Миссис Феллоуз стесненно проговорила, что сходит наверх проведать детей, и, несмотря на возражения Чарити, ушла. Сид с тяжело нагруженным подносом толкал спиной качающуюся кухонную дверь.

– Ну, давайте теперь просто радоваться, – сказала Чарити. – Эта жуткая война почти кончена, и вы опять у нас.

Я поместил пластинки на устройство автоматической смены, но все еще колебался.

– Вдвоем мы управимся с посудой за десять минут. А потом сможем все сидеть и радоваться.

– Сид не несчастен, – сказала Чарити. – Не думай, что он там роняет слезы в лохань. Кончит – придет. Так у нас заведено. Такое соглашение.

Как там сказано у Теннисона? “Не им ответ давать. Вперед, не рассуждать”[76]. Я нажал кнопку. Механическая рука поднялась, повернулась на оси, мгновение помедлила и бережно опустилась. Пошли трески, затем – подрагивающие голоса скрипок под строгий аккомпанемент струнных и духовых, который быстро перешел в музыкальный крик. Чарити потянулась и погасила торшер. Мы сидели при свете камина под взглядами железных сов. В конце темной столовой виднелся светящийся контур закрытой кухонной двери.

Вообще-то я с восхищением отношусь к Девятой симфонии, но в тот вечер она показалась мне помпезной, напыщенной. Я не мог толком слушать: из головы не шел Сид на кухне, подчиненный и ненужный, разжалованный в судомойки. И почему? Потому что Чарити установила порядок и была слишком негибкой, чтобы его изменить. Или же она наказывала Сида за что-то.

Чем дольше я сидел в каминной полумгле, тем досаднее мне становилось. Когда кончилась первая пластинка и устройство, щелкнув, заменило ее на вторую, я встал. Было слишком темно, чтобы видеть лица, но я заметил, что и Чарити и Салли повернули головы и смотрят на меня. Я поднял палец – мол, на минутку – и вышел на цыпочках.

Дверь в туалет первого этажа была в коридоре, который вел от переднего входа мимо лестницы на кухню. Из гостиной этот коридор не просматривался. Миновав туалет, я прошел до конца и открыл дверь кухни.

Сид, стоявший у раковины посреди хаоса, обернулся. Вокруг него все поверхности были загромождены тарелками, мисками, кастрюлями, сковородками, молочными бутылками, дуршлагами, шумовками и мусором. Хороший повар пачкает массу посуды, особенно если не ему ее мыть. За дверью музыка переходила от пианиссимо к фортиссимо. Сид нахмурился:

– Что такое?

– Решил помочь тебе немного.

Сама идея возмутила его.

– Да ну тебя! Твое место там. Я сам все сделаю. Уходи.

Я открыл холодильник и убрал масленку с маслом, бутылку с молоком и полкочана салата. Смахнул с разделочного стола в бумажный пакет очистки и стал искать мусорное ведро. Сид взял меня за руку.

– Это моя работа. Возвращайся и слушай.

– Я им не нужен, чтобы слушать музыку.

– Чарити съест тебя с потрохами.

– Отравится.

Я увидел переполненную мусорную корзину и запихнул в нее пакет. На дверце духовки висели кухонные полотенца. Я вытащил одно и принялся вытирать тарелки, которые Сид ставил на сушилку. Он попытался выхватить у меня полотенце.

– Послушай, – сказал он. – Я буду тебе очень благодарен, если ты уйдешь. Я к вам присоединюсь через несколько минут.

– Вместе мы справимся вдвое быстрей.

Он отпустил полотенце. Несколько секунд стоял хмурясь. Потом пожал плечами и снова повернулся к раковине, полной мыльной пены.

– Ты плохо себя вел? – спросил я. – Что ты сделал, чтобы получить трехлетний наряд на кухню?

– Не трехлетний. И это честное соглашение.

– Чем оно отличается от наказания?

Остро и в первый миг обиженно посмотрев на меня искоса, он поднял брови и плечи и коротко усмехнулся.

– Думаю, оно и есть наказание.

– За что?

Пожатие плечами. Еще один взгляд искоса.

– За общий непрофессионализм.

Я вытирал посуду и ставил на разделочный стол.

– Объясните, профессор.

Сид опять усмехнулся, глядя в черное окно над раковиной так, будто что-то за ним привлекло его внимание. Провел кончиком языка по верхней губе.

– Я доказал, что не могу отбить мяч, брошенный питчером из высшей лиги.

– Чушь собачья. Просто бейсбол отменили из-за плохой погоды.

– Тем не менее. – Его руки замерли в мыльной воде. – Поражение похоже на кислые щи, знаешь ты это? Постоянно напоминает о себе отрыжкой: эгегей, как ты там? А теперь иди обратно и дай мне доделать дело.

– Будь добр, – сказал я, – заткнись ко всем чертям.

Он покорился, и работа у нас двинулась. Стопки чистых тарелок росли, столы вытирались, настала очередь кастрюль и сковородок.

– Я потому, помимо прочего, пришел сюда, что хочу с тобой поговорить, – сказал я. – Сейчас молодежь опять пойдет учиться. С войны вернется бравый Джонни наш. Колледжи снова начнут нанимать преподавателей.

Он поднял взгляд, но ничего не ответил. Я увидел в его лице презрение.

– Мы с заведующим английской кафедрой в Дартмуте были в одном отделе Управления военной информации, – продолжил я. – Он только что вернулся в Дартмут. И уже ищет людей.

Нет реакции.

– Если ты не прочь опять взяться за преподавание и выкинешь из головы эту дурь насчет своего непрофессионализма, я могу замолвить за тебя слово.

Теперь он уже смотрел на меня по-настоящему, его руки в жирной воде не двигались. Презрение ушло из его лица – его вытеснило что-то близкое к ужасу. Несколько секунд он глядел на меня, потом досадливо вернулся к работе.

– Рабский труд, конечно, – сказал я. – Без шансов на повышение, по крайней мере сейчас. Они будут защищать свой старый контингент и нанимать новых на открывающиеся вакансии.

– Кем? – спросил Сид. – Ассистентами?

– Большей частью. Но не тебя. С твоим опытом ты не должен соглашаться ни на что ниже младшего доцента. Тебе полагалась бы должность старшего, но это не получится.

Некоторое время он чистил металлической губкой дно медной кастрюли. Потом подержал кастрюлю под струей горячей воды, смывая черные ошметки и обнажая чистую красноватую медь. Положил кастрюлю на сушилку вверх дном.

– После висконсинской катастрофы я мало на что могу рассчитывать. Уж точно не на Дартмут.

– Еще как можешь, было бы желание.

– Я только что напомнил тебе: я не могу отбивать мячи в высшей лиге.

– А я сказал, что это чушь собачья. Ты отобьешь любой мяч.

– С чего ты взял, что у меня есть шанс?

– С того, что я уже говорил про тебя с Брамуэллом.

– Говорил?

– Два раза. Он весь в поисках. За последние три года очень мало было защищено диссертаций. Внезапно спрос на этом рынке превысил предложение. Если ты хочешь вернуться к преподаванию…

Он вовсю трудился над дуршлагом. В гостиной музыка гремела, проникаясь страстью.

– Ты Брамуэллу все про меня сказал?

– Не утаил ни одной постыдной подробности.

– И он все равно считает, что у меня есть шанс?

– Тебе подать надо, – сказал я сердито. – Помнишь, как ответил старый Макчесни в здешней лавке на вопрос Салли, когда в лесу поспеет земляника? “Пущай зацветет сперва”. Ты должен вести себя как человек, который хочет получить работу. Надо послать ему письмо и автобиографию.

– И если пошлю, думаешь, есть шанс?

– Если пошлешь, ты принят, – ответил я. – Он, наивная душа, полагает, что ты будешь находкой. Для той должности, что он дает, так оно и есть.

Он стоял неподвижно, глядя на меня сквозь пар, поднимающийся от раковины. Его глаза начали расширяться, губы поджиматься, вертикальные складки на щеках углубились, улыбка стала шире.

– Ах ты шельма, хитрюга, – заговорил он. – Морган…

Дверь столовой распахнулась. В кухню ввалилась музыка. На пороге стояла Чарити. Она оглядела стопки вытертых тарелок, чистые столы, вымытые сковородки, посмотрела на Сида, чьи руки были в воде, на меня с преступным полотенцем в руках. Кровь бросилась ей в лицо.

– Вот оно что! – сказала она.

– Мы уже заканчиваем, – начал Сид. Адресатом была закрывающаяся дверь.

Мы молча доделали нашу работу. Он вытер руки, я повесил мокрое полотенце к другим, на дверцу духовки. В гостиной драматический тенор выкрикивал в густеющую мглу: “Freude… Freude[77]…”

– Догадываюсь, – сказал я, – пришло время раскаяться и на цыпочках вернуться в конуру.

Сида это не развеселило. Его лицо было напряжено, взгляд затуманен. Молча мы вышли в коридор, миновали его и встали у верхней из ступенек, ведущих вниз, в гостиную. Тенор перестал кричать. Вернее, теперь кричали все. Хоровое ликование наполняло дом и сотрясало оконные стекла.

Мы немного постояли, давая глазам привыкнуть к темноте. Хор взбухал и опадал волнами, музыка переходила от сопрано к тенорам, от них к басам, от тех назад к сопрано, поистине радостная, до того радостная, что кровь пыталась ей вторить, подхватывая ритм. В висконсинской гостиной Лангов мы не раз пели шиллеровскую оду “К радости”; за пианино сидел Дэйв Стоун, рядом никого, кроме друзей, будущее – вызов, который мы примем, когда настанет время. Воодушевленный, я присоединился к хору и сошел по ступенькам, подпевая во весь голос.

Моему примеру никто не последовал. Мы с Сидом нашли стулья. Я замолчал. Лицо Салли, розоватое при свете камина, было печально. Чарити была лишь силуэтом в большом кресле. Безмолвно мы позволили радости излиться в пении.

Давние дела. Более благоприятные времена выросли поверх тех плохих военных лет и залечили раны, как трава и кусты лечат измордованную землю. Почему я вспомнил об этом плохом вечере, когда было столько хороших? Все прошло уже на следующий день – прошло бы в любом случае, даже если бы перспектива Дартмута не изменила общую атмосферу.

Я уверен сейчас – и был более-менее уверен уже тогда, – что она даже не понимала, что наказывает Сида за крушение своих надежд на его счет. Похоже, у нее возникла рационализирующая теория: ему нужна некая обязанность, какое-то полезное дело – мытье посуды! – которое убедило бы его, что он играет свою роль в мироздании. Что-то лежащее на нем одном, скромное, может быть, но его собственное, то, что он в состоянии взять на себя и исполнять. Звучит дико, но иные из ее идей как раз такими и были. Причем, по ее понятиям, эти идеи были абсолютно здравыми.

Он не нуждался во мне, чтобы устроиться после войны преподавателем. Почти каждый из десятков его друзей охотно помог бы ему, да он получил бы должность и без всякой помощи. Всего-навсего надо было написать какое-то количество писем и сообщить в них, что он ищет работу. Так что даже если бы я не знал о вакансиях у Стива Брамуэлла, Чарити все равно пришлось бы перестать сгущать краски, переживая поражение, и снова начать жить среди живых. Тем не менее они предпочли думать, что я оказал ему – оказал им обоим – громадную услугу. Если это и было так, то услуга заключалась не в том, что я нашел ему работу, а в том, что мое предложение побудило Чарити положить конец их самоизоляции и отказаться от своей позы гордого унижения.

В маленьком спартанском кабинете Сида, в этом тайном убежище мне стало душно и тягостно. Миновав пыльную полосу солнца у двери мастерской, я вышел на крыльцо. Скользящая дверь тяжело задвинулась, отгородив меня от инструментов, ожидающих использования, от остро наточенных карандашей, от блокнотов, лежащих в ожидании слов, от словаря рифм, повернутого корешком к стене, чтобы никто не увидел. С чувством избавления я двинулся дальше к Большому дому.

3

С веранды Большого дома видно многое из семейной истории. Бухта, которую тетя Эмили в свое время переплывала в обе стороны каждый день перед ланчем, – это семейный водоем, частное море. Мы сидим за столом, уставленным яркой керамикой с цветочными узорами, и смотрим через бухту на причал Эллисов, на их лодочный сарай и дальше – на видавший виды дом на фоне леса, сейчас принадлежащий Камфорт и Лайлу Листеру.

Наш разговор так же неизбежно, как наши взгляды, направляется вспять, в прошлое. Халли рулит им, явно стараясь уйти от неуютных тем, затронутых в мастерской Сида, и вернуть нам Баттел-Понд, каким мы его знали. Салли и я подтверждаем или дополняем, когда представляется возможность. Моу слушает со своей левантинской улыбкой, его зоркие понимающие глаза смотрят то на жену, то на нас, то опять на жену. Он слушает так, как антрополог, стараясь уловить сердцебиение примитивной культуры, слушает разговоры и сплетни жителей затерянной в джунглях деревни. У Моу и Салли есть нечто общее – что-то древнее, знающее, сочувственное, невозмутимое и в основе своей печальное.

Это не столько разговор, сколько цепочка воспоминаний, напоминаний, вопросов. Нас любя поругивают:

– Ну как вам не совестно. Пока я росла, Морганы и Ланги все время были одна семья, туда-сюда между Хановером и Кеймбриджем, а летом в полном составе тут. Потом вы берете и переезжаете в Нью-Мексико. Даже Ланг перестала появляться.

– Это моя вина. Мне надоели кеймбриджские зимы, а когда мы оказались там, трудно стало приезжать. А Ланг на Западном побережье, ее работа и работа Джима будут и дальше их там держать.

– Но у нее же бывает отпуск. Неужели она не хочет повидать старых друзей? Джима привезла сюда только раз – на нашу свадьбу. Я всегда думала о ней как о старшей сестре и хотела, чтобы наши дети росли вместе, как двоюродные, а они даже ни разу не встречались. Как поживает негодная эгоистка? Нравится быть банкиршей?

– Она аналитик ценных бумаг. У нее все хорошо. Любит работать, этого у нее не отнять. Похоже, неплохо получается. Зарабатывает больше Джима.

– Продала нас за грязные доллары.

– Да ладно тебе, Халли. Разве это улица с односторонним движением? Отсюда не дальше до Западного побережья, чем оттуда сюда. Ты могла бы приехать к ней в гости. Она будет очень рада.

– Но здесь родные места для всех нас! Не говорите мне, что стали шовинистически настроенным человеком с Запада.

– Я всегда был человеком с Запада. Новая Англия была дождливой интерлюдией.

Она до того возмущена, что мне приходится сдать назад.

– Беру свои слова обратно. Это не интерлюдия. Это было лучшее время нашей жизни.

– Лучше не будьте пропагандистом, рекламирующим солнечный свет. Что в нем такого, в этом солнце? Нет, вы знаете, эти места действительно и для вас родные! Вы двое всегда были в полном ладу с мамой и папой. Помню, как вы плавали на воскресные вечерние концерты, которые мама устраивала. Это было задолго до того, как ты увидел Баттел-Понд, Моу. На деревенском причале ставили проигрыватель и звукоусилитель, и все собирались в лодках и каноэ. Нам даже отсюда было слышно, если притихнем. Нас, детей, оставляли с Фло или кто там у нас был тем летом, мы смотрели, как вы вчетвером уплываете, и едва вы скрывались за мысом, мы переворачивали тут все вверх дном.

– Чарити об этом знала. Она считала, раз в неделю это вам полезно. Мне всегда было совестно, что из-за меня нам приходится плыть в неуклюжей старой лодке, но каноэ я бы перевернула, если бы попыталась в него сесть. Я очень любила эти концерты. Моцарт и Шуберт на воде, лодки покачиваются, время от времени шевельнется весло там или тут, а за спиной набирает силу закат. Твой отец тоже их любил. Надышаться не мог этими вечерами. Он наполнял закатом легкие. К тому времени, как музыка кончалась, уже было темно и прохладно. Мы с Чарити всегда заворачивались в эти алжирские бурнусы.

– Если бы мы перевернулись, бурнус утопил бы тебя.

– В купальнике я была бы ровно в такой же опасности. Не худший способ уйти из жизни, между прочим. А Чарити всегда думала загодя и брала с собой фонарики для возвращения домой. Ларри и Сиду приходилось нести меня по тропинке на руках, а мы с Чарити держали фонарики. Ночью тут было темнее темного. Думаю, и сейчас так. Не видишь причал, пока лодка о него не стукнется. Не видишь собственную руку, хоть к носу ее поднеси.

– То, что она пытается выразить, выражается старым речением, бытующим в Нью-Мексико: было так темно, что свою задницу двумя руками не найти.

– Благодарю тебя, мой милый. Ты снял фразу у меня с языка.

Смех. Хорошо сидеть на этой веранде, в этой компании. Солнце светит прямо на нас, греет, но не печет. Пройдет некоторое время, прежде чем нас накроет тень ближайшего дерева.

– Вы были самыми настоящими членами семьи – как дядя и тетя. Еда, купание, походы, пикники, экспедиции… Ларри с папой постоянно что-нибудь затевали: обнести оградой теннисный корт, соорудить новый причал, вырыть яму и положить на нее решетку от скота в воротах на Фолсом-хилле. Много ли найдется таких, кто, приехав в отпуск в сельскую местность, будет получать удовольствие, вкалывая, как поденщик? А вы, Салли, были так близки с мамой. Она очень многого лишилась, когда вы переехали на запад. Ей больше не удавалось найти человека, с которым было бы так весело все делать. Честно говоря, тут, мне кажется, стало хуже. Все приезжают такие модные, тон задают отдыхающие из загородных клубов. Насколько я вас с ней помню, вам обеим было до лампочки, как вы одеты. Чужим невозможно было понять, что вы за пара: вы, Салли, на костылях и в задорной маленькой тирольской шляпке с пером, мама в одной из своих юбок до земли с рисунком как на постельном покрывале, в гуарачах, в коротеньких носочках, с узорчатым платком на голове. Стыдно признаться, Салли, но той зимой, когда мы вместе были в Италии, я обычно отставала от вас на десять шагов, чтобы никто не думал, что я имею отношение к маме. Ну что я была такое? Четырнадцатилетняя девчонка. Меня просто убивали некоторые вещи, какие она делала, и ее вид. Я вам рассказывала, как вы однажды вышли из “мармона” у магазина “Макчесниз”, а там стоят эти две дамочки из летней публики – гольфклубного такого вида? Они смотрели точно околдованные. Они не могли взять в толк: то ли вы богатая парализованная особа и помощница при ней, то ли вы цыганки, то ли служанки в хозяйской машине, то ли хиппи из Стэннарда, то ли еще что-нибудь? Я услышала, как одна из них сказала: “Эта машина – фамильная вещь, Эд с ума бы сошел от зависти”, а другая ей: “На высокой платок из «Либерти», в Лондоне куплен, а та, что на костылях, в домотканой юбке”. Вы сделали это место счастливым для всех Лангов.

– Ну что ты такое говоришь. Это вы сделали его счастливым для нас. Мы были привилегированными посетителями.

Халли почти такая же эффектная, какой была ее мать, но мягче, женственней. На мгновение на этой солнечной веранде, отводя со лба упавшую от ветерка светлую прядь, она делается похожа на Чарити в неуступчивом настроении.

– Нет-нет-нет. И слышать не хочу. Не посетители. Члены семьи.

Моу, возившийся с пробкой, встает и обходит всех, разливая вино.

– Кстати о семьях. Ларри, вы ч-ч-часто говорите о своих родителях?

– Мои родители умерли сорок с лишним лет назад.

– Вы разговаривали о них до того, как они умерли?

– Это мне и в голову не приходило.

– А п-потом?

– Я закрыл дверь на замок.

– А вы, Салли?

– Отца у меня не было вообще. А мама умерла, когда мне было двенадцать.

– Тогда это должно казаться вам таким же странным, как м-м-мне. Я сижу внутри, слушаю все эти семейные воспоминания, разборы по косточкам, домыслы, недоумения, гневные тирады, непокорные речи, жалостливые речи, какие хотите – и я поражен. Мой отец очень м-м-много для меня значил, он массе всего меня научил, и я уважал его. Мать была типичной еврейской мамой, удушающе заботливой, но как ее не любить? Так вот, я никогда не разговаривал про них, когда они были живы, даже со старыми д-д-д-друзьями, даже с б-б-братом. И не думаю, что наберется больше десятка ч-ч-человек, с кем я говорил про них после их смерти. Но эта семья – н-н-невероятно. Как только любые двое сойдутся вместе, тут же начинается про м-м-маму и папу.

– Ты и сам не исключение! Ты такой же маньяк этих обсуждений, как мы все.

– Я не хотел тебя обижать, радость моя. И я не имел в виду, что я этому не п-п-п-подвержен. Я только хотел сказать, что эти двое в-в-владеют умами всей семьи.

– Не папа. Мама – да. Но причина в том…

– Задолго до того, как она з-з-заболела. Оба. На днях я ч-ч-читал этот роман Кэтрин Энн Портер, как он называется… “Корабль дураков”. Там есть место, где она едет на автобусе и в-в-видит двоих, мужчину и женщину, она его ножом, он ее к-к-камнем. Он ее так, она его так, он ее так, она его так. Смертельно сцепились. Тут что-то похожее.

– Бог с тобой, Моу, ты слишком много читаешь! Ничего похожего. Тут нет ни ярости, ни жестокости. Даже соперничества нет. Он всегда уступает.

– Может быть. Но все равно это взаимное распинание. Нет независимых личностей, есть к-к-к-к-конфронтация. Они – неразрешимая дилемма. Твой папа – м-м-муж-пленник, как я…

– Как ты? Ничего себе!

– Именно. И как твой дедушка Эллис. Тетя Эмили д-д-держала его в хижине-к-к-кабинете и благосклонно о нем заботилась, как о семейной собачке. Восхищалась его способностью читать по-г-г-гречески, по латыни и д-д-д-древнееврейски. Не сомневаюсь, что она любила его, но носительницей штанов была она. Это не с-с-с-семья, это прайд, в котором главенствуют львицы. Мы, самцы, полеживаем, позевываем, п-п-показываем двухдюймовые зубы и получаем от самок на орехи, если лезем к-к-куда не надо. Функция у нас одна.

– Ох, Моу, мне тебя жаль!

– Почему жаль? Мне очень нравится зевать и п-п-показывать зубы, к-к-кушать обед, который мне приносят, и угождать всем д-д-д-дамам. Я только хочу, чтобы семья перестала закрывать г-г-г-г… г-г-г-г… призналась себе кое в чем. Ларри, вы сочинили множество книг, но п-п-п-пренебрегли одной, которая просто вопиет о том, чтобы ее н-н-написали.

– Нельзя писать о своих друзьях.

– Почему? Никто из нас не хочет такого исхода, но эта конфронтация, если слово тут уместно, близится к концу.

– Люди оставляют неоконченные дела. Оставляют вопросы, не получившие ответа. Оставляют детей – иные в немалом количестве.

– Иные из нас, детей, может быть, и не прочь прочесть о них книгу. Это может помочь ответить на какие-то вопросы. Например – почему они все эти годы оставались вместе. Ведь это для обоих была мука.

– Не всегда! Далеко-далеко не всегда. Не думаю, что даже вопрос такой возникал: расстаться. Ни у него, ни у нее этого и в мыслях не было. Это была бы катастрофа для обоих.

– Пожалуй. И все равно…

Моу передает мне бутылку, я наливаю. Он смотрит в окно, хмурится:

– Да где же она, глупая девчонка? Несет, что ли, эти яйца вместо курицы?

Но Халли не обращает внимания. Она смотрит на меня. Она настроена серьезно. Ей бы хотелось увидеть книгу о своих родителях.

– Халли, у тебя неверное представление о писательстве. Авторы книг понимают не больше, чем остальные люди. Они придумывают только такие сюжеты, где есть развязка, разрешение. Задают такие вопросы, на какие могут ответить. В книжках действуют не люди, а сконструированные персонажи. Что в романах, что в биографиях – безразлично. Я не в силах воспроизвести настоящих Сида и Чарити Лангов и уж тем более объяснить, что они за люди, а изобрести их – значит исказить то, чего я не хочу искажать.

– Я думала, художественная литература – искусство сотворения подлинности из фальшивых материалов.

– Конечно. А тут было бы сотворение фальши из подлинных материалов.

– Если вы этого не можете, то кто может?

– Не исключено, что никто.

– А вам это не мешает так, как мешает нам? Ведь должно. Они висят в воздухе, как неразрешенный аккорд. Какой-нибудь Моцарт должен спуститься, ударить по правильным клавишам и дать им покой.

– Какой-нибудь другой Моцарт, не тот, что перед тобой.

Я мог бы выдвинуть и другие доводы. Как сделать читабельную книгу из таких тихих жизней? Где то, за что хватаются романисты и чего ждут читатели? Где шикарная жизнь, демонстративное расточительство, насилие, неестественный секс, тяга к смерти? Где пригородные измены, половая неразборчивость, конвульсивные разводы, алкоголь, наркотики, погубленные уикенды? Где скорость, шум, уродство – все, что делает нас теми, кто мы есть, и заставляет узнавать себя в литературе?

Люди, о которых идет речь, остались от более тихих времен. Они всегда старались не шуметь сверх меры, умели держаться в стороне от индустриального уродства. Большую часть года они живут внутри университетских стен, остальное время – в зеленом саду. Ум и цивилизованная традиция ограждают их от большинства соблазнов, которые донимают и лишают покоя столь многих из нас, они не позволяют им вести себя опрометчиво и вульгарно, не дают совершать ошибки, поддаваясь страстям. Их детей восхищают родительская порядочность, доброта, способность сопереживать и понимать, их культура и добрые намерения. Но они и смущают собственных детей – смущают тем, что, несмотря на все, что они есть и что у них есть, несмотря на то, что в глазах большинства они идеальная пара, они труднодоступны, ненадежны, даже суровы. Они упустили что-то важное, и это по ним видно.

Почему? Потому что они такие, какие есть. Почему они так беспомощно неизменяемы? На этот вопрос пока что нет ответа – может быть, на него и нельзя ответить. За сорок лет без малого никому из них не удалось изменить другого ни на йоту.

И еще одно соображение – личное и тревожащее. Я их друг. Я уважаю и люблю обоих. Мало того, наши жизни так переплетены, что я не могу писать про них и не писать про себя и Салли. Способен ли я изобразить кого-либо из нас четверых без того, чтобы к портрету примешалась жалость? Amicitia – чистый родник. Слишком большая доля жалости в его воде может сделать ее непригодной для питья.

Наше чуточку неловкое молчание прерывает служанка – примерно двадцатая местная девушка, работающая летом в этом доме. На подносе у нее в руках электрический кофейник, кувшин с апельсиновым соком и миска с малиной. Она вставляет штепсель кофейника в розетку, торопливо уходит и тут же возвращается с ветчиной на блюде, нагретыми тарелками, печеньем и большим омлетом. Моу крякает и разворачивает салфетку. Халли начинает раскладывать пищу. Мы едим, и мне становится легче.

– Ну как, все в порядке? Что должно быть горячим, горячее? Что должно быть холодным, холодное? Клара не всегда идеально со всем справляется.

– Чудесно. Божественно.

– Солнце не бьет вам в глаза, Салли? Хотите, мы вас немного передвинем?

– Мне тут замечательно. Как всегда.

– И тем не менее вы взяли и переехали в Нью-Мексико.

– Я не от этого уехала.

– Я просто болтаю, не берите в голову. Даже если бы вы уехали именно от этого, кто бы мог вас винить? Здесь вас беда подстерегла.

– Беда?

– Полио.

– Я могла подцепить вирус где угодно.

– Мама все равно винит себя. Говорит, вас взяли в поход, когда у вас еще была анемия, когда вы еще не совсем оправились от родов. Она думает, если бы вас не переутомили, вы могли бы победить полиомиелит в зародыше – такое бывало.

– Ну, это глупости. Я чувствовала себя превосходно. Меня откармливали и окружали заботой все лето. А после того, как это случилось, они оба просто превзошли себя.

– Они говорят, это вы вели себя выше всяких похвал. Как вы выдержали езду на лошади и все последующее. Но что тут говорить – мы и сами вас знаем, мы вас видели все эти годы.

Я вижу глазами Халли всю эту цепочку лет – больше лет, чем она помнит себя. На всем протяжении ее младенчества, детства, отрочества, юности, учебы в колледже, замужества бедная Салли Морган перемещалась на костылях, нуждаясь в помощи, чтобы пойти в туалет, чтобы встать с кровати и даже со стула, – и вместе с тем не соглашалась ни на безнадежность, ни на беспомощность. Водит свою специально оборудованную машину. Путешествует – по крайней мере путешествовала до недавнего времени – по всему миру. Готовит, катаясь по кухне на своем высоком стуле на колесах. Делает все, кроме тяжелой домашней работы. И улыбается, полна приветливости, способна радоваться и радовать. Не жалуется, думает о других. Халли смотрит на нее влажными глазами. В них любовь и восхищение.

По заслугам. У меня у самого, бывало, увлажнялись глаза, когда я думал об этой женщине.

– Они тебе рассказывали, как они себя повели?

– Что вы имеете в виду? Когда?

– Когда я заболела. Я выбрала для этого наихудшее время из всех возможных. Они собирались возвращаться в Мадисон, дом мечты уже начали строить, и Чарити не терпелось приехать и самой за всем присматривать. Плюс трое детей младше пяти и ты в животике, хотя она еще не могла об этом знать. У нас не было работы, и они предложили нам этот дом на зиму. Они ни единого шанса не упускали проявить щедрость. И тут я заболеваю.

