Михаил Ишков

Операция «Булгаков»

© Ишков М. Н., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

Вступление

Ist es moglich[1]

Записки И. Н. Понырева, а также другие материалы, относящиеся к жизни и судьбе Михаила Булгакова, свалились мне буквально как снег на голову.

На поминках небезызвестного Николая Михайловича Трущева один из гостей подошел ко мне и предложил прикоснуться к «тайнам минувших эпох».

Затем многозначительно добавил:

– Причем к одной из самых охраняемых…

Старикан представился – Рылеев Юрий Лукич, исследователь творчества Михаила Булгакова, затем признался, что в «былые времена служил по линии наблюдения за литературной средой».

Подсек меня Лукич на ошарашивающий вопрос.

– Как вы считаете, молодой человек, читал Иосиф Виссарионыч роман «Мастер и Маргарита» или нет?

Мне очень хотелось ответить – черт его знает?! – однако с выдержкой у меня все в порядке. Я изобразил на лице высшую степень заинтересованности. Положение малопризнанного текстовика, желающего хотя бы в узких кругах прослыть солидным деловаром на книжном рынке, обязывало не проходить мимо даже самых вычурных и бесперспективных предложений.

В разговоре Юрий Лукич обмолвился, что в поле зрения органов Михаил Афанасьевич попал в 1922 году, когда завязал тесные отношения со «сменовеховцами», точнее – с литературным приложением эмигрантской газеты «Накануне», которое возглавлял Алексей Толстой.

– Все это время, – продолжил Рылеев, – документы на Булгакова хранились в одной папке со всей этой разношерстной компанией, искавшей для России «третий путь», а персональное дело, насколько мне помнится, было заведено в сентябре двадцать шестого, когда во МХАТе состоялся прогон «Дней Турбиных, о чем Булгаков упоминает в «Театральном романе»…

Затем загадочно добавил:

– Или не упоминает… В любом случае, без участия Петробыча здесь не обошлось.

Он по-чекистски пристально глянул на меня. Пронзил, так сказать, взглядом, словно проверяя, дошел ли до меня пароль и не брошусь ли я наутек, услышав заветное слово.

Помнится, Петробычем называл Иосифа Виссарионовича Трущев…

Я тоже ответил взглядом, настолько искренним, насколько может быть искренним взгляд гражданина, пережившего застойные восьмидесятые, перестройку, ельцинщину, разгул олигархического капитализма и так называемую «суверенную демократию».

Мы договорились о встрече, и уже дома, осознав, что мне не избежать очередного литературного путешествия, а для этого придется вновь шагнуть за горизонт, – я крепко перебрал с напитками.

Исследователь!..

Творчества…

Ага, по линии спецслужб.

Везет же мне на этих исследователей!..[2]

С другой стороны, интерес к такой неоднозначной фигуре, как М. А. Булгаков, испытывали все, кому не лень – от инженеров-компьютерщиков и радиотехников-изобретателей до критиков от богословия и бесчисленных друзей, после обретения писателем заслуженной славы активно заявивших о себе воспоминаниями. О профессиональных литературоведах и говорить нечего, так что в подобной компании сослуживец Трущева вовсе не казался белой вороной. Наоборот, как раз в его руках могли сохраниться какие-то неизвестные свидетельства жизни Михаила Афанасьевича.

Мы договорились о конспиративной встрече, и спустя несколько дней я отправился в гости к Юрию Лукичу.

Для начала хозяин угостил меня чаем. Затем, обрадовавшись собеседнику, поведал о своем нынешнем житье-бытье. Поскольку каждый Рылеев должен любить свободу и бороться с несправедливостью, Юрий Лукич, как только представилась возможность, сразу и охотно вышел на пенсию и устроился литературным обозревателем в одной из центральных газет.

По его словам, с Трущевым они спелись на садовом участке под Вороново, где, совместно копаясь на грядках, замаливали грехи режима. Там, по-видимому, Николай Михайлович, чувствуя, что силы на исходе, а работу над поиском согласия прерывать нельзя, передал меня на связь новому резиденту.

Упомянув о Трущеве, Юрий Лукич вновь пронзил меня многозначительным взглядом.

– Николай Михайлович очень хвалил вас. По его словам, у вас есть хватка и остатки ответственности. Этого вполне достаточно.

Он помолчал, затем ненавязчиво попросил помочь в «одном незавершенном деле».

– У меня сохранилась подборка документов, касающихся Булгакова. В первую очередь агентурно-осведомительные сводки, составленные по итогам оперативно-следственных мероприятий, а также частные документы, письма, донесения доброжелателей. Одним словом, все то, что завалялось на Лубянке. Я поставил себе цель свести их в единый обзор, однако годы сказываются, – он развел руками. – Силенки не те, чтобы заняться серьезной аналитической работой. Мне нужен специалист, который смог бы разложить документы в соответствующем порядке – необязательно хронологическом, скорее по степени их полезности на сегодняшний день. Но, главное, литературно обработать! Именно литературно, чтобы напрочь исключить налет официоза.

Закурив «беломорину» ленинградского россыпа – где он ее раздобыл? – Рылеев обрисовал задачу.

– Обзор ни в коем случае не должен напоминать чьи-то мемуары или что-то похожее на мемуары. Разве что на воспоминания или на роман, но это должен быть объективный роман, объективные воспоминания, составленные исключительно на основе конкретных фактов и исключающие всякого рода выдумки вроде той, что Воланд – это Горький, или, что еще хуже, Ленин в юбке. Никаких домыслов – только то, что было.

И как было.

Только в этом случае есть надежда в правильном свете представить послереволюционную и предвоенную эпоху…

Такой подход, по словам Рылеева, должен помочь потомкам «не только в полной мере осознать груз допущенных ошибок», но и «яснее оценить масштабы сделанного», без чего, по мнению ветерана, нам никогда не выбраться из «помойной ямы» бесконечной российской междоусобицы.

Он наклонился ко мне и доверительно поделился:

– России не так много, как кажется. Нельзя пускать этот процесс на самотек.

Затем Рылеев вкратце поведал, как эти свидетельства оказались в архивах на Лубянке и невероятно извилистым путем попали к нему.

Оказалось, даже после кончины Булгакова в марте 1940 года НКВД не спускало с него глаз. Вероятно, спецы от НКВД не исключали, что группа Воланда еще раз наведается в Москву и на требование – где рукописи, гады?! – им с санкции верховного руководства будет четко доложено – вот они! Как известно, рукописи не горят, они должны храниться в надежном месте, особенно такие, на которых стоит гриф «особой важности».

По словам Рылеева, надеждой на арест вышеозначенной группы в верхушке НКВД не обольщались, однако на помощь в войне надеялись.

В 1944 году, когда надобность в помощи отпала, документы (в том числе и доносы на Михаила Афанасьевича) отправили в спецхран. Туда же были упрятаны и написанные по просьбе следователя СПО воспоминания Понырева, а также отчеты групп наружного наблюдения. В них отрывочно и беспорядочно излагались непроверенные и неясные по сегодняшний день фрагменты биографии писателя. В папку также вошли некоторые документы, отобранные у Булгакова во время обыска 7 мая 1926 года – прежде всего, неизвестная машинопись, названная «Чтение мыслей» – и дневниковые записи, касавшиеся встреч и разговоров Булгакова со Сталиным, как телефонных, так и на расстоянии.

Я слушал куратора и заодно приценивался к заданию. Надежды на расширенный тираж, на повышенный гонорар таяли сами собой. Кому в настоящий момент нужна «аналитика», тем более от НКВД!

Мне уже приходилось выполнять такого рода поручения, например, того же Трущева, когда под видом ознакомления с тайнами минувших эпох, меня исподволь вербовали в приверженцы нелепого выкрутаса, называемого «согласием». Оказывается, в недрах Страны Советов существовал и такой философский загиб. Предтечами подобного романтического отношения к жизни Трущев, может, в шутку, а может, всерьез, называл знаменитого нобелиста Нильса Бора, более чем подозрительного экстрасенса Вольфа Мессинга, склонного к мистификациям графа Сен-Жермена, а также небезызвестного Заратустру.

– …магией в этих материалах, – заверил меня Лукич, – даже не пахнет, и, скажите на милость, о какой магии, черной или белой, можно вести речь, если в особом санитарном изоляторе НКВД до начала пятидесятых годов содержались два отчаянных лейтенанта из предвоенного призыва, в составе группы захвата участвовавших в нападении на небезызвестную квартиру на Большой Садовой.

Один занимал позицию на пожарной лестнице, приделанной к стене злополучного дома № 50-бис, другой в упор обстрелял в подворотне чудовищного черного кота с примусом в лапах.

Ни одна пуля не попала в цель, а если и попала, то зримого вреда продукту библейского мракобесия не нанесла.

Увертлив оказался, па-адла!.. Скакал так, что не было никакой возможности прицелиться.

От невозможности выполнить боевой приказ рассудок у комсомольцев помутился, так что пришлось поместить их в лечебницу.

Напоследок хозяин попросил меня снять с антресолей хранившиеся там материалы.

– Боюсь, руки подведут, – признался хозяин. – Годы не те.

Мы вышли в прихожую.

Я влез на табурет и распахнул дверцы. Сверху лавиной посыпались бумажные листы.

Множество бумажных листов…

С печатями и без печатей, с подписями и без оных, с датами и резолюциями, напечатанные на машинке и написанные от руки. Карандашом и чернилами. На стандартных листах и вырванных из блокнотов четвертушках. На одном из них, под заявлением о приеме в члены СП СССР, явственно проступал автограф известного писателя – сужающаяся к окончанию надпись, осененная верхней перекладиной буквы «Б». В этой груде попадались и фотографии – в большинстве своем хорошо известные, – а также какие-то разноцветные тряпочки, напоминавшие завязки от папок, скрепки, промокательные бумажки.

Отыскался даже огрызок карандаша, угодивший мне прямо в темя. Вероятно, для напоминания, чтобы умнее был…

Бумаги загромоздили пол, повисли на вешалке, на каракулевом воротнике, на котором еще поблескивали капли дождя. По-видимому, Юрий Лукич Рылеев совсем недавно выходил на прогулку.

Как же их обработать? Без скрепок и завязок?.. Это же годы упорного и кропотливого труда!..

Хозяин помог собрать наследие прошлого и успокоил:

– Ничего. Потихоньку разберетесь. Я вас не тороплю.