Она сидит очень прямо, забыв о еде. Глаза широко открыты, в них сияние. Сама мысль о том, как они себя повели, заставляет ее таять от благодарности и любви.

– Они отказались из-за меня от всего. Чарити поехала с нами в “скорой помощи” в Берлингтон, и когда я уже была в “железном легком” и до некоторой степени в безопасности, она и Ларри по очереди разговаривали со мной, не давали впасть в отчаяние, поддерживали во мне жизнь. Бедный Ларри, ему надо было нас содержать, и все, что у него было, это рецензии на книги по пятнадцать-двадцать долларов за штуку. Пока он сидел и наблюдал, как воздух то вкачивают в меня, то выкачивают, он пытался еще и читать, а когда приходила Чарити и заменяла его, он уходил к себе в комнату и пытался писать. Без нее он ничего бы не смог, а я уморила бы себя тревогами. Тем временем Сид погрузил всех детей, включая Ланг, в машину и отвез в Мадисон, а тетя Эмили покинула твоего дедушку, села на поезд и отправилась поддержать семью. Солидарность в действии!

На веранде опять появляется девушка, взгляд вопросительный, и Халли жестом дает ей знать, что ничего не нужно. Все внимание Халли и Моу обращено на Салли, прямую на своем прямом жестком стуле. Она словно в трансе, поток ее отрешенной речи прерывается лишь когда ей надо перевести дыхание. Если бы я снимал фильм про Дельфийский оракул, лучшей кандидатуры на роль пифии, чем Салли в таком состоянии, я не мог бы найти.

– Из “железного легкого” смотришь на все по-иному. Я была страдающим овощем, ничем больше. Пошевелить могла только головой, но способность тревожиться нисколько не потеряла. Я тревожилась из-за своего ребенка, тревожилась из-за несчастного Ларри, умирающего на ходу. Тревожилась из-за дома Чарити, который по моей милости после всех приготовлений строили без нее. Тревожилась из-за Сида в доме, полном детей, из-за бедного беспомощного мистера Эллиса, оставленного в Кеймбридже без попечения. Тревожилась из-за колоссальных и все растущих счетов, тревожилась, поправлюсь ли я настолько, чтобы оправдать эти расходы на меня. Когда по нам ударил ураган тридцать восьмого года, я тревожилась, что пропадет электричество и я не смогу дышать, и были минуты, когда я чуть ли не желала этого. Но потом смотрела в зеркало и видела либо Ларри, наполовину спящего над книгой, либо твою мать с ее улыбкой. Ты унаследовала эту улыбку, Халли. Она – чудесный дар. В ней есть жизнь. Она светила на меня и прогоняла мысль о смерти.

Она прерывисто, толчками переводит дыхание. Мы все молчим. Моу, не спуская глаз с лица Салли, слепо нащупывает кофейную чашку.

– Она и наши счета оплатила – просто пошла в контору и все уладила, дальнейшие счета попросила присылать ей. Ларри был расстроен, но, боже мой, какой груз она с нас сняла! Он уговорил ее взять с него за это долговое обязательство, а позднее за новые крупные суммы, которыми она нас выручала. Мы годы и годы выплачивали этот долг, и всякий раз, когда мы посылали несколько сот долларов, они реагировали так, будто мы какой-то образец честности, будто это неслыханное дело – возвращать большие деньги, взятые взаймы.

– Я никогда об этом не слышала. Похоже на маму, похоже.

– На них обоих. Он посылал мне письма, полные новостей, и смешные стишки, и фотографии Ланг, и тон был такой, точно это невесть какая привилегия – заботиться о куче детей, когда у тебя начало семестра. Почти ежедневно что-нибудь, чтобы меня подбодрить. Потом, когда врачи сказали, что наилучший шанс хотя бы частично восстановить владение мускулатурой – это Уорм-Спрингс, мы почувствовали, что идем ко дну, возможностей для этого не было никаких. Не забывай, что продолжалась Депрессия, не было ни пособий по безработице, ни бесплатных медицинских услуг, ничего. У Ларри и работы-то не было. Но Чарити и Сид просто кинулись на помощь. Сказали: “Да! Поезжайте, сколько бы это ни стоило. Не тревожьтесь о стоимости”. И Ларри повез меня в Джорджию, и поначалу я была страшно угнетена. Ноги не действовали, с кистью одной руки тоже было нехорошо, и у людей вокруг дела обстояли так же плохо или хуже, по ним я могла представить себе свою будущую жизнь. Терапия отчасти была ничего, переносима, но в чем-то она оказалась такой грубой и жестокой, что я чуть не умерла. Например, тебя ставили на ступальное колесо с перилами, чтобы ухватиться, и давай, пытайся идти. Сзади стояла медсестра, держала тебя за пояс, но если ты падала, она этому не препятствовала. Их не заботило, они некрепко держали. Мы все падали. Потом я узнала, что они вели себя так нарочно, чтобы закалить нашу волю. Либо ты стиснешь зубы, будешь принимать любые неудачи, переносить любые падения и все равно пытаться и пытаться – либо у тебя никогда ничего не улучшится, они это знали. Я была так обескуражена, что постоянно плакала, и Чарити, когда об этом узнала, снова бросила своих и приехала. Когда меня ставили на ступальное колесо, она была рядом, помогала мне, подбадривала. Заставляла меня пытаться, пытаться, пытаться. Без костылей я так ходить и не начала, но в других отношениях стала лучше владеть своим телом. Там был мальчик лет семнадцати из Чикаго, в старших классах отличный спортсмен, очень милый юноша. Они поднимали его и пытались заставить, понуждали к усилиям, но он ни в какую. Просто висел, губа прикушена, по лицу текут слезы. Он так ничего и не смог, и через некоторое время его отправили домой. Он не один год мне писал. С тех пор постоянно в инвалидном кресле.

Отрешенный голос умолкает, отрешенные глаза начинают воспринимать окружающее. Мигнув, Салли обводит стол ошарашенным взглядом, в котором извинение смешано с вызовом. Издает полузадушенный смешок, похожий на икоту. Мы не произносим ни слова. Наверняка Халли и Моу никогда еще не слышали от Салли таких страстных, прочувствованных излияний. Да и я не слышал, по крайней мере на людях, – разве только иногда в постели, когда она пробуждалась от какого-нибудь сновидения и обнаруживала, что по-прежнему в плену у своей беспомощной плоти.

– Так что судите сами, кто тут вел себя выше всяких похвал. Я была всего-навсего искалеченным существом, надо было заставить его снова захотеть жить. И они заставили – Чарити в первую очередь, но и он тоже. Я должна была жить из благодарности хотя бы.

Девушка опять выглядывает и, увидев кивок Халли, начинает собирать тарелки на поднос. Салли, ссутулив узкие плечи, сидит в напряженной позе, глаза опущены, дыхание неровное. Руки – полусжатая в кулак сверху, – сложены на коленях, освещены солнцем. Ступни покоятся на металлической перекладине стула, на них тоже падает солнце. А лицо в тени, подвижной и изменчивой из-за движения листвы наверху.

– Мне стыдно. В последние годы мы не были так близки, как раньше. Я позволяла себе раздражаться тем, как она всегда стремилась командовать. Я считала, она тиранит всю вашу семью. Я и сейчас так считаю. Но я не должна была забывать даже на минуту, какой чудесной, альтруистичной подругой она была. Должна была проявить минимум великодушия и простить то, над чем, я знала, она была не властна. Мы расстались почти так, будто и не подруги, и прошло восемь лет.

Она сидит неподвижно. Только взгляд перемещается, на мгновение останавливаясь на каждом из нас. Усилием воли прогоняет напряжение из губ и щек; архаическая улыбка греческих скульптур силится вернуться. Но что-то в ней противится безмятежности. Внутри, под заново обретаемым покоем, есть какой-то нерасслабившийся мускул, он вносит в выражение ее лица толику жесткости. Она поднимает глаза и смотрит на Халли.

– Расскажи мне поподробнее, как она. У нее боли? По ее письмам не могу судить.

– Если они есть, она, конечно, о них молчит. Но вряд ли. Рак желудка считается менее болезненным, чем другие разновидности. Хотя он, разумеется, дал метастазы, сейчас уже по всему телу. Ближе к началу лета Дэвид на всякий случай давал ей уроки медитации: контролировать боль путем самовнушения. Не знаю, прибегала ли она к этому. Но знаю, что не принимала никаких обезболивающих. Категорическое нет.

– Еще бы. Помню, когда она рожала Дэвида, она отказалась даже от эфира. Хотела все испытать. Думаю, она не боится. Я права?

– Абсолютно. Она невероятна. На днях мы разговаривали, и кто-то – по-моему, Ник, он еще был здесь, – на секунду забылся, ведь шел совсем-совсем обычный семейный разговор, и спросил ее, как она будет голосовать в ноябре. Знаете, что она ответила? Посмотрела на него, вскинула брови на свой манер, глаза просто танцуют, можно подумать, какой-то веселый секрет сейчас выложит, и говорит: “Неявка”. Мы прыснули, не могли удержаться. Да, вы совершенно правы. Она хочет все испытать и не намерена допустить, чтобы ей недодали. Вы знаете, как она любит все планировать. Вот она и это планирует тем же способом. Она как хореограф, каждый шажок продумывает. Даже…

Колебание.

– Что? – спрашивает Салли.

– Лучше не надо, – говорит Моу.

– Нет, они должны знать! Я это ненавижу, мне думать об этом невмоготу. Но она уже все подписала. Завещала свое тело банку органов клиники Хичкок в Хановере. Господи, я просто… я взорвалась, когда она мне сказала. Говорю: “Мама, ну кому нужна шестидесятилетняя почка или пара шестидесятилетних роговиц? Ты делаешь это из каких-то теоретических соображений. А для нас это будет пытка. Позволь своему бедному телу упокоиться с миром”. Но она сказала, что хочет быть добросовестной распорядительницей. То, что изношено, можно будет кремировать и вернуть земле, но то, что еще может быть полезно, надо предоставить нуждающимся.

В ее глазах слезы негодования. Наклоняет голову, подносит к губам кулак, потом поднимает глаза, смеется, качает головой. Салли со своего края тени смотрит задумчиво, как из пещеры.

– Она готовится всерьез.

– О да.

– Ну почему она не дала мне знать раньше! Мы должны были приехать месяц назад. Будь я на ее месте, она бы бросила все и приехала. Но ее письма звучали так, словно болезнь под контролем.

– Она знала с мая. Но была ремиссия – оттяжка времени, не более того. Она не хотела вас беспокоить.

– Она понимала, что я ничего не могу, – говорит Салли, горестно кривя губы. – Будь я на ее месте, она старалась бы за мной ухаживать. – Она разглядывает скомканную салфетку в руке, как будто не может сообразить, что это за предмет и как здесь очутился. Потом кладет ее на стол. – Когда можно будет ее увидеть?

– В любое время.

– У них будет ланч?

– Она почти ничего не берет в рот. Папа обычно просто ест сэндвич в полдень. Она сказала привести вас, когда отдохнете и поедите. – Она смотрит на часы. – У нас есть кое-какие дела перед пикником. Мы вас там оставим, а встретимся позже, на холме. Так что в любой момент, как только вы будете готовы.

– Мне надо сделать пару телефонных звонков, – говорит Моу. – Пожалуй, сейчас самое время.

Салли тянется за костылями и прислоняет их к высокому стулу. Моу вскакивает, но я сижу, потому что вижу, что она все еще в задумчивости и не готова двигаться с места. Я знаю, чем она занята. Она смотрит своим ровным взором на то, что мы до сих пор довольно успешно скрывали под мульчей ностальгии.

– Моу, иди, делай свои звонки, – говорит Халли, думая вслух. – Я тоже отлучусь, нужно пару слов сказать Кларе. Вы не против, если мы на несколько минут вас оставим?

– Конечно нет, идите, – говорю я. Салли молчит, сидя в жесткой позе и вперяясь в то, что ее гнетет, – в прошлое или в будущее.

Халли остановилась на полпути к двери, глядит в лицо Салли.

– Что-нибудь не так? Могу я помочь?

Салли поднимает глаза, огромные широко расставленные глаза на лице, туго обтянутом кожей. Слегка нахмуренный лоб разглаживается, линия щек смягчается, взгляд, который лишь секунды назад бил вперед, как дальний свет фар, теперь приглушен и опущен.

– Никто ничем не может помочь, – говорит она. – Так устроена жизнь.

Халли и Моу, которым ничего не остается, как пробормотать что-то в знак согласия, неловко медлят несколько мгновений и уходят. Мы сидим. Салли по очереди прикасается к глазам костяшкой пальца.

– Мне кажется, я надеялся проснуться и узнать, что это неправда.

– Похоже, времени осталось еще меньше, чем мы думали.

– Тяжело это принять, столько всего, что напоминает. Она так полнокровно живет. Она во всем, куда ни взглянешь. Обратила внимание на тарелки?

– “Кантагалли”, кажется.

– Да. Из Флоренции. Помнишь день, когда мы поехали с ней их покупать?

– Я была с вами?

– Конечно. Мы поехали на фабрику. Она брала один набор за другим. Потом они прибыли в Хановер в трех больших бочках.

– Не помню, но верю тебе.

– И правильно делаешь. Я ни одного часа не забыл из того года.

– Год без домашней работы.

– Не только, гораздо больше! Тот год был сплошной весной, даже когда шел снег. Я до сих пор, бывает, просыпаюсь, и в голове прокручивается это стихотворение Лоренцо Медичи. Помнишь? То, которому учат всех туристов:

Quant’ è bella giovinezza

Che si fugge tuttavia[78].

Она качает головой.

– Да, юность улетела, но в том году мы были юными – это был второй год у нас. Первый – Мадисон. До него все было какое-то серое, а после надо было стиснуть зубы и держаться. У тебя так же или нет? Но в том году во Флоренции мы были юными. Юность не привязана к хронологическому возрасту. Это время надежд и счастья.

– Che si fuggono[79], – говорю я и, не желая усиливать ее уныние, добавляю: – Ты не первая, кто нашел там юность. Помнишь у Гете? Kennst du das Land, wo die Zitronen blühen[80]? И Мильтон. Когда ему становились невыносимы английские зимы и английская политика, знаешь, что он делал? Брал в рот оливку и вспоминал Италию.

– Мне даже не нужна оливка, – говорит Салли.

4

Однажды на обеде в Кеймбридже у меня вышел воображаемый спор с социологом Питиримом Сорокиным, рассуждавшим о социальной мобильности, которая продвигает индивидуума вверх. Он назвал ее “вертикальной перистальтикой в обществе”. Выражение ему явно понравилось; он решил, что проявил изобретательность и меткость.

Я готов был признать, что он, родившийся в простой семье в глухом российском селе и ставший членом Совета Российской республики и личным секретарем премьер-министра Керенского, больше знает о социальной мобильности, чем я. Я мог выводить обобщения только из своего ограниченного опыта, а источником моего скепсиса по поводу того, что к нему не принадлежало, были три мартини. Но его метафора мне не понравилась, и я вполголоса сказал даме, сидевшей слева, что социологам следовало бы придерживаться семантически обеззараженного лексикона и оставить метафоры тем, кто умеет с ними обращаться.

Перистальтика, сообщил я упомянутой даме или еще кому-то, это ритмичные сжатия участков трубки – например, кишки, – заставляющие содержимое трубки перемещаться по ней. Сорокин уподобил общество трубке, а индивидуума содержимому, которое она перемещает. Индивидуум, сказал я, сам играет кое-какую роль в собственном продвижении, и оно не всегда происходит ритмично.

И к чему это определение – “вертикальная”? Человек – прямоходящее животное, и любая перистальтика у него вертикальна, если не предполагать – для чего нет никаких оснований, – что он лежит.

И наконец, нормальная перистальтика, насколько я знаю, перемещает то, что она перемещает, не вверх, а вниз. Иначе это обратная перистальтика – можно сказать, рвота. Имел ли профессор Сорокин в виду, что возвысился после Февральской революции, а затем получил международную известность и стал видным гарвардским преподавателем благодаря рвоте? Вряд ли. Но выхода из метафорического тупика у него не было. Он не мог выпутаться, сделав полный поворот и обратившись к идее нормального пищеварительного потока, ибо это не только разрушило бы его метафору движения вверх, но и уподобило бы его кое-чему похуже рвотной массы.

Профессор Сорокин не играл в моей жизни никакой роли. Я ни разу не видел его ни до того вечера, ни потом, и, возражая ему сквозь зубы, я спорил с ним, по существу, только в воображении. Но мы только что вернулись из Италии, где прожили год на гуггенхаймовскую стипендию, и в Италии я, к своему удивлению, понял, что с первого своего школьного дня яростно карабкался наверх. Низведя мою так трудно дающуюся социальную мобильность к некой общественной неизбежности, придав ей пищеварительным сравнением оттенок рутины, Сорокин уязвил меня в самое сердце.

До Италии я был слишком занят, чтобы присматриваться к самому себе. Я учился – учился увлеченно. Или я лез в яму работы и белого света не видел. Или просто старался выжить. Но всегда, как бы я ни был придавлен, я был пробкой, погруженной в воду, и силился всплыть.

Согласно теориям тети Эмили, моим вероятным уделом было идти по стопам отца. Я любил его, мы ладили, я помогал ему в мастерской. Не было никаких причин, чтобы я не унаследовал его дело и главным содержанием моей жизни не стали коробки передач, тормозные ленты, поршневые кольца, смазка, работы по двору, барбекю с соседями, бейсбол и пиво. Но я никогда не имел такого намерения. Это не снобизм: я нисколько не стыдился отца. Ничто в пыльном Альбукерке не побуждало меня к завистливым сравнениям. Просто я ждал от жизни большего, чем предлагал Альбукерке. Для меня это само собой разумелось. И все, кто что-нибудь для меня значил – родители, школьные учителя, университетские преподаватели, Салли, когда мы познакомились в Беркли, и, если уж на то пошло, Ланги с первых же наших встреч в Мадисоне, – все предполагали то же самое. Я был на пути куда-то.

Сам не зная, какова моя цель, я преследовал ее со слепой одержимостью сперматозоида, охотящегося на яйцеклетку, – вот метафора, которую я готов принять. Долгое время было темно, и я только и мог, что плыть вперед, опасаясь за свою жизнь. Единение и слияние в конце концов произошло в номере, выходящем окнами на Арно, на четвертом этаже пансиона “Веспуччи” в старом палаццо недалеко от американского консульства во Флоренции. Там-то одним сентябрьским утром меня и озарило – точно ударило: все теперь не так, как было долгие годы. Куда бы мы ни двигались, мы прибыли – или по меньшей мере вышли на твердую дорогу.

Обычно колокола церквей на холме Беллосгуардо будили нас в шесть, но тем утром я проснулся раньше, до рассвета. Какое-то время лежал на спине, отправив свой слух наружу на разведку – искать то, что меня разбудило. Но ничего ниоткуда не доносилось: ни малейшего rumore[81] с улицы, которая практически никогда не затихала, ни лязга поездов на стрелках вдалеке, за каменными кварталами, ни колоколов, ни свистков, ни тарахтения мотороллера “веспа”, оживающего в переулке по соседству, ни шагов по голому камню, ни звуков пробуждения из недр нашего дома, передающихся через мрамор и штукатурку, ни голосов ранних рыбаков внизу, у самой речной воды.

Ничего, кроме мягкого дыхания Салли подле меня и тиканья часов, звуков до того близких, уютных и спокойных, что они лишь углубляли окружавшую их тишину. Лежа в кровати, с которой еще не вполне свыкся, я пытался уловить более дальние звуки, хотя не был уверен, что смогу понять их источник, и у меня было волнующее чувство безопасной здешности и блаженной окутанности темнотой. Какой именно звук извне потревожил мое сонное ухо, большого значения не имело. Салли тихо дышала рядом. Часы, тикая, подталкивали нас к рассвету.

И тут я продвинулся от сна к бодрствованию еще на одно деление. Часы? Но у нас только наручные, других в номере нет. Что это такое, собственно? Затаив дыхание, я вслушался. Тик-тик-тиктак-тик-тиктак-тик-тик, не одни часы, а много, не в лад, все по отдельности. Я приблизил к уху свои наручные часы – звук еле уловимый, в дюйме уже ничего не слышно. А то негромкое, торопливое, сухо-трескучее тиканье продолжалось.

Отвернув одеяло, я встал, двинулся к застекленной двери, открыл одну створку и вышел на террасу, устроенную на крыше третьего этажа. Снаружи было светлее, чем в комнате, и тикало куда громче, чаще, в более ломаном ритме – будто несколько мальчишек бегут с разной быстротой, ведя палками по прутьям забора в квартале отсюда. Я подошел к балюстраде, посмотрел вниз, на улицу, и ecco[82] – вижу наконец: вереница качающихся фонарей, которая ползет, поворачивая с моста Понте делла Витториа на набережную Арно, в сторону центра города. Каждый фонарь привешен к двуколке, рядом с каждой двуколкой идет мужчина, а везут их ослики, чьи торопливые копыта, “тикая”, стучат по мостовой.

На каменный парапет вдоль реки от фонарей ложились увеличенные колеблющиеся тени: колеса со спицами, ослиные ноги-ножницы, длинные уши. Теперь, когда меня не отгораживал от звуков выступ крыши, я слышал, помимо тикающего стука копыт, еще и скрежет железных шин на неровностях мостовой, скрип осей, говор там и сям, чей-то смех. Когда кто-нибудь останавливался зажечь сигарету, его лицо от спички на секунду расцветало красным.

Я поспешил в комнату, по пути приостановился освободить вторую створку двери и оставил обе настежь открытыми. Когда включил прикроватный свет, Салли подняла голову:

– Что случилось?

– Я тебя сейчас возьму на руки, – сказал я. – С одеялом. Подъем.

Я вынул ее из кровати, обмотал ее ноги одеялом и понес к террасе.

– Но что случилось? – в тревоге воскликнула она. – Пожар? В чем дело?

– Нет, не пожар, – сказал я. – Но надо быстро. Скоро они пройдут. Ты должна это увидеть.

Я посадил ее на балюстраду, закутал в одеяло и обнял одной рукой для надежности. Прежде чем она посмела взглянуть вниз, ее рука обвила мою шею.

Я зря беспокоился, что процессия пройдет. Копыта тикали и тикали, шины скрежетали и скрежетали – с полмили подвижных огней и наполовину видимых силуэтов, мужчины, ослики, груженые повозки, они непрерывно стекали с моста.

– Боже мой, какой вид! – выдохнула Салли. В моих объятиях она была теплая от сна. – Что это такое, не знаешь?

– Думаю, везут товары на рынок. Цуккини, carciofi[83].

– Какая красота! Откуда ты узнал?

– Не узнал, а услышал. Копыта тик-так, тик-так.

– Приятный звук, правда? Похоже на Ферде Грофе[84].

– Приятней, чем громыхание фермерских грузовиков по пути к Фэнел-Холлу[85].

Мы глядели довольно долго – а повозки одна за другой все сворачивали с моста, фонари, качаясь, плыли мимо. Моим босым ногам становилось холодно, их царапали мелкие камешки в крыше.

– Насмотрелась? Хочешь обратно в комнату?

– Нет, нет еще! Давай дождемся конца.

– Тебе точно не холодно?

– Ни капельки. – Ее ладонь двинулась вверх, а потом вниз вдоль моей спины, прижимая к ней холодную ткань пижамы. – Но ты замерз! Заледенел. Иди под одеяло.

Мои ступни меня убивали, но она так была заворожена зрелищем, что я не мог в этом признаться. Все, что ее завораживало, принадлежало ей по праву. Я залез к ней под одеяло.

– Лучше?

– Великолепно. Ты самая настоящая грелка.

– Это мое теплое сердце. Потрогай.

Я так и сделал. Я стоял на застывших от холода ступнях, обхватив ее рукой и положив ладонь ей на грудь, и внезапно испытал такой прилив сложных чувств, что едва не застонал и не заскрежетал зубами. Тоненькая и любящая, она жалась ко мне, и я остро ощущал безжизненность ее ног-палочек, свисающих с балюстрады. На улице покачивались фонари, а в голове у меня во множестве, сменяя друг друга, качались мысли о том, как все могло бы быть. Я поцеловал ее.

– Холодный нос, – сказал я. – Здоровый песик.

В конце концов процессия двуколок поредела, в ее хвосте торопились разрозненные отставшие. Фонари утратили яркость, улица стала по-рассветному серой, мы увидели груды овощей на повозках, ящики и мешки с луком, картошкой, артишоками. Под бледнеющим небом выступили силуэты холмов за рекой от Беллосгуардо до Бельведере. На их сумрачном фоне сделались видны изгибы улиц, углы красных крыш, черные шпили кипарисов. В приречной впадине появились двое рыбаков с длинными шестами; они начали забрасывать лески в скудный поток ниже плотины.

Выше по реке ее оловянный свет перебивался мостами: Веспуччи, Каррайя, Санта-Тринита с его нежным изгибом как бы цепочки, провисающей в сторону неба; все они недавно были воссозданы из обломков, которые оставили отступающие немцы; а за ними, заслоняя более дальний пейзаж, теснились здания, выкрашенные в оттенки охры и умбры, и громоздился застроенный Понте Веккьо. Словно смотришь на поток истории, ведя взгляд от нижнего течения к верховьям, туда, где зарождалась современная цивилизация.

За последующие десять лет, когда мы очень много путешествовали, я попривык к древностям, и Флоренция, задыхающаяся от толп и автомобилей, потеряла для меня часть своего великолепия. Но тогда, зеленый и не имеющий истории, я, неотесанный пришелец, алчущий культуры рода человеческого, глядел на город и реку, врастающие в дневную действительность, и с трудом мог поверить, что люди, которые стоят на этом балконе и видят все это, – Салли и Ларри Морганы, хорошо мне знакомые.

К тому времени, как я отнес Салли обратно в постель, надел шлепанцы и сунул в воду кипятильник, чтобы приготовить чай, на Беллосгуардо зазвонили колокола – полифония на четыре или пять голосов. Они звонили так век за веком над всей кровью, над всей борьбой и усилиями, и я намеревался что-то познать здесь, в городе, который они пробуждали от сна. Будут долгие дневные часы и вечера без чтения чужих рукописей и литературной поденщины. Мы можем выучить итальянский, можем прочесть про Медичи, можем гулять по улицам, по которым ходили Леонардо и Галилей, можем получше понять Ренессанс и вырасти, стать достойными нашего мира и самих себя. Нам сорок с хвостиком, наша дочь поступила в колледж… Ничего, можно начать и сейчас.

Ни с чем не сравнимый флорентийский rumore della strada[86] нарастал, вливаясь в открытую дверь вместе со свежим утренним воздухом. Голос “веспы”, как голос горлицы в Песни песней, сделался “слышен в стране нашей”. От кипятильника в кувшине пошли пузыри. Я поставил две чашки, вынул чайный пакетик. Под взглядом лепного putto[87], украшавшего угол потолка, Салли, прислонясь к резному изголовью кровати, смотрела на меня.

– Тебе верится, что у нас впереди еще целый год этого?

– У меня на этой почве интеллектуальная декомпрессия.

Ее взгляд стал испытующим, словно она заподозрила скрытый смысл, и чуть погодя она слегка покачала головой и сделала извиняющееся лицо.

– Я должна была сообразить. Ты так тяжело работал и так долго.

Я промолчал, наливая кипяток в чашку с пакетиком. Салли слишком много думает. У нее чувство вины из-за того, как обошелся с ней Бог.

– И сейчас не отдыхаешь, – продолжила она. – Даже чай приходится заваривать. Уж это-то мне бы следовало брать на себя. Ты не для того сюда приехал, чтобы делать кухонные дела.

Я переложил пакетик в другую чашку и наполнил ее кипятком.

– Посмотри на себя. И давай кое-что проясним раз и навсегда. Повторяй за мной: “Я не жернов у тебя на шее”.

Пожимая плечами и улыбаясь, она не сразу, но повторила наконец:

– Я не жернов у тебя на шее.

– “Я не твой крест”.

– Я не твой крест.

– “Я никогда не была твоим крестом”.

– Ну все, хватит, не надо перебарщивать.

– Не скажешь – не получишь чая. Как в китайской прачечной: нет квитансии – не отдам любашки.

– Ладно. Никогда не была. Надеюсь.

Я дал ей чашку, и она, полулежа, приблизила ее ко рту. От ее выдохов пар сносило в мою сторону.

– Давай вообразим, что твоим крестом был денежный долг, – сказала она. – Ты осознал, что он выплачен? Это как проснуться и увидеть, что большое уродливое родимое пятно за ночь исчезло. Они так же сильно его ненавидели, как мы. Помнишь, как Чарити обрадовалась, когда ты дал ей последний чек? “Ну слава богу, теперь опять мы можем просто быть друзьями!” Они бы десять лет назад аннулировали долг, если бы мы позволили.

– В этом случае разве нам было бы так хорошо сейчас?

– Конечно, нет. Но я терпеть не могла, что ты так заведен. Если бы не этот долг, мы могли бы поехать сюда гораздо раньше.

– Я выживал. Мы все выживали. А сюда поехать мы все равно не сумели бы из-за Ланг.

– Наверно, не сумели бы. Хотелось бы знать, каково ей сейчас в Миллз[88].

– Не скажу, что этот вопрос не дает мне спать ночами. Я эгоистически сосредоточен на нашей vita nuova[89]. Пью за Джона Саймона Гуггенхайма!

Мы выпили за Джона Саймона чаю “Бигелоу”.

– Как-то вы легко ко всему относитесь, мистер Морган, – промолвила Салли.

– Компенсирую, как могу, этой легкостью постоянную тревогу и подавленное настроение у женщины, с которой живу.

В ее глазах возник вопрос: он что, серьезно? Она решила, что нет. Теплая, щедрая улыбка зародилась на ее лице и начала им овладевать. “Это у нее прошло”, – сказала она. И ровно в тот момент над Беллосгуардо поднялся край солнца, и розоватый луч ударил в комнату сквозь дверь террасы. Салли, подушки, изголовье, стена, putto в углу потолка – все зарделось. Салли поставила чашку на прикроватный столик и сердито посмотрела на меня.

– Почему ты там? Как мне тебя поцеловать, если ты так далеко?

Я подошел, наклонился и получил поцелуй.

– Знаешь, что я решила? – сказала она. – Я буду примерной женой-помощницей. От завтрака до ланча ни слова не пророню каждый день. Буду сидеть молчком, читать, учить итальянский, а ты будешь работать.

– Целое утро? Не получится. Была бы с нами миссис Феллоуз…

– Я могу научить Ассунту. Мы можем ей немножко приплачивать.

– Я не буду совсем уж недосягаем. В каких-нибудь десяти шагах – ну в двенадцати, если на террасе.

– Нет, я не собираюсь к тебе обращаться. Ты будешь писать книгу, которая им всем покажет, чтó ты мог сделать уже давно и сделал бы, если бы на шее не висел жернов. После ланча мы часок будем спать – все равно тут до трех везде закрыто. А после трех – напитываться Флоренцией. У Чарити на три страницы список музеев, церквей, фресок и поездок.

– У Чарити? Мне казалось, мы для того купили “фиат”, чтобы они не ощущали ответственности за нас.

– Они не будут ее ощущать. Но разве это значит, что мы не можем ничего делать вместе?

– Конечно, не значит. Но давай не будем к ним привязаны. Ведь так здорово чувствовать себя свободными. Внутри расписания Чарити иной раз тесно. Что у нее на сегодня?

– Только наш урок итальянского в пять. А перед этим они поедут забирать Халли из Поджо Империале[90].

– Забирать? Они только что ее туда отдали.

– Ничего не вышло. Ей там плохо. В Американской школе будет намного лучше.

– Всем, кроме Чарити, это было ясно заранее. Ты пыталась ее предостеречь – я слышал. И все-таки она поступила с бедной Халли точно так же, как ее мать поступила с ней самой в Париже. И что тогда сделала Чарити? Просто сбежала. Кому-нибудь следовало бы ей рассказать о людях, которые не желают извлекать уроки из прошлого.

Салли засмеялась.

– Она говорит, она извлекла урок. Говорит, он в том, что ее мать была права. Якобы она гораздо больше получила бы от Франции, останься она там, куда ее отдали. И она, мол, надеялась, что Халли проявит больше здравого смысла, чем она.

– Она до того невероятна, что это восхищает даже. Ей полезно время от времени глотать горькие пилюли. Она с достоинством проглотила эту?

– Она не унывает совершенно. Сделала попытку, и она не удалась. Значит, надо попробовать что-то другое. Она даже видит здесь своего рода шутку над собой. Но ей по-настоящему жалко Халли. Девочке наверняка было тяжко: ни слова по-итальянски, все кругом чужие.

– А знаешь, хорошо бы устроить так, чтобы Ланг приехала сюда на Рождество.

– Мне казалось, ты считал, что это слишком дорого обойдется.

– Может быть, стоит это сделать, как бы ни было дорого.

– Ты знаешь, – сказала Салли, – Италия благотворно на тебя действует. Давай это устроим. Ей тут страшно понравится. И нам будет хорошо. И Халли. С подружкой ей будет веселее.

– Пусть покажет Ланг Поджо Империале. – Я встал. – Давай свожу тебя в уборную и сяду за работу.

– Отлично. Но не рано ли, чтобы печатать? Можешь побеспокоить соседей по коридору.

– Пожалуются – перестану. Но если я хочу воспламенить воображение читателей, единственный способ – тереть изо всех сил слово о слово.

Так что я, когда пришло время завтрака, сидел за пишущей машинкой – трудился вовсю, сидя спиной к утру и лицом к пустой стене. Возможно, я приобрел эту привычку в котельном отсеке на Моррисон-стрит; так или иначе, я лучше видел то, что у меня в голове, не имея ничего отвлекающего перед глазами. Я писал про буран в Нью-Мексико, и снег валил густо, занося дороги, скапливаясь у глинобитных стен и на подоконниках, беля хвою кедровидных сосен и можжевельника… тут в дверь постучали.

– Permesso?

– Avanti[91].

Дверь открылась, и вошел Сильвано – плечо приподнято, на плоско подставленной ладони поднос, белые перчатки. Он всегда их надевал, подавая пищу, чтобы скрыть свои натруженные, потрескавшиеся руки. Его утренняя улыбка, мягкая и усталая, тоже была при нем. Наделяя своим buon giorno[92] Салли в постели и меня в халате и шлепанцах, но со снежными хлопьями Нью-Мексико на плечах и волосах, он опустил поднос на стол, освещенный утренним солнцем. С симпатией посмотрел на машинку со вставленной бумагой и корзину, уже до половины наполненную смятыми страницами.

– Sempre lavoro[93], – сказал он. Он делал вид, что считает, что я работаю больше него, но сочувствие, выраженное этими словами, распределялось между нами обоими. Sempre lavoro, без дураков. Сильвано жил за городом, в Скандиччи, где каждое утро до шести садился в битком набитый автобус, в котором стоя трясся сорок минут. Приехав в “Веспуччи”, первые полчаса мыл мраморный вестибюль, подметал тротуар и протирал дверные ручки. В семь тридцать начинал подавать завтрак обитателям пятнадцати номеров. Затем – уборка кухни и заднего двора, где некоторые из нас держали свои машины, оберегая их от auto topi[94], которые раздевали до шасси любой автомобиль, оставленный на ночь на улице. Около полудня он получал несколько минут, чтобы сесть на кухне и поесть. Потом опять надевал белые перчатки и разносил ланч.

После ланча, надеюсь, у него, как у всех, наступала недолгая сиеста – надеюсь, но не уверен, потому что он всегда был готов сделать, что нужно, по звонку. Во второй половине дня пылесосил коридоры, исполнял мелкие поручения, драил другие латунные части. Если кто-нибудь хотел чаю или другого напитка, он прерывал свое текущее занятие, надевал перчатки и подавал, а потом уносил чашки, стаканы или рюмки и возвращался к недоделанному делу. Если signora[95] или ее дочь Альбароза должна была отлучиться от стойки с телефоном, Сильвано звали на подмену. В семь вечера – снова белые перчатки, ужин. К девяти он был готов сесть на автобус и отправиться к себе в Скандиччи.

Если только… Двери в “Веспуччи” запирались в одиннадцать, и те, кто возвращался позже, должны были входить через двор. Это значило, что кто-то из персонала обязан был дежурить, чтобы их впустить, и обычно это оказывался Сильвано. Я почувствовал себя страшно виноватым однажды вскоре после нашего приезда, когда мы сначала пошли с Лангами на концерт, потом в “Гран-кафе Доне” выпить, потом к реке посмотреть на огни, а потом, повинуясь внезапному побуждению, поднялись на пьяццале Микеланджело взглянуть на ночной город сверху.

Мы вернулись около двух, и, чтобы нас услышали, пришлось стучать довольно сильно. В конце концов Сильвано открыл ворота, он был такой сонный, что повис на них, чтобы не упасть. Пока мы извинялись, его веки опустились, он запирал ворота во сне. Но его печальная улыбка простила нас, дающих друг другу обещание никогда больше так с ним не поступать. В таких случаях он, конечно, не приезжал домой ночевать. Однажды, встав рано, чтобы пройтись до завтрака по парку Кашине, я увидел, что он спит одетый на скамье у задней двери.

Войну Сильвано безрадостно прошел солдатом, ближе к концу оказался в американском плену. Он ненавидел войну, беспокойство и Tedeschi[96], мысленно связывая все это воедино, и любил воскресный calcio[97] в Кампо-ди-Марте. Он считал, что ему очень-очень повезло: постоянная, надежная работа с людьми, которые хорошо с ним обращаются, каждое воскресенье – выходной. Лишенный всякой социальной мобильности и даже надежды на нее, Сильвано позволил мне кое-что понять насчет моей собственной социальной мобильности.

– Sempre lavoro, – говорил он мне такими утрами, как сегодняшнее, качая головой. Его поражало, что я, богатый американец, явно имеющий возможность ничего не делать, обладатель, насколько ему известно, минимум шести быстросохнущих рубашек, не сплю и стучу на машинке, хотя еще нет и половины восьмого. Сейчас он, одарив Салли – la poveretta[98], как он ее называл в разговорах со мной, – своей печальной доброй улыбкой, негромко пожелал нам обоим buon appetito[99] и, пятясь, вышел из номера.

– Он очень милый, – сказала Салли, когда я под потоком солнечных лучей усаживал ее на высокий стул. – Из-за него я чувствую себя страшно удачливой и страшно виноватой.

Я разлил из кофейника черную густую жидкость по двум чашкам и добавил горячего молока, уже начавшего покрываться пенкой. Panini[100], по две каждому, были еще чуть теплые после печи и благодаря разрезу напоминали попку ангелочка. Я разломил одну, намазал маслом для Салли и заглянул в миску, где стояли маленькие пластиковые баночки с вареньем. Что у нас имеется?

– Arancia, ciliegia, e fragola. Cosa vuoi?

– Ciliegia[101], – ответила Салли. – Смотри-ка, ты совершенствуешься.

– Я все еще мешаю с испанским. С тобой мне никогда не сравняться. И никому из нас.

– Мне полагалось бы говорить куда лучше. Так долго учила латынь, а теперь могу заниматься все утро, пока ты работаешь.

– Плюс у тебя способность к языкам. Ты будешь читать Данте раньше Сида.

Она бросила на меня острый взгляд.

– Бога ради, даже не намекай в их присутствии ни на что подобное.

– Почему? Он не тщеславен насчет своего итальянского.

– Все равно. Он постоянно сравнивает себя с другими – или Чарити его сравнивает. Это нечестно, что она сравнивает его с тобой. Ты производитель, а он получатель – даже ценитель своего рода. Но этой весной, как только он узнал, что ему дали наконец пожизненную должность, что он теперь полноправный старший доцент, а не какой-то там лектор, и мы начали планировать эту поездку, тут Чарити опять взялась за свое. Мол, может быть, здесь, во Флоренции, Сид вернется к занятиям Браунингом, за которые она его когда-то усаживала. Ей, мол, все еще хочется, чтобы он доказал всему свету, что он филолог не хуже других. Надеюсь, я ее отговорила. Да, думаю, отговорила. Потому что все, чего он хочет достичь за этот свободный год, – это научиться читать Данте в оригинале. Благоговейно. Этим ему и надо заниматься.

– Отлично. Согласен. Но остаюсь при своем мнении: ты научишься читать раньше него.

Она взяла у меня намазанную вареньем panino.

– Если так будет, – попросила она, – давай хранить это в секрете, хорошо?

На Беллосгуардо, где некогда жил Браунинг, снова зазвучали колокола; там на одной из площадей мы видели монумент с его именем и именами других поэтов и писателей. Пусть покоятся в мире. Салли права: если Чарити возобновит попытки накачать Сида амбициями, это верный способ испортить год и им, и нам. Не надо на него давить, надо позволить ему просто воспринимать, впитывать. У него есть любопытство, энергия для этого – но они пропадают, едва только его антенна улавливает необходимость публикации в конце. Мне пришло в голову, что он немножко похож на Сильвано. Теперь, когда он получил-таки пожизненную должность и первый годичный творческий отпуск, надо позволить ему насладиться своим положением.

Из их виллы на холме за Сан-Миниато Ланги могли совершать рейды во все, чем богата Тоскана по части искусства, древностей, красок, пейзажей, истории, еды, вин. Эта неделя, сообщила мне Салли, посвящена Брунеллески: вначале – Дуомо, затем Сан-Лоренцо, Санто-Спирито, Инноченти, капелла Пацци и бог знает что еще. Мне – как раз. Я с удовольствием присоединюсь и воспользуюсь плодами ее безупречного планирования.

Для этого – только дневные и вечерние часы. Утром у меня были другие дела. В такие утра, как сегодняшнее, мне не терпелось допить свой латте. Хотелось поскорей усесться лицом к стене и распахнуть настежь окна своего сознания. Утром не важно было, где мы находимся, лишь бы только у меня было место для работы. Если погода не ухудшалась – а так бывало чаще всего, – я в девять часов переходил на террасу и оставлял комнату в распоряжении Салли и горничной Ассунты.

Ассунта, в отличие от Сильвано, не умиротворяла душу. Она поднимала пыль своей метелкой из индюшачьих перьев и нарушала утренний покой, яростно обрушиваясь на всевозможных поганцев и на все поганое. Этого добра было более чем достаточно: ее никчемный муж, ее лежебока сын, ее злючка свекровь, sindaco[102] городка Сеттиньяно, где она жила, зловредный водитель автобуса, который вез ее сегодня утром, налоги, цены, правительство, времена. Заправляя кровать, протирая пол, наводя чистоту в ванной, меняя постельное белье, она говорила с Салли почти без умолку – прерывалась лишь ненадолго, когда ею овладевало чувство, что все невозможно как плохо. “Pazienza![103] – кричала она, возводя взгляд к потолку и вскидывая правую руку с растопыренными пальцами. И снова, отказываясь видеть хоть какой-то просвет: – Pazienza!”

Хороший совет. Сняв халат и надев рубашку, я на укрытой от дождей террасе повернулся спиной к ее неспокойной жизни и принялся усложнять дальше жизни нескольких моих – в известном смысле – знакомых, насылая на них, среди прочего, мощный рождественский буран со снегом по колено, который остановил их в пути и вынудил с чем-то смириться, принять кое-какие трудные решения. Позднее, думалось мне, я прибреду к ним сквозь снег неуклюжей походкой, как сенбернар, с бочоночком согревающего спиртного на шее и если не спасу, то по крайней мере дам им передышку. Эти вымышленные мной люди мне скорее нравились. Я не хотел их губить, хотел только слегка прочистить им зрение. Среди них была женщина, немного похожая на Чарити – тем, что считала свое зрение и так очень ясным.

И целый год каждое утро будет похоже на сегодняшнее.

Так оно и было – почти. Сидя лицом к стене, спиной к соблазнам и отвлечениям, я проводил утренние часы в Нью-Мексико, в мире, где воспоминания смешивались с вымыслом и где я перемещался свободно, как бог. Я держал в руках климат. Я знал каждую столовую гору, каждое пуэбло, каждую дорогу, улицу и дом – знал, потому что сам их туда поместил. Я знал мысли, чувства, личную историю каждого. Я мог предвидеть и даже планировать каждое событие, мог предсказать и даже продиктовать каждое последствие.

Та часть моих дней, что проходила в Нью-Мексико, была упорядочена и хорошо управляема, там жили люди, которых я знал, местность, климат и социальная среда были мне прекрасно знакомы; все это не столько принадлежало мне, сколько я этому принадлежал, потому что там родился и там набирался опыта. Своими утрами в Нью-Мексико я управлял примерно так же, как Чарити всегда старалась управлять семейной жизнью Лангов: когда возможно – тихо подталкивая к чему-то, когда необходимо – деспотически навязывая свою волю. Такой образ жизни, если тебе это сходит с рук, приносит немалое удовлетворение. Когда писалось хорошо – а чаще всего так и было, – я безболезненно проводил целые утра в Альбукерке-на-Арно.

Но хорошо было и подняться на поверхность – без декомпрессии, ее не было никогда, я упомянул о ней так, слова ради, в порядке эйфорического преувеличения. Нет, я всплывал на поверхность легко, с удовольствием и охотой, полный ожиданий, переходя в этот мир начал, где все было открытием и почти не было ни подталкивания, ни навязывания. Салли изучала этот мир, пока я пребывал вне его, и рассказывала мне о нем за ланчем.

Думаю, моя особая восприимчивость объяснялась тем, что мы совсем недавно освободились от долга и других обязательств, а восприимчивость Салли – ее долгим вынужденным затворничеством. Но я в любом случае был бы восприимчив. Любой книгочей, даже из уроженцев дальнего Юго-Запада, тех мест, где кончается растянутая традиция, в какой-то мере гражданин мира, а я всю жизнь жадно поглощал книги. Глядя на Арно, я всегда переживал чувство узнавания, словно где-то там, ниже по течению, эта река впадает в Рио-Гранде. Я знал имена, книги, кое-что из изобразительного искусства. Я сам был продуктом идей, которые получили выражение именно здесь. Я жил в пансионе, названном в честь человека, давшего Америке ее имя.

Но то, что я знал, я до поездки знал во многом умозрительно. Хотя я работал среди людей, которые постоянно ездили туда и сюда, распространяя Америку по послевоенному миру, сами мы путешествовать возможностей не имели. Европа и ее прошлое были для меня словами в книгах, репродукциями на мелованной бумаге, выставками в Бостонском художественном музее, или в музее Гарднер, или в музее Фогга. Меня завораживала мысль, что жители Флоренции, этого маленького города, озарили человечество новым огнем – благо огниво и трут тут имелись, в этом не было недостатка. Глядя через реку, я с неубывающим изумлением видел отчетливый и словно бы уменьшенный перевернутым телескопом пейзаж – холмы и кипарисы, как будто срисованные у Леонардо.

Здесь я уже не был производителем; я был не сценаристом и не режиссером, а зрителем, учеником, почтительным деревенским родственником. Каждый белый американец, желающий знать, кто он есть, должен заключить мир с Европой. И ему повезло, если вести переговоры он может, как мы, в долине Арно.

И наконец, мы были не одни, нам было с кем – и с нами было кому – делиться. Снова четверо в Эдеме. И это не фигура речи. Мы чувствовали это, говорили об этом, обсуждали смысл. Это влияло на наше восприятие всего, что открывалось взорам. Мы сознавали, что нам дан второй шанс.

Потому-то, глядя в Санта-Мария-дель-Кармине на “Изгнание из рая” Мазаччо, всматриваясь в его горестно-неуклюжую Еву, потрясенную осознанием беды, и в бредущего рядом, закрывшего лицо руками Адама, кто-то из нас вслух задался вопросом: смог бы Мазаччо или кто-либо другой сотворить что-нибудь на противоположную тему? Изобразить нашу ситуацию? Смог бы художник показать в выражении лица и позе восторг с примесью смирения, почти слезную благодарность за возвращенный рай?

Это был вопрос для Сида – словно по заказу; он погнался за этим интеллектуальным “зайцем”, как терьер. Смотрите: Мильтон испробовал и то и то. Мы все читали “Потерянный рай”. А “Возвращенный” кто из нас читал? (Мы с ним читали, потому что с нас требовали.) Или Данте – лучшего примера не найти. Его “Ад” кипит жаркой жизнью, а “Рай” – теологическое безе. Испорченные и несчастные всегда имеют наибольший успех, потому что грех и страдание – самое обычное из всего, что происходит с человеком. Формально главный герой “Потерянного рая” – Христос, на самом же деле – Сатана. Падшее величие всегда более содержательно, чем бледное совершенство. Или взгляните на живопись, на всех этих Христов, чьи благостные лица не вяжутся с кровавыми ранами, на этих безликих ангелов. Святость не находит иного выражения, помимо бессмысленной улыбки. Другое дело Иуда на Тайной Вечере, старающийся скрыть свое предательство, с символической кошкой позади него, – в нем видна человеческая сложность. И представьте себе, что идете по Торнабуони и в один и тот же миг видите благосклонно улыбающуюся Беатриче и Уголино, грызущего череп Руджери; кто привлечет ваше внимание?

Как обычно, Чарити нашла эти рассуждения, уместные в учебной аудитории, малоубедительными. Разумеется, можно творить великое искусство из счастья и добра – вспомните бетховенскую Девятую (мы засмеялись), вспомните Фра Анджелико. Но большинство художников – и писателей тоже, все вы одинаковы – идут по более легкому пути: изображают, чтобы завладеть нашим вниманием, предательство, злобу, смерть, насилие. Безусловно, вы обратили бы взгляд на Уголино, грызущего череп, но надолго ли? Сколько бы вы выдержали? Искусство должно давать образцы для подражания. Чему можно подражать, глядя на Уголино? Данте дал в нем жуткий образец, но слукавил при этом: сделал Уголино до того жутким, что привлек к нему излишнее внимание.

А как, поинтересовался я, он должен был поступить? Пройти мимо? Проигнорировать его? Сосредоточиться на красоте адского пламени? Миновать Девятый круг, насвистывая?

Да ладно тебе, сказала Чарити. Я серьезно. Да, искусство и литература подвержены этим веяниям, но почему бы тебе не отвернуться от того, на чем сосредоточены многие нынешние авторы, и не написать про подлинно порядочного, доброго, хорошего человека, который живет нормальной жизнью в нормальной среде, интересуется тем, чем интересуется большинство, – семьей, детьми, образованием? Напиши что-нибудь жизнеутверждающее, по-хорошему развлекательное.

Она высказала мне это пожелание с самой яркой из своих улыбок, с дружеской, заинтересованной, доброжелательной, жизнелюбивой улыбкой. Она высказала его с теплым чувством и из лучших побуждений, наполовину беря свои слова назад, пока они еще звучали, произнося их главным образом потому, что ей было жаль, что это невозможно.

Я пообещал поразмыслить на эту тему.

Что бы мы ни думали об искусстве и его отношениях с жизнью, мы знали, что фолкнеровский девиз, который мы взяли на вооружение в более трудные времена, остался в прошлом. В этом мире, где было столько всего интересного, поучительного, наводящего на размышления, столько дружбы, столько возможностей, мы уже не говорили, что “они нас убили, но не побили”. И на второй или третий день чтения Данте Сид нашел для нас новый девиз, не столь лаконичный и в чем-то перекликающийся с наставительностью Чарити:

Considerate la vostra semenza:

fatti non foste viver come bruti,

ma per seguir virtute e canoscenza.

“Подумайте о том, чьи вы сыны, – говорили мы друг другу, когда усталость или лень грозили ослабить наш культурный голод. – Вы созданы не для животной доли, но к доблести и к знанью рождены”[104]. Очень высокопарно. Каждый из нас запряг в свой фургон самую высокую звезду, какую мог найти[105].

В моем случае возникло необычное противоречие. Часть времени я обитал в управляемом, контролируемом мною мире литературного вымысла, другую часть – в реальном мире культурных чудес и открытий, которому я был так же безропотно покорен, как тополиный пух покорен потоку воды в канаве. Выходя наружу из утреннего уединения, я делался так возбужден и отзывчив, что едва мог сам это вынести, я рос в буквальном смысле не по дням, а по часам. В прошлом у меня были периоды, когда я учился и рос очень быстро: когда после пыльного Альбукерке и своего родного провинциального колледжа поступил в магистратуру в Беркли, когда мы пошли на штурм светлого будущего в Мадисоне, когда я впервые переступил порог издательства “Финикс букс” на Бикон-стрит и ощутил как некий вызов необходимость освоить новую профессию, сойтись с новыми людьми, с которыми предстояло работать. Но я никогда не чувствовал таких взрывов способностей, как при этих челночных перемещениях между Альбукерке моих утренних часов и дневной Флоренцией.

Я ничего не пропускал, ничего не считал недостойным внимания. Во всем было для меня что-то поучительное. Я написал “для меня”, но имел в виду, думаю, “для нас”. Ланги были так же ненасытны, как мы, ибо обстоятельства сдерживали их так же долго, как нас: неудача в Висконсине, “зимняя спячка” военных лет, труды в Дартмут-колледже, воспитание пятерых детей. Теперь, когда один в магистратуре, другой в колледже, третий в Эксетере[106], четвертый, наложив на себя жесткие денежные ограничения, отправился странствовать по свету, а пятая наконец устроена в Американской школе во Флоренции, – теперь они могли продолжить то, что с таким энтузиазмом начали в 1933 году. Ничто – ни слепящий мрамор гробниц Медичи, ни ледяные каменные полы дворца Барджелло, где ноги немели от ступней до самых колен, – не могло уменьшить нашего рвения.

Порой мы задавались вопросом: каково бы нам было, окажись мы частью того поколения американцев, что в двадцатые годы открыло для себя Париж и, живя на левом берегу Сены, пересоздало мир? Что они чувствовали? То же, что и мы? Они были моложе, некоторые из них были колоссально талантливы, иные заражены модным литературным отчаянием; гедонизм, которым отличалось большинство из них, был театральным. Мы считали их более удачливыми, чем мы. По ним ударила только война, а военный ущерб, если он не смертелен, чаще стимулирует, чем наоборот. Пройдя через войну, ты пережил драму, испытал возбуждение. Пройдя через то, что выпало нам, мы могли винить в наших невзгодах только невезение или свои личные изъяны.

Но было одно, чего мы не ощущали. Мы не чувствовали никакого отчаяния, литературного или иного. Нам было слишком хорошо для этого.

Мы не были потерянным поколением, несмотря на наши потери. Мы не бродили по улицам Флоренции в поисках дадаистского Ничто, мы искали в ее музеях и церквах, в десятках городков и деревушек на холмах чего-то гуманистического, чего-то из сферы разума и порядка, а следовательно, и надежды, чего-то, постоянно напоминали мы себе, к чему устремлены человеческие мечты.

Я думаю, каждый из нас хотел получить от Флоренции подтверждение того, во что уже верил; что до Чарити, она, как обычно, иной раз с излишним напором высказывалась о том, что понимала не вполне ясно. Но все мы, даже она, были открыты для Флоренции просто как переживания. Мы хотели осязать ее, вбирать в себя на самом что ни на есть конкретном, чувственном уровне, и мы пребывали на таком пике восприимчивости, что это кому-нибудь могло бы показаться и нелепым. Получи мы шанс раньше, мы не были бы сейчас такими туристами из туристов. Но в своем тогдашнем состоянии мы хватали все, что только можно было. Каждая экскурсия была приключением, а экскурсии были почти такими же частыми, как восходы солнца.

Ну не здорово ли, спросила Чарити, что у нас есть эти долговременные билеты для stranieri[107], позволяющие зайти в Уффици в любое время? Можно всего на десять минут, можно просто постоять перед “Весной” Боттичелли или задумчиво вглядеться в сумрачные византийские изображения Христа, от которых, как ни странно, пошла вся великолепная живопись Флоренции. Кому меньше повезло, чем нам, копят деньги годами, чтобы побывать в Уффици всего однажды в ходе суматошной поездки, между завтраком и отбытием в Ассизи, под началом у бесцеремонного гида, и, побывав там раз, они всю жизнь будут хранить открытки – самое долговечное, что у них останется от этого места. Еще менее везучие даже не слыхали про Уффици. А мы можем тут внутренне обогащаться хоть четыре, хоть пять раз в неделю, когда только найдется время отвлечься от “Врат рая” Гиберти, от колокольни Джотто, от Сан-Марко, от лоджии Ланци, от Барджелло, от виллы И Татти.

Дворец Барджелло был трудным местом для Салли из-за крутой лестницы. Она попробовала один раз сама, но потом мы с Сидом поднимали ее на руках. Несмотря на это, мы бывали там так часто, что Давид Донателло начал, видя нас на верхних ступеньках, приподнимать свой шлем. Но больше всего мы, особенно Чарити, любили Сан-Марко. Она до того часто вытаскивала нас туда, к свежей, чистой невинности Фра Анджелико, что гиды, видя приближающуюся Салли на костылях, стали улыбаться, а когда мы начали отказываться от их услуг, принялись пародировать себя, с преувеличенным чувством восклицая: “Delizioso!.. Meraviglioso!..”[108] – они знали, что мы уже помним все их зазывания наизусть.

Флоренцией дело не ограничивалось. За долгое бабье лето мы, пользуясь либо машиной Лангов, либо нашей, либо обеими, если поездка была длинной, познакомились с Луккой, Пистоей, Пизой. Мы декламировали законы маятника, стоя на Падающей башне, мы проверили акустику баптистерия, пропев хором что-то незамысловатое. Однажды прохладным солнечным ветреным днем мы устроили пикник у сельской дороги по пути в Сиену, укрывшись от ветра на освещенном солнцем откосе, и contadino[109], проезжая над нами на велосипеде, поглядел на нас с интересом и одарил нас серьезным, весомым приветствием. Пикники обычно кажутся тем, кто в них не участвует, немножко глупыми, неловкими и не очень-то нужными. Но этот сельский житель так не считал. Он ехал ровно, его ступни важно двигались по кругу, и он смотрел на нас сверху вниз, доброжелательно склонив голову. “Buon appetito”, – весомо проговорил он и покатил дальше. Словно дал нам благословение.

– Я в восторге, – сказала Чарити, когда умолк наш смех, вызванный его благопристойной чинностью. Энтузиазму, которым лучились ее глаза, она редко давала угаснуть. Когда ей было хорошо, она не могла не привлечь свое собственное и наше внимание к тому, отчего ей хорошо. Ни одно переживание, даже самое мелкое, не должно было остаться неотмеченным. – Я в восторге, что вы наконец тоже разбогатели, что мы можем наслаждаться всем этим вместе.

Я мог бы ответить, что благодаря им мы много чем наслаждались с ними вместе задолго до того, как смогли бы позволить себе это без них. И я мог бы привести ей кое-какие цифры: гуггенхаймовская стипендия, плюс доход от нашего дома в Кеймбридже, который мы сдали на этот год, плюс кое-какие небольшие авторские отчисления, минус стоимость пребывания Ланг в Миллз – и спросить, достаточно ли этого, чтобы считать нас разбогатевшими. Но я не стал. Она имела в виду только то, что она рада, что мы встали на ноги. Мы тоже были рады.