Я вздохнул.

Петля затягивалась все туже.

* * *

Уже дома, выложив на стол гору перемешанных, перепутанных, упакованных в выцветшие картонные папки документов, я решил для начала хотя бы приблизительно привести их в порядок. Разобрать по датам, по ведомственной принадлежности, составить хотя бы неполную опись, без чего извлечь из этих выцветших строчек что-нибудь отчаянно-детективное, зажигательное, с претензией на историческую весомость, было немыслимо. Впрочем, по нынешним понятиям на последнее условие можно наплевать.

Лихо закручено – Ленин в юбке! Это когда же Владимир Ильич разгуливал в юбке? Возможно, в Швейцарии, когда лазил по местным вершинам в компании с Инессой Арманд?.. Перепутал, так сказать, с утречка…

Была ночь, март…

В палисаднике орали коты. Соло исполнял зловещий черный разбойник, размерами вполне соответствовавший известному Бегемоту. Подпевал ему белоснежный пушистый ухажер. Тоже не хилый котище. Тут было о чем задуматься, тем более, что аккомпанировал этому истеричному дуэту надсадный лай местных собак.

Все как-то не складывалось – Рылеев, любовь к свободе, паскудное желание состряпать что-нибудь лихое на историческую тему, моя пропащая жизнь, потеря ориентиров, совдеповские привычки с повышенным вниманием и в то же время не без опасливой настороженности относиться к печатному слову, а также нежелание брать на себя ответственность.

Тот же Булгаков…

Что я Булгакову, что мне Булгаков?

Був Гаков и весь вышел.

Чем в мире, устроенном по бездушным лекалам, может помочь даже самый занимательный автор? Вспомнилась Инесса Арманд, пифия революции. Она же штурман Жорж в небезызвестном романе, которым мы зачитывались от корки до корки.

Да и сам Владимир Ильич…

Не так уж дерьмово он потрудился, чтобы наряжать его в юбку. Слава богу, знамя на рейхстаге, Гагарин в космосе, атомная бомба в кармане, а читал его упомянутый на поминках преемник булгаковский роман или нет – дело десятое. Если даже читал, в чем у меня сомнений не возникало, чем это может помочь мне?

Вспомнились восторги Фадеева, восхитившегося прозой умиравшего Гакова, его частые посещения Михаила Афанасьевича. Я читал его письма Булгакову. Если добавить, что именно Фадееву как руководителю Союза писателей СССР вменялось в обязанность информировать Петробыча о состоянии дел в самой передовой литературе в мире, а также последующую его любовную связь с Еленой Сергеевной Булгаковой, трудно вообразить, чтобы в разговоре с Хозяином Фадеев не отметил выдающиеся литературные достоинства «закатного» романа, а тот по праву сильного не познакомился с этими достоинствами…

Вот уж кого можно назвать Лениным в юбке, так это Елену Сергеевну.

Героическая женщина!..

Но какое мне дело до героизма, до страстей революционных, дореволюционных, послереволюционных?.. Что еще новенького можно узнать о пятилетках, проработках, смертельно опасных уклонах, загибах, соцсоревновании, ударниках и вредителях.

И зачем?

Казалось, все уже сказано, тоталитаризм осужден, бездна пройдена. Объективная реальность, данная нам на просвет, на ощупь и на вкус, давным-давно с помощью способа наименьших квадратов наглядно продемонстрировала – мир извращен, далек от совершенства, полеты возможны исключительно во сне, а наяву нас гнетут темные силы. Следовательно, пора набраться храбрости и смело взглянуть в лицо истине.

С другой стороны, Трущев, насколько мне помнится, так же веско доказывал, что дважды два четыре и как ни ерепенься, ни зови на подмогу иррациональные, мнимые и всякие прочие спекулятивные числа, – это не более чем попытка увильнуть от поиска согласия.

Способ наименьших квадратов вокруг пальца не обведешь…

Я вздохнул, открыл папку…

И замер.

Первой же фразой Афанасьич сумел вывести меня из скептоидического равновесия. Даже в этой трудной обстановке он убедительно подтвердил, что умеет словом подкрепить пропетые в его адрес дифирамбы.

…выжить?!

Как?!

Я подошел к окну. Собачий хор по-прежнему заливчато повествовал о превратностях земного бытия.

…выжить?!

Как?!

Что это? Крик души?.. Вопль о помощи?..

Этот роковой вопрос, со времен Гражданской войны в острейшей форме преследовавший Булгакова, с началом перестройки не менее жутко нависал надо мной, а также над теми, кто меня окружает. Они в большинстве своем русские люди, и автор, по совету Льва Толстого, обратился к ним и к тому смыслу, который они вкладывают в жизнь. Его можно истолковать так – прежняя мораль умерла, самое время определиться, как жить дальше.

* * *

Что касается Ивана Николаевича Понырева, бывший поэт, именовавший себя Бездомным, как известно, закончил истфак МГУ и некоторое время работал в Институте мировой литературы.

В октябре 1941 года профессор Понырев записался в народное ополчение и в ноябре «пал смертью храбрых» под Можайском.

Похоронка на него пришла в декабре, а в январе на квартиру, где доходила с горя профессорская вдова Нина Власьевна, явились двое из НКВД. Люди в штатском забрали бумаги Ивана Николаевича и на прощание отоварили карточки с трудом встававшей с постели вдове. Однако этот жест доброй воли не спас Нину Власьевну. В ту зиму на Москве было чрезвычайно голодно. Не так, конечно, как в Ленинграде, но и этого недобора слабой на здоровье женщине хватило, чтобы отдать Богу душу.

Это возможно.

Михаил Булгаков и его романные герои, именуемые в дальнейшем «оперативной группой Воланда», проходили по четвертому отделению Четвертого (Секретно-политического) отдела Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел СССР, а на служебном жаргоне: «4 отд. СПО ГУГБ НКВД СССР».

Часть I. Комиссар с копытом

Тебе в ближайшем будущем придется увидеть много гадостей. Посмотришь, как убивают людей, как вешают, как расстреливают. Все это не ново, не важно и даже не очень интересно. Но вот что я тебе советую: никогда не становись убежденным человеком, не делай выводов… И помни, самое большое счастье на земле – это думать, что ты хоть что-нибудь понял из окружающей тебя жизни.

Г. Газданов

Глава 1

«…выжить?!

Как?!

Только выстрел мог спасти меня.

Один выстрел!..

Мужества не хватило. Зато в рассказе я семь раз отважно пульнул в двуногую мразь, называвшую себя человеком – точнее, полковником.

Я описал в точности, как было, за исключением того, что в полковника стреляла несчастная женщина, искавшая мужа и посмевшая спросить у мрази, за что его солдаты запороли ее «людыну» до смерти.

«…год 1919-й от Рождества Христова и второй от начала революции.

Зима, январь.

Обмерший от холода и страха Киев. В городе орудует Петлюра.

Сечевики привезли меня в штаб первого конного полка и буквально впихнули в комнату.

– Пан полковник, – негромко доложил один из них, – ликаря доставили.

Дверь, обитая гобеленом с пастушками, неслышно распахнулась, и в комнату вбежал человек.

Он был малого роста, в великолепной шинели и сапогах со шпорами. Шинель туго перетянута кавказским пояском с серебряными бляшками, на бедре в блеске электричества горела огоньками кавказская же шашка. На голове барашковая шапочка с малиновым верхом, перекрещенным золотистым галуном.

– Жид? – вдруг сухо и хрипло выкрикнул он.

– Не-е, не жид, – ответил доставивший меня кавалерист.

Тогда человек подскочил ко мне и заглянул в глаза.

– Вы не жид, – заговорил он с сильным украинским акцентом на неправильной смеси русских и украинских слов, – но вы не лучше жида. И як бой кончится, я отдам вас под военный суд. Будете расстреляны за саботаж. От него не отходить! – приказал он кавалеристу. – И дать ликарю коня. Сейчас выступаем».

«…Помню, большевики мерно, в растяжку долбили по окраинам города из артиллерийских орудий, и этот гул, словно тиканье исполинских, а может, вселенских часов, до сих пор преследует меня.

Заполночь полк добрался до Слободки. Здесь сечевики должны был охранять мост через Днепр.

Меня поместили в белую оштукатуренную комнату. На деревянном столе стоял фонарь, лежала краюха хлеба и развороченная медицинская сумка. В черной железной печушке плясал багровый огонь, так что вскоре я согрелся.

Канонада к тому времени стихла и, если большевики отступили, обещанная расправа, называемая судом, становилась суровой реальностью, тем более что снизу, из подвала, то и дело доносились крики, а то вдруг визг или вой. Наверное, там кого-то избивали.

Ко мне входили кавалеристы, и я их лечил. Большей частью это были обмороженные. Они снимали сапоги, разматывали портянки, корчились у огня. В комнате стоял кислый запах пота, махорки, йода.

Изредка я оставался один. Тогда приоткрывал дверь, и в прогале видел лестницу, освещенную оплывшей стеариновой свечой, лица, винтовки. Дом был набит людьми, бежать было трудно.

Внизу кто-то жутко завыл.

– За что вы их? – спросил я одного из петлюровцев, который, дрожа, протягивал руки к огню. Его босая нога стояла на табурете, и я белой мазью покрывал изъеденную язву у посиневшего большого пальца.

Он ответил:

– Организация попалась. Коммунисты и жиды. Полковник допрашивает.

Потом, помнится, я задремал сидя за столом. Разбудил меня толчок в плечо.

– Пан полковник требует.

Я поднялся, под насупленным взором конвоира размотал башлык и пошел вслед за кавалеристом. Мы спустились по лестнице в нижний этаж, и я вошел в белую комнату. Тут, в свете фонаря, я увидал Лещенко.

Он был обнажен до пояса и ежился на табурете, прижимая к груди окровавленную марлю. Возле него стоял растерянный хлопец и топтался, похлопывая шпорами.

– Сволочь, – процедил полковник, потом обратился ко мне. – Ну, пан ликарь, перевязывайте. Хлопец, выйди, – приказал он.

Тот, громыхая, протискался в дверь. В этот момент рама в окне дрогнула. Полковник покосился на черное окно, я тоже. «Стреляют», – подумал я, вздохнул судорожно, спросил:

– Чем это?

– Перочинным ножом, – ответил полковник хмуро.

– Кто?