– Вполне себе разбогатели, – сказал я. – Давайте за это выпьем.

– Аминь, – промолвила Салли со своего высокого стула, негибкая, не подходящая по облику для “завтрака на траве”, но очень счастливая. – Разве нужно больше, чем мы имеем? Чем вот это все? Есть еще вино в этой fiasco[110]?

Я наполнил стаканы; мы сидели и попивали кислое кьянти. Рассчитывая на крошки, к нам то и дело подскакивали птицы. Сид молчал: разговоры о деньгах, его или чужих, всегда ему досаждали. Но я знал, что наше избавление от денежного бремени вызывает у него те же чувства, что у всех. Долг, которого он все эти годы не мог нам простить, потому что мы ему не разрешали, давил на каждого из нас.

Посвистывание ветра, гнувшего придорожную траву, наводило на мысли об осени, о холоде, но откос защищал нас, и нам было тепло. Совершенно довольные, мы полежали немного под надзором Салли, сидевшей прямо и смотревшей на нас сверху вниз. Кажется, даже заснули на несколько минут, подставив лица солнцу; потом поехали дальше.

Распорядок наших дней был примерно такой же, как на Баттел-Понде: утром работа и учеба, днем и вечером все, что нам захочется и что позволит погода. Мы никого во Флоренции не знали, кроме женщины, у которой два раза в неделю брали уроки итальянского, и ни с кем не хотели познакомиться. Как сельская пара в стихотворении Фроста, которая в солнечную погоду отправилась из дома в лес, чтобы одно уединение сменилось другим, мы порой позволяли себе днем плыть по воле прихоти и ассоциаций, но чаще всего нами руководила Чарити.

Однажды мы отправились в Вольтерру, где добывают алебастр, где все слегка поблескивало от кристаллической пыли. В другой раз поехали в Валломброзу – просто чтобы воздать дань побывавшему там Мильтону и проверить, рассыпана ли по водам тамошних ручьев осенняя листва[111]. Ни листвы, ни ручьев, только лесные насаждения – дугласова пихта из Орегона, привет Апеннинам от Каскадных гор – и загон с cinghiale[112], которые скоро превратятся в мясо в каком-нибудь ресторане с дичью.

В Ассизи мы задумчиво постояли в крипте у сморщенной мумии святой Клары, по-прежнему преданной святому Франциску, хотя прошло семь с половиной столетий. Дневные часы провели в Орвьето на столовой горе, которую, казалось, привезли сюда из Нью-Мексико. В Губбио, где святой Франциск цивилизовал волка, мы переночевали в старом монастыре, который можно назвать Сан-Марко-с-удобствами, а наутро, заправляясь на местной станции, услышали страстный крик души – его издала молодая бензозаправщица. Невмоготу мне здесь, пожаловалась она, это не город, а средневековая тюрьма! Когда мы возразили: ну что вы, это самый живописный город, какой мы видели, настоящая сокровищница – она вывернула губы наизнанку. О нет-нет-нет-нет-нет. Тут никаких новостей, никаких развлечений, никаких событий, никакой жизни. Она зажала нос и запрокинула голову, показывая, что задыхается в этом воздухе. Она хотела повидать мир – Париж, Лондон, Америку. Когда она узнала, что мы приехали из какого-то там Бостона и какого-то там Хановера, о которых она и слыхом не слыхала, ее лицо выразило разочарование и презрение. Американцы, которые что-то значат, живут в Нью-Йорке и Калифорнии.

И все равно, если бы нам нужна была служанка, шофер, повариха, sarta[113], наложница, преданная спутница (до первой более выгодной возможности) – мы могли бы получить эту девушку за тысячу лир в день. Она бросила бы бензозаправку и забралась бы к нам в машину, не переодеваясь и не спрашивая, куда мы едем, – лишь бы прочь из Губбио. Мы жалели потом, что не позвали ее. Было бы интересно видеть ее лицо, когда она узнала бы, что ей надо почтительно стоять перед люнетами делла Роббиа в капелле Пацци или ждать в машине у входа в Санта-Мария-Новелла.

Была еще одна поездка – уже после того, как миновала самая мягкая зима на моей памяти, когда долина Арно зеленела и расцветала, когда река стала полноводной. Мы отправились в Ареццо смотреть живопись Пьеро делла Франческа, а потом, возвращаясь через холмы, остановились в Сансеполькро, где достучались до какого-то служителя и он открыл нам помещение, в котором изображенный Пьеро воскресший Христос восстает позади гробницы и спящих пьяным сном стражников.

До того момента мы были настроены очень легкомысленно: весна, цветы, мягкий чистый воздух… Но Христос Пьеро – это был удар локтем под дых. От легкомысленной жизнерадостности ничего не осталось, это мрачное страдальческое лицо было с ней несовместимо. Это было не лицо бога, берущего назад свое бессмертие, от которого он отказался лишь на время, а лицо человека, который несколько мгновений назад был всецело и ужасающе мертв, чья одежда пропахла смертью, чей ум был полон смертной тоски. Если воскресение произошло, оно еще не было постигнуто.

Троим из нас эта фреска внушила глубокое почтение и, может быть, даже благоговейный ужас, но Чарити сказала – не знаю, думала ли она так на самом деле, – что это еще один пример, когда художник прибегает к шоковому воздействию. Вместо того чтобы попытаться изобразить радость, благодать, чудо победы над смертью – нет идеи более жизнеутверждающей! – Пьеро решил пойти задом наперед, поставил все с ног на голову. Вложив столько презрения в фигуры пьяных стражников, он принизил человека, а своим изображением Христа он принизил Бога. Это вызывающая фреска, сказала она. Вместо того чтобы проявить жалость к человеческому страданию, художник настойчиво выпячивает шокирующие подробности. Вместо того чтобы дать нам почувствовать радость, которую Христос оплатил своей жертвой, Пьеро чуть ли не заявляет, что жертва была напрасна. Почему он, пусть только проблеском среди облаков или пером ангельского крыла, не показал хоть что-нибудь, намекающее на близость небес и освобождения? И какие жуткие глаза у этого Христа!

Мы не стали с ней спорить. Она была верна своей теории искусства, чем-то напоминающей солнечные часы, которые показывают только то время, когда солнце не закрыто тучами. Но Салли, я заметил, долго стояла на костылях перед этой фреской. Она рассматривала ее серьезно, внимательно, с чем-то похожим на узнавание или подтверждение во взгляде, словно те, кто пережил смерть, понимают больше, нежели те, у кого за плечами только жизнь.

Солнечным, не по сезону теплым днем мы поехали обратно по извилистой пустынной дороге, которая шла вдоль горных гребней. Склоны были пропитаны влагой, по ущельям струились потоки, тут и там дорогу лизали языки оползней. Attenzione, гласил знак. Sassi Caduti[114]. После очередного поворота нас остановила группа мужчин, перегородившая дорогу. Они обступили человека, который левой рукой держал за запястье поврежденную, опухшую, испачканную кровью и глиной правую, прижав ее к окровавленной рубашке.

Они окружили нашу машину и заговорили разом, слишком быстро и громко, чтобы я мог хоть что-нибудь разобрать. Пострадавший стоял теперь один, держа свою руку, с которой на дорогу капала кровь.

– Più lentamente, per favore, – попросил я. – Non così in fretta. Non capisco[115].

Но, хоть я и смог сказать им это по-итальянски и они заговорили чуть медленнее (ни один итальянец на месте incidente[116] не способен заговорить намного медленнее), я слишком плохо знал язык, чтобы их понять. Удалось это в конце концов Салли, наклонившейся к заднему окну. Они хотели, чтобы мы отвезли человека в его деревню, до которой было восемь километров.

Мы стали торопливо совещаться о том, как нам разместиться, а мужчины тем временем слушали нашу непонятную речь и перебивали нас по-итальянски. В “фиате”, который едва годился для четверых маленького роста, уже сидело трое крупных и одна среднего калибра. Вначале Сид настаивал, что он выйдет и подождет, пока мы отвезем пострадавшего, а потом мы за ним вернемся. Но я боялся, что мужчина может потерять сознание, что придется его нести и я один не справлюсь. Салли нельзя было оставить там на костылях. Чарити тоже нельзя было, хотя она порывалась и, скорее всего, с ней ничего бы не случилось. Но когда она вышла и встала около машины, высокая, эффектная и одетая, как цыганская королева, я заметил, как двое рабочих у нее за спиной покачали головами и перемигнулись, одобряя ее, точно лошадь. Так что в конце концов мы решили, что Чарити и Сид втиснутся на переднее сиденье рядом со мной, а пострадавший поедет сзади с Салли. Пять миль как-нибудь одолеем.

Его друзья помогли ему сесть в машину. Он бережно держал изуродованную руку и не поднимал глаз – только один раз быстро оглядел салон. Я увидел, как он посмотрел на ноги Салли в фиксаторах, безжизненно свисающие с сиденья; потом – короткий удивленный взгляд на лицо: какое оно у обладательницы таких ног? И тут же глаза снова опущены и больше не поднимались, пока мы ехали. Рубашка и штаны были в крови, на поврежденной кисти кровь и глина засыхали коркой.

Мы попробовали посадить Чарити между мной и Сидом, но не получалось, не было места. Так что она вылезла, Сид сел, а она взгромоздилась ему на колени, согнув шею, упершись головой в потолок и оптимистически заверяя нас, что все в полном порядке.

– Только не тяни, поезжай, – сказала она мне сверху вниз.

Нога Сида была так плотно ко мне прижата, что я не без труда дотянулся до рычага передач. Под крики рабочих, наперебой дававших нам советы, мы тронулись, протиснулись мимо оползня, который эти люди расчищали, и поехали дальше.

– Ну как? – спросил я остальных.

– Отлично, отлично, – заверили они меня. Машину наполнил смешанный запах пота, крови и чеснока, и Салли открыла заднее окно. Пострадавший молчал, и Салли с ним не заговаривала. Видя в зеркальце его мрачное небритое лицо, похожее на кусок камня, видя его опущенные глаза, я понимал почему. Он не напрашивался ни на разговор, ни на сочувствие. Раз или два, когда попадались неровности дороги, Чарити, прижатая к потолку справа от меня, взвизгивала. Я ехал, колеблясь между “быстро” и “осторожно”, и никак не мог решить, что лучше.

После семи километров я увидел справа на холме деревню. Дорога, которая к ней шла, была двумя слякотными колеями с травой посередине. Отнюдь не уверенный, что сумею по ней подняться – казалось, это все равно что лезть на скользкий ярмарочный шест, – я все же повернул, но мужчина на заднем сиденье прокаркал:

– Qua! Qua[117]!

Я остановил машину.

– Скажи ему, что я считаю, нам надо отвезти его наверх, – сказал я Салли. – Спроси, есть ли там врач, пункт первой помощи или farmacia[118].

– Qua! – повторил рабочий. Он пытался открыть дверь, не отпуская запястье больной руки.

– Dov’ è la sua casa? – спросила его Салли. – Dove si trova un dottore? Un medico? Господи, как же это будет… Ce ne uno lassù?[119]

Мужчина продолжал теребить рукоятку двери, но открыть не получалось. Я перегнулся назад и открыл ему дверь; он кое-как вылез и встал. Это был человек лет пятидесяти, полуседой, широкоплечий, обветренный, как валун. Он бросил из-под густых бровей быстрый подозрительный взгляд через салон – туда, где Сид, а затем Чарити выбирались наружу с узкого переднего сиденья. Когда он опять посмотрел на меня, у меня мурашки побежали по коже. У него были глаза Христа с фрески Пьеро – и как это объяснить? Местный тип, не изменившийся с XVI века? Общность страдания? Или просто мое перевозбужденное воображение?

Он что-то произнес – то ли крякнул, то ли поблагодарил – и, прижимая поврежденную руку к животу, двинулся по дороге, которая долго и неуклонно поднималась перед ним в гору, пока не пропадала среди каменных заборов и строений.

– Постойте! – крикнула Чарити ему вслед. – Нет, мы не можем ему позволить пешком! Signore! Эй!

Мужчина шел дальше, опустив правое плечо и не оборачиваясь.

– Ах ты черт! – с досадой воскликнула Чарити. – Ну что нам делать? Ларри, поезжай за ним. Мы не можем просто дать ему уйти. Рука выглядит жутко. Поезжай за ним. Скорей. Мы тут подождем.

– Я не думаю, что он чего-то еще от нас хочет.

– Но ему нужна помощь, хочет он или нет. Он может потерять эту кисть, а чем такому рабочему прожить, если он однорукий? Ему надо к врачу. Там ему, скорее всего, просто вымоют руку грязной водой и обмотают тряпкой или поставят компресс из коровьего навоза!

– И как прикажешь быть? – спросил Сид. – Скрутить его и запихнуть в машину силой?

– О… – промолвила Чарити. – Ну зачем ты его выпустил?

– Потому что он хотел выйти, – ответил я.

Рабочий дошел до места, где начинался длинный склон, и стал подниматься. Он двигался ровно, нагнувшись вперед. Чарити ничего больше не говорила, но я слышал по ее дыханию, что она негодует. Минуту спустя она села на заднее сиденье рядом с Салли, Сид сел на переднее, и мы поехали.

В Понтассьеве я поглядывал, не попадется ли farmacia, зная, что в Италии аптекари оказывают помощь при небольших травмах и перевязывают раны. Но становилось поздно, движение на улицах было плотное, мы все устали от долгой езды в этой консервной банке. Не увидев ничего на главной улице, я прекратил поиски и поехал дальше. Односложно переговариваясь, мы влились близ Флоренции в пригородный поток транспорта, переехали реку, поднялись на холм, повернули налево, не доезжая до Сан-Миниато, и остановились у виллы Лангов. Из вежливости они предложили зайти и выпить по рюмке. Мы отказались, сославшись на усталость. Торопливо, почти отрывисто мы попрощались.

– Плохой конец, – сказал я Салли, когда мы, лавируя по узким улочкам со сплошными рядами домов, двигались к бульвару Галилея. – Хорошее начало, плохой конец.

– Она хотела помочь.

– Конечно. Мы все хотели.

– Когда она не может, ее это выбивает из колеи.

– Совершенно верно. “Ложись. Молчи в тряпочку. Я намерена тебе помочь”.

– Ты преувеличиваешь, – устало промолвила Салли. – Чарити ненавидит боль, а по каждому его движению было видно, до чего ему больно. Видимо, на руку упал камень и здорово ее покалечил. Ты заметил, как стоически он держался? Ни разу не простонал, не сморгнул. Просто закрылся вокруг своей боли и сжал зубы. Но по тому, как он двигался, было понятно.

В потоке машин мы проехали по периметру площади Галилея и направились по бульвару Макиавелли в сторону Римских ворот.

– Ну… – сказал я. – Она может в этом винить только Небесного Художника. Она не согласна ни на какую погоду, кроме солнечной, – а Он раз за разом подсовывает ей такое.

– Ты знаешь, что она на самом деле не такая уж Поллианна[120]. Ей известно про пасмурную погоду. Из нас она была огорчена сильнее всех. Она всегда так реагирует, когда кто-то болен, или поранился, или несчастлив.

– Пожалуй, – сказал я. – Нет, черт, почему “пожалуй”? Это так, я знаю. Просто мне обидно стало, когда она меня упрекала всем своим видом, что я бросил беднягу на дороге.

Какое-то время я не мог разговаривать: машин вокруг было много. Салли сидела, откинувшись на спинку и держась за ремень, который я для нее натянул. На бульваре Петрарки стало посвободней, и я спросил:

– Ты обратила внимание на его глаза?

– Да! Ужас. Такие мрачные, и повернуты внутрь – казалось, наружу смотреть не могут, только туда, в себя, где он запеленал эту боль.

Мотороллер “веспа”, обогнав, подрезал меня, пришлось притормозить, и “веспа” ринулась дальше в просвет между двумя машинами.

– Ответь мне на один вопрос, – сказал я.

– Да?

– Когда ты будешь вспоминать этот день, что будешь вспоминать больше: весну, приятную сельскую местность, общество друзей – или Христа Пьеро и этого рабочего с поврежденной рукой?

Она немного поразмыслила.

– Все вместе, – сказала она. – Если исключить какую-нибудь часть, то, что останется, будет неполным и ненастоящим.

– Садись за первую парту, – сказал я.

Поднимаю глаза. Ноги Салли тихо покоятся в фиксаторах, ступни аккуратно поставлены на металлическую перекладину стула. Грудь диагонально освещена солнцем, на лице колышутся тени то ли листьев, то ли мыслей.

– Помнишь сочельник?

– Все эти красные шапки.

– Не только красные шапки. Помнишь факелы вдоль реки и в кронштейнах на домах? И какая была льдистая, переливчатая, прозрачная ночь? Как весь город лучился светом, когда мы шли к площади Микеланджело, чтобы увидеть панораму? И церкви, церкви. Даже старая сумрачная Сан-Лоренцо принарядилась. Не знаю, сколько миль ты меня в кресле провез за ту ночь, от одной церкви к другой, и в каждой чуть не два десятка епископов, архиепископов и кардиналов служили мессу, люди входили и выходили тысячами, сажали детей на плечи, чтобы им лучше было видно. Ланг была в восторге. Она решила, что у нас, должно быть, каждый день такой.

Она сидит и смотрит на свои ладони. Потом поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Вздыхает, поджимает губы и улыбается грустной маленькой улыбкой.

– Вот было бы здорово, если бы мы все вместе шли сейчас по Торнабуони смотреть росписи Гирландайо в Санта-Тринита и глазеть на красные шапки и парчу, на их непонятные священнодействия вокруг алтаря.

Но ее лицо говорит, что она не способна отдаться воспоминаниям, забыть то, что хочется забыть. Она вскидывает глаза и пальцы к небу и говорит, подражая карканью Ассунты:

– Pazienza!

Ее рука ищет костыли, прислоненные к стулу.

– Помоги мне, пожалуйста, встать. Давай-ка лучше пойдем, а то…

5

Из машины, пока мы поднимаемся по склону, она зорко приглядывается к лесу. Когда мы впервые увидели этот холм в 1938 году, до того как Ланги купили включающие его фермерские земли, он пребывал на первой стадии превращения из пастбища обратно в лес. Теперь это уже самый настоящий лес: большей частью клен, бук, бумажная и аллеганская береза. Повсюду среди больших стволов – высокие молодые деревца толщиной в человеческую руку или ногу, убитые тенью, и многие из них, падая, повисли на соседних деревьях. Это придает лесу сходство с батальными картинами Уччелло и Пьеро делла Франческа, где много длинных наклоненных копий; и эти темные пересекающиеся линии вместе с пятнами и прорывами солнца, светящего сквозь листву, создают точно такую же иллюзию глубины, какой добивались Уччелло и Пьеро. Кажется, что мы проникаем взглядом далеко в глубь леса, хотя на самом деле самое большее – шагов на пятьдесят, дальше холм круто забирает вверх.

По обочинам густо растут золотарник и малина, сама же дорога размыта дождями и превращена шинами в стиральную доску. Моу со скрежетом переключает передачу. Подъем крутой, потом чуть более полого. Покореженная рука Салли цепляется за мой рукав. Она не спускает глаз с леса. Не говорит ни слова.

Теперь справа загон для лошадей – зеленая площадка, расчищенная от деревьев, забор из жердей, положенных на крестовины. Это одно из творений Чарити – подарок подрастающим внукам. Выше по склону, в полумиле за Верхним домом, имеется другое ее творение: два или три акра луга, выровненные бульдозером и засаженные травой. Поле для футбола и софтбола. Позднее сегодня, когда я его увижу, меня не удивит, что Чарити, оказывается, соорудила тут трибуну, чтобы зрители из старшего поколения семьи могли поболеть за юных. Она все делает с размахом.

У поворота возле конюшни я вижу, что ворота открыты. Перед ними сидит на каурой лошади девочка в джинсах. Халли машет ей с переднего сиденья:

– Привет, Марджи!

Девочка поднимает ладонь к бровям, близоруко вглядывается, ее мрачноватое лицо вдруг оживляет вспышка очень белых зубов.

– О, это Марджи? – удивленно говорит Салли. – Как выросла!

Она машет, мы все машем, но Моу не останавливается. Он одолевает холм с довольно хмурым, сосредоточенным видом. Шины еще несколько секунд шуршат на подъеме, но вот уже трава, горизонтальная площадка перед Верхним домом.

Моу проворно вылезает и открывает дверь с той стороны, где сидит Салли. Она выставляет наружу костыли и прислоняет к машине, а когда он порывается подержать их для нее, она, улыбаясь, отрицательно качает головой. Затем с трудом, приподнимая ноги с помощью рук, переставляет их по одной. Опираясь на один костыль, толкается хорошей рукой, встает, нагибается застегнуть фиксаторы, берет другой костыль и выпрямляется. Ее взгляд, я вижу, устремляется к закрытой передней двери дома.

– Мама, думаю, там, на лужайке, – говорит Халли.

Дорожки вокруг дома тут нет. Мы обходим его по густой, коротко подстриженной траве. Рябина, которую мы с Сидом посадили в том году, когда они перебрались сюда, вымахала футов на двадцать. Рядом клонит к траве свой груз из зеленых мелких плодов дикая яблоня, укоренившаяся ниже стенки, которая удерживает верх холма от оползания.

Огибаем угол дома, и вот он, этот вид, который Чарити вначале вообразила себе, а затем создала, бросая вызов гению этих мест, вечно старающемуся спрятаться среди деревьев. За поросший малиной и юными деревцами ближний склон, где лесорубы, следуя ее указаниям, лишь кое-где оставили для красоты то высокий клен, то большую березу, взгляд свободно опускается к нетронутому лесу внизу; скользит вниз, а затем вперед, по горизонтальному берегу озера, через озеро и луга на том берегу, а дальше опять вверх, к неровной гряде холмов, к голубой горной цепи, к небу, по которому плывут белоснежные облака. Именно такой день – высокий, синий – вероятно, представляла себе Чарити, когда нарисовала в воображении и начала выявлять для всех то, что можно увидеть с этого холма.

А вот и она, автор, вот она сидит – вот они сидят или, вернее, полулежат, она на кушетке с шерстяным пледом на ногах, он на траве в своих выцветших летних брюках хаки. Они нас пока не слышат. Лицо Чарити повернуто к силуэту горы Мэнсфилд на горизонте, и наполовину сзади, наполовину сбоку она выглядит такой же каменной, как гора. Что-то в положении ее головы, в жесткости шеи говорит “нет”, отвергает, выражает упрямый отказ. Сид, опершись на локоть и скосив глаза на ее отвернутое лицо, хлопает ладонью по земле, словно он чем-то раздосадован.

Теперь они слышат нас. Поворачивают лица. Сид вскакивает, проворный, как юноша, и с громкими возгласами устремляется к нам через лужайку. Мое первое впечатление – не сильно изменился, стал чуточку старше, седины совсем мало, в хорошей форме, по-прежнему чрезвычайно впечатляющий физически, голос – все тот же памятный мне тенор, мелодичный и слегка металлический; я внутренне собираюсь, готовясь к сокрушительному рукопожатию и приветствиям.

Но, при всей бурности его радушия, я не оставляю без внимания другую половину нашей встречи: Салли ковыляет изо всех сил, только что не бежит на своих костылях, от которых неуправляемые железные ноги стараются не отстать; а Чарити приподнимается со своей кушетки навстречу этому неуклюжему, травмированному воссоединению, ее лицо – истощенный клинышек, а на нем та самая невероятная, сияющая, пламенная улыбка… не улыбка, а преображение, стремительный выход на поверхность чистого восторга, незамутненной любви.

Вот, наконец, мы и здесь. Это “наконец” звучит болезненно, двойственно, но что делать – мы приехали ради этой встречи.

III

1

Сидя лицом к остальным, спиной к панораме, я видел наши отражения в больших окнах, и это было похоже на декорацию, изображающую вечное лето, или на его фотоснимок: обширная голубая и белая даль в качестве задника, затем изгиб каменной стенки, которая не дает уплощенной вершине холма сползать к озеру, затем трава, а на ней, вокруг кушетки Чарити, стул Салли и два полосатых полотняных шезлонга, мой и Сида. Мы образовали на лужайке яркое созвездие, в центре которого – “Дама на троне”, Кассиопея[121]. Даже претерпев отражение, она излучала свет.

Я готовился увидеть полупрозрачную кожицу, оболочку, внутри которой все выедено, которая жива только за счет гордости и воли. И заблуждался, хотя мне-то следовало знать.

Да, она была худа и, несомненно, держалась на силе воли. Но в том, как она выглядела и вела себя, не было ни капли немощи. Ее лицо независимо от плоти; оно надстроено над костями и устремлено наружу. Кожа ее потемнела, коричневатые крапчатые руки, когда я нагнулся поцеловать ее, ухватились за меня не крепче лапок крохотной пичужки. Голос от волнения срывался то на писк, то на хрип, улыбка была окном для ее внутреннего накала. Дух изливался на нас, увлекал, поднимал ввысь, заставляя забыть про жалость, осторожность, заботу – про все, кроме удовольствия от ее общества.

Всю жизнь она требовала от людей внимания к тому, чем восхищалась и что ценила. То побуждала их к чему-то, то останавливала, заставляла умолкнуть – порой довольно бесцеремонно. Но сама никогда в жизни не нуждалась ни в каких побуждениях со стороны, отвергала их, и никто и ничто, даже рак, не в силах заставить ее умолкнуть. Она будет ярко гореть, пока вся не выгорит, будет стоять на цыпочках, пока не упадет.

– Так! – воскликнула она тем же тоном и с тем же напором, что в старые времена, когда она требовала от нас после ужина, чтобы мы тихо сидели, слушали музыку и переваривали пищу. – Вот мы наконец вас снова заполучили, и теперь хотим знать про вас все! Боже мой, сколько времени прошло! Салли, ну как ты? Выглядишь чудесно, просто замечательно. Дорога была утомительная? Ну, про Ларри я не спрашиваю, он явно здоров до отвращения. Расскажи нам, ты все еще проходишь терапию? Возвращаешь себе потихоньку мышечную активность? Видимо, да, ты практически бежала сейчас к нам по лужайке. Нью-Мексико, похоже, идет тебе на пользу, как бы мне ни хотелось думать, что здесь тебе было бы лучше. Тебе там по-прежнему нравится? Легче дышать, легче двигаться, где высоко и сухо? А как Ланг? А внуки? Расскажи о них нам. Все выкладывай. Немедленно!

Время не заставило ее потускнеть, болезнь лишь прибавила ей светосилы. Она озаряет все, как фотолампа. Она была настолько оживлена, что я задался вопросом: почему она отложила эту встречу на конец долгого пустого утра, ведь ей явно так же не терпелось увидеть нас, как нам – ее. Чтобы мы получше отдохнули, предположил я, хотим мы этого или нет. Лежать, вы устали.

Своей собственной усталости она не позволила бы воспрепятствовать чему-либо, что она хочет сделать. Халли назвала ее хореографом, режиссирующим свой собственный Totentanz[122]. Я не имел ничего против. Я не испытывал желания воспротивиться ей или поддразнить ее, которое у меня нередко возникало в прошлом. Если ей захотелось небольшой преднамеренной театральной оттяжкой обострить ощущения от этой фатально запоздалой встречи, кому от этого хуже? Я не чувствовал тут никакой фальши, не чувствовал, что мной манипулируют, и Салли, я уверен, тоже. Я чувствовал только тепло и дружелюбие и был благодарен Чарити за то, что она облегчила нам беседу, побудив нас говорить о себе, а не о ней.

Так что мы, сидя на солнышке, пустились рассказывать про Поджоак, про наш дом, про наш не столько зеленый, сколько серый сад, про сухость воздуха и высоту над уровнем моря, про индейские культуры, про повседневные дела Салли, про то, над чем я сейчас работаю, про Ланг, про ее работу, про ее двоих сыновей. Меньше – про мужа Ланг, чье повышение в должности до профессора уже один раз было отложено из-за того, что он не дописал книгу. Роковые последствия недостатка публикаций – не та тема, которую нам хотелось затрагивать в этой компании.

Мы разговорились, сделались чуть ли не болтливы. Чарити была воодушевлена и полна интереса, Сид – внимателен. Поглядывая на него изредка, я видел, что он постарел сильнее, чем мне показалось вначале. Его лицо из тех крепких, мужественного склада, над которыми возраст властен: кости становятся тяжелее, морщины глубже, кожа грубее – в отличие от академических лиц, таких, как у Джорджа Барнуэлла, к примеру, остающихся гладкими и чуточку детскими на восьмом десятке. Глаза, когда Сид снял очки, чтобы протереть, оказались более выцветшими и водянистыми, чем мне помнилось. Перемещая по кругу край платка, прижатый к линзе большим и указательным пальцами, он смеялся над чем-то, что сказала Салли, и смеялся слишком громко.

Если бы кто-нибудь нас подслушивал, он мог бы подумать, что это обычная встреча старых друзей после долгой разлуки. Но вместе с тем это было упражнение в левитации, которое нельзя было длить бесконечно, и не кто иной, как Сид, слушавший, но мало говоривший, своей серьезностью в итоге опустил нас на землю. Он сидел среди нас, был одним из нас, но в нем ощущалась какая-то принужденность, словно он в любую минуту мог на цыпочках удалиться, как участник совещания, до того затянувшегося, что он боится опоздать на самолет, или слушатель, с трудом перебарывающий потребность выйти по нужде.

Необременительная беседа, за которую я вначале был благодарен, мало-помалу делалась предосудительной – неуместно и не ко времени легкомысленной. Настал момент, когда мы все это почувствовали. Тонкая ткань разговора, державшая нас, разъехалась, и мы провалились в молчание, в котором теперь, мигая, улыбались друг другу. Не заданными оставались только те вопросы, ответы на которые мы знали и не хотели слушать.

Я употребил местоимение мы – но имел в виду себя. Салли куда менее труслива в таких ситуациях. При этом ставка для нее выше. Мы с Чарити, при очень большой взаимной симпатии, чуточку остерегаемся друг друга. Половина нашего удовольствия, когда мы общаемся, состоит в сопротивлении друг другу. Но Чарити и Салли – иное дело, их соединяют тысячи нитей чувства и общего опыта. Каждая для другой – то единственное существо, безошибочно понимающее и неизменно сочувствующее, о каком все мечтают, но какого многие так никогда и не находят. Мы с Сидом близки, но они ближе. Чарити – единственный человек, помимо миссис Феллоуз и меня, кому Салли когда-либо охотно позволяла помочь ей встать, сесть или сходить в туалет, единственная, кроме нас двоих, у кого немощь Салли не вызывает неловкости.

Ходячее словцо в наши дни – “привязанность”. Кое-кто, полагаю, видит в подобных отношениях подспудные лесбийские мотивы; те же люди, вероятно, склонны строить догадки по поводу половой жизни мужчины вроде меня, абсолютно здорового и женатого на калеке. Мне нет дела до их размышлений и ответов, которые они дают. Мы живем как можем, делаем что должны, и не все происходит по фрейдистским или викторианским канонам. В чем я уверен – это что дружба (не любовь, именно дружба) так же возможна между женщинами, как между мужчинами, и что в обоих случаях ее зачастую только укрепляет непересечение сексуальных границ. Сексуальность часто идет рука об руку с недоверием, а с amicitia несовместимо и то и другое.

Наш разговор еле теплился. Мы сидели. Наконец Салли, отсмеявшись над чем-то легкомысленным, внезапно направила в сторону кушетки Чарити серьезный, просительный взгляд и задала вопрос, который был у нее на уме:

– Чарити, мне необходимо знать. Что они говорят? В каком ты состоянии?

– Прямо сейчас – в чудесном.

– Значит, то, что Халли нам говорит, неправда?

Долгий, ровный взгляд между ними глаза в глаза. Губы Чарити слегка разошлись, словно она была застигнута врасплох во время смены выражений, но лоб был безмятежен, взгляд искренен и, мне показалось, жалостлив.

– Что я скоро умру? Да, скоро.

– Чарити!.. – возмутился Сид и резко подался вперед – хрупкий полотняный шезлонг затрещал.

– Сид, не надо, ну что ты, – сказала она. – Сомнений тут быть не может. И притворяться нет смысла.

– Прямой смысл не соглашаться с таким приговором! Если бы только ты согласилась на лучевую терапию или химию. Кобальт. Что угодно. Все вместе! Если бороться, у тебя есть шансы. Но нет, ты отказываешься. Сдаешься. Даже попытаться не хочешь спасти себя. Не даешь мне отвезти тебя в Слоун-Кеттеринг[123].

– Врачи говорят, бесполезно.

– Ты им это внушила!

– Сид, милый, уймись, – сказала она точно капризному ребенку. – Ты не помогаешь мне сейчас. Не хочу начинать этот разговор по новому кругу.

– Но…

– Пожалуйста! Давай обойдемся без сцен.

Ее взгляд вспыхнул, стал безапелляционным – но ненадолго. Когда Сид отвернулся и начал слепо оглядывать траву, словно в поисках приносящего удачу четырехлистного клевера, ее лицо смягчилось. Казалось, она вот-вот скажет что-то утешающее… но он уже отдалился. С сумрачным и каким-то помятым лицом он откинулся назад и принялся смотреть из-под полуопущенных век на панораму.

У Салли глаза наполнялись слезами; она сказала:

– Чарити, я не хотела тебя огорчать. Сид, прости, если… Но это не похоже на тебя, Чарити. Когда я была больна и хотела умереть, ты сидела рядом и заставила меня жить. Ты не позволила мне расстаться с надеждой. Есть ли что-нибудь, что мы… что мы можем…

– Ради всего святого, – промолвила Чарити. Ее шея выглядела слишком тонкой даже для того, чтобы держать ее небольшую голову, но глаза были сухи, губы она сложила в маленькую улыбку Джоконды. – Мне нужно было одно: чтобы вы приехали, и вы приехали. Для полноты не хватало только вас. А у тебя все было по-другому. Я хотела, чтобы ты надеялась: надежда могла тебе помочь поправиться. Тебе надо было только проявить волю. Но с моей стороны сейчас надежда была бы дурью. Проявить волю к жизни? Ничего хорошего это мне не даст. До операции я думала иначе, потому и пошла на нее. Ведь столько всего, ради чего стоило жить, и я была твердо настроена жить. Но они просто зашили меня опять, и пришлось примириться с фактом и поразмыслить, как с толком использовать оставшееся время.

– Что тебе сказали после операции?

Чарити, улыбаясь, развела руками.

– Что, не предложили ни лучевую, ни химиотерапию, ничего?

– Уже пошли метастазы.

– Но иногда даже в этих случаях…

– Они сказали, можно выиграть немного времени, – сказала Чарити. – Да, можно было. Я могла пройти курс, но никакой надежды это не давало, разве что небольшую отсрочку. И весь этот мерзкий ужас облысения, и знакомых, которые этому подвергались, все время тошнило. Я решила – лучше уж то время, что мне отпущено, проведу такой, какая есть.

Держа эту маленькую улыбку, она опустила веки. Выглядела как изваяние, как женщина, вырезанная из бледной древесины. Фигура недоступной, унесенной богини, очищенной и жалостливой. Прозерпина. Раньше эта роль принадлежала Салли.

Ее глаза открылись, все еще окруженные морщинками чуть заметной, строгой улыбки. Ненадолго задержались на Сиде, тяжело, мрачно обмякшем в своем полосатом шезлонге. Потом опять повернулись к Салли.

– Смерть – важное событие, – сказала Чарити. – Ее нельзя отрепетировать. Можно только постараться приготовить себя и других. Можно постараться сделать все правильно. Рак – это удача в определенном смысле, он обычно дает тебе некоторое время.

Теперь Сид поднял глаза. Они вспыхнули, словно он дал волю ненависти к ней, и он несколько раз ударил одной ладонью о другую, пародируя аплодисменты.

– О, чудно! – сказал он. – Рак – это удача. Он дарит нам драгоценное время. И еще, не забывайте, без него у нас не было бы всех этих полезнейших онкологических исследований. Боже всемогущий, душа моя, ты будто роман какой-то прочитала, где героиня на склоне дней говорит жизни последнее сладкое прости! Я ведь тоже с врачами разговаривал. Они первые тебе скажут: то, как пациент настроен, имеет первостепенное значение. Множество случаев, когда люди отвоевывали себе жизнь только тем, что отказывались сдаться и умереть. Именно за такое отношение ты всегда ратовала! А теперь, когда дело идет о твоей жизни, ты… У тебя, несомненно, есть шанс. Пусть даже всего десять процентов, пусть даже пять, разве можно отказываться? Ты настолько устала жить? Настолько устала от нас?

Довольно долго они смотрели друг на друга. Наконец она покачала головой.

– Ты бы не позарился на эти возможные пять или десять процентов. И я не позарюсь.

Сид резко отвел глаза, и, отраженные в окне, они встретились с моими – вернее, мы ударились друг о друга глазами, как на бегу о закрытую дверь. Он отдернул взгляд на долю секунды раньше, чем я. Чарити, жалостливая и непоколебимая, продолжала изучающе на него смотреть, а Салли, чьи аккуратные туфли все так же аккуратно покоились на перекладине стула, не сводила расширенных глаз с лица Чарити. Все молчали. Мне подумалось, что это новая для меня Чарити, какой я еще не знал. Или не такая уж новая? И она, оказывается, еще не все сказала.

– О том, как умирать, нет хорошей литературы. Должна быть, но ее нет. Только масса религиозной болтовни про то, что нас забирает к себе Бог, и масса биологических рассуждений про распад на составные части и возвращение в землю. Я не против биорассуждений, я им верю, но в них нет ничего о том, о чем говорит религия, о сущностном тебе, о сознательной части тебя, и они совершенно не учат тому, как перейти из бытия в небытие. Говорится только: если смерть неизбежна и близка, приходит момент, когда мы перестаем ее бояться. Я читала, что всякая смерть под конец происходит мирно. Даже антилопа, на которую напал лев или гепард, под конец, похоже, не борется. Видимо, в кровь массированно поступает какое-то седативное вещество – ну, как адреналин впрыскивается при внезапном испуге, чтобы быстрее бежать. Все это хорошо, когда смерть быстрая. Проблема в том, где брать такую же покорность на протяжении недель или месяцев, когда она медленная, когда все настолько же несомненно, но никакая внутренняя инъекция вопроса не решает. Я очень много разговаривала об этом с онкологом. Он имеет дело со смертью каждый день, семьдесят пять процентов его больных умирает. Но он не смог мне сказать, как тут быть, и не смог дать никаких ссылок на полезную медицинскую литературу. Медицинская литература – сплошь статистика. Так что приходится самой искать путь.

Завороженные, мы сидели вокруг нее и слушали, имея в мыслях больше, чем могли высказать. Наконец Салли отважилась:

– Но ведь может быть так, что ты ошибаешься на этот счет, Чарити! И если у тебя нет полной уверенности…

– Я уверена, – отрезала Чарити. – О, я уверена! Я мало в чем убеждена, но в этом уж точно. И по поводу боли тоже. С ней, если она будет, я наверняка смогу справиться. Большей частью у пациентов она душевная, так или иначе.

Сид дернулся в своем шезлонге и сжал губы. Глядя на него с выражением, которому я не мог подобрать иного определения, как суровая жалость, Чарити продолжила:

– Боль – от страха перед раком, и книг по паллиативной медицине, которая помогает это преодолевать, – целая библиотека. Надо только научиться не паниковать. Тогда можно устранить боль медитацией или просто не обращать на нее внимания.

Ну что можно было на это сказать?

– И в чем еще я уверена – это что мне очень повезло, – сказала Чарити и обвела наш внимательный кружок гордой, довольной улыбкой – точно поздравила себя. – Мне не приходится идти через это в одиночку. Я окружена людьми, которых люблю, и как могу стараюсь научить их тому, чему пытаюсь научиться сама: не бояться, не сопротивляться, не горевать.

Ее улыбка, устремленная теперь только на Сида, стала шире, на лице появилось увещательное и в то же время шаловливое выражение.

– Это так же естественно, как родиться, – продолжила она, – и даже если мы перестаем быть личностями, которыми были, есть бессмертие органических молекул – тут сомневаться не приходится. Мне это дарит чудное утешение. А вам? Мысль, что мы становимся частью травы, деревьев и животных, что мы остаемся там же, где нам было хорошо при жизни. Люди будут пить нас в утреннем молоке и наливать нас за завтраком на оладьи вместе с кленовым сиропом. Так что я вам говорю: мы должны быть счастливы, благодарны и должны извлекать из всего максимум. У меня была прекрасная жизнь, я наслаждалась каждой минутой.

Она умолкла. Ее глаза коснулись всех по очереди, Сида последним. Задумчивая, вопросительная, умоляющая улыбка повисла на ее губах, улыбка подрагивала, веки подрагивали, но взгляд не сходил с его лица. Какой мужчина не будет поражен, когда женщина смотрит на него так? Сид не стал исключением.

– У меня был и есть любимый мужчина, – промолвила она очень тихо. – В отличие от множества женщин, я его не потеряла. У меня умные, красивые дети. У меня замечательные друзья. Хотите верьте, хотите нет, но это самое счастливое лето в моей жизни.

По-прежнему никто из нас не находил, что сказать. Воздух, поднимавшийся сюда от леса и озера, шевелил над стенкой обсеменяющиеся головки дельфиниума. Бабочка монарх, попав в восходящий поток, поднялась над нашими головами футов на двадцать. Я заметил, как Сид, отвлекшись от настойчиво-шаткого взгляда Чарити, стал следить за перемещениями бабочки. Может быть, он фантазировал, как я, что в ней – часть того, что некогда было бренной плотью тети Эмили, Джорджа Барнуэлла или дяди Дуайта: корни бука на сельском кладбище вобрали в себя нечто, затем перешедшее в буковый орешек, затем съеденное белкой, затем упавшее в катышке помета на луг, затем поднявшееся из земли в цветок ваточника, чей нектар дал пищу этой бабочке, которой предстоит в какой-то момент долгой, полной опасностей миграции на юг стать добычей мухоловки и, вернувшись весной на север как составная часть ее тельца, попасть сначала в снесенное ею яйцо, затем в желудок сойки – грабительницы гнезд, а затем в яйцо этой сойки, которое в бурю вывалится из гнезда; содержимое яйца, впитавшись в землю, взойдет вместе с травой и будет сжевано только что отелившейся коровой, а дальше частью окажется выпито, как сказала Чарити, потомством на завтрак, частью упадет наземь в коровьих лепешках, чтобы опять уйти в почву, но не умереть там, а снова подняться по стеблю в другой цветок ваточника, где будет готовиться нектар для новых бабочек.

Зыбкая, как паутинка, бабочка упорхнула. Чарити, полулежа на кушетке, настойчиво требовала от нас согласия; ее напряженная улыбка пришпиливала нас к сиденьям. Усилие воли, которым она делала эту улыбку шире, было так же очевидно, как если бы она толчком открывала тугое окно. Крапчатые сухие руки нервно трудились над пледом, расправляя его на коленях. Голос, когда она вновь заговорила, был форсирован почти до пронзительности.

– Словом, я стараюсь сделать все правильно. Родные в большинстве своем мне помогают. Им нелегко, но они тоже стараются. Надеюсь, и вы будете. Когда придет время, никто не должен быть несчастлив. Не надо раздувать это событие. Я просто уйду.

Мы выразили молчаливое согласие. Конечно. Конечно, милая Чарити. Как тебе будет угодно. Как ты считаешь нужным. Сид мрачно уставился в какую-то точку в воздухе за кромкой холма.

– Я знала, что на вас можно рассчитывать, – сказала Чарити. Пронзительность ушла из ее голоса, он был счастливым. – Что ж! Я рада, что у нас с самого начала все начистоту, что поэтому не будет никакого притворства и вытянутых лиц и мы сможем извлечь абсолютный максимум из того, что осталось. – Теперь ей удалась полная, непринужденная улыбка. – И хватит об этом, достаточно, более чем! Забудем. Сегодня никто не умирает. Мы снова вместе. Вся семья отправляется на холм на пикник, Халли вам сказала? О, вы представить себе не можете, как я вам благодарна, что вы приехали! Мне так тяжело было вас просить, я же знаю, как трудно вам сейчас ездить. Но я невероятно рада.

По ее лицу этого нельзя было сказать. Улыбка уже потухла. Она выглядела ужасно, как привидение, словно, говоря, потратила так много сил, что от лица отхлынула вся кровь – оно было теперь желтушным. Она облизнула губы, закрыла глаза и повернула голову боком на подушке, привешенной на петлях к спинке кушетки. В ее тоненьком горле что-то делалось. Когда она опять открыла глаза, мне почудилось, что ожило мраморное изваяние.

– Так! – воскликнула она в изможденной потуге на решительность. – Теперь мы идем в дом и немного отдыхаем, чтобы быть в полной готовности. Салли, пошли со мной. Если не хочешь отдыхать, мы можем побеседовать, а если не хочешь беседовать, мы можем помедитировать. На холм отправимся в четыре, не раньше. А Ларри пусть поможет Сиду загрузить “мармон”.

– Боже мой, он еще на ходу? – изумилась Салли. – О, будет и вправду как в старые времена! Я без ума от этой машины.

Прозвучало надтреснуто и фальшиво. Ей, бедной, было не легче, чем мне, понять, как держаться и что говорить. Со временем, я надеялся, у нас будет получаться лучше. Звезда спектакля знала свои слова назубок, но исполнителю главной мужской роли его реплики не нравились, а актеры на вторых ролях начали знакомиться с пьесой всего сорок минут назад.

Глядя на Салли, я вдруг увидел, что ее глаза расширились, тело подалось вперед со стула. Рука беспомощно протянулась вперед, сильно не доставая до цели, и теперь я видел, что Чарити наклонилась за край кушетки и ее рвет. Сид с невнятным восклицанием вскочил с шезлонга и подставил ладонь под ее лоб. Поддерживая ей голову, он с каменным лицом смотрел на ее сухие теперь уже конвульсии.

Чарити бессильно откинулась на кушетку и вытерла губы.

– Прошу прощения, – промолвила она. – Вы должны меня извинить.

– О, мы тебя перенапрягли! – сказала Салли. – Нам следовало сообразить.

– Ничего страшного, – сказала Чарити. – Время от времени такое бывает. А теперь пошли в дом отдыхать.

Сид молча помог ей встать. Он был аккуратен и мягок, она была благодарна за его руку. Возможность оказать и принять помощь была благом для них обоих.

Несколько секунд Чарити стояла, пошатываясь. Видно было, что она мобилизует себя телесно и душевно, перед тем как попытаться сделать шаг. Обняв ее одной рукой, Сид бросил через плечо взгляд, в котором трудно было что-либо прочесть, и медленно повел ее по траве к дому, где в проеме сетчатой двери стояла, держа ее открытой, женщина в белом нейлоновом халате – до этого она, судя по всему, следила за происходящим из окна. С лужайки я смотрел, как удаляются две осторожные спины. В оконном стекле я видел, как приближаются два осторожных лица.

Не дожидаясь моей помощи, Салли толкнулась вверх, встала на ноги, застегнула фиксаторы и, опираясь на костыли, тоже смотрела теперь на удаляющиеся спины.

– Тебе понадобится стул? – спросил я.

В ее печальных глазах возникло раздумье.

– Нет, оставь здесь. Я думаю, мы с ней полежим. Если понадобится, попрошу сиделку.

Она повернулась и двинулась к двери следом за ними. Ланги – шаткая фигура и заботливая фигура – скрылись из виду. Я увидел, как внутри Чарити и сиделка медленно проходят мимо окон, и миг спустя показался Сид – открыл и стал держать для Салли сетчатую дверь. Ей нелегко было одолеть две высокие ступеньки, и он сделал было движение, чтобы ей помочь, но воздержался. Она с усилием поднялась на крыльцо и, бросив на Сида быстрый взгляд снизу вверх, прошла мимо него в дом. Он тихонько закрыл за ней дверь. Чуть погодя я увидел, как они вместе минуют окна.

Я ждал – предельно расстроенный, исключенный из действия статист. Казалось, Чарити, испытав этот короткий приступ тошноты, только что опровергла свои же слова о том, что нельзя отрепетировать собственную смерть. Если бы я увидел сейчас, как она умирает, это подействовало бы на меня не намного сильнее. Меня мучила безжалостность, с которой она мобилизовала и побуждала ко всему свое больное тело – пикник, в таком-то состоянии! – и мне вспомнилось, как мы четверо заблудились в лесу недалеко от заросшего тракта Бэйли-Хейзена и Чарити заспорила со мной и Сидом о том, как нам выходить. Она настояла, чтобы мы шли по компасу, и мы стали пробираться через болота и бурелом, двигаясь по прямой, как черепаха Ахилл, преодолевая препятствия, которые лучше было бы обойти, отыскав ручей и идя вдоль него. Она оказала доверие Причарду, авторитетному автору, но обманулась и в конце концов вынуждена была от него отречься. Теперь же она пишет руководство сама, на ходу, и свой собственный авторитет не может подвергнуть сомнению – от себя не отречешься. Метод, так или иначе, тот же: по компасу.

И что она станет делать, если сломает ногу в лесной чаще, в которую углубляется? Имеются у нее планы на случай особых обстоятельств? Удастся ли ей найти дерево с подходящей развилиной, чтобы втиснуть в нее пятку? Выберется ли она на ту сторону на деревянной ноге, вырезанной из раздвоенной ветки?

Сколь ни был я потрясен и объят жалостью, нельзя было не признать, что она – все та же, прежняя Чарити. Она видела цели и не видела препятствий, и она всеми силами защищала свою незамутненную уверенность от осложнений: от чужих сомнений, от чужих фактов и даже от чувств близких людей. И от слабости. Ей достало сил принять смертный приговор, и она не допускала мысли, что другие, и Сид в особенности, могут не разделять ее решимость испить эту сладкую чашу до последней капли.

Да, это была ее собственная смерть, и она имела право распоряжаться ею по своему усмотрению. Но мне было жаль Сида, стоика против воли, и я страшился предстоящего часа или двух, когда мы с ним окажемся наедине. Я был тем, кому ему легче всего открыться, и я боялся его откровенности и не имел наготове ни единого слова утешения, успокоения. Пока я сидел и ждал на лужайке над зелено-голубой панорамой, у меня мелькнула мысль, что он, может быть, даже хочет в глубине души ее скорейшей смерти как освобождения. Нет, решил я затем. Чарити командовала им, но она и поддерживала его. Она не просто управляла его жизнью – она была его жизнью.

Мне не хотелось думать о том, что с ним будет, когда ее не станет. Его сопротивление, негодование, досада были лишь выражениями его зависимости. Салли тоже досадовала на свои костыли, но без них она была бы, по сути, сломанной палкой с глазами.

2

Наконец Сид вышел. Что бы он там внутри ни делал, теперь он приободрился. Когда я спросил его, как она, он отреагировал так, будто не сразу понял, о ком я говорю. Хорошо, сказал он. Сейчас полный порядок. В доме наши жены уже, наверное, откровенничали друг с другом вовсю, но мы с Сидом предпочли сделать вид, что сейчас обычный августовский день и нам надо просто-напросто организовать пикник. Привычка – самая безопасная вещь на свете, даже если эта привычка притворная.

Он смерил меня взглядом.

– Ну, – сказал он. – Смотрю и думаю: на что ты годен, парень? Трудился когда-нибудь, а?

– Гнул спину, когда был помоложе, на одного вермонтского помещика.

– Давненько это было. Сейчас поглядим, что в тебе осталось.

Когда мы спускались по дороге, он снял очки, вытер глаза и высморкался. Увидев, что я смотрю, сказал:

– Чертов золотарник.

– Все еще мучит тебя.

– Не знаю, что хорошего я нашел в этой местности. Кап-кап-кап – слезы, сопли.

Шмыгая носом, вытирая пальцем слезящийся глаз, Сид, чья сенная лихорадка так же красноречиво заявляла о себе, как его внезапная бодрость, привел меня к конюшне. Внутри вся правая сторона была разделена на четыре стойла, каждое – с выходом в загон. Левая часть конюшни была сквозная, с воротами в противоположных концах, и в этом коридоре, купаясь в запахах сена, овса и лошадиного помета, покоился “мармон” – верх открыт, сиденья, скатанная крыша и длинный капот выбелены пылью и соломенной трухой. Внутри – остатки былых пикников: батарейка от фонарика, пустая бутылка из-под кока-колы, смятые бумажные носовые платочки, бандана, раздавленные кусочки попкорна, крошки картофельных чипсов. За одно из откидных сидений был засунут игрушечный пистолет. Между задними сиденьями и стеклянной перегородкой, исключавшей панибратство между пассажирами и шофером, было столько места, что хоть кадриль танцуй.

– На нем месяц никто не ездил, – сказал Сид. – Если не заведется, не знаю, что мы будем делать.

Но он не выглядел озабоченным. Он определенно ожил – это видно было по лицу, по движениям. Он смотрел на “мармон” взглядом альпиниста, примеряющегося к скале.

Все в этом чудище было анахронистично: ручная воздушная заслонка, стартер – кнопка на полу, зажигание – выключатель, а не замок, капот на петлях, откидывающийся с обеих сторон, хромированная крышка радиатора в виде голой дамочки, наклонившейся в сторону ветра. Сид отвинтил дамочку, засунул в трубку палец и привинтил ее обратно. Поднял капот с одной стороны, нашел масломерный щуп, вытащил, поднял к свету, прищурился, посмотрел и засунул обратно. Ногой опустил складной багажник на подножке, открыл дверь, влез. Бросив в темноту под щитком прищуренный взгляд, открыл заслонку. Я услышал, как он три раза надавил на педаль акселератора.

– Во имя масла, бензина и выхлопного духа, – проговорил он и нажал на стартер.

Подземное перемалывающее тарахтение, тяжелое и хриплое. Мне представились гигантские поршни, пытающиеся двигаться в цилиндрах. Сид снял ногу со стартера, отрегулировал заслонку и опять нажал. Тарахтение возобновилось, упорно шло добрую минуту, потом замедлилось, ослабло. Новая усталая попытка – ррРРР! – и, когда в аккумуляторе уже почти кончился заряд, двигатель кашлянул, пошел было, умолк, опять кашлянул и заработал.

– Ха! – промолвил Сид. Он сидел, нянчился с заслонкой, регулировал подачу воздуха, пока мотор не заговорил с нами ровней, спокойней. Заглянув под поднятый капот, я увидел, что двигатель не двенадцатицилиндровый рядный, как я всегда предполагал, а V-образный шестнадцатицилиндровый. Он бы сгодился и для пожарной машины. При каждом впуске через карбюратор, должно быть, проходила струя бензина толщиной с мой палец. Автомобиль пыхтел голосом знатной вдовствующей особы у Эдит Уортон[124], в котором дуэтом сипели виски и эмфизема. “Доллар-доллар-доллар-доллар-доллар”, – шептал “мармон”.

Я опустил и защелкнул капот.

– Давай теперь откроем ворота с этой стороны, выведем его на травку и обработаем как следует, – сказал Сид. Он выглядел лет на десять моложе, чем на лужайке.

И мы обработали его как следует: сняли рубашки, обувь, носки, закатали брюки и вымели из “мармона” весь мусор, вымыли его, окатили из шланга, прошлись по хромированным частям и стеклу влажной замшей, протерли сиденья, руль, щиток и рукоятку скоростей, протерли даже деревянные спицы колес и два массивных запасных колеса, которые покоились в углублениях на передних крыльях. Потом сели в сверкающий чистотой автомобиль, поднялись по склону и остановились у кухонной двери.

Складной багажник мы опять подняли, а за ним пристроили стул Салли и кушетку Чарити, которые уже были принесены с лужайки в сложенном виде. Когда вошли в кухню, я увидел, что Сид обо всем позаботился заранее. На разделочном столе стояли два пенопластовых термоконтейнера с пивом, безалкогольными напитками и кубиками льда. На полу – два больших термоса с водой, рядом две видавшие виды походные корзины, наполовину уложенные. Кажется, узнаю их, подумалось мне.

– По-моему, те же самые, что мы вешали на старину Чародея тогда еще, до Всемирного потопа.

Быстрый, удивленный взгляд, как будто я вывел его из размышлений на такую далекую тему, что надо переориентироваться.

– Корзины? Вероятно, да, те же. Не помню, чтобы я заказывал другие.

Я чуть было не спросил его, не забыл ли он положить чай, но вовремя опомнился и сказал вместо этого:

– Они, похоже, вечно будут служить.

– Нас они всех переживут.

Он был словно в зарослях терновника. Пока не шевелился, все было благополучно, но при каждом движении он натыкался на шипы. Или иначе: занятый, он забывался, но стоило ему остановиться, он тут же вспоминал.

– Ты бывал потом хоть раз в той Шангри-Ла[125], которую мы нашли?

Опять этот удивленный взгляд искоса.

– Нет.

– Даже соблазна не возникало? Найти опять было бы нетрудно.

– Мы говорили об этом с Чарити раз или два. Решили, что не надо.

– Разумно, пожалуй.

Тупик. Но я не оставил попыток.

– Похоже, на повестке дня у нас стандартный ланговский пикник.

Мне не нужно было ни спрашивать, ни заглядывать в корзины, чтобы знать, каково их содержимое: два гриля в запятнанных холщовых мешках, мешок с ножами, вилками и длинными вилками для поджаривания хлеба, набор закопченных и много раз чищенных чайников, две дюжины металлических тарелок и кружек, пачки пластиковых стаканчиков, бумажные тарелки, салфетки, скатерти, рулон бумажных полотенец. Промеж и вокруг всего этого упакованы дюжины булочек для сэндвичей, пакеты со сладкой кукурузой, баночки с майонезом и горчицей, коробки с крекерами, ломти выдержанного вермонтского чеддера, бутылки с яблочным и клюквенным соком. В холодильнике, готовые отправиться в корзины в последнюю минуту, – миски с незаправленными салатами, морковь и сельдерей, завернутые во влажную ткань, замороженные и теперь оттаивающие кексы “Сара Ли”, сезонные фрукты, какими торгует сейчас “Макчесниз”, но самое главное – центральный элемент этого языческого празднества: бифштексы, не четыре, не пять, а дюжина, огромные куски мраморного мяса в два дюйма толщиной, одного с избытком хватит троим дюжим дровосекам. Бифштексы на роту солдат, а объедков будет на всех ротных собак.

Ничто не могло быть забыто, как не был забыт чай в том далеком году, и ничто не могло оказаться не на своем месте. По-своему Сид такой же педантичный планировщик, как Чарити. Да, это она, по всей вероятности, учредила или унаследовала ритуал семейного пикника, определила его формы, постановила, что он должен быть изобильным, выбрала сосуды и утварь; но именно Сид осуществлял все церемонии, он знал их так же досконально, как священник знает мессу.

Мы доупаковали корзины и загрузили “мармон” – одно внутрь, другое сверху. Вернувшись в кухню, увидели сиделку, она ставила на плиту чайник. Сид представил ее мне: миссис Нортон. У нее были вьющиеся волосы и необычной формы нос, и она сказала, что рада познакомиться, хотя особой сердечности с ее стороны не ощущалось. Глаза углубленные, подозрительные, в лучах морщинок.