– Не ваше дело, – отозвался он с холодным, злобным презрением и добавил: – Ой, пан ликарь, нехорошо вам будет.

Меня вдруг осенило: «Кто-то не выдержал истязаний, бросился на него и ранил. Как иначе?..»

– Снимите марлю, – сказал я, наклоняясь к его груди, поросшей черным волосом. Он не успел отнять кровавый комочек, как за дверью послышался топот, возня, грубый голос закричал:

– Стой, стой, черт, куда…

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась растрепанная женщина. Лицо ее было искажено, словно ей было весело. Лишь после, много времени спустя, я сообразил, что крайнее исступление может выражаться в очень странных формах. Серая рука хотела поймать женщину за платок, но сорвалась.

– Уйди, хлопец, уйди, – приказал полковник, и рука исчезла.

Женщина остановила взор на обнаженном полковнике и сказала сухим бесслезным голосом:

– За что мужа расстреляли?

– За що треба, за то и расстреляли, – отозвался полковник и страдальчески сморщился. Комочек все больше алел под его пальцами.

Она усмехнулась так, что я не смог отвести взгляд. Я никогда не видел таких глаз. Она повернулась ко мне и спросила:

– Вы доктор?..

Я не удержался, судорожно кивнул и молча ткнул пальцем в рукав, в красный крест.

Женщина покачала головой. Глаза ее расширились.

– Ай-яй-яй! Какой же вы подлец, доктор… Вы в университете обучались и с этой рванью… На их стороне и перевязочки делаете?! Он человека по лицу лупит и лупит. Пока с ума не свел… А вы ему перевязочку делаете?..

У меня помутилось перед глазами, даже до тошноты, и я почувствовал, что как раз сейчас и начались самые страшные и удивительные события в моей злосчастной докторской жизни.

– Это вы мне говорите? – спросил я и почувствовал, что дрожу. – Мне?.. Да вы знаете…

Но она не пожелала слушать, повернулась к полковнику и плюнула ему в лицо.

Тот вскочил, крикнул.

– Хлопци!

Когда ворвались, он сказал гневно.

– Дайте ей двадцать пять шомполов. А если кто хочет, можно и без шомполов».

Что случилось дальше, я долго пытался забыть. Прошло семь… нет, восемь лет, а я до сих пор помню подробности той чудовищно февральской ночи.

И рад бы забыть!

Я не выстрелил. Все остальное случилось в точности, как и тогда на окраине Киева, в штабе пьяных, одуревших от крови и страха сечевиков.

…Сижу за столом, пытаюсь разделаться с прошлым. Рука подрагивает, я пишу ложь, и эта ложь называется литературой.

«…Женщина вырвалась от насильников и выстрелила в пана Лещенко. Как у нее оказался браунинг, кто из хлопцев не доглядел, не знаю.

Помню только, как она вбежала в комнату, простоволосая, в разорванной блузке и выстрелила.

Всего один раз.

Угодила точно в переносицу.

Вбежали хлопцы, скрутили ей руки, вырвали оружие, утащили. Мне крикнули – помощь окажи, а то кишки выпустим.

На какое-то мгновение я остался один. Лещенко уже ничем не поможешь, да и заставить себя помогать этой мрази было безнадежно, даже ценой кишок.

Бросился к окну, выбил ногой раму, выскочил во двор. Судьба меня побаловала – между штабелями дрова обнаружился проход, и я выбежал в черную улицу. Меня бы обязательно схватили, но я случайно наткнулся на провал между двумя вплотную подходившими друг к другу стенами и там, в выбоине, как в пещере, на битом кирпиче просидел несколько часов. Конные несколько раз проскакали мимо меня, я это слышал. Улочка вела к Днепру, и они долго рыскали по реке, искали меня.

Наконец кто-то из преследователей спросил:

– Не маэ?

Другой ответил:

– Сгинул, гнида! – затем чисто по-русски: – Ну, попадись он мне в руки».

…затем писал быстро, без помарок. Все текло в привычном литературном русле.

«…В трещину я видел одну звезду, почему-то думаю, это был Марс. Мне показалось, что ее разорвало. Это первый снаряд лопнул, закрыл звезду. И потом всю ночь грохотало по Слободке и било, а я сидел в кирпичной норе – молчал и думал об ученой степени и о том, умерла ли эта женщина под шомполами.

Или как?

Думал о себе.

Размышлял.

Хотелось выразиться красиво – в ту ночь я усомнился в Боге. Это немало, очень даже много для дипломированного «ликаря», которого угораздило появиться на свет в благословенном городе Киеве в семье профессора богословия, жить на переломе истории, посвятить себя самой гуманной профессии на свете – врачеванию; иметь склонность к словесному творчеству и, наконец, в решительный момент дрогнуть.

Затем после паузы «о себе» вычеркнул. Продолжил просто:

«…А когда стихло и чуть-чуть рассвело, я вышел из выбоины, не вытерпев пытки, – я отморозил ноги.

Слободка умерла, все молчало, звезды побледнели. И когда пришел к мосту, не было как будто никогда ни полковника Лещенко, ни конного полка… Только навоз на истоптанной дороге…

И я один прошел весь путь к Киеву и вошел в него, когда совсем рассвело. Меня встретил странный патруль, в каких-то шапках с наушниками.

Меня остановили, спросили документы.

Я сказал:

– Я лекарь Яшвин. Бегу от петлюровцев. Где они?

Мне сказали:

– Ночью ушли. В Киеве ревком.

И вижу, один из патрульных всматривается мне в глаза, потом как-то жалостливо махнул рукой и говорит:

– Идите, доктор, домой.

И я пошел».

«…рассказ я отнес в «Медицинский вестник», где в конце 1926 года его напечатали. Название – «Я убил».

А до того…»

Глава 2

До утра я разбирался с документами, доставшимися мне от Рылеева. Не удержался и заглянул в его конспекты, которые нельзя было называть мемуарами, но можно окрестить воспоминаниями. Или, что еще хлеще, романом…

Такая конспирация кого угодно могла свести с ума!..

«…по словам моего непосредственного начальника Виктора Николаевича Ильина, пристальный интерес верховной власти к такой неоднозначной фигуре, как М. А. Булгаков, отчетливо выявился в 1926 году после первого прогона «Дней Турбиных».

Первоначально дело Булгакова по личному поручению Сталина было доверено следователю ОГПУ Гендину Семену Григорьевичу…[3] По отзывам заслуживающих доверие коллег, это был вполне разумный и интеллигентный человек. В 1938 году он был репрессирован и наблюдение за Булгаковым было передано начальнику третьего отдела СПУ НКВД, комиссару госбезопасности по работе с интеллигенцией В. Н. Ильину».

«…Это было интереснейшее время, дружище! Разгул НЭПа, борьба с объединенной оппозицией, томительная задержка с революцией в Германии, шашни империалистов в Китае, злопыхательство английской буржуазии, посмевшей ставить ультиматумы молодой республике Советов – все это создавало предельное давление на Кремль. Казалось бы, у Петробыча лишней минутки не было, а тут Булгаков…»

«…как вы считаете, товарищ Гендин, может ли автор «Дней Турбиных» послужить делу пролетариата? Причем послужить не за страх, а за совесть?

Петробыч раскурил трубку и внимательно глянул на старшего следователя ОГПУ.

Затем уточнил позицию:

– Не будем спрашивать самого Булгакова – он может сморозить глупость. Политбюро хотело бы получить объективный ответ, может ли партия рассчитывать на него? Имейте в виду, товарищ Гендин, на Пильняка, Замятина и Пришвина партия рассчитывать не может. На Демьяна Бедного не может. На Бабеля и Ясенского не может. Даже на хулиганов из РАППа мы не можем рассчитывать. Платонов умничает. Фадеев, Шолохов, Леонов еще молоды, Серафимович стар. Олеша пьет. Насчет Булгакова у Политбюро нет однозначного ответа. Подумайте над этим вопросом, товарищ Гендин…»

«…это было задание партии. Его нельзя было не выполнить. В любом случае начало операции «Булгаков» следует отнести именно к этому инструктирующему разговору, после которого Семен Григорьевич, закатав рукава, взялся за дело».

Далее, ради объективности, а может, для весомости, к странице был подколот отрывок из письма А. М. Горького, написанного Петробычу в 1931 году и посвященного нешуточному скандалу, разразившемуся в верхушке партии по поводу «Дней Турбиных».

«…хотел кончить длинное мое послание, но вот мне прислали фельетон Ходасевича[4] о пьесе Булгакова. Ходасевича я хорошо знаю: это – типичный декадент, человек физически и духовно дряхлый, но преисполненный мизантропией и злобой на всех людей. Он не может – не способен – быть другом или врагом кому или чему-нибудь, он «объективно» враждебен всему существующему в мире, от блохи до слона, человек для него – дурак, потому что живет и что-то делает. Но всюду, где можно сказать неприятное людям, он умеет делать это умно. И – на мой взгляд – он прав, когда говорит, что именно советская критика сочинила из «Братьев Турбиных» антисоветскую пьесу. Булгаков мне «не брат и не сват», защищать его я не имею ни малейшей охоты. Но – он талантливый литератор, а таких у нас – не очень много. Нет смысла делать из них «мучеников за идею». Врага надобно или уничтожить, или перевоспитать. В данном случае я за то, чтоб перевоспитать. Это – легко. Жалобы Булгакова сводятся к простому мотиву: жить нечем. Он зарабатывает, кажется, 200 р. в месяц. Он очень просил меня устроить ему свидание с Вами. Мне кажется, это было бы полезно не только для него лично, а вообще для литераторов-«союзников». Их необходимо вовлечь в общественную работу более глубоко. Это – моя забота, но одного меня мало для успеха, и у товарищей все еще нет твердого определенного отношения к литературе и, мне кажется, нет достаточно целой оценки ее культурного и политического значения. Ну – достаточно!

А. Пешков».

Внизу резолюция-приписка: «Если «союзник», то чей?..»

Этот вопрос окончательно вогнал меня в расплавленное состояние. Тут без всякой аналитики можно голову сломать.

К этим нескольким листочкам подклеились записи, сделанные рукой Понырева. Ага, вот и помета:

Из записок профессора И. Н. Понырева:

«…знавали ли вы Астахова, уважаемый Ванюша?

Клянусь бабушкой, у вас не было такого счастья.