– Они там бодрствуют или спят? – спросил Сид.

– Немного отдохнули. Теперь разговаривают. Лучше бы поменьше, мне думается. Я им принесу по чашке чаю. Сделать вам тоже?

– Хочешь, Ларри? Нет? И я нет, спасибо, миссис Нортон. Я бы скорее пива. Составите мне компанию?

Она отказалась, я согласился. Стоя с банками в руках, мы смотрели, как она опускает в чашку пакетик, наливает кипяток, дает настояться всего секунду или две, перекладывает заварку в другую чашку, льет воду и вынимает пакетик опять-таки спустя считаные секунды.

– Довольно слабый чай, – заметил Сид. – Пожалуй, так лучше.

Миссис Нортон по какой-то причине, кажется, обиделась.

– Ей нравится именно слабый с молоком и сахаром, – сказала она. – Другого ее желудок не принимает.

Она сердито поставила на поднос сахарницу и кувшин с молоком, достала из ящика ложечки. Сид смотрел на нее.

– Я думаю… – промолвил он неуверенно. Посмотрел на часы. – В общем, мы никуда не торопимся, времени в запасе уйма, но можете им сказать, что, как только они будут готовы, мы сразу.

Сиделка некоторое время не отвечала. Высыпала из коробки диетическое печенье, пару секунд поразмыслила, подошла к холодильнику и, зачерпнув ложкой из миски, положила на стеклянное блюдо немного заварного крема. Сложила треугольником две бумажные салфетки и взяла поднос. Подойдя к качающейся двери, коснувшись ее бедром, она оглянулась и проговорила:

– Ей не стоит ехать, вы это знаете.

Взгляд, которым они с Сидом обменялись, был таким долгим и непримиримым, что мне почудилось, будто в воздухе повис какой-то брус, сквозь который попробуешь пройти – ударишься. Наконец Сид тишайшим голосом спросил:

– Вы можете придумать способ удержать ее от поездки?

Лицо миссис Нортон было красным.

– Я ей говорила. Но меня она не слушает. Вас – может.

– А может и не послушать, – сказал Сид. – Сегодня день ее рождения. Она твердо настроена на пикник.

– А телом слаба, как птичка. Полчаса назад ее опять вырвало. Она держится на одной воле. Два, три часа там наверху, на ветру, среди всех этих криков и возбуждения – я ей говорила, что она не выдержит. Я ни за что не отвечаю.

– Никто не будет возлагать на вас ответственность, – сказал Сид. – Вы делаете то, что можете. Что она ответила?

– Когда?

– Когда вы ей сказали, что ей не следует ехать.

Миссис Нортон резко выдохнула носом.

– Ответила: фу, какой вздор.

Сид усмехнулся и покачал головой.

– Прямо слышу ее. – Пожал плечами и развел руки в стороны, прося ее понимания, признавая свое бессилие. – Я думаю, чтó бы мы ни сказали, это не заставит ее отказаться от поездки. Остается только смотреть за ней и стараться не допускать, чтобы она переусердствовала.

– Я и так только и делаю, что смотрю за ней, – сказала миссис Нортон, снова обиженная.

Терпеливо, устало Сид проговорил:

– Я знаю. Понимаю, как вам трудно. Я вам благодарен за все. Я просто хотел сказать, что там, на холме, я буду занят готовкой, могу чего-то не заметить. Дайте мне знать, если ей станет нехорошо.

– Ей станет нехорошо, – сказала миссис Нортон. – Можете не сомневаться.

Она толкнула дверь бедром и вышла с подносом задом наперед. Сид стоял и смотрел на затухающие колебания двери.

– Ее можно понять, – сказал он. – Ты способен вообразить себе более трудного пациента?

– Сид, – спросил я, – почему мы вообще так поступаем? Может быть, стоит отвезти все это наверх, оставить другим и вернуться сюда? Чарити и Салли есть о чем поговорить, или, если Чарити утомится, мы вернемся в гостевой дом. Тогда мы сможем прийти завтра опять и не будем чувствовать, что доконали ее.

Он принялся отрицательно качать головой, едва я заговорил, и качал, пока я не кончил.

– Может быть, она останется ради Салли, – добавил я. – Я попрошу Салли сказать, что она устала.

На секунду показалось, что эта идея в какой-то степени ему по душе, но затем он отверг и ее.

– Так получится, что Салли испортила праздник. Нет, не выходит. Чарити это спланировала, и дома она не останется. Мне кажется, не поехать будет для нее еще хуже, чем поехать.

– Миссис Нортон явно считает, что она может не на шутку себе повредить.

Он посмотрел на меня так, будто не поверил своим ушам.

– Ради всего святого, Морган, конечно, она себе повредит. И весь вред у нее – не на шутку! Она настроилась на смерть, а когда она на что-то настроилась, ее не остановить никакими силами. Ее гордость на кону. Она все спланировала, каждый шаг. – В его лице, на которое падал тускловатый северный свет, появилось что-то вызывающее, глумливое, он словно взвинчивал себя для спора или драки. – Спланировала для себя, но и про нас, остальных, не забыла. Хочешь, расскажу сценарий?

Я молчал. Стоя на кухне, мы были уже, казалось, на грани ссоры.

Нарочито манерным, учительским голосом Сид заговорил:

– Сценарий следующий. Когда она выполнит свою часть программы – или, если получится, даже раньше, – Барни должен помириться с Этель, и семья живет дальше без этой болячки. Ник возвращается из Кито, находит работу в каком-нибудь американском колледже, лучше всего в Гарварде или Йеле, женится на какой-нибудь милой девушке и создает новую ветвь семьи. Только вот Ник этого не хочет, он повел себя недисциплинированно и уехал, не согласившись. Она была очень расстроена. Но от плана не отказалась – думает, он еще образумится. Дэвид должен перестать жить отшельником на Фолсом-хилле, прекратить те поиски себя, которыми он занят, выучиться на юриста, стать адвокатом, ведущим дела о нарушении гражданских свобод, начать творить в мире добро, жениться на какой-нибудь милой девушке и создать очередную ветвь семьи. Халли, догадываюсь, на правильном пути, но ей надлежит родить еще парочку детей, пока возраст позволяет. Питеру надо завершить свою серию романов, жениться – опять-таки — на какой-нибудь милой девушке, построить коттедж на озере около лодочного сарая и создать, как ты понимаешь, еще одну ветвь семьи. Ему уже почти тридцать, пора браться за ум. Чарити выделила ему участок у озера, там провели землемерные работы, и он получил участок в качестве предбрачной взятки. Все, как ты видишь, в ажуре. Никаких недоделок.

– Сид, – сказал я, – ты бы предпочел, чтобы она сидела и заламывала руки?

– Масса планов по недвижимости, – продолжил он, игнорируя мои слова. – Позвала землемеров и весь холм по новой размежевала, чтобы каждый из внуков мог выбрать себе участок, когда исполнится восемнадцать. Верх холма, четыреста акров, – там должен быть природный заповедник, земля отойдет городу, если город ее возьмет, или Управлению охраны природы, или, в крайнем случае, будет в ведении семейного доверительного фонда. Это ее посмертный дар Баттел-Понду: постоянное место для пикников.

Он поджал губы в презрительной, недовольной улыбке.

– Ее посмертный дар мне, разумеется, более личного свойства.

Я ждал. Он смотрел на меня, криво улыбаясь.

– Подождав столько, сколько требуют приличия, – сказал он, – мне надлежит жениться вторично. Я ей говорю: “Нет, я этого не сделаю”, а она мне: “Еще как сделаешь, конечно, сделаешь. Почему нет? Тебе нужен кто-то, так будет лучше для тебя”. У нее никогда ни тени сомнения насчет того, что лучше для меня. “Но не на ком-то нашего возраста, – она мне говорит. – Не на уютной пожилой вдове. На ком-то моложе, сильно моложе, на женщине энергичной, с идеями, которая будет держать тебя в тонусе и не даст тебе опуститься. Потому что именно это произойдет, если ты будешь предоставлен самому себе”.

Встретиться с ним глазами было все равно что взяться за провод под током. Я спросил:

– Опуститься куда?

– Куда? В себя. В свою нерасторопность и некомпетентность. – Его вниманием завладела царапина на тыльной стороне руки. Он внимательно ее изучил, выщипывая кожу вокруг. Потом опять поднял на меня глаза. Сложил губы словно для того, чтобы присвистнуть. Чуть погодя губы расширились в улыбку. – Знаешь, что она сделала, чтобы направить меня по верному пути? Никогда не догадаешься. Даже не пытайся. Составила список. Список подходящих для меня женщин тут и в Хановере. Пять имен, идут в порядке убывания годности.

Включившись, негромко зашумел холодильник. Я почувствовал щиколотками теплую струю воздуха из него.

– Шутишь, – сказал я.

– Не шучу. Хочешь посмотреть список?

– Пожалуй, нет.

– Не хочешь, – промолвил он, внезапно помрачнев. Его рука потянулась к раковине и открыла кран. Несколько секунд он смотрел, как бежит вода, словно никогда раньше не видел бегущую из крана воду. Закрыл кран.

– Планы, планы, – сказал он. – Лежит с этим своим блокнотом на животе и определяет будущее всего и всех. Завещание переписывала раз десять. Юрист приезжает из Монтпилиера каждый понедельник, среду и пятницу. Все случайности предусмотрела, жизнь каждого из нас расписана. В любой непредвиденной ситуации только и надо, что заглянуть в генеральный план.

– Все еще не могу поверить в этот список потенциальных жен.

– Составила, составила.

– Разумеется, из самых что ни на есть любовных побуждений.

– Конечно. Из самых что ни на есть любовных. И с тщательнейшим учетом всех соображений здравого смысла.

– Она пеклась о людях всю жизнь. Быть заботливой – это стало ее профессией. Разве по-своему не чудесно, что даже сейчас она думает о других, а не о себе?

Сид повернул морщинистое лицо и уставился в окно над раковиной. Обращаясь к листьям и небу за окном, сказал:

– О себе она тоже не забыла. У нее и на свой счет есть план. Ужасающий план.

– Халли нам сказала. С этим трудно примириться.

– Трудно – не то слово. А Халли вам рассказала остальное? – Его голос повысился, он толкнул пальцем дужку очков и украдкой посмотрел на меня через руку, затем опять наполовину отвернулся. – Ты слышал ее там, на лужайке. Она рассчитывает, что сможет, когда придет время, просто тихо выскользнуть. Никого не беспокоить, просто бесшумно удалиться, как гость, которому надо раньше других уйти с вечеринки.

– Хочет вас избавить.

– Вот именно. И как мне тогда быть – помахать ручкой и забыть ее, просто продолжить чинить пылесос или чем там я буду заниматься в этот момент? Просто выкинуть ее из головы, пусть себе едет в больницу и лежит там, отказываясь есть и пить? Ну, воду-то ей пить, видимо, придется, на то, чтобы не поили, она от врача согласия не добилась. Но заставила его пообещать, что насильно кормить не будут. И поэтому надеется, что дело не затянется.

Я не сразу смог сообразить, что на это ответить. Наконец сказал:

– И что, ты этого не одобряешь? Я одобряю. Если сам когда-нибудь буду в таком положении, хорошо бы мне точно так же пошли навстречу.

Мышцы его челюстей внезапно выступили валиками; глаза за стеклами были голубыми размытыми пятнами.

– О, это разумно! Все, что она делает, разумно. Кто бы спорил. Я только спрашиваю себя иногда, знает ли она, что у людей есть чувства.

Высокий и стесненный, его голос сделался почти писклявым.

– Подумай, про кого мы сейчас говорим! Кого нам предложено выпроводить, как надоедливую продавщицу журнальных подписок!

Он яростно взмахнул руками, и из банки, которую он держал, струя пива выплеснулась на пол. Сразу же, не глядя на меня, он отмотал от рулона пару бумажных полотенец, скомкал, встал на колени и принялся вытирать. Я увидел, что волосы у него на макушке поредели. Худосочный завиток, которым был увенчан его загорелый череп, напомнил мне кое о чем, что сказал однажды – не знаю, всерьез или в шутку – Лайл Листер: якобы к югу от экватора волосы на макушках у местных жителей, как и вода, вытекающая из ванны, завихряются не по часовой стрелке, как у нас, а против. У Сида – по.

– Так вот, возвращаясь к твоему первому вопросу, – обратился он к полу промеж своих колен, – что если она этого пикника не выдержит? С ее точки зрения – какая разница, когда она умрет, в субботу или в четверг. Какое право имеет кто бы то ни было запретить ей провести последние часы хоть катаясь на роликах, если такова будет ее воля? Как ее удержать от того, что она хочет сделать, невзирая на любые твои запреты?

Встав, он с силой швырнул комок бумаги в мусорную корзину. Взгляд, жаркий от возмущения, двинулся по кругу навстречу моему.

– Я могу отказаться ее взять, сама она добраться не в состоянии. Но ты же знаешь, как она поступит. Найдет себе помощь. Уговорит кого-нибудь. Поедет, даже если будет точно знать, что умрет прямо там, на холме. Насмерть будет со мной сражаться. На рот повесит замок. Она – мастер неумолимого молчания. Я не смогу с этим бороться. Никогда не мог.

Пивная банка полетела в корзину вслед за полотенцами.

– Великолепный способ отпраздновать день рождения. Он же день смерти. Самая подходящая обстановка для наших последних нежных прощаний.

Колючая электрическая энергия не давала покоя его рукам и дергала мышцы лица, рождая судорожные гримасы. Его взгляд не давал мне пошевелиться, точно я был студентом в аудитории, которому он вознамерился задать трудный вопрос.

– Ну, и как тут быть, как правильно действовать? – спросил он почти задумчиво. – Что подсказывают нам здравый смысл и понятия о приличиях? Она хочет преподнести всем нам свою любовь и заботу, чтобы они защищали нас вечно, как некий безотзывный доверительный фонд. Жизнь предала ее тем, что не всегда слушалась ее указаний. Теперь она надеется, что сможет заставить смерть вести себя лучше. Всю мою жизнь она то выключала меня, то включала, заставляла функционировать, как газонокосилку или посудомоечную машину. Она знает, что я не могу функционировать сам по себе. Мне нужен будет кто-то – так почему не пухленькая молодая особа? И она составляет этот список. Умно составляет, между прочим, он очень многое говорит и о ней, и обо мне. А теперь твердо настроена на этот последний пикник, пусть даже он убьет и ее, и всех остальных.

Его плечи поникли, руки опустились; засунув их в карманы своих поношенных хаки, он опять стал сумрачно смотреть в окно и так тихо проговорил, что показалось – обращается к самому себе:

– Она делит себя на куски, точно евхаристический хлеб, которому нет конца. Обходит всех, кого любит: “Приимите, ядите: сие есть Тело Мое”.

– Старается, как она говорит, сделать все правильно.

– Еще бы. – Беспомощная насмешка блеснула и тут же погасла в стеклах его очков. – Еще бы. А если не получается “правильно”, откажется делать вообще. – Фраза его рассмешила. – А если мы не пожелаем есть, запихнет нам в глотку силой. Господи, не знаю, просто не знаю.

Опять открыл кран и стал смотреть на струю воды. Потом закрыл и, скосив на меня глаза, спросил:

– Разве можно так с друзьями обращаться?

Вопрос, он увидел, смутил меня, я подумал, что он имеет в виду Чарити, и тогда он добавил:

– Я столько всего на тебя вывалил.

– Для этого дружба и существует.

– Спасибо, ценю.

Он снял очки и протер. Аккуратно надел снова, зацепил за ушами и посмотрел на меня сквозь них. Выражения его глаз протирка стекол не изменила. Он сказал:

– Ты всегда считал мой брак рабством своего рода.

– Перестань.

– Считал, считал, разумеется. Я не настолько глуп, чтобы не видеть своего положения и не понимать, как оно выглядит со стороны. Моя беда в том, что с этим рабством я не могу расстаться. Ценю его превыше всего, что могло бы его заменить, включая пухленькую молодую особу.

– Никто из нас в этом никогда и не сомневался.

– Никогда? Что ж, возможно. Ты – наша часть, ты знаешь нас не хуже, чем мы себя. И мы с тобой в каком-то смысле похожи. Нет, я не хочу сказать, что ты под каблуком. Я хочу сказать, что твой брак – тоже своего рода кабала, цепь. Ты влюбился, как я, в хорошую женщину – и прикован к ней.

Я смотрел на него.

– Это тебя мучит? – спросил он. – Не мучит – голову отдам на отсечение. Но признаю, что извлекал из твоей беды некое утешение для себя. Видел человека, тоже привязанного, тоже беспомощного, хотя по совсем другой причине. Ты всегда был ей верен, постоянен, скала, и я восхищался и восхищаюсь тобой за это. Но я задавался вопросом, какой бы могла быть твоя жизнь, не заболей Салли полиомиелитом. С первой же встречи с тобой было понятно, что ты идешь вверх, что ты нацелен ввысь, как ракета. Успех мог оторвать тебя от нее – обычное дело, ты был бы не первый такой. Ты все равно сделал очень много, но, может быть, сделал бы больше, если бы на тебе не лежало первоочередное обязательство – заботиться о ней. Мне кажется, твой брак сотворил с тобой нечто похожее на то, что мой сотворил со мной.

– Если ты предполагаешь, что я жалею о нем, ты ошибаешься. Я никогда не хотел освободиться.

– Нет, – сказал он. – Конечно, нет, я не это имел в виду. Я тоже никогда не хотел освободиться. Я просто думаю… Я хотел сказать, что не могу не завидовать тебе, потому что ты ей нужен, она не может без тебя. – Смущенным пожатием плеч он перебил довольно хмурый взгляд, которым мы смотрели друг на друга. – Она не переживет тебя. А ты – ты мог бы ее пережить?

Такого вопроса я не ожидал. Он заставил меня вздрогнуть. Мы глядели друг другу в глаза в северном свете кухни. Наконец я сказал:

– Если ты сомневаешься насчет себя, не надо. Мы все крепче, чем нам кажется. Мы устроены так, что почти все раны залечиваются.

– Не знаю…

– Знаешь, знаешь. Тебе известно, что Салли, при всей своей зависимости от меня, способна меня пережить и что я способен пережить ее. Мы не останемся прежними, но мы выживем. И ты переживешь Чарити. Знаешь, что будет, если ты слишком поддашься горю и отчаянию? Она вернется и растрясет тебя хорошенько. Она этого не потерпит.

Я заставил его засмеяться.

– Да, похоже, – сказал он. – Боже мой, почему мы заговорили на эту тему? Прости меня. Нельзя так себя жалеть.

Распрямляясь, он поднял руки, протянул их к потолку так высоко, как только мог. Чуть ли не слышно было, как потрескивают его мускулы, надеясь на какую-нибудь спасительную работу. Он опустил руки.

– Так или иначе, нас ожидает этот чертов пикник. Ты можешь это себе представить? Что мы едем туда, играем в игры, набиваем себе желудки, поджариваем хлебушек, желаем ей долгих лет и поем сквозь зубы поздравительную песенку, а тем временем она стискивает зубы, чтобы не закричать? Господи. Изуверство чистой воды – просить тебя и Салли внести свой вклад в новый раунд традиционной семейной забавы.

Он прошелся по кухне, глядя то на одно, то на другое, лишь бы не на меня. Обращаясь куда-то в сторону, к шкафчикам, произнося слова так, словно они не предназначены для ушей, сказал:

– Но без праздничного торта. Мы с Халли думали его привезти, но потом оба попытались представить себе, как она задувает свечи.

Звук со стороны столовой. Сид быстро встал лицом к раковине и принялся мыть руки. Когда он повернулся обратно, вытирая их бумажным полотенцем, в проеме стояла Салли – старалась сохранить равновесие, одной рукой придерживая дверь. Я подошел и распахнул дверь настежь – так, чтобы она не закрывалась.

– Ну как, готовы ехать? – спросил я.

Ее глаза что-то мне говорили – что-то скорбное. Она уже наполовину повернулась, готовая двигаться назад.

– Она просит вас обоих подойти.

Промокнув руки напоследок, Сид бросил бумажное полотенце в раковину и быстро пересек кухню. Пристально, вопросительно посмотрев на Салли в упор, он прошел мимо нее в столовую и скрылся из глаз.

– Нехорошо? – спросил я. – Ей хуже?

Она только бросила на меня немой затуманенный взгляд и наклонила голову, побуждая меня идти первым.

– Давай ты вперед, – сказал я и, когда она пошла, последовал за ней.

3

Мы миновали сначала столовую, затем гостиную с большим камином из натурального камня, затем проходную комнатку, где полки и шкафчики по обе стороны от полукруглого эркера, набитые детскими книжками, кубиками, автомобильчиками, самосвалами, куклами и настольными играми, пребывали в постоянной готовности к приходу внуков. В коридоре, который вел в спальное крыло, было сумрачно, из комнаты в его конце лился свет. И вот мы в ней – в большом застекленном выступе, откуда на три стороны открывался вид. Салли и я с первого же раза, как тут побывали, прониклись завистью. Это все равно что спать в кроне дерева.

Чарити была в постели, полулежала на подушках и смотрела из-под приспущенных век на Сида, который встал спиной к окнам и положил руки на изножье с балясинами. Тревога и дурные предчувствия придали его лицу обвиняющий вид. А лицо Чарити в безжалостном прямом свете было изжелта-серым.

– Благодарю вас, миссис Нортон, – сказала Чарити с небольшим кивком. На мгновение мне показалось, что сиделка воспротивится тому, что подразумевалось. В ее лице возникло неповиновение, странные маленькие глазки глубже ввинтились в сеть морщинок. Но секунду спустя, не говоря ни слова, она взяла чайный поднос и вышла, пройдя мимо нас. Я увидел, что печенье и крем остались нетронутыми.

– Что случилось? – спросил Сид. – Что-то не так? Новый приступ?

– Ничего не случилось. Я нормально себя чувствую.

Но ее голос был тихим, невыразительным, лишенным обычного звучного оживления. Глаза были почти закрыты – слишком ярко бил свет от окон.

– Тогда зачем ты нас позвала?

– Хочу с вами поговорить.

– Миссис Нортон сказала, ты и так слишком много говоришь.

В ее глазах и голосе вспыхнуло недовольство.

– Сид! Как у тебя язык поворачивается – в присутствии Салли! Поговорить с ней было чудесно, я годами об этом мечтала. Я ни слова не хотела упустить. Миссис Нортон считает, я должна лежать тут, будто кошка на подушке, пока она ходит на цыпочках и задергивает занавески.

– Она думает, что тебе не надо ехать на пикник.

– Я знаю, что она так думает, – сказала Чарити. Ее глаза закрылись полностью. Через несколько секунд вновь открылись. – Об этом-то я и хочу поговорить. Я решила, что она права. Не надо.

Он вдруг стал похож на человека, который бросился всем телом на закрытую дверь и обнаружил, что она бумажная. Понадобилось несколько секунд, чтобы он пришел в себя.

– Что ж, хорошо… – проговорил он смущенно. – Я рад, что ты наконец… – Тут он, похоже, сообразил, что из этого следует. Его глаза расширились. Словно извиняясь, раскаиваясь в неуместной запальчивости, он убрал руки с изножья кровати. – Я думаю, так лучше всего, – сказал он. – Обидно из-за дня рождения, но они… Я попрошу Моу или Лайла взять “мармон”. Туда все погружено. Могут отправляться хоть сейчас.

Она перебила его:

– Нет, я хочу, чтобы ты поехал. И Ларри тоже.

Вот теперь он уставился на нее во все глаза.

– Когда ты в таком состоянии? Полная нелепость.

– Никакая не нелепость, – возразила она. – Я ни в каком таком особенном состоянии. Просто устала. Мне трудно было бы выдержать. Испортила бы всем праздник. Начали бы обо мне заботиться, волноваться и думать, что надо отвезти меня домой. А без меня вы сможете спокойно веселиться.

Он качал головой.

– Сид, ну рассуди сам. Это семейный пикник. Ты там нужен. Кто будет жарить бифштексы? К сожалению, мне придется воздержаться, но это не причина, чтобы все остались ни с чем. И такой погожий день – в самый раз для пикника.

Он упорно мотал головой.

– Они могут сами все устроить. Всего-навсего надо прийти и взять “мармон”.

– Да, и они сразу начнут думать, что я слишком плоха, чтобы ехать, и огорчатся, и примутся здесь околачиваться и проявлять заботу. Мне не нужна никакая забота, мне просто нужно немного покоя. Скажи им только, что Салли и я слегка устали. Мы тут тихо проведем время, будем думать про вас, как вы там играете в прятки, едите бифштексы и поете у костра.

– Костер обойдется без моего пения.

– Нет! – сказала Чарити. Попыталась было сесть прямо, но потеряла равновесие, ее повело вбок, она с трудом, неловко толкаясь, выправилась и продолжила с нажимом, подавшись к нему: – Сид, я хочу, чтобы ты поехал! Ты должен! Дэвид берет гитару, дети захотят жарить зефирчики и петь. Ты должен поехать и остаться допоздна, чтобы рассказывать им про созвездия.

Упрямо, с еле сдерживаемой паникой в глазах, он продолжал мотать головой.

– Какой смысл для нас в пикнике по случаю твоего дня рождения, если тебя там не будет? Мы здесь этот день отпразднуем. Пикником можно пожертвовать. Пусть другие едут туда с детьми.

Устало, осторожно она опустилась обратно на подушки. В глазах, смотревших на него, стояли досада и расстройство.

– Сид, дорогой, ну зачем ты споришь? Если ты хочешь что-то для меня сделать в мой день рождения, отправляйся туда и веди себя как отец семейства. Приготовь бифштексы, как ты один умеешь. Спой им какие-нибудь из твоих чудесных печальных баллад. Заставь Ларри спеть “Кровь на седле”, внуки никогда еще этого не слышали. Сделай это ради меня.

Снова ухватившись за перекладину в ногах кровати, он смотрел на Чарити. Их встречные взгляды длились и длились. Я услышал подле себя, как костыль Салли стукнул о стену, когда она изменила положение.

– Не могу, – произнес Сид напряженным, хриплым шепотом. – И не хочу. Я знаю, что ты задумала.

– Что? Что я задумала?

– Задумала тайком ускользнуть, пока меня не будет.

Я почувствовал, что Салли опять пошевелилась. Наши глаза встретились. Ее движение, сколь слабым оно ни было, уловила и Чарити. Не сводя глаз с Сида, она попросила Салли: “Не уходи. Останься, пожалуйста”. И обратилась к Сиду – в ее голосе слышались и просьба, и безнадежность:

– Милый, и что, если бы я собиралась? Мы же согласились, что когда придет время…

– Я никогда на это не соглашался! Это твой план, а не мой. И как я могу знать, когда время, как ты выражаешься? Ты никогда мне честно не говоришь, какое у тебя самочувствие. Держишь от меня в секрете, как долго ты… Ты решила, что пришло время, и хочешь отправить меня на пикник?

Чувства душили его. Он яростно отвернулся и стоял теперь к ней спиной, окаменевшим лицом к окнам, к голубым силуэтам гор за океанами летнего воздуха.

– А… а… – Чарити заплакала. – Ах, ну что ты! Зачем… – Ее тон смягчился. Так, точно в разумности ее слов не могло быть ни малейших сомнений, она сказала: – Ты и не должен был знать, когда время, не должен был, пока я не уеду. И это еще не конец, мой милый. Еще, вероятно, не день и не два. Ты будешь ко мне приезжать, это всего восемьдесят миль. Что ужасного в том, что я хочу уехать тихо, без лишнего шума, и там спокойно приготовиться?

Он ничего на это не сказал и не повернул головы. Плечи выглядели так, словно он задерживает дыхание. Чарити лежала, откинувшись на подушки, и смотрела на свет, ее бледно-желтые щеки были мокры; вдруг ею овладело раздражение. Лицо потемнело и сделалось неприязненным, в голосе зазвучала злость:

– Я не хочу умирать там, где жила такой полной жизнью! Как ты не понимаешь? Я хочу уйти постепенно, пристойно, шаг за шагом. Я что, слишком многого прошу? Я пытаюсь сделать это правильно, а ты не хочешь мне помочь. Господи, я ведь ровно для того, чтобы избежать таких сцен… Я никому не хочу быть в тягость, мне не нужны все эти рыдания, все эти трагедии! Я терпеть этого не могу! Хочу одного: тихо отбыть, пока семья в сборе и получает удовольствие.

Долгое молчание. Потом, не оборачиваясь, Сид спросил:

– Кто должен тебя сопровождать?

– Халли и Камфорт, мы говорили с ними по телефону. Салли сказала, она тоже поедет. И, конечно, миссис Нортон. Обо мне хорошо позаботятся.

Он продолжал смотреть в окно. От обтекавшего его солнечного света редеющие волосы вспыхнули подобием нимба, и опять мне стал виден вихор на голове, идущий по часовой стрелке и почему-то внушающий жалость. Он медленно повернулся. И удивленно, чуть ли не озадаченно произнес:

– Твоя дочь, твоя сестра, твоя подруга и твоя сиделка – едут с тобой. А твой муж – нет.

Ее глаза ненадолго закрылись, голова слегка пошевелилась, губы тронул спазм. Она не отвечала.

– Почему? – спросил Сид. – Почему я исключен? Ответь бога ради! Позволь мне хотя бы вести машину. Можно взять “мармон”. Его разгрузить – пять минут. Там всем хватит места, тебя даже можно будет положить.

– Камфорт предоставляет свой универсал.

– Давай я поведу его тогда.

– Нет! Это только все усложнит! Я хочу, чтобы ты поехал на пикник и все там организовал.

Некоторое время Сид стоял очень тихо. Потом его начало трясти. Он затрясся всем телом, словно его бил озноб.

– К чертям этот ваш пикник! – закричал он. – Не буду ничего организовывать! Я еду с тобой!

Дрожащие руки он опять, как будто нуждался в поддержке, положил на изножье кровати. Он наклонился, опираясь на эту перекладину, слезы, которые текли за очками, мешали ему, и он, подняв руку, сорвал очки. Они полетели в сторону и упали на пол. Без них, без их маскирующей защиты его искаженное лицо, нависшее над кроватью, выглядело страшно оголенным.

– Почему? – крикнул он. – За что ты меня так ненавидишь? Я помеха, я тебя компрометирую, смущаю? От меня столько неприятностей, что приходится выдумывать предлоги, чтобы от меня избавиться? Я твой муж! Я имею право быть с тобой. Можно подумать, ты отправляешься за покупками или в ресторан. Ты подумала, куда ты едешь, или была слишком занята тем, как убрать меня с дороги? Ты подумала, что это значит – исключить меня?

Она лежала неподвижно. Поверх ключиц, которые поднимались и опускались от частого дыхания, лежали ее косички. Глаза блестели, губы были непреклонны, она заговорила, не дослушав Сида, и, возвысив голос, заставила его замолчать.

– Потому что для меня невыносимо, когда ты разваливаешься! У меня недостаточно сил. Я стараюсь сделать все правильно. Если ты просто-напросто дашь мне действовать по-своему, лучше будет для всех, намного лучше. Но ты не хочешь!

Салли и я, стоя в дверях, отчаянно желали не слышать этого, желали изъять услышанное из памяти, желали тут не находиться. Мы сострадали в самом что ни на есть буквальном смысле: страдали с. Были беспомощны и несчастны. То, что я слышал в голосе Чарити, Сид, я был уверен, тоже слышал: негодование уверенной, умелой, организованной, абсолютно убежденной в своей правоте женщины, вынужденной иметь дело с мужчиной, от которого толку не добьешься. Мне что, поддерживать тебя даже сейчас? – спрашивал этот второй голос. – Я ставила тебя на ноги после каждой неудачи, я не раз спасала тебя от провала, я пыталась передать тебе часть своей силы, я была верна, я была тебе опорой. Ты знаешь, что можешь довериться мне, я сделаю как лучше. Почему ты не можешь сейчас, когда я так мало на что способна, просто делать, что я прошу, и избавить меня от всего этого?

Жизни в ней едва хватало, чтобы поднять руку – обе руки бессильно лежали по бокам, – но на щеках стал заметен старинный боевой румянец, и губы, едва она умолкла, сомкнулись в твердую тонкую линию. Мастер неумолимого молчания, она взглядом приводила его к повиновению.

Вдруг, посреди этого противоборства, она изменилась в лице. Какое-то внезапное напряжение исказило его. Из горла вырвался всхлип, голова откинулась назад, на шее выступили жилы, тело под одеялом выгнулось дугой, глаза закрылись, нижняя губа была прикушена. Я кожей чувствовал усилие, которое она делает, чтобы лежать тихо.

Сид рванулся, обогнул кровать и наклонился над ней.

До этого момента я как-то не думал о боли как о проблеме – возможно, из-за слов Халли, что рак желудка сравнительно безболезнен; возможно, я поверил Чарити, когда она заявила, что сможет справиться с какой угодно болью, если она будет. А она не просто будет, она была и есть. Метастазы начались еще до мая, когда ее оперировали. Сейчас они уже могут быть в легких, печени, поджелудочной железе, костях, мозге – везде.

Невыносимо долго – может быть, секунд десять – она лежала с закрытыми глазами, вдавив зубы в губу. Потом – само по себе или под действием воли? – тело, несколько раз несильно дернувшись, расслабилось. Долгий вдох и такой же долгий выдох. Глаза невидяще открылись. Ощупью достав из коробки на прикроватном столике бумажный платок, она вытерла влажное лицо.

– Лучше? – спросил Сид. – Прошло?

Нет ответа.

– Позвать миссис Нортон?

Она точно не слышала его и не видела.

Он поднес к ее губам поильник с трубочкой.

Ее ладонь двинулась вверх и оттолкнула поильник.

Несколько секунд он стоял и смотрел на нее сверху вниз. Его рука поставила отвергнутый поильник обратно на столик. Потом, издав такой звук, словно пытался дышать с перерезанным горлом, он опустился на колени. Его руки обвили ее, лицо вдавилось в ее плечо. Его трясли рыдания. Ее тоже; ее лицо страдальчески, жалостливо надломилось, она согнула шею, казалось, в попытке поцеловать его в макушку.

Но воля взяла верх, душевный порыв был побежден. Ее правая рука, которая поднялась было, чтобы нежно лечь ему на спину, пошла обратно и вытянулась вдоль подушки так далеко от него, как только можно. Ее лицо, все еще покоробленное внутренней борьбой, отвернулось от уткнувшейся в ее плечо головы. Она лежала напрягшись, каждой мышцей тела отвергая его. Хотя он так зарыл лицо, что не видел ее, он не мог не чувствовать безоговорочность ее отказа.

И почти сразу, не поднимая лица, он сдался.

– Хорошо! Хорошо, пусть будет по-твоему. Как ты считаешь нужным. Я устранюсь, я постараюсь… Просто я не могу…

Это было все, чего она хотела. Лежа, по сути дела, на смертном одре, она пересилила его еще раз. Ее воля будет исполнена. Но как только она победила его, он стал ее ребенком, которому больно. Рука двинулась с подушки и обняла его, губы притронулись к завитку волос.

– Так будет лучше всего, – прошептала она. – Ты увидишь. Ты сможешь приезжать ко мне, когда я… устроюсь. Прямо завтра и приезжай.

Салли коснулась моей руки, переместила костыли и повернулась, чтобы выйти в коридор. Я пошел следом, но, минуя дверь, невольно бросил взгляд на то, что делалось на кровати. Чарити, не отстраняя Сида, прижавшегося головой к ее плечу, посмотрела на меня прямым взглядом. На ее губах появилась неописуемая улыбка – печальная, просящая, взывающая к пониманию и прощению, мученическая и мучительная. Ее глаза мое воспаленное выражение уподобило глазам мрачного Христа на фреске Пьеро, которую она некогда, не соглашаясь ни на какую погоду, кроме солнечной, вряд ли искренне отвергла.

Едва только Салли и я остановились в проходной комнатке, где хранились игрушки, как из-за кухонной двери показалась голова миссис Нортон. Салли стояла, поднеся руку ко рту. Увидев сиделку, она убрала руку и твердым голосом сказала ей через гостиную и столовую:

– Дайте им несколько минут.

Голова миссис Нортон исчезла. Мы стояли, омываемые светом из эркера. Я спросил:

– Часто у нее такие боли?

– Был еще один приступ, пока я у нее сидела.

– Не надо ли позвонить врачу?

– Я звонила.

– И что он сказал?

– Он считает, ей пора ехать в больницу. Сказал, чтобы миссис Нортон сделала ей укол.

– Похоже, этот укол слабо подействовал.

– Она не сделала его. Чарити не позволила. Вот почему миссис Нортон была огорчена.

– Поступая так, как считает “правильным”, она страшную тяжесть взваливает на остальных.

Заботливая, трезвая Салли, чьи худые плечи поднялись из-за нагрузки на костыли, чьи ключицы выглядели исхудалыми и хрупкими, чье лицо было собрано в гримасу вековечного скорбного приятия, которая все определенней становится его основным выражением, сказала:

– Она говорит, главное, о чем она печется, это избавить всех остальных. Особенно Сида. Говорит, если она позволит ему отвезти ее в больницу, ему придется признать, что это конец, и он рассыплется. Ты с ним разговаривал. Думаешь, она права?

– Не знаю. Может быть. По крайней мере он бы не чувствовал, что его исключили.

– Она хотела занять его чем-нибудь физическим. Сказала, ему легче будет примириться, если он узнает потом, задним числом. Сказала, он так зависим и в таких расстроенных чувствах, что даже взглянуть на нее не может спокойно. Плачет. Она хотела, чтобы этот пикник стал последним прощанием, хотела побыть на нем такой, какой все ее помнят. Потом через день или два, может быть, прямо на следующее утро, послать Сида по какому-нибудь делу и тихонько уехать.

– Предусмотрительно, – сказал я. – Разумно ли? Не уверен.

– О, это все пошло насмарку. Она поняла, что у нее нет сил для пикника, и поэтому решила отправиться сегодня же. Но он догадался, и теперь все происходит так, как она не хотела.

– Но она все равно намерена его исключить.

– Похоже, – согласилась Салли. – Мне бы хотелось…

– Чего?

Но она не была готова дать мне знать, чего бы ей хотелось. Вместо этого она сказала:

– Оказывается, она уже два дня ничего не ест. Прячет еду, которую приносит миссис Нортон, а потом спускает в уборную.

Я задумался.

– То есть она начала за два дня до нашего приезда? Странно.

– Она ожидает, что это займет некоторое время, может быть, неделю.

– И при этом она действительно собиралась на пикник? Держа голодовку? Казалось бы, она должна была постараться сохранить для праздника силы.

Салли сделала движение руками – как бы развела ими, не выпуская костылей.

– А как ты сама? – спросил я. – Не изнемогаешь? Представляю, каково тебе пришлось.

– Нет, я – ничего.

Ее вид это подтверждал: опечалена, но не раздавлена.

– Как ты думаешь, что они сейчас там делают?

– Надеюсь… – сказала Салли. – Надеюсь, продолжают делать то, что делали, когда мы выходили. Обнимают друг друга.

Ее глаза заблестели, вдруг наполнившись слезами.

– Тебе не кажется, – спросил я, – что она могла бы все-таки позволить ему отвезти ее в больницу? Если она старается избавить его, спасти от худшего, то она делает это самым жестоким способом.

Она не обращала внимания на слезы, которые текли по щекам. Только взглянула на меня, беспомощно пожала плечами и покачала головой.

– Она самая меднолобая женщина на свете.

– Ларри, она умирает!

– По компасу.

На это Салли никак не отозвалась. Она горестно смотрела сквозь полукруглое окно эркера на яркий день.

– А ты поступила бы так? – спросил я. – Если будешь умирать раньше меня, я получу доступ к твоим последним часам?

Прежде чем она могла ответить, в коридоре раздались быстрые твердые шаги. Мимо, не видя нас, прошел Сид. После паркета его подошвы простучали по сланцевой плитке перед камином, а затем умолкли на ковре столовой. Распахнулась кухонная дверь, его силуэт выступил на фоне света с той стороны дома, и дверь, качнувшись, закрылась. Салли передвинула один костыль и оперлась на него так, что смогла положить пальцы на мою руку. Мы стояли, пока из кухни не вышла миссис Нортон и торопливо не направилась в спальню.

– Я стараюсь все время помнить, что надо прощать ей то, над чем она не властна, – сказала Салли. – Мы все разные. Ты не такой зависимый, как он. Я не такая сильная, как она. Мне не надо тебя защищать. – Ее голос почти иссяк. – Да я и не могла бы.

Мы стояли. Наконец я спросил:

– Когда они приедут?

– Сказали, будут здесь примерно в четыре пятнадцать, после того как вы с Сидом уедете на холм.

Мои часы показывали без десяти четыре.

– Когда вы вернетесь?

– Не знаю. Вероятно, мы после того, как ее положат, поужинаем там, а потом пойдем ее навестим. Если станет слишком поздно, может быть, там переночуем. Я позвоню и дам тебе знать.

– Мы будем на пикнике.

– До какого времени? До девяти примерно?

– Как минимум.

– Задержи его – чем дольше, тем лучше. Погуляй с ним потом. Он всегда любил поздние прогулки с тобой.

– Насколько я его знаю, сегодня он если захочет гулять, то скорее один. Не ручаюсь даже, что он на пикнике появится.

– В общем, побудь с ним, если получится. Я позвоню сюда, а если никто не возьмет трубку, дам знать через Моу. Или, может быть, вернусь еще до вас.

– В этом случае как ты ляжешь спать?

– Миссис Нортон.

– Не слишком приветливая помощница.

– Нет, она ничего. Просто ее расстраивает, что Чарити не хочет, чтобы с ней обращались как с пациенткой. Я ей такой неприятности не доставлю.

Мы обменялись подобием улыбки. Я сказал:

– Итак, у каждого будет кто-то, о ком следует позаботиться.

– У тебя самый трудный подопечный.

– Твоя тоже не из легких.

– Мы будем втроем. И она так храбро держится, что я испытываю гордость. Это привилегия в некотором роде.

Ее рука с костылем двинулась вверх, и прежде, чем наклонить лицо для поцелуя, она вытерла щеку костяшкой пальца.

– Побудь с ним, – повторила она. – Постарайся с ним погулять. Заставь его забыть про ее отъезд. Если надо, останься у него на ночь или приведи его в гостевой дом. На другой кровати постелено.

– Хорошо.

Несколько секунд я вглядывался в ее печальное, смирившееся с неизбежным, старающееся бодриться лицо. Подумал, каково это может быть – смотреть в лицо женщине, которую ты любил, с которой прожил жизнь, и знать, что это, возможно, последний, или предпоследний, или предпредпоследний раз. Я спросил:

– Ты готова, ты выдержишь все это?

– Да.

– Мне больно думать, что ты будешь беззащитна перед планами Чарити.

– Отстранить нас – нет, ей и в голову такое не придет! Мы будем сражаться друг с другом за право сделать для нее то или это.

– Она только Сида отстраняет.

Долгий темный взгляд.

– Это потому, что она не хочет изменить себе ни на йоту, – сказала Салли.

Она уперла костыли в пол и пошла по коридору – хрупкая, покореженная, преданная. Я отправился искать Сида.

4

Девять сорок пять. С тех пор как я проснулся сегодня утром, прошла, кажется, целая геологическая эпоха. После того как я открыл глаза и осмотрелся в знакомой неказистой обстановке гостевого дома, могли перегруппироваться континенты, развиться и исчезнуть виды и семейства, мог не единожды прийти и отступить ледник. По самой меньшей мере – целые жизни должны были миновать.

Сижу на ступеньке крыльца, смертельно уставший от долгой ходьбы. Солнце зашло почти два часа назад, долгие сумерки сменились темнотой, небо за холмом, утыканным елями, приобрело цвет отшлифованного железа. Но на лужайку передо мной, на серый “рамблер” Моу, на кушетку Чарити и стул Салли, лежащие в сложенном виде там, где я их оставил, падает бледный, пыльный, дрожащий, размытый свет луны. Вытянув шею и глядя вверх мимо навеса над крыльцом, вижу ее почти в зените, не полную, но больше половины, достаточно, чтобы затмить звезды.

В такие вечера обычно тянет на медитацию, на ностальгические воспоминания, приходят смутные религиозные мысли, в памяти всплывают строчки стихов. Но сегодня я к этому не склонен. Я в тревоге. Я выбился из сил без всякой пользы, меня мучит беспокойство и чувство неисполненного долга. Потому что я так и не нашел Сида и не знаю, что делать дальше.

Когда мы с Салли расстались, я подумал, что найду его в кухне. Но его там не было. На задней лужайке тоже. И он не ждал меня в “мармоне”. Не было его и в конюшне, где, пришло мне в голову, он мог чистить стойла или наполнять кормушки, пытаясь получить от мышц то, в чем ему отказывал ум.

Должно быть, отправился слепо бродить. Идти его искать? Куда? Холм был покрыт сетью троп, мили и мили. Ходить по лесу и звать его по имени – мне это не улыбалось. Не хотелось, чтобы выглядело так, будто я его преследую, и не радовала мысль, что он, может быть, будет прятаться от меня, смотреть из укрытия, как я хожу, крича во всю глотку. Если он хочет быть один, надо дать ему такую возможность.

С другой стороны, семья уже, вероятно, двинулась на Фолсом-хилл по сельской дороге, душевный покой Чарити зависел от того, как пройдет пикник, а все необходимое для пикника было здесь, в “мармоне”. Плюс к тому, в четверть пятого, то есть через двадцать минут, за Чарити должен был приехать универсал. Нельзя было допустить, чтобы Чарити вышла для последней поездки, увидела, что “мармон” еще стоит, и поняла, что Сид взбунтовался и ушел в лес. Мне, судя по всему, следовало, если он в ближайшее время не появится, сесть за руль и поехать на холм. Может быть, я нагоню его по дороге. Может быть, он идет к месту пикника пешком, мобилизуя себя для выполнения генерального плана и рассчитывая, что я пригоню загруженный “мармон”.

Но несколько минут на поиски у меня еще было. Где? Слабоумный мальчик, посланный разыскивать потерявшуюся лошадь, спросил себя, куда бы он пошел, будь он лошадью, и отправился туда, и вот она лошадь. По моему опыту, лошадь, предоставленная себе, никогда не идет вниз по склону, только вверх. Если бы я был лошадью – или Сидом Лангом, – я тоже не пошел бы вниз.

Поэтому я прошагал с четверть мили вверх по грунтовой дороге, которую Сид и Чарити использовали как кратчайший путь к месту пикника: через ворота, затем по теплому душистому коридору между зарослями бальзамина, затем на пустой луг, который Чарити выровняла бульдозером под игровое поле.

Это было абсолютно типичное для нее произведение. Она создала это поле в порыве энтузиазма, не подумав, что до него от берега озера, где живут все дети, полторы мили в гору. Некошеная трава тут была мне по колено. Явно за все лето тут никто ни разу ни во что не играл.

Но, приблизившись к дальнему краю поля, я увидел слева вытоптанную круговую полосу с кучками конского помета. Ясное дело, Марджи, потерянная и несчастная внучка, задумчиво наматывает здесь круги на своей подружке-сестрице, учит ее переходить с рыси на легкий галоп и обратно, менять ноги на галопе. В какой-то мере похоже на то, что, вероятно, делает сейчас Сид, но один, без лошади.

Кричать в таком тихом месте показалось мне неуместным. Тихо… Только когда я остановился на краю елового леса, я понял, до чего тихо. Солнце било в меня, низкое, но еще горячее. Воздух был полон насекомых, все гудело и жужжало, но это был не звук, а форма тишины; пустота над холмом, мягкая, как подушка, вбирала, впитывала в себя все колебания воздуха. Я слушал, пока безмолвие не зазвенело в ушах. Луг, не тревожимый ни малейшим ветерком, темнел на глазах, как фотобумага при моментальной печати.

Чуть погодя я услышал машину. Вначале подумал, что это, вероятно, универсал едет за Чарити, и побежал было обратно, чтобы каким-то образом убрать “мармон” с глаз, – но нет, поздно. Потом сообразил, что звук идет сзади, обернулся и увидел старый “рамблер” Моу, выезжающий из леса на открытое место.

Мы торопливо, озадаченно посовещались. По пути с холма он Сида не видел, хотя, сказал Моу, он его взглядом не искал, он только высматривал “мармон”. Указания Чарити, которые Салли передала по телефону, были следующие: собрать семью на вершине холма и, если Сида и меня там еще не будет, поехать и доставить нас немедленно. Моу был сумрачен и расстроен.

– Это К-К-Кафка какой-то, – сказал он. – Куда он делся?

– Не знаю. Думаю, где-то бродит.

– М-машина все еще там?

– Да.

– Халли и Камфорт еще не приехали?

– Десять минут назад их не было.

– Тогда давайте быстро, – сказал Моу.

Я сел рядом с ним, мы поехали вниз, ворота оставили открытыми и остановились на траве около “мармона”. Никого не было видно, никакого движения в окнах кухни. Спальня Чарити, расположенная в другом конце дома, была вне пределов видимости и слышимости.

Моу в страшной спешке жестом предложил мне сесть за руль, но я сказал, что лучше поищу Сида. Мы с ним можем потом прийти пешком или приехать в “рамблере”. Секунду поколебавшись, Моу согласился. Мысль, что вот-вот здесь появится универсал, тревожила его очень сильно. Он влез в “мармон” и растерянно уставился на его таинственный щиток. Мне пришлось показать ему, где зажигание и где кнопка стартера. Попытавшись запустить мотор с включенной передачей, он дернул машину на фут и встал. Со второй попытки двигатель заработал.

– Если увижу его, подхвачу, – сказал Моу. – Мы т-т-тогда все дружно п-п-просигналим. Если найдете его, п-привезите. Ключ в машине.

– Хорошо.

В последний момент я выдернул из-за складного багажника и уронил на траву кушетку Чарити и стул Салли. Чарити кушетка никогда больше не понадобится, а вот Салли стул необходим. Встав на подножку, я проехал с Моу вверх до ворот. С облегчением, сила которого меня удивила, я сошел, когда мы оказались за ширмой из берез и кустарника, но до этого вытащил из одной из корзин фонарик. Вот как Чарити нас натренировала даже в мелочах!

Моу бросил на меня у ворот сумрачный взгляд и укатил с гримасой на лице; за рулем этой громадины он казался мальчиком. Машина, покачиваясь, скрылась в бальзаминовом коридоре, а я, стоя в кустах, где остро пахло малиной и орешником, навострил уши: не поднимается ли сюда универсал?

Я услышал его почти сразу. Дожидаясь, пока увижу его внизу, я думал о том, как шум проезжающих машин может действовать на Сида. Сначала “рамблер”, потом “мармон”, теперь универсал – каждый раз это могло означать для него конец жизни. Загонял ли его шум глубже в лес? Или, наоборот, притягивал, побуждал таиться у обочины и смотреть?

Универсал одолел крутой подъем и остановился около “рамблера”. Халли и Камфорт вышли и торопливо направились в дом. Я ждал. Дверь, которую они оставили открытой, зияла, столь же чреватая возможностями, как открытая дверь на пустой сцене.

Несколько коротких минут – и в ней появилась миссис Нортон, белая фигура с чемоданом. Она вышла пятясь, поставила чемодан и нагнулась помочь Халли и Камфорт вывести Чарити.

Все внимание обратив на ступеньку, Чарити не поднимала взгляда. Я увидел ее резной профиль, напоминающий камею, увидел поникший, изящный в своей слабости цветок шеи и головы. Помощницы двигались вместе с ней, синхронно то делая шаг, то наклоняясь. Они походили не то на хор женщин в греческой трагедии, не то на Фею Моргану и дев из ее свиты, несущих раненого короля Артура к барке, готовой отправиться на остров Авалон. Totentanz. Печально заботливые, предельно сосредоточенные, они миновали крыльцо и спустились на лужайку.

Из-за ширмы кустов я смотрел на них, надеясь, что Сид не прячется где-нибудь поблизости и не смотрит, как я. На его месте я бы этого не выдержал.

Потом в дверном проеме возникла еще одна фигура: ковыляя и покачиваясь, бессильная не только помочь, но даже идти не отставая, покореженная, скрученная, появилась Салли; она не была участницей танца, но глядеть на нее было еще тяжелее, чем на них.

При виде того, как она еле тащится позади сосредоточенных помощниц и их слабой подопечной, я почувствовал, что моя угнетенность сменяется гневом. Не на помощниц, не на своеволие Чарити, не на женскую солидарность, исключающую вмешательство мужчин в то, что только женщины могут сделать как следует. Нет, на это, на судьбу, на бедственную несогласованность между законом природы и мечтой человека; на то, чтó жизнь сотворила с женщиной, чье бытие сплавлено с моим, на то, чем была ее жизнь и чем стала. На то, чего она оказалась лишена, сколь многое ей недоступно, на то, в какой малой мере она смогла реализовать свой потенциал, как она стеснена в проявлениях любви, заботы, тепла. Ее вид жег мне глаза.

Три женщины усадили Чарити на среднее сиденье и подложили подушки. Миссис Нортон с чемоданом расположилась сзади. Халли и Камфорт немного постояли снаружи, глядя на “рамблер”, показалось мне, с удовлетворением. Обменялись какими-то фразами, но слов я не разобрал. Посмотрели в мою сторону, и я съежился в кустах, как соглядатай, которого вот-вот разоблачат.

Потом Халли села сзади подле миссис Нортон. Камфорт скользнула на водительское место. Салли крепко взялась за костыли, неловко впихнула себя рядом с ней, втянула костыли и захлопнула дверь. Мотор заработал, универсал дал задний ход, развернулся и поехал вниз по дороге. Я смотрел на него, пока он не исчез, нырнув за купу берез. Некоторое время я еще слышал мотор, потом – только гудящую тишину холма.

Дверь дома, я увидел, они оставили незапертой. То, что я могу войти, и Сид тоже, если вернется, по какой-то причине уменьшило мое беспокойство. Поддавшись внезапному побуждению – может быть, желая увидеть, чтó он обнаружит, если и правда вернется, – я прошел через дом в спальню. Никаких признаков судорожного бегства. Кровать застелена, книги и журналы аккуратной стопкой лежат на прикроватном столике, занавески задернуты от опускающегося солнца, предметы ухода – поильник, бутылочки, бумажные платочки, мохеровые платки, грелка – убраны с глаз или выброшены. Пустая спальня, не более того.

Выйдя обратно, я написал записку на блокноте, висевшем у двери. Я сообщил Сиду, что Моу поехал на “мармоне”, а я отправляюсь пешком. Если Сид вернется сюда, пусть берет машину Моу и едет на холм. Я его увижу.

Я наколол записку на антенну “рамблера” и с фонариком в набедренном кармане поднялся к воротам, прошел по бальзаминовому коридору, пересек игровое поле с его спутанной травой и остановился у леса, который начинался резко, отвесно, точно утес. Робко, не так громко, как намеревался, я подал голос. Вслушался – никакого ответа. Я отыскал неприметное начало тропинки и вошел в лес.

С первого же шага я оказался в бурых сумерках. Ничто не росло в этой глубокой тени. Нижние ветки даже здоровых деревьев были убиты тенью, на них, сухих и колючих, серел отслаивающийся лишайник, и многие деревья были сломаны ветром или наклонены от зимнего снега, многие, поваленные или полуповаленные, лежали крест-накрест или висели на чужих ветках. Тропинка, которая мне помнилась, петляла через эту чащу; под ногами было мягко от мха и лесной подстилки, и там, где тропу пересекали упавшие деревья, кто-то поработал топором или мачете: либо перерубил ствол, либо обрезал ветки. Я знал кто. Каждое лето Сид тратил массу времени на расчистку лесных дорожек. Может быть, он и сейчас этим занят.

Я вслушивался, но без толку. Кричать – не кричал. Кладбищенская тишь воспрещала крики. И, как бы то ни было, звать его или прочесывать этот лес, полный скелетов, большого смысла не было. Если он тут, в лесу, то должен быть на тропе, скрытно вьющейся передо мной. Я пошел по ней.

И никого. Я прошел по каждой тропинке на холме, из которых одни я знал по прошлым годам, другие мои ноги нашли сами. Я побывал у скрытого в глубине леса родника – подходящее место для мальчишеского тайного убежища, – который он мне когда-то показал. Никого. Я прошел по длинной тропе вокруг всего холма, утомительные полтора часа подъемов и спусков, потому что мне пришло в голову, что он мог выбрать самый тяжелый маршрут из всех. Никого.

На тропе кое-где было примято, в одном месте из мха были, похоже, ногой выбиты клоки, но я не такой следопыт, чтобы понять, когда это возникло: сегодня или месяц назад. Полное безмолвие – только раз, выйдя на открытое место, я услышал, как очень далеко, на вершине холма, весело кричат дети. Это оскорбило меня, и я провел угрюмую параллель между Чарити и голыми, узловатыми, избыточно сучковатыми, очень мертвыми деревьями-обсеменителями, которые порой попадались мне в еловых лесах, – деревьями, явно выросшими на открытом лугу, засеявшими участки вокруг себя и задушенными своим многочисленным потомством. Несправедливо было винить детей за веселье, которое им устроила Чарити, но таково было мое ощущение.

Позже, около семи вечера, я подошел достаточно близко, чтобы увидеть компанию. Почти все расположились на бугорке у костра, сидели и ели; Лайл и Дэвид, сидя на корточках в дыму, делили бифштексы, а Барни обходил всех с кувшином вина, висящим на пальце. Я снова был раздосадован. Почему они так беззаботны? Ведь должны знать причину, по которой с ними нет ни Чарити, ни Сида, ни меня, ни Камфорт, ни Халли. Но, чуточку подумав, я понял, что они не знают-таки. Знает Моу, и еще, может быть, Лайл, а остальным они точно не сообщили, потому что указания Чарити были очень ясными. Если они заволновались насчет Сида, то, должно быть, успокоили себя тем, что он наверняка уже со мной, что я сижу с ним где-то или повел гулять ради целительной физической усталости.

То, что его со мной нет, что я физически изнуряю одного себя, означало, что мне уж точно не надо подходить к ним и присоединяться к пиру, от запахов которого у меня текли слюнки. Если я подойду, будет масса приветствий, вопросов и общения, а если я объясню, почему не могу остаться надолго, это убьет пикник.

Но куда в таком случае? Обратно к Верхнему дому? Я не мог придумать ничего лучшего и, пустившись в путь, с каждым шагом обретал все большую уверенность, что найду его там. Я быстро двинулся по старой грунтовой дороге, миновал яму, заросшую кипреем – тут сгорел брошенный фермерский дом, остался только погреб, – прошел через участок, где среди сахарных кленов росли елки и душили все живое, пересек игровое поле; дальше – бальзаминовый коридор, ворота. Оттуда уже был виден дом внизу и тихая лужайка при нем.

“Рамблер” так и стоял, где Моу его оставил. Записка была по-прежнему наколота на антенну. На траве лежали сложенная кушетка и сложенный стул.