Будьте покойны, это был громила! Как в прямом, так и в переносном смысле. Вообразите довольно упитанного юношу, на плечах у которого топорщится бурка, накинутая на скрипучую кожаную куртку, на груди алый бант, а на боку огромный револьвер. Личико юноши обрамлено черной бородой.

Мы познакомились во Владикавказе на диспуте, посвященном Пушкину, в 1920 году, спустя несколько месяцев после того, как красные вошли в город. Весь март и апрель я находился в горячечном состоянии – меня свалил тиф, и по этой причине я никак не мог в составе непобедимой Добровольческой армии, куда меня в качестве врача осенью девятнадцатого призвали в Киеве, – доблестно драпануть из Владикавказа.

Только в мае я пришел в себя и, в первый раз выбравшись с женой из дому, услышал за спиной – «вот этот печатался в белогвардейских газетах…»

Вечером Тася[5] окончательно добила меня. Прибежала в слезах. Только что, мол, слышала, как на базаре болтали, будто во Владикавказ приехала какая-то комиссия из Центра. Будут разыскивать скрывающихся белогвардейцев.

Она умоляла меня – «уедем отсюда…»

Куда я мог уехать, опираясь на палку?!»

«…День и ночь, сутки прочь. Вы не поверите, Ванюша, этот жуткий слух через несколько дней схлынул. Как оказалось, ЧК было не до недобитых городских белогвардейцев – комиссары были по горло заняты отловом вооруженных бандитов, засевших в горах и нападавших на отдельных красноармейцев и обозы, собиравшие дань по продразверстке.

Минула неделя, другая, и жизнь постепенно начала налаживаться. В конце мая мне крупно повезло – мой знакомый Слезкин пристроил меня в лито, то есть литературный отдел при местном ревкоме.

Юра был полон энтузиазма – подотдел искусств откроем!

– Это… что такое? – спросил я.

– Что?! – не понял тот.

– Да вот… подудел?

– Ах, нет. Под-отдел!

– Но почему «под?

Ответа не получил. Так я начал привыкать к таинственной советской символике. И знаете, уважаемый Ванюша, несмотря на «подудел», пошло-поехало! Заодно я взялся сочинять пьесы.

Сочинял о чем угодно – о парижских коммунарах, о борьбе с зеленым змеем, о людях, кого знал и любил и вскоре назвал Турбиными. Написал «юмореск» и комедию-буфф, но самый оглушительный успех принесла мне р-р-р-еволюционая пьеса о прогрессивной чеченской бедноте, побеждающей реакционных сыновей муллы.

К сожалению, лито денег не платил, театр тоже. В качестве гонорара нам выдавали постное масло и огурцы… Жили мы с женой в основном на ее золотую цепь – отрубали по куску и продавали. Она была витая, как веревка, чуть уже мизинца толщиной. Длинная – Тася два раза окручивала ее вокруг шеи, и она еще свисала. Помнится, еще камея была…

Вот на эту цепь мы и жили.

Жена покупала печенку на базаре, где-то брала мясорубку и делала паштет. Иногда мы ходили в подвальчик – подальше от театра, ели шашлыки, пили араку.

В местной газете меня уже начали называть «писателем», правда, в кавычках. И ровно через месяц лукавый попутал меня посетить литературный диспут».

«…обливаясь потом, в духоте, я сидел в первом ряду и слушал, как юноша в бурке и с револьвером на поясе, именующий себя Астаховым, рвал на Пушкине белые штаны.

Довольно пели вам луну и чайку!

Я вам спою чрезвычайку!

Докладчик стер Пушкина с лица земли. «Пушкин, – заявил этот ревнитель р-р-революционного искусства, – ярый продукт буржуазной культуры, ярый поклонник царского режима, крепостник со зверским оскалом эксплуататора».

Я поправил с места – возможно, со «звериным оскалом»?.. – на что оратор заявил:

– А-а, вы требуете дискуссий? Будут вам дискуссии! Что ж, прошу! – с вызовом закончил Астахов и, положив руку на кобуру, в которой покоился револьвер, предложил мне сменить его на сцене.

Делать было нечего, не отступать же…

Я попытался вкратце объяснить, что Пушкин ненавидел тиранию и любил русский народ (см. письма к Жуковскому: «Я презираю свое отечество, но не люблю, когда говорят об этом иностранцы»). Пушкин вдохновил декабристов на революционное выступление. Он не был практиком – что да, то да! – поэтому отсутствовал на баррикадах. Пушкин являлся теоретиком революции. Эксплуататоры всех мастей изо всех сил пытались затушевать революционную суть творчества Пушкина, его привязанность к народу.

К тому же творчество Пушкина божественно, лучезарно…

Пушкин – полубог, евангелист, интернационалист. Он перевоплощался во всех богов Олимпа: был и Вакх и Бахус.

В заключение я заявил, что на всем творчестве Пушкина лежит печать глубокой человечности, гуманности, отвращение к убийству, к насилию и лишению жизни человека человеком. Его кредо было «не убий»…

Здесь я поймал себя на мысли, что не таким уж кристально-чистым гуманистом являлся Пушкин, если ввязался в дуэль, но factum est factum.

Я подождал возражений. Их не было у нас.

Тогда не без пафоса закончил.

– Уважаемый критик ошибается и в классовом понимании эпохи. Пушкин жил в первой половине XIX века, когда в России преобладали феодальные отношения, так что скорее поэт является прогрессивным и революционным продуктом феодальной культуры, чем буржуазной. Но мы, уважаемый товарищ Астахов, затеяли эту дискуссию не для того, чтобы заниматься социальной историей, а для того, чтобы выяснить вопрос – найдется ли место Александру Сергеевичу в новом мире, заря которого так ярко зажглась на горизонте. Отвергая значение Пушкина, вы тем самым отвергаете весь огромный опыт российской словесности, а, как известно, партия большевиков провозгласила, что она не может построить светлое будущее без осмысления всего опыта, накопленного человечеством. (Пишу, как запомнил. – И. Н. Понырев.)»

Астахов подозрительно уставился на меня.

– Вы хотите сказать, что в первой половине прошлого века в России еще господствовали феодальные отношения и не было никаких буржуазных? Странная, если не сказать больше, позиция».

«…Пушкина я отстоял, но через неделю меня и моего приятеля Слезкина, крепко приложили в местной газете за «классово чуждые мысли».

Статья называлась «Покушение с негодными средствами».

«…Будьте благонадежны, Иван Николаевич, кое-что из этого пасквиля я запомнил на всю жизнь.

Заучил как цитаты из вынесенного мне приговора, зарубил на носу как последнее предупреждение, как лихорадочный блеск штыков, угрожавших мне смертью, если только я не успею покинуть вверенную штыкам территорию.

«Русская буржуазия, не сумев убедить рабочих языком оружия, вынуждена попытаться завоевать их оружием языка. Объективно такой попыткой использовать «легальные возможности» являются выступления гг. Булгакова и Беме[6] на диспуте о Пушкине.

Казалось бы, что общего с революцией у покойного поэта и у этих господ? Однако именно они и именно Пушкина как революционера и взялись защищать. Эти выступления, не прибавляя ничего к лаврам поэта, открывают только классовую природу защитников его революционности… Они вскрывают контрреволюционность этих защитников «революционности» Пушкина…»[7].

И еще, «я – «волк в овечьей шкуре», я – «господин». Я – «буржуазный подголосок». Я – «новобуржуазное отродье, брызжущее отравленной, но почему-то бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы».

Я – уже не завлито. И не завтео.

Я – безродный пес на чердаке».

«…Летом 1920 года Врангель высадился в Северной Таврии. Спустя месяц белые продвинулись до Днепра и во Владикавказе было объявлено военное положение.

Начались аресты».

«…Сижу скорчившись. Ночью позвонят – вздрагиваю.

Дальше так продолжаться не могло. Ночью собрал чемоданчик и майским утром через Баку – так надо было для запутывания следов – отправился в Тифлис.

Из Тифлиса в Батум, там ко мне присоединилась Тася. Или она нашла меня раньше, еще в Тифлисе?..

Не помню».

Глава 3

Из записок профессора И. Н. Понырева:

«…все началось, уважаемый Ванечка, с Батума и все закончилось «Батумом»!»

«…Прелюбопытнейший случай случился со мной летом 1939 года на вокзале провинциального Серпухова, на котором любой уважающий себя поезд стоит не более пяти минут.

Именно в Серпухове меня настигло известие о запрете пьесы – даже не запрете, а о невозможности увидеть ее на сцене!

Это был смертельный удар!

Это был нокк-аут!»

«…начиналось просто на загляденье. Весной 1938 года обо мне, униженном, раскритикованном и, казалось, вычеркнутом из «нарождавшейся там и сям славной социалистической жизни», вдруг вспомнили.

Причем сразу и все…

С чего бы это?!

В апреле ко мне неожиданно явился Николай Радлов[8]. Иллюстрировал книжку М. А. Булгакова «Рассказы» (Б-ка журн. «Смехач». Л., 1926). У Булгакова бывал и в 20-е гг.). Начал за здравие и угостил такой сентенцией, что ни вздохнуть, ни выдохнуть – «ты, Миша, конченый писатель… бывший писатель… всё у тебя в прошлом…»

Ну и так далее.

И вдруг предложение за упокой:

– Почему бы тебе не писать рассказики для «Крокодила», там обновленная редакция? Хочешь, я поговорю с Кольцовым?[9]

Это что-то новое. Какая-то новая манера воздействия на меня.

Я потребовал, чтобы гость никогда не упоминал моего имени при Кольцове.

Хватит!

Не тут-то было.

3 мая явился Ангарский[10] и с ходу предложил:

– Не согласитесь ли, уважаемый Михаил Афанасьевич, написать авантюрный советский роман? Массовый тираж. Переведу на все языки. Денег – тьма, валюта. Хотите, сейчас чек выпишу – авансом?

Я отказался, но, признаюсь, опешил.

Отговорился тем, что никогда не писал и не собирался писать стряпню навроде «Месс-Менд»[11].

К моему удивлению, эту дерзость Ангарский снес вполне спокойно. Я всегда уважал его за непоколебимое спокойствие и ясность литературного вкуса. С ним можно было соглашаться или не соглашаться, но он никогда не суетился, тем более не лебезил. По поводу Александра Грина, моего свихнувшегося на романтических фантазиях коллеги, он выразился в том смысле, что Грин не писатель. В статье, опубликованной в журнале «На посту», Николай Семенович более развернуто объяснил свою позицию: «Мы будем бороться с теми стародумами, которые в благоговейной позе, без достаточной критической оценки застыли перед гранитным монументом старой буржуазно-дворянской литературы».

Бог с ним, с Грином!..

Вернемся к баранам. В устах Ангарского предложение о написании авантюрного романа звучало, конечно, значительно весомей, чем предложение Радлова сотрудничать с «Крокодилом», но жа́ру, как ни странно, подбавил мой давний знакомый, Валька Катаев, успевший остепениться и лихо ввертеться в нынешнюю «социалистическую» литературу.

Мы встретились случайно и отправились пить газированную воду. По пути бывший товарищ по «Гудку» ни с того ни с сего предложил мне написать небольшой рассказик.

Он так и сказал – «рассказик» – и многозначительно добавил:

– …и вообще ссора затянулась! Пора возвращаться в «писательское лоно» с новой вещью.

Окончательно меня добили в Писательском клубе! Некий знакомый литератор подошел к нашему столику в ресторане не то чтобы танцующей, но вполне вертлявой походкой, и куртуазно поинтересовался – зачем, вы, Михаил Афанасьевич, нас забыли? Зачем пренебрегаете литературой?..

Я осторожно поинтересовался – кого это «от нас», на что получил виртуозный по ясности ответ:

– Вот, вот, обо всем этом и надо поговорить. Вчетвером – вы, Фадеев, Катаев и я. Сядем и все обсудим. Надо, чтобы вы вернулись к драматургии, а не прятались от общественности в Большом театре.

Я промолчал, так как в Большом я прятался – или скорее окопался – после того, как все мои пьесы сняли с репертуара и мне не на что стало жить. Пристроился сценаристом-либретистом.

Да и то по указанию с самого верха.

Этот разговор уже трудно было счесть за дружеский совет или намек. Это был целенаправленная атака, удачно завершить которую удалось моим «друзьям» из Московского художественного театра.

Они явились ко мне домой в сентябре 1938 года.

Пришли в одиннадцатом часу ночи и просидели до пяти утра.

Вначале им было убийственно трудно, ведь они явились с просьбой – «Михаил Афанасьич, уважаемый, горячо любимый, напишите для нас пьесу…».

Я едва сохранил присутствие духа. Я попытался доходчиво объяснить им, что они очень рискуют со своим предложением. Это смертельно опасная затея. В любом случае, мне это даром не пройдет. Я знаю все наперед – меня затравят окончательно. Они набросятся всей сворой. Критики, драматурги, журналисты. Доброжелатели. Я даже знаю, кто возглавит кампанию. Это очень опасная игра. Потом не выдержал и в сердцах выложил все, что думаю о МХАТе. Я припомнил все их хамства, все, что они сделали со мной. Я напомнил им о пренебрежении, о загубленных на корню постановках.

Да что там постановках. Я напомнил им о зарубленных спектаклях.

Потом прибавил, что все это в прошлом. Я забыл и простил. Но писать не буду.

Все это продолжалось не меньше двух часов, и, когда мы около часу ночи сели ужинать, Марков был черен и мрачен.

За ужином разговор перешел на общемхатовские темы. Все принялись дружно ругать Егорова, и настроение у всех поднялось.

Потом, сейчас не помню, кто – кажется, тот же Марков – вновь завернул к пьесе.

…МХАТ гибнет. Пьес нет. Театр живет старым репертуаром. Он умирает. Единственно, что может его спасти и возродить, это – современная замечательная пьеса. Знаете, как он выразился – им нужен «Бег» на современную тему, то есть в смысле значительности.

Клянусь дедушкой, ни больше, ни меньше!..

Затем Марков уточнил: «Бег – это самая любимая в театре пьеса». И, конечно, новую пьесу могу дать только я.

По-видимому, говорил искренне, а в конце как бы невзначай поинтересовался:

– Ты ведь хотел написать пьесу о Сталине?

Докопались-таки!..

Я в тот момент, Ванюша, готов был отрезать себе язык, однако виду не подал и равнодушно пожал плечами. Потом возразил – где материалы, документы? Как без них садиться за работу.

Они сразу, наперебой начали уверять, будто это совсем не трудно. Посыпались предложения – мол, Владимир Иванович (Немирович-Данченко) напишет письмо Иосифу Виссарионовичу с просьбой предоставить все необходимые материалы.

Я, признаюсь, дрогнул.

– Мне многое уже мерещится из этой пьесы. Хотя это очень трудно… Что касается Владимира Ивановича, никаких писем. Пока на столе нет пьесы, говорить и просить не о чем.

Они ушли в пять утра».

«…беда в том, уважаемый Ванюша, что, клянусь и бабушкой и дедушкой, замысел написать такую пьесу родился у меня еще в тридцатом году…

Что я говорю!!

Впервые мысль о том, чтобы создать что-нибудь сценичное о Сталине, осенила меня в мае 1925 года, когда я взял в руки праздничный номер «Огонька» – и остолбенел! Вместо привычного изображения Троцкого[12] на обложке в полный рост был изображен человек, с которым меня когда-то столкнула судьба. Хочешь верь – хочешь не верь, но мы встречались, Ванюша…

Два раза.

Инкогнито. Мы даже не познакомились, не назвались…

А тут портрет!!»

«…Я сначала глазам своим не поверил, а когда вполне осознал, что этот большевик с трубкой именно тот кавказец, который в 1920 году посоветовал мне «не делат глупостей, забыть об эмиграции, а потрудиться здесь, в родной стране», не кто иной, как Сталин, – меня буквально замкнуло.

Неплохо бы написать о нем пьесу! Пусть это будет пьеса о молодом революционере, об одном из тех, из которых после революции возникла новая интеллигенция. Я бы назвал ее железной. Она может и мебель таскать, и дрова колоть, и рентгеном заниматься. Ей дано сутки напролет учиться, учиться и учиться а также не дрогнувшей рукой взводить курок револьвера.

Эта мысль показалась мне чрезвычайно аппетитной. Я почему-то сразу уверился, что Сталин одобрит замысел, ведь меня всю жизнь не покидало чувство, что наш разговор еще не закончен. Я мечтал о новой встрече. Написав пьесу, я мог бы с гордостью заявить, что выполнил его просьбу, которую он когда-то высказал в Батуме. Так пусть он выполнит свою, и мне позволят спокойно жить и трудиться в Советской России.

Мне нестерпимо хотелось продолжить диалог со Сталиным. Я возлагал огромные надежды на этот будущий разговор, особенно после того, как вождь однажды поговорил со мной по телефону и предложил помощь».

«…Потом случился ошеломляющий успех «Дней Турбиных», несколько лет славы, и я почему-то возомнил, что теперь мне все по плечу, и незачем художнику обращаться с просьбами к властям.

Сами придут и выложат на блюдечке с золотой каемочкой…»

«…меня без конца донимали написанием этой пьесы.

Все советовали – пиши!

Даже Коля Эрдман, явившись в Москву из Калинина, где ему было назначено поселение, не поскупился на «протоиерейский» совет – Миша, да напиши ты им эту пьесу!

Не унывай!»

«…Я не смог совладать с соблазном, Ванюша!

Бог мне судья…

Даже весной тридцать восьмого я все еще питал надежды, и вместо того, чтобы заняться любимейшим делом на свете – обработкой и редактированием рукописи, лежавшей у меня в столе, в которой я, наученный горьким опытом, подводил итог диалогу с властью, – я клюнул на приманку. Мне вдруг захотелось ответить Сталину пьесой. Уверяю, пряная острота замысла была несомненна. Какой замечательный драматургический материал: пылкий юноша, революционно настроенный семинарист, и ректор семинарии, пожилой монах, умный, хитрый, с иезуитским складом ума старик. Ведь мой отец был доктором богословия, и таких «святых отцов» я знал не понаслышке. Среди них попадаются выдающиеся умницы».

«…помнится, Толстой где-то обронил, что человек глуп. Причем обронил дважды – «глуп человек. Глуп…»

Толстой был прав, Ванюша, – человек глуп, и с этим ничего не поделаешь.

Я предчувствовал, я знал – судьба готовит мне очередной подвох, но, клянусь бабушкой, у меня не было выбора. В этом замысле сошлось то, что справедливо было названо «былое и думы»! Я не мог отказаться от последней попытки напомнить о себе человеку, который охранял и стерег меня все эти годы. Кому я обязан всем – жизнью и смертью.

Ради того, чтобы увидеть свои пьесы на сцене… Ради того, чтобы увидеть «Мастера» напечатанным – хотя бы в отрывках!!! – я был готов на все. Это давало мне силы. Иначе бы я давным-давно махнул рукой…

Так поступил Коля Эрдман».

Глава 4

«…Итак, «Батум»!

Главным героем пьесы должен был стать молодой Сталин.

Год 1902-й, начало его подпольной работы. Стачка на каком-то задрипанном заводике, первый арест, унижения и побои, ссылка, побег из ссылки и возвращение на Кавказ, где он опять принялся за старое».

«…Извольте-с, я закончил пьесу за полгода. В июле тридцать девятого читал ее в Комитете по делам искусств, и почти в те же дни во МХАТе.

В театре пьесу встретили на «ура»! С одобрения вышестоящих органов, где шустрые мхатовцы успели провентилировать все вопросы, касавшиеся постановки «Батума», была организована ознакомительная поездка на Кавказ – в места, где начиналась революционная деятельность главного героя.

Наша творческая «бригада» – я с Леной, в другом купе режиссер Виленкин с Лесли, своей помощницей, – отправилась в Батум, роковой для меня город.

В Москве стояла страшная жара. Еще состав не успел тронуться, а все переоделись в пижамы. В нашем – «бригадирском» – купе Елена Сергеевна устроила «отъездной» банкет.

Чего только не было на маленьком столике! Пирожки, ананасы в коньяке, горка апельсинов из Торгсина…

Было весело. Пренебрегая суевериями, выпили за успех.

Я уже верил и не верил в возможность счастья, однако по-прежнему сидел возле окна и молча разглядывал мелькавшие за окном пейзажи.

Позади остались пригороды Москвы. Скоро поезд промчался мимо Подольска, где в былые дни в вокзальном ресторане отметился каждый уважающий себя русский писатель – начиная со Льва Толстого и Чехова и кончая Горьким в компании с Буниным, Андреевым и Куприным, устраивавшими здесь недельные загулы.