После этого – несколько погонь за призраками. Мне пришло в голову – вспыхнуло в ней лампочкой, как в комиксах, – что он, возможно, в своей мастерской-кабинете, может быть, ноги принесли его туда сами. Стоит там сейчас и выпрямляет старые гвозди на наковальне.

Конечно, конечно. Слабоумный мальчик давно бы об этом подумал.

Я сел в “рамблер”, поехал вниз, остановился в рощице, где они всегда парковались, прошел мимо дровяного сарая к мастерской и отодвинул скользящую дверь, за которой было тихо и пахло олифой.

– Сид! – позвал я.

Никого.

Позднее, вернувшись к Верхнему дому, сидя на ступеньке крыльца, подкрепляясь крекерами и сыром и соображая, как быть дальше, я увидел, что солнце скоро опустится за холм и что там, на западе, длинная облачная гряда с огненным краем окрашивается в оранжевый цвет. Закат обещал быть великолепным, ровно таким, какой заказала бы, будь ее воля, Чарити. И в голове у меня вспыхнула еще одна лампочка. Там, на западном склоне холма, есть место, где ледник выдолбил в пласте сланца, выходящем на поверхность, длинную выемку. После ухода ледника осталось подобие скамьи длиной футов в триста с наклонной спинкой и мягкими подушками из мха – мы не меньше десятка раз сидели там безмолвно и смотрели на гаснущее небесное пламя. Что бы Сид ни делал последние четыре часа, не потянуло ли его сейчас туда? Мне подумалось – да, вполне возможно. Сидит там, залитый красным сиянием, переживает утрату и то, что его, как ребенка, исключили из нее ради его же блага; мне представилось, что он мучит себя не приносящими утешения строками, которые образование и привычка вынесли на поверхность его сознания:

Исполнен вечер истинной красы,

Святое время тихо, как черница,

Проникнутая благостью; садится

Светило дня, как в облаке росы[126]…

При желании я мог добраться туда на машине: вниз с холма, потом с милю вокруг него. Но я не хотел рисковать: что если Сид вернется, увидит пустой дом, кругом ни души, ни машины, ни записки? Невзирая на усталость, я решил оправиться пешком – через лес это полмили максимум.

Перед уходом включил свет на крыльце и поднял записку на антенне чуть повыше. И двинулся в путь, до того уставший, что тазобедренные суставы ныли в своих впадинах, через темнеющий лиственный лес к западному склону, где передо мной открылось небо, неровно обрезанное снизу главной горной цепью, уже черной сейчас. Длинная облачная гряда, которая совсем недавно была серебристо-огненной, как покрывающийся пеплом уголь в дровяной печи, остывая, сделалась фиолетовой. Вдоль холма под углом шла оставленная ледником выемка, почти не заслоняемая деревьями. Мой взгляд побежал по ней в поисках подсвеченной красным фигуры в хаки.

– Сид! – позвал я снова.

Никого.

Когда я возвращался, в лесу уже было так темно, что пришлось зажечь фонарик. “Видишь? – сказал мне мой ум, когда луч заплясал на пнях и папоротниках впереди. – Тебе понятна его зависимость, разве нет? Она сказала, что рано или поздно понадобится фонарик, и была права. Как всегда”.

К тому времени я уже был не просто озабочен, а по-настоящему встревожен. Я растранжирил четыре часа с лишним, я давно уже должен был организовать поиски, не надо было беречь пикник. Освещенное крыльцо, когда я, миновав конюшню, поднялся к дому, не ободрило меня, потому что я сразу увидел: “рамблер” стоит на том же месте, и над ним белеет, заимствуя свет не то от лампы над крыльцом, не то от луны, записка.

Я был решительно настроен сразу двинуться на холм и отправить семью на поиски, но тут на кухне зазвонил телефон. Я ринулся к нему и взял трубку.

– Алло!

– Милый, это я, – сказала Салли. – Ты вернулся. Ну как?

– Что?

– Пикник. Как все прошло? Когда мы вышли, мы увидели, что вас уже нет, что “мармон” уехал.

– А… – сказал я. – Да, все прошло хорошо.

– То есть их ее отсутствие не остановило.

– Не остановило. Но, конечно, они ощущали ее отсутствие. Оно их не остановило, потому что почти никто из них не знал…

– Ты дышишь так, как будто запыхался.

– Прибежал из двора.

– Как Сид?

– Ничего. Исполнял свои обязанности. С ним все будет нормально.

– О, я так рада, – сказала Салли. – Я боялась… А ты-то как? Трудно с ним было? Ему выдержка не изменяла?

– Я не замечал.

– Хорошо. Потому что, ты знаешь, ей она изменила. Она сидела, смотрела в окно и плакала всю дорогу. Поступив с ним так, почувствовала, что с собой так поступила.

– Ужас, – сказал я. – Вы устроили ее там? Вернетесь сегодня?

– Нет, поэтому я, как только решила, что вы уже могли вернуться, сразу позвонила. Мы приедем завтра до полудня. Мы не стали надолго оставаться с Чарити, потому что она очень устала и ослабела. Только что, после ужина, повидали ее опять, и еще раз придем завтра перед отъездом. – Пауза. – Ларри.

– Да?

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

– Ты в Верхнем доме будешь ночевать?

– Мы еще этого не обсуждали. Возможно.

– Ночуй в Верхнем. Мне не хочется думать, что кто-либо из вас останется один. Вы гуляли?

– Мои ноги стесаны наполовину.

– Бедный. Представляю себе, как ты устал.

– А ты? Этот день наверняка тебя измотал.

– О, сама не знаю. Может быть, немножко. Не слишком. Просто…

– Что?

– Печально. Понимаешь?

– Еще бы я не понимал. Ложись спать. Поспи как следует.

– Хорошо. И ты.

– Ладно. Спокойной ночи, сердце мое.

– Спокойной ночи.

Звук поцелуя в трубке, потом щелчок. Я вышел обратно.

Лунный свет стал гуще и концентрированней, лужайка лежит в нем, обесцвеченная и ровная, “рамблер” припал к своей тени на траве, записка кажется теперь лепестком бледного огня. Сложенные стулья на траве, слабо отсвечивая, напоминают груду костей. Издали, с вершины холма, доносится пение.

Теперь я решил все-таки туда не ехать. Раз они поют, семейный долг уже почти ими исполнен. Моу и Лайл наверняка, а возможно, и другие заедут сюда проведать нас с Сидом. Если я появлюсь там сейчас, то выиграю всего несколько минут, но могу нарушить то, что они послушно организовали.

К тому же в ушах все еще стоит голос Салли, более усталый, чем я когда-либо слышал. Даже при самых тяжелых ухудшениях у нее не бывает такого голоса, при этом она все делает для того, чтобы такие ухудшения случались очень редко, а когда случаются, чтобы они не были заметны. На экране в моем мозгу появляется ее фигура: борясь со своей немощью, она ковыляет по траве к универсалу Камфорт, всеми оставленная позади, даже подругой, которой она отдает весь свой запас любви и благодарности. Она похожа на какого-то невыносимого, приторно-трогательного диснеевского персонажа, на какое-то грустное, обиженное маленькое существо, презираемое окружающими. В диснеевских историях происходит преображение: Дамбо обнаруживает, что большие уши позволяют ему летать, у Гадкого Утенка появляется белое оперение и величественная лебединая шея. Но наш сценарий такой концовки не предполагает.

“Ты мог бы ее пережить?” – спросил меня сегодня Сид. Я истолковал это как вопрос, заданный им на самом деле не мне, а себе, и ответил соответственно. Сейчас, всерьез задавая его себе, я не знаю, как отвечать.

Одна из особенностей полиомиелита состоит в том, что у переболевших им, когда они освобождаются от вируса и у них устанавливается тот уровень мышечного контроля, какой он им оставил, начинается некая заколдованная жизнь. Эти калеки редко болеют, они удивительно стойки и выносливы, они поражают своих здоровых близких способностью держаться.

Но это не навсегда. В жизни каждого такого человека наступает момент, когда все тело разом – мышцы, органы, кости, суставы – начинает отказывать, разваливается, как чудесный фаэтон из стихотворения, прослуживший ровно сто лет[127]. Каждого полиомиелитчика предупреждают, что рано или поздно это случится, родные каждого переболевшего пребывают в ожидании этого непредсказуемого часа. Жизнь учит отвлекаться, отворачиваться от тревожного ожидания. И все же время от времени ловишь себя на том, что тайком бросаешь пристальные, подозрительные взгляды, и у жертвы, живущей под приговором, наверняка столь же часто возникает чувство незащищенности, чувство, что за ней наблюдают.

Мог ли бы я ее пережить? Точнее: переживу ли? Допустим, тот усталый разговор, что мы сейчас вели по телефону, оказался бы последним; что бы я сделал? Ринулся бы, подобно Сиду, через лес как сумасшедший? Чтобы потом меня нашли в каком-нибудь пруду или висящим на дереве?

Картина в моем воображении слишком отчетлива, и я встаю, намереваясь сесть в “рамблер”, поехать и дать начало тому, чему должен был дать начало не один час назад. Но тут вижу на небе, над стеной деревьев, тусклый, протяженно движущийся луч. Кто-то на вершине холма разворачивается или дает задний ход, передние фары светят в небо. Лучше подождать. И собраться с духом, чтобы ответить на вопрос.

Я так устал, что бессильно опускаюсь обратно на ступеньку. Мне многовато лет для такого физического и психического напряжения. Ни для каких поисков я сейчас не годен. Мне следовало сразу поехать туда с Моу, нам надо было поставить на ноги всех здешних отдыхающих, фермеров, полицию. В душе у меня тревога пополам с чувством вины, я чуть не плачу от своей несостоятельности.

Передо мной раскинулась под луной лужайка, изогнутые металлические поверхности отсвечивают, я вижу отражение луны в стекле машины, точно в воде, и моим расфокусированным глазам представляется другая картина. Мой усталый мозг, мечтая, или изобретая, или вспоминая, перемещает реальность, заменяет, как слайдоскоп, один слайд другим.

Я в нашем дворе в Поджоаке, обнесенном забором, стою у бассейна, которым мы обзавелись ради терапии Салли. Луна льет свет вниз с полированного черного неба и светит на меня вверх, от черной воды. Я только что слышал крик охотящейся совы, а теперь вижу ее на телефонном проводе – хэллоуинский силуэт размером с кошку и с кошачьими ушами. Миг – и ее нет, исчезла беззвучно, как упавшее перышко. Луна глядит на меня из бассейна.

И вдруг ощущение, что она чуть заметно колышется, подрагивает, трескается, отзываясь на легчайшую, почти недоступную восприятию рябь. Какая-нибудь ночная бабочка попала в воду или ночной жук, думаю я. Но, наведя фонарик на место, откуда, похоже, эта рябь исходит (без фонарика никак!), вижу тонущую мышку. Крохотную, немногим крупней и тяжелей кузнечика, и пойти ко дну она, судя по всему, не может. Но барахтается в воде, видимо, уже некоторое время: движения слабенькие, и у меня на глазах они прекращаются совсем. Мышка лежит на поверхности, круги расходятся по ней, угасают, разглаживаются.

Не впервые кто-то тонет в нашем бассейне. Из засушливой местности вокруг иногда в поисках воды приходят кролики и бурундуки и порой, как эта мышка, падают в воду и не могут выбраться по гладким вертикальным плиткам. Пути на волю нет; правда, два раза я находил несчастных мокрых мышей в сливном отверстии, соединяющем главный бассейн с джакузи. Это не спасение, только отсрочка: как только заработает фильтровальный насос, зверька смоет обратно в бассейн.

А однажды утром после сильной грозы я вышел и увидел на дне мертвого соседского бульдога. Он попал во двор через открытую калитку, а потом, вероятно, ослепленный молнией и испуганный жутким ливнем, упал в воду. Коротконогий, с тяжелым туловищем и тяжелой головой, он, думаю, проплыл, прежде чем утонуть, круг или два вдоль скользких стенок. Утро было так себе.

А теперь эта мышь – не дала мне, вторгнувшись со своей бедой, спокойно подышать воздухом перед сном. Обычно, если я нахожу в бассейне мышь, она уже мертвая, и я выуживаю ее сачком и всыпаю в воду для дезинфекции лишнюю порцию хлорки. Сегодня поступлю так же, думаю я и иду за сачком.

Вытаскивая зверька, задаюсь вопросом, в чем смысл того, что я делаю. Возможно, мышь попала в бассейн, спасаясь от совы. Если она жива, сова, скорее всего, ее схватит, она недалеко. Или я сам, может быть, раздавлю ногой ее бумажный череп, боясь, что благодаря своим мышиным репродуктивным способностям она населит наш двор шмыгающим потомством, небезопасным для Салли, перемещающейся на костылях.

Кладу сачок на плитки и приближаю фонарик. Мышь лежит на нейлоновой сетке – мокрый, абсолютно мертвый комочек. Поднимаю сачок, несу к низкой задней стенке и опрокидываю за забор. В луче фонарика зверек такой крохотный, что я едва его вижу у зарослей травы: пучок шерсти, маленькое белковое образование, совсем недавно наделенное органами чувств, а теперь готовое к утилизации.

И тут – чудо. Шерсть шевелится, обнаруживает, что под ней сухая поверхность. И, семеня ножками, исчезает в траве.

Выжить, пережить катастрофу – так это называется. Зачастую это случайность, иногда это происходит благодаря существам или силам, о которых мы не имеем понятия, и всегда это временно.

Крепко зажмуриваю глаза, и, когда снова их открываю, Нью-Мексико перед ними уже нет. Но есть то, что это видение привело мне на ум. Я вспоминаю искаженное от боли лицо Салли, когда мы везли ее от той последней стоянки к дороге, где ждала машина: я верхом позади нее, держу ее, чтобы она не упала, Сид ведет старину Чародея, Чарити идет рядом, подбадривает нас как может. Это не была спасательная операция, организованная по рецептам Причарда; нет, как и многое, что последовало, это была отчаянная импровизация. И все, из чего состояла эта долгая импровизация, укрепляло соединявшие нас узы.

Предположим, она умерла бы при родах “заботами” врача, о котором я даже сейчас не могу думать спокойно, чью фамилию я хотел бы забыть. Я вышел бы из родильного зала, став ничем, превращенный в ничто тем ничем, что лежало бы на кровавом столе, – но я пережил бы ее. Скорее всего, даже продолжал бы писать, ибо писательство было единственным, кроме Салли, что придавало моей жизни смысл и упорядочивало ее. Ничто, пишущее всевозможное ничто, я, может быть, просуществовал бы долгие годы за счет привычки и животного здоровья.

Это была бы ужасающая судьба. Меня затопляет благодарность за то, что мне не предложено – пока – пережить ее, что из-под колпака эфира и боли она услышала восклицание анестезиолога: “Она умирает, доктор!” и заставила себя жить, подумав: “Мне нельзя!”

Но, конечно, она умирает, это произойдет с такой же несомненностью, как кончина Чарити, хоть и не так скоро. Приговор вынесен, запротоколирован и осознан; некая тень этого ощущалась только что в голосе Салли по телефону. Невозможно присутствовать при уходе подруги без мыслей о своем собственном уходе.

Из тех, кого я знаю, Сид Ланг лучше всех понимает, что мой брак настолько же основан на пристрастии, на “наркозависимости”, как его брак. Он говорит мне то, что в других обстоятельствах взбесило бы меня: из моего несчастья, по его словам, он извлекает некое удовлетворение для себя, его утешает вид другого человека в цепях. Он говорит при этом, что никогда не желал освобождения от цепей, и знает, что я тоже никогда его не желал. Но вот чего он не понимает: мои цепи – не цепи, многолетняя инвалидность Салли стала печальным, но драгоценным даром. Она сделала Салли чем-то большим, чем она была; она позволила ей дать мне больше, чем Салли могла бы дать мне здоровая; она научила меня по крайней мере азбуке благодарности. Пускай Сид, если хочет, извлекает из моей беды виноватое удовлетворение. Я буду и дальше жалеть его, получившего от своего пристрастия меньше, чем заслуживал.

Но где он? Бродит по лесу, думая об утрате и о своей неспособности с ней примириться, бродит, свободный от ее руководства, но не умеющий этой свободой воспользоваться?

В каком-нибудь дальнем ящике его сознания, может быть, лежит список, который она ему оставила. Если с ним ничего не случилось, если он вернется – достанет ли он его когда-нибудь, обдумает ли, примет ли как руководство к действию? Это может его спасти – о чем она, без сомнения, знала, когда лежала в постели с блокнотом и составляла список. Она часто оказывается права.

И она способна к благородной щедрости, которую, однако, может водрузить получателю на голову, как терновый венец. Салли сказала, она плакала по дороге в больницу. Думала ли она наперед ради него, отдаляла ли себя от него специально, готовя Сида этим рассчитанно-жестоким поступком к исцелению и к списку?

Если бы мы в те хорошие дни в Мадисоне, где все это началось, могли предвидеть будущее, у нас, возможно, не хватило бы духу пуститься к нему в путь. Интересно, что сталось с теми людьми – друзьями и просто знакомыми, – с которыми мы начинали? Как сложилась жизнь у бедного мистера Хаглера, который жил только на зарплату? Как все сложилось у Марвина и Ванды Эрлихов, у Эбботов, у Стоунов? Сколь многое из того, что произошло с нами, они могли были бы понять, основываясь на собственном опыте?

Надеюсь, они не ограничились выживанием. Надеюсь, нашли способы внести в свой хаос элементы порядка. Надеюсь, получили по ходу дела достаточно удовольствия, чтобы не желать окончания пути, как, может быть, желает сейчас – вернее, пытается убедить себя, что желает, – Сид.

Кто-то едет – кажется, несколько машин спускаются сюда по дороге. В тишине доносится рычание моторов на малой передаче, слышно, как машины потряхивает в грубых колеях. Свет фар трогает вершины деревьев, поворачивается, пропадает, появляется снова. Я встаю и готовлю язык к тому, что предстоит им сказать, голову к дальнейшей неопределенности, ноги к новой ходьбе.

И тут вижу фигуру, тускло позолоченную луной, мерным шагом поднимающуюся по дороге от конюшни. Фигура видна нечетко, обременена тенью, которая мешает идти, но движется без остановки, словно приурочивая свой приход к возвращению семьи с холма.

– Сид? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он.

Примечания

1

Легкий завтрак (из англо-индийского лексикона). (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Из стихотворения английского поэта Алджернона Чарльза Суинберна (1837–1909) “Сад Прозерпины”, пер. Г. Бена.

3

“Железное легкое” – устройство искусственного дыхания для страдающих параличом дыхательных мышц при полиомиелите.

4

Новая жизнь (итал.). Аллюзия на книгу Данте.

5

Кеймбридж – город в штате Массачусетс, примыкающий к Бостону. В Кеймбридже находится Гарвардский университет.

6

Музей Фогга – художественный музей, расположенный в Гарвардском университете.

7

Джордж Лайман Киттредж (1860–1941), Джон Ливингстон Лоуз (1867–1945) – американские литературоведы, профессора английской литературы в Гарвардском университете.

8

Строчка из “Элегии на сельском кладбище” английского поэта Томаса Грея (1716–1771), пер. С. Черфаса.

9

Гарольд Икес (1874–1952) – американский политический деятель, министр внутренних дел с 1933 по 1946 год.

10

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599) – английский поэт, автор аллегорической поэмы “Королева фей”. Габриэл Харви (ок. 1550–1631) – английский поэт.

11

Шейди-Хилл – частная школа в Кеймбридже, Массачусетс.

12

Рональд Колман (1891–1958) – английский актер театра и кино.

13

Чонси Брюстер Тинкер (1876–1963) – американский филолог.

14

Пол Элмер Мор (1864–1937) – американский журналист, критик, эссеист и педагог.

15

Чарити (charity) переводится с английского как “милосердие, христианская любовь”.

16

Грант Вуд (1891–1942), Джон Стюарт Карри (1897–1946) – американские художники.

17

Уинслоу Хомер (1836–1910) – американский художник, уроженец Бостона, наиболее известен своими морскими пейзажами.

18

Ла-Хойя – район Сан-Диего, Калифорния.

19

Роберт Монтгомери (1904–1981) – американский актер, режиссер и продюсер.

20

Генри Брукс Адамс (1838–1918) – американский историк.

21

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936) – английский поэт.

22

Перевод Г. Бена.

23

“Уайнсбург, Огайо” – цикл рассказов американского писателя Шервуда Андерсона (1876–1941).

24

Каспар Милкетоуст (Каспар Молочный Тост) – мягкий, застенчивый персонаж американских комиксов первой половины XX века.

25

Граб-стрит (ныне Милтон-стрит) – улица в Лондоне, где в XVIII веке жили бедные литераторы.

26

“Дорога в Занаду. Исследование путей воображения” – книга Джона Ливингстона Лоуза.

27

Флойд Делл (1887–1969) – американский писатель и журналист.

28

“Миддлмарч” – роман английской писательницы Джордж Элиот (наст. имя Мэри Энн Эванс, 1819–1880).

29

Здесь и далее пер. И. Бунина.

30

Ничему не удивляться (лат.)

31

Сьюзен Браунелл Энтони (1820–1906) – американская феминистка, суфражистка, борец за гражданские права женщин.

32

Майлз Стэндиш (ок. 1584–1656) – военный руководитель Плимутской колонии на раннем этапе колонизации Северной Америки. Прототип главного героя поэмы Генри Уодсуорта Лонгфелло “Сватовство Майлза Стэндиша”.

33

Перечислены популярные песни на английском, немецком, французском языках, главным образом детские.

34

Сэмюэл Хоффенстайн (1890–1947) – американский киносценарист и композитор, автор шуточных и пародийных стихов. Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) – американская поэтесса.

35

Блисс Перри (1860–1954) – американский литературный критик, писатель, редактор и педагог.

36

Эта фраза на смеси французского и английского, видимо, означает: “Ездить на бампере запрещено”.

37

Есть нельзя (фр.)

38

Эшер Браун Дюранд (1796–1886) – американский художник.

39

Эндрю Карнеги (1835–1919) – американский промышленник, мультимиллионер и филантроп.

40

“Остров Иннисфри” Уильяма Батлера Йейтса, пер. А. Сергеева.

41

Из стихотворения Г.У. Лонгфелло “Псалом жизни”, пер. И. Бунина.

42

Эндрю Уильям Меллон (1855–1937) – американский банкир, бизнесмен, миллиардер, министр финансов США с 1921 по 1932 год.

43

Джон Беньян (1628–1688) – английский писатель-пуританин, автор аллегорического романа “Путь паломника”.

44

Буквально – общее дело (лат.).

45

Искусство поэзии (лат.). Так называется одно из стихотворных посланий Горация.

46

Имеется в виду североамериканское поверье, связанное с Днем сурка.

47

“Cлезы вещей” – lacrimae rerum (лат.) – из “Энеиды” Вергилия (кн. 1, стих 462).

48

Лига плюща – группа из восьми престижных университетов на северо-востоке США.

49

Обыгрывается название книги английских лингвистов и философов Ч.К. Огдена (1889–1957) и А.А. Ричардса (1893–1979): “Значение значения. Исследование влияния языка на мышление и науки о символах”.

50

Из поэмы английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892) “Смерть Артура”, пер. Г. Кружкова.

51

Отсылка к стихотворению английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889).

52

Из стихотворения Альфреда Теннисона “Атака легкой бригады”.

53

Овалтайн – безалкогольный напиток из растворимого концентрата, приготовляемого из молока, яиц и солода с возможными добавками.

54

Отсылка к песенке Пиппы из поэмы Р. Браунинга “Пиппа проходит”: “И год рад весне; / И утру рад день; / И семь на часах; / И холм, как сапфир; / Стрижи в вышине; / Улитка, где тень; / Господь в Небесах – / В порядке наш мир”. (Пер. С. Шестакова.)

55

Сверхдуша – одно из центральных понятий в философии трансцендентализма, развитой американским мыслителем Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803–1882).

56

Блумсберийский кружок – группа английских интеллектуалов первой половины XX века, связанных разнообразными супружескими и любовными отношениями. Самой известной из них была писательница Вирджиния Вулф.

57

Отсылка к рассказу американского писателя Натаниела Хоторна (1804–1864) “Эгоизм, или Змей в груди”.

58

Во время битвы у реки Литл-Бигхорн 25–26 июня 1876 года объединенные силы ряда индейских племен уничтожили кавалерийский полк армии США под командованием Дж.А. Кастера. Сидящий Бык, лидер индейского сопротивления, непосредственного участия в битве не принимал.

59

Артемус Уорд (наст. имя Чарльз Фаррар Браун, 1834–1867) – американский писатель-юморист.

60

Елена Прекрасная (фр.).

61

Лаутербруннен – деревушка и долина в швейцарских Альпах.

62

Здесь и далее – пер. А. Кокотова.

63

Мистер Чипс – главный герой повести английского писателя Джеймса Хилтона (1900–1954) “До свидания, мистер Чипс”, учитель, много лет работающий в одной и той же школе-интернате.

64

Из стихотворного фрагмента английского поэта Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834) “Кубла Хан”. Пер. К. Бальмонта.

65

Поджоак – населенный пункт поблизости от Санта-Фе, столицы штата Нью-Мексико.

66

Отсылка к названию автобиографической книги американского писателя Дональда Холла (р. 1928) String Too Short to Be Saved (1961).

67

Выражение взято из пьесы “Скала” американо-английского поэта Томаса Стернза Элиота (1888–1965).

68

Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт, инспектор школ.

69

Дартмут-колледж – частный университет в Хановере, штат Нью-Гэмпшир, один из старейших университетов США.

70

В Уорм-Спрингс в штате Джорджия находится реабилитационный центр, первоначально предназначенный для переболевших полиомиелитом.

71

Из романа “Авессалом, Авессалом!”, пер. М. Беккер.

72

Чарльз Эдвард Коглин (1891–1979) – американский католический священник канадского происхождения. В его радиовыступлениях в 30-е годы содержались антисемитские элементы и одобрительные высказывания о режимах Гитлера и Муссолини.

73

Эрл Браудер (1891–1973) – генеральный секретарь Коммунистической партии США с 1930 по 1945 год.

74

Из “Последних стихотворений” А.Э. Хаусмана, пер. Г. Кружкова.

75

Элмер Дэвис (1890–1958) – американский журналист, в годы Второй мировой – директор Управления военной информации США.

76

Из стихотворения “Атака легкой бригады”.

77

Радость… Радость… (нем.).

78

Как прекрасна юность – и вместе с тем преходяща (итал.).

79

Которые не вечны (итал.).

80

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету? (нем.). Пер. Б. Пастернака.

81

Шума (итал.).

82

Вот (итал.).

83

Артишоки (итал.)

84

Ферде Грофе (1892–1972) – американский композитор, аранжировщик и пианист.

85

Фэнел-Холл – историческое здание в Бостоне, рядом с которым расположены рынки.

86

Уличный шум (итал.).

87

Ангелочка, херувимчика (итал.).

88

Миллз-колледж – женское высшее учебное заведение в Окленде, Калифорния.

89

Новой жизни (итал.). Отсылка к книге Данте.

90

Поджо Империале – старинная вилла близ Флоренции, где располагается закрытая престижная школа для девочек.

91

Разрешите войти? – Входите (итал.).

92

Здесь: доброе утро (итал.).

93

Всегда за работой (итал.).

94

Автомобильных воришек (итал.).

95

Здесь: хозяйка (итал.).

96

Немцев (итал.)

97

Футбол (итал.)

98

Бедняжку (итал.).

99

Приятного аппетита (итал.).

100

Здесь: булочки (итал.).

101

Апельсин, вишня и клубника. Что ты хочешь? – Вишневое (итал.).

102

Мэр (итал.).

103

Терпение! (итал.).

104

“Ад”, песнь XXVI, пер. М. Лозинского.

105

Отсылка к крылатой фразе Ральфа Уолдо Эмерсона.

106

Вероятно, имеется в виду Академия Филлипса – старшая школа в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир.

107

Иностранцев (итал.).

108

Восхитительно!.. Великолепно! (итал.).

109

Крестьянин (итал.).

110

Оплетенной бутыли (итал.)

111

Отсылка к фрагменту из поэмы “Потерянный рай”.

112

Дикими кабанами (итал.).

113

Портниха (итал.).

114

Осторожно, камнепады (итал.).

115

Помедленнее, пожалуйста. Не так быстро. Не понимаю (итал.).

116

Происшествия (итал.).

117

Тут! Тут! (итал.).

118

Аптека (итал.).

119

Где его дом? Где врач? Медик? Есть он там, наверху? (итал.).

120

Поллианна – героиня одноименного романа американской писательницы Элинор Портер (1868–1920). Она в любой ситуации старается найти повод для радости.

121

Согласно древнегреческому мифу, эфиопская царица Кассиопея, превращенная Посейдоном в созвездие, сидит в небе на троне.

122

Танец смерти (нем.)

123

Имеется в виду онкологический центр в Нью-Йорке.

124

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница.

125

Шангри-Ла – вымышленная долина в горах, своего рода земной рай из романа “Потерянный горизонт” английского писателя Джеймса Хилтона (1900–1954).

126

Начало сонета английского поэта Уильяма Вордсворта (1770–1850) “It is a beauteous evening, calm and free…”, пер. В. Топорова.

127

Имеется в виду шуточное стихотворение “Шедевр дьякона” американского поэта Оливера Уэнделла Холмса-старшего (1809–1894).

Content

Уоллес Стегнер
Останется при мне

I

1

2

3

4

пасхальный гимн

5

6

7

8

9

10

11

12

13

II

1

2

3

4

5

III

1

2

3

4

Примечания