Наверное, было весело…

Через полчаса за окном промелькнула речка Лопасня – чеховские места, – справа, за кромкой леса, геодезическая вышка.

…Платформа «Луч».

Оригинальное название. Интересно, что можно осветить с железнодорожной платформы? Не иначе путь к коммунизму… Низкорослые пригороды Серпухова и через несколько минут на удивление громадный и солидный вокзал…

Еще несколько минут – и можно отвлечься до Тулы…

Здесь меня и настигла судьба.

Какая-то женщина вбежала в вагон и крикнула в коридоре:

– Булгахтеру телеграмма!

Пассажиры засмеялись, а у меня, по увереньям Лены, лицо сделалось серым.

Клянусь дедушкой, это было как удар грома.

Это был выбор судьбы!

Это было озарение, – возможно, единственный дар, которым человека награждают при рождении. Другое дело, что в такой миг можно увидеть?

– Это не булгахтеру, – с трудом вымолвил я. – Это Булгакову!

Женщина вошла в наше купе и торжественно вручила мне телеграмму. В проем заглядывали любопытные лица.

Я прочитал вслух.

– «Надобность поездке отпала возвращайтесь Москву = Калишьян»[13], – и для убедительности помахал телеграммой.

После минутной растерянности Лена заявила.

– Этого не может быть! Мы едем дальше!! Просто отдыхать!!! Нас ждет Батум!..

Виленкин оказался более толковым парнем – он сразу смекнул, что никакого «дальше» не будет и торопливо принялся выкидывать свои вещи в вагонное окно. Из вагона он выскочил, когда поезд тронулся».

«…Все было кончено, уважаемый Иван Николаевич. Вот что запомнилось – вытянутые физиономии Виленкина и его спутницы. Они никак не могли поверить, что можно не поверить такой телеграмме!..»

«…из Тулы мы вернулись на машине. Я не хотел подвергать опасности любимую женщину».

«…Казнь состоялась. Приговор был приведен в исполнение самым неожиданным способом на свете – по телеграфу! Так случается, уважаемый Ваня. Милость падишаха осуществляется порой не без дьявольского лукавства.

Не без потаенной ухмылки!..»

«…в Москве разгорался скандал.

Мне звонили из МХАТа. Ко мне примчался Сахновский, на тот момент заведующий литчастью театра. Он говорил быстро, напористо, не без состраданья – «этого невозможно было предвидеть…», «…театр по-прежнему относится к моей пьесе как к выдающемуся произведению, воспевающему… (он не уточнил, что воспевающему), «…театр выполнит все обязательства по договору – и денежные, и материальные, позаботится о перемене квартиры (что было сделано).

Но главное – «наверху – он ткнул пальцем в потолок – одобрили решение автора перебросить мост и наладить отношение к себе…»

Далее я не слушал. Сахновский даже не заметил, как обвинил меня в пресмыкательстве.

Это был неожиданный, но подспудно ожидаемый итог.

Бог с ним, с Сахновским! Главное – не терять достоинства. Я писал пьесу вовсе не для «перебрасывания мостов». Я хотел напомнить главному герою о нашей встрече в Батуме, о его словах насчет «нужности» литературной работы для грузчиков в батумском порту, которые, как оказалось, вовсе не нуждались в потугах «попутчика», «волка в овечьей шкуре» и «буржуазного подголоска» Булгакова».

* * *

«…измучила бессонница.

Я лежал на спине и мысленно, вглядываясь в потолок, вспоминал Батум.

Я узрел Михайловскую улицу, бамбуковые галереи гостиницы «Франция», куда нам с Тасей доступа не было, бархатную мебель духанов, где подавалось ни с чем не сравнимое «кипиани» в толстых бутылках с красно-золотыми этикетками, которыми я любовался издали. После расставания с Тасей, которую мне пришлось отправить в Киев, я питался тыквенными семечками, которые отсыпала мне старая аджарка в чувяках, сидевшая под древней смоковницей.

Это было давным-давно.

Это была сказка, в которую обращается всякое нелепое и невероятное воспоминание, не имеющее права возродиться, тем более застрять в мозгу.

Я пытался избавиться от воспаления в голове, но приключение с пьесой вгоняло меня в умственный жар.

Скоро схлынула горечь. Тогда же пришло ясное осознание, что дни мои сочтены. Это было страшно, но и любопытно, ведь не мог же он не вспомнить тот угасающий августовский день, морской берег, покрытый крупной и оттого еще более запоминающейся галькой, мои босые ноги.

Я-то, уважаемый Ванюша, его ноги на всю жизнь запомнил…

Невдалеке рисовался обветшавший причал и возле него потрепанное и грязное донельзя судно под турецким флагом. Я уже почти договорился с капитаном – он готов был взять меня на борт и «по возможности» доставить в Стамбул. Что значит, по возможности, он не уточнил – вероятно, кормить меня на борту этой пропахшей рыбой лохани никто не собирался, так что если я сумею поголодать до турецких берегов, значит, мне повезло.

Я уже было собрался ударить по рукам с этим пиратом из анатолийских греков, но он заявил – дэнги вперед, уважаемый.

Под этим лозунгом я, Ванюша, отправился добывать «дэнги». Это была безнадежная затея. Все, что могли, мы уже продали, на оставшиеся от продажи чемодана миллионы – нашей единственной ценности – я отправил Тасю в Киев к матери.

В Киеве ее откормят, будьте благонадежны. Я еще не встречал человека, которого не смогли бы откормить в Киеве.

В поисках дэнег я отправился бродить по берегу.

Когда устал, прилег. Испытав приступ отчаяния, решил искупаться. Меня манила мысль, может, ныряя, я смогу отыскать сундук с сокровищами.

Мало ли?..

Ну а если не повезет – прощай, белый свет. Больше ты никогда не увидишь незадачливого медика, несостоявшегося литератора, без вины виноватого белогвардейца – не знаю, какое еще определение из груды буржуазного дерьма можно было бы вписать в протокол, в котором будет запечатлен отчет о моей преждевременной кончине.

Не велика потеря…

Удивительно, но в те минуты меня занимал вполне идиотский вопрос – снимать ли ботинки, еще вполне надежные и целые, с толстоватой подошвой – или ухнуть в Черное море прямо в обуви. Глядишь, ботинки быстрее утянут на дно. К тому же с их помощью у меня появится время осмотреться, перевернуть несколько камней – может, под одним из них отыщется жемчужное ожерелье, перстень с алмазом или горсть серебряных рублей.

Если не повезет, намокшие ботинки удержат меня на дне, и мне откроется…

Ты сам знаешь, Иван, что открывается в таких случаях… В тот момент меня очень беспокоила непрезентабельность моего последнего наряда. Если прибавить, что перед небесным судом придется стоять на босу ногу, мне стало совсем не по себе. Сам посуди, друг мой, стыдно предстать перед небесным коллегиумом в таком рванье».

«…Он подошел неслышно, как смерть. Присел рядом. Ему было около тридцати, лицо рябое, видно, в детстве его пометила оспа.

Он, вероятно, тоже пришел окунуться.

Или помешать мне…

Не могу сказать наверняка. Я писатель мистический, однако в тот момент ничего, кроме досады, не почувствовал. Когда же он неожиданно обратился ко мне – решил искупаться, товарищ? – я почувствовал отчаяние.

От этих большевиков негде было спрятаться! Они сумели и в Батуме, на самом краю земли, настичь меня. Этот краснокавказец появился возле меня в самый захватывающий момент в моей жизни!

Что ему надо?

Для чего он здесь появился?

Неужели только ради того, чтобы составить протокол, подтверждающий, будто некто Булгаков, белый офицер и монархист, произвел на берегу предсказанное Марксом самоубийство посредством утопления себя в море, чем доказал нежизнеспособность контрреволюционных идей и крах Белого движения? Следовательно, еще одного классового врага можно списать в архив.

Дата, подпись…»

«…место здесь неудобное, – проинформировал меня сосед.

Он остановился метрах в трех. Стоя, снял вполне приличные мягкие сапоги и без раздумий принялся развязывать веревочку на кальсонах. Я еще тогда обратил внимание, что второй и третий палец на его правой ноге срослись. Мне, медику, не надо было объяснять значение этого мелкого уродства. В народе его именуют «копытом дьявола». Мне стало грустно – по иронии судьбы последним человеком на земле оказался большевик, да еще отмеченный дьявольской печатью на ноге.

Если это не мистика, что это, уважаемый Ванюша?»

«… – Вон там, – незнакомец кивком указал вправо, – и галка мелче, и берег положе.

Он дал мне совет с шибающим кавказским акцентом, преследовавшим меня во Владикавказе, в Тифлисе, и здесь, в Батуме. Собственно, акцент привлек меня только потому, что, взвесив шансы, я решил, что у присоседившегося «товарища» денег с собой нет и грабить его не имеет смысла.

Между тем «товарищ» продолжал делиться опытом.

– …всегда любил море. Даже в начале борбы. К сожалэнию, времени тогда тоже било маловато. Окунешься и снова за дэло…

– За дело мирового пролетариата? – уточнил я.

– Зачем пролетариата? За дэло всех униженных и оскорбленных.

Я не выдержал.

– И за меня тоже? Из всех униженных и оскорбленных на сегодняшний день я самый униженный и оскорбленный…

Тут до меня дошло, чью фразу употребил грузин.

Оказывается, он почитывал Достоевского?.. Выходит, не из простых, из важных.

Молод?

Это пустяки. Во Владикавказе среди важных я и не таких молокососов видал. Один Астахов чего стоит.

Рыжеватый грузин присел рядом, достал трубку, набил ее табаком и закурил.

Я крупно сглотнул.

Он протянул мне кисет и заявил.

– Бумаги нет.

– Ничего, – ответил я. – Раздобуду клочок. Помирать, так с музыкой.

Я достал из кармана обрывок местной коммунистической газеты, который носил с собой в надежде стрельнуть табачку.

Сосед затянулся.

– Из бывших? Или сознательный контрреволюционер?..

– Никакой я не контрреволюционер! Из бывших – да! Окончил медицинский факультет университета. У белых служил врачом… – я жадно затянулся. – Теперь вот прикидываю, как бы мне свалить с вашей Совдепии, иначе кокнут меня здесь. Как пить дать кокнут.

– Что, уважаемый, руки по локот в крови?

– Боже упаси! Я же сказал – врач. Перевязки делал, руки, ноги приходилось пилить, но чтобы пускать кровь, Боже упаси!..

Тут я вспомнил о полковнике Лещенко и загрустил.

– Так зачем же уезжать? – удивился сосед. – Разве тебе, уважаемый, здес работы не найдется? Руки-ноги пилит…

– Ага, найдется, – усмехнулся я. – Как бы голову не отпилили.

– Зачем голову, если не виноват. Я смотрю, больших капиталов ты не нажил – сидишь, смотришь на турецкий пароход, прикидываешь, где дэнги раздобыть. Вот меня решил ограбить. Только у меня, уважаемый, дэнег тоже нет. Ни золота, ни серебра. Так что сейчас мы с тобой истинные пролетарии, только я сознательный, а ты несознательный.

Я уже совсем было собрался попрощаться, да черт меня дернул съязвить:

– Не такой уж я несознательный. Будьте благонадежны, что повидал, сумею рассказать.

Сосед удивился:

– Как это?

– Книгу напишу, как сознательные становились несознательными и наоборот, и что из этого вышло.

– Э-э, так ты писатель, – удивился грузин. – Книг пишешь?

Я замялся.

– Хотел написать, когда сотрудничал в лито во Владикавказе. Там и пьесы мои ставили о том, как ломаются мысли, как теряешь рассудок, как ищешь ответ, зачем это все со мной?

– Это хорошие мисли, – одобрил незнакомец и ткнул в меня трубкой. – Продуктивнии. Только кому они там нужны?

Он махнул рукой в сторону юго-запада, потом добавил:

– Там не нужны. Здесь нужны.

– Мои мысли вам не подойдут.

– Откуда знаешь? Если есть желание, почему не писат здес. Толко не надо твоего контрреволюционного «ага». Я серьезно говорю. Вижу, мается человек, а место неудобное выбрал. Я ему советую – отойди подальше, там топиться удобнее, а он, оказывается, литэратор.

– Я не литэратор, – возразил я.

– Станешь! – заверил сосед. – Но только здесь. Там, – опять тычок трубкой в сторону парохода, – там не станешь. Там дэнги нужны, а у тебя дэнег нет. И у меня нет. И у грузчиков, – он указал на полуголых босяков, таскавших мешки на турецкий пароход, – нет. Разве они не люди, разве им не нужны книги? Подумай, дорогой. И не спеши, я тебе как брат говорю.

Он зашел в море. У доброхотов, даже самых большевистских, почему-то никогда не бывает денег. Советов сколько угодно, а вот со средствами туго.

Он искупался, вышел на берег, натянул кальсоны, сапоги, брюки, рубашку, основательно заправил ее в брюки и, не попрощавшись, отправился в сторону порта.

Я остался лежать на обточенных соленой водой голышах как мертвый. От голода ослабел совсем. С утра начиная до поздней ночи болела голова.

И вот ночь на море.

Я не вижу его, только слышу, как оно гудит.

Прихлынет и отхлынет. И шипит опоздавшая волна. Вдруг из-за темного мыса – трехъярусные огни.

«Полацкий» идет на Золотой Рог»[14].

«…Довольно! Пусть светит Золотой Рог. Я не доберусь до него. Запас сил имеет предел. Их больше нет.

Я голоден, я сломлен! В мозгу у меня нет крови.

Я слаб и боязлив. Но здесь я больше не останусь.

Раз так… значит… значит… домой. По морю. Потом в теплушке. Не хватит денег – пешком. Но домой.

Жизнь погублена. Домой!.. В Москву! В Москву!!

…В Москву!!!

Прощай, Цихидзири. Прощай, Махинджаури. Прощай, Зеленый Мыс!»

«…так с головой я нырнул в катастрофу».

* * *

«…потом мне рассказывали, будто, по словам Немировича-Данченко, обратившегося к Сталину за разъяснениями, вождь заверил Владимира Ивановича, что считает «Батум» очень хорошей пьесой, но к постановке она не годится. «Нельзя такое лицо, как И. В. Сталин, – заявил И. В. Сталин, – делать романтическим героем. Нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова».

Глава 5

За разъяснениями я обратился к Рылееву.

Лукич выслушал меня и после короткого раздумья заявил:

– Послушай, дружище, вряд ли, соблюдая хронологическую точность и скрупулезно воспроизводя уже известные детали, можно написать хороший роман. А нам нужен хороший роман, в котором должно высвечиваться время, а не даты, правда, а не истина, не так ли?..

– Кому это нам? – поинтересовался я.

– Тебе, мне, окружающим… – Рылеев неопределенно очертил рукой широкий круг, в который при желании можно было включить всех, кому дорога правда.

С этим бесспорным тезисом меня однажды познакомил мой прежний куратор Трущев Николай Михайлович. Он сослался на того же Толстого, утверждавшего, истина – это что-то чужое, холодное. Она пришла от немцев, значит, истиной можно поступиться. А вот правда – это что-то свое, родное, теплое, что необходимо защищать, не щадя жизни. Стоит только нащупать ее в душе, и тебе откроется дорога в рай. Бог, как говорится, не в силе, а в правде.

В этом, конечно, было зерно истины – или правды? – однако я уже не был тем доперестроечным простаком, чтобы безраздельно доверять чужому мнению. Как, например, расценивать выражение «истинная правда»?

Подтверждает ли оно Толстого?

Впрочем, вернемся к Трущеву. Верхним пределом человеческих возможностей, по его мнению, является отыскание согласия между этими метафизическими понятиями, хранящимися в душе. Только очень немногие святые сумели добраться до этой границы.

Рылеев, по-видимому, придерживался той же точки зрения. Он выразился в том смысле, что никакие воспоминания, тем более роман о Булгакове, немыслимы без обращения к биографии Петробыча, который «тоже начудил немало».

Он закурил, потом положил папиросу в толстенную, под хрусталь, стеклянную пепельницу.

– В любом случае, соавтор, тебе не избежать обращения к биографическим подробностям. Я ни в коем случае не призываю скатываться в банально-сравнительное жизнеописание двух исторических персонажей, но рекомендую придерживаться проверенной временем установки – судьба каждого из них является как бы своеобразным зеркалом, в котором многомерно отразился не только его визави, но и правда эпохи.

Я не смог сдержать ухмылку.

Он рекомендует!..

Рылеев подчеркнул.

– Как, по какой причине Сталин и Булгаков оказались на одной исторической оси, какая сила поставила их лицом друг к другу, сказать не могу. Документы об этом умалчивают.

Так бывает, дружище.

Историческое местоположение выпало нашим героям как данность, в котором надо было не только существовать, но и действовать.

Но прежде всего выжить!

То есть не только не уйти в небытие по чужой воле, но, как бы ни было тяжело, любой ценой оставаться на сцене и до конца отыграть свою роль!

Это тяжкий жребий, приятель. Не каждому по плечу.

Что касается подробностей?..

Юрий Лукич сделал паузу, затем, будто мысленно заглянув в историческое зазеркалье, продолжил:

– Вкратце события начала 20-х годов, их общий фон, сводятся к тому, что весной двадцать первого – как раз когда Булгаков едва унес ноги из Владикавказа – Сталин едва не отдал Богу душу.

Глядя в мои изумленные глаза, веско добавил:

– Именно так, ни больше ни меньше.

Рылеев дал мне время переварить сказанное.

– В марте у Петробыча случился приступ перитонита. С этой хворью тогда шутки были плохи, ведь антибиотиков не существовало. Операцию делали в знаменитой Солдатенковской больнице. Операция была очень тяжелая – помимо удаления аппендикса пришлось сделать широкую резекцию слепой кишки, и никто из врачей не ручался за исход.

Каким образом Сталин выжил, наука умалчивает.

После сытной затяжки Рылеев продолжил:

– По свидетельству лечащего врача, Ленин по два раза на день, утром и вечером, звонил по прямому проводу. Причем Предсовнаркома не просто справлялся о здоровье «чудесного грузина», но и требовал от Розанова самого тщательного и обстоятельного доклада о состоянии пациента и принятых мерах.

Рылеев еще раз глубоко затянулся.

– Ленина очень беспокоило состояние здоровья Петробыча, прирученного им еще в пору начала революционной деятельности. Понятно почему?

Я отрицательно покачал головой.

– После Кронштадтского мятежа, после X съезда РКП(б), взявшего курс на новую экономическую политику, и нарастания давления Троцкого на верховные органы партии, жизнь Сталина и связанный с этим расклад сил в Политбюро приобретал существенное политическое значение. По этой причине Ильич решительно поддержал Розанова, запретившего пациенту браться за работу до тех пор, пока больной, сумевший выкарабкаться с того света, не восстановит силы. Именно Ленин решительно настоял на отпуске, который должен был незамедлительно предоставлен члену правительства и секретарю ЦК.

В июне двадцать первого Петробыча отправили в Нальчик на долечивание, но как всегда бывает в реальных историко-революционных сюжетах, один из его лучших друзей Серго Орджоникидзе, несмотря на строжайший запрет Ильича, вытащил еще не оправившегося после болезни Сталина из Нальчика в Тифлис, где только что установилась советская власть и нерешенных вопросов было хоть пруд пруди. Особенно возмущали товарища Серго происки местных коммунистов, настаивавших на реальном и полном суверенитете присоединенной к РСФСР республики.

С подачи Серго Сталин должен был дать им достойный отпор.

Дальше изложу тезисно. Можешь не записывать, у меня есть материалы на эту тему… Поищи в переданных тебе папках.

«…как утверждают историки, Петробыча уже тогда трудно было переспорить, и Ленин, ценивший волчью хватку своего ближайшего помощника, его умение «нажимать», нередко именно Сталина выпускал против Троцкого. Хотя еще в двадцатом наш «чудесный грузин» отправился на поклон к Льву Давыдычу – да-да, именно так! – и попытался убедить «демона революции» не забывать о нем при будущем распределении должностей в Политбюро и Совнаркоме.

Когда неизбежное случится…»

«…До 1924 года Троцкий однозначно считался в партии преемником Ленина. Его авторитет никем не оспаривался, разве что Лениным, однако к 1924 году Ильич был уже не тот. Основателю партии, выдающемуся полемисту и бескомпромиссному революционеру день ото дня становилось хуже. После третьего удара он вовсе отошел от дел, лечился в Горках и подумывал о яде, с помощью которого надеялся избежать мучительной кончины. Понятно, что его ближайшим сподвижникам волей-неволей приходилось задумываться о своем будущем, так что такого рода пасы в сторону Троцкого делал не только «пламенный колхидец», но также «верный ученик» Зиновьев, «старый боец» Каменев и другие члены Политбюро, кроме разве что неунывахи Бухарина.

Этот был чудак из чудаков. Ему все было как с гуся вода. Он мог, например, явившись на заседание Политбюро, позволить себе встать на диване вверх ногами и простоять так минуту-другую.

Для восстановления «тонуса», как любил выражаться Коля-балаболка… Ведь, по существу, он был недоучкой и верхоглядом, а у нас в России, как нигде в мире, эти звания ценятся чрезвычайно высоко…»[15]

«…Что касается Зиновьева и Каменева, Троцкий отнесся к их просьбам уклончиво, чего не скажешь о Сталине, в отношении которого Троцкий сразу выказал крайнюю неуступчивость. На излучаемые «чудесным грузином» намеки Лев Давыдыч ответил, что в будущем составе правительства он на него «не рассчитывает». Тем самым наиумнейший, наихитрейший, наигордейший Лев Давыдыч сам натравил на себя «дикого горца».

Так что жаловаться некому.

Тем более писать пасквили!..»

«…Когда в Москве узнали об инициативе Серго, Ленин разбушевался. Мысль о том, что кто-то рискнул наплевать на его прямое указание, привела основателя партии в ярость. 4 июля 1921 года на Кавказ была отправлена правительственная телеграмма: «Удивлен, что отрываете Сталина от отдыха. Сталину надо бы отдохнуть еще 4–6 недель. Возьмите письменное заключение хороших врачей…»

17 и 25 августа на Кавказ были посланы еще две телеграммы с требованием объяснить, на каком основании товарищ Серго посмел оторвать Сталина от отдыха и излечения. Орджоникидзе и Сталин, сговорившись, ответили, что в Тифлисе Петробыч оказался проездом на пути в Батум, куда по рекомендации врачей отправился принимать морские ванны».

«…По версии Семена Григорьевича Гендина, именно в Батуме Сталин и Булгаков встретились в первый раз.

Для подтверждения этого факта на Лубянку был вызван Понырев, где его подвергли усиленному допросу, однако добиться от Бездомного вразумительного ответа не удалось.

Бывший поэт утверждал – даже божился! – что все, что он внес в свои воспоминания о встречах с Булгаковым, не более чем художественный вымысел. Якобы в первое весеннее полнолуние его неодолимо тянет на Патриаршие пруды, где он, присев на известную скамейку и, «разинув рот, наблюдает за волшебницей-луной». Понырев утверждал, что в такие моменты на него нисходит что-то похожее на головокружение и его нестерпимо тянет сочинять всякого рода отсебятину, которая якобы не имеет никакого отношения к интересующему нас вопросу и к которой, по словам того же Понырева, следует относиться снисходительно.

В таком странном заявлении не было ничего удивительного, ведь Михаил Афанасьевич был опытный человек и умел скрывать смертельно опасные для здоровья факты, чему, по-видимому, научил и своего протеже.

Булгаков вообще старался поменьше распространяться о том, что было связано с кавказскими приключениями, пережитыми в те окаянные дни. Например, Булгаков никогда и ни в одном документе не упоминал, что после Октябрьской революции служил врачом.

До – пожалуйста!

В протоколе допроса в 1926 году он собственной рукой зафиксировал, «с 1914 года до Февральской революции студент медфака, затем – врач».

И точка!»

«…Михаил Афанасьевич, дружище, был не так прост, как кажется. Можешь поинтересоваться у Бориса Этингофа. Гендин лично допрашивал его, протокол должен сохраниться в переданных тебе материалах. Там много интересного…

У Булгакова была своя мораль, свой, я бы сказал, взгляд на мир и его устройство. Михаил Афанасьевич сумел обобщить опыт быстротекущей жизни, что и тебе советую. Он порой был расчетлив до цинизма, и его можно понять – «господин де Булгаков» на собственной шкуре испытал, каких усилий стоило белогвардейскому офицеру выжить в толпе взбудораженных перспективой мировой революции энтузиастов».

«…Не надо мыслить о творческом пути Булгакова как о чем-то исключительном для тех непростых лет. Тогда в тиши кабинетов на Лубянке и на Новой площади разрабатывалось много подобных операций, например «Михаил Шолохов», имевшей, к счастью, счастливый конец. Или «Борис Пастернак», завершившейся, правда, не так, как рассчитывали в Кремле, но тем не менее тоже вполне удачно для автора. Другие разработки заканчивались хуже, а то и совсем скверно. Так, например, случилось с Осипом Мандельштамом или Артемом Веселым, чье творчество, на мой взгляд, мало чем уступает такой глыбине, как Шолохов.

Или оперативные мероприятия проводимые в отношении Бориса Пильняка. Желательно отметить в романе, что его трагическая судьба имела непосредственное отношение к Булгакову. Борис Андреевич был известный хам и никогда не обращал внимания на мелкоту типа Булгакова, «слизнувшего случайный успех на обывательском интересе к погонам и прочей белогвардейской ерундистике». Пильняка, например, на дух не переносил Есенин. В свою очередь, Михаил Афанасьевич после нескольких стычек с Есениным резко отрицательно отзывался о «крестьянине, записавшемся в поэты», но это к делу не относится…»

«…что касается коммунизма, это было стихийное умопомешательство эпохи.

Это была заветная мечта целого поколения!

Это была моя мечта!!

Я сросся с ней, но мне повезло – я вовремя познакомился с булгаковскими текстами. Мне хватило булгаковской сметки не раствориться даже в самом величественном и захватывающем «изме», тем более не поддаваться сиюминутным, пронырливым и наглым «стям»!

Новая мораль, которой придерживался Булгаков, пришлась мне по вкусу. Он призывал – не срывайся, не падай, не ползи. И помни самое главное, ты – это ты! Михаил Афанасьевич настаивал – никогда не теряй достоинства, и, если вам вместо лиц будут показывать свиные рыла, если будут уверять, это реклама, всего лишь реклама, твердо повторяй – свиные рыла! Благодаря своевременному прочтению «господина де Булгаков» мне удалось сохранить руки чистыми, а это, дружище, немало.

Ой, как немало!..»

Он продемонстрировал мне свои узкие, налившиеся старческой желтизной, но вполне человеческие кисти, о которых с такой теплотой отзывался Дзержинский.

Затем ветеран довел свою мысль до жизнеутверждающего финала.

– Чего и тебе желаю, – посоветовал он. – В любом случае решение заняться литературной деятельностью, одолевшее Булгакова во Владикавказе, и тем более в Москве, было вызвано не столько юношескими фантазиями, сколько имело вполне практический расчет – поскорее забыть о врачебной деятельности.

Лично я всегда придерживался этой версии…»

Юрий Лукич подытожил.

– Жизнь «господина де Булгаков» буквально напичкана всякого рода пробелами и нестыковками, на чем Гендин Семен Григорьевич сумел ловко подсечь его в начале тридцатых годов. Кстати, поищи в материалах – там должен сохраниться отчет о его второй встрече со Сталиным. Насколько мне известно, с той поры они больше никогда не встречались.

Особый колорит этому факту придал жуткий мороз, который сковал Москву в ноябре 1921 года.

* * *

Вернувшись домой, я долго сидел перед компьютером.

Голова гудела от истории.

Воспоминания, то бишь роман, распухали как снежный ком. Сюда, как на мед, слетались герои, которых ранее в помине не было. Хронологические рамки раздвигались за всякие разумные пределы, в текст навязчиво стучался нелепый медицинский подтекст и, что еще хуже, сомнительные «нестыковки» и «пробелы», о которых упоминал Рылеев.

Судя по исповедальным откровениям свалившегося мне на голову ветерана, эти домыслы следовало перевести в ранг «открытий», для чего он даже придумал «версию», которой мне рекомендовалось придерживаться.

Беда с этими отставниками от НКВД!

Им даже на пенсии трудно прожить без «версий»!..

* * *

Из записок профессора И. Н. Понырева:

«…вторая наша встреча, уважаемый Ванюша, пришлась на зиму двадцать первого года, когда мы с Тасей доходили в Москве от голода.

Клянусь бабушкой, это были ужасные дни и, если бы не Надежда Константиновна, нам с женой пришлось бы ночевать на вокзалах.

– Какая Надежда Константиновна? – поинтересовался я.

– Крупская, Иван Николаевич. Кру-пск-ая…

Заметив, как у меня вытянулось лицо, Михаил Афанасьевич, улыбнувшись, добавил:

– Она тогда заведовала Главполитпросветом и одновременно числилась главным редактором газеты «Рабочий», куда с Божьей помощью мне удалось устроиться литобработчиком…»

* * *

«…приехал в Москву в конце сентября 1921 года. Самый переезд не составил особых затруднений, потому что все мое имущество помещалось в ручном чемоданчике.

Компактней не бывает.

Кроме того, на плечах у меня был бараний полушубок. Я называл его охабень, так как сшит он был мехом наружу. Не стану описывать его, чтобы не возбуждать у вас, Ванечка, чувство отвращения, которое до сих пор терзает меня при воспоминании об этой лохматой дряни. Достаточно сказать, что при первом же выходе на Тверскую я шесть раз слышал за своими плечами восхищенный шепот:

– Вот это полушубочек!

Два дня я ходил по Москве и, представьте, нашел место. Оно не было особенно блестящим, но и не хуже других.

Лито как лито. Здесь также давали крупу и также жалованье за август платили в декабре. И я начал служить. И вот тут в безобразнейшей наготе предо мной встал вопрос… о комнате.

Как ни крути, товарищ Бездомный, человеку нужна комната.

Без комнаты человек жить не может.

Мой полушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не мог заменить комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал. Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалось неприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане.

Где мне только не приходилось ночевать в те окаянные дни. В ноябре, помнится, я рискнул провести ночь на Пречистенском бульваре.

Он очень красив, этот бульвар, но в ноябре провести на нем больше одной ночи нельзя. Каждый, кто желает, может лично убедиться в этом – по точным сведениям науки на бульваре в конце осени случается даже не 18 градусов, а 271, – и все они ниже нуля. А для того, чтобы прекратить мою литературно-пролетарскую жизнь, достаточно гораздо меньшего количества этих градусов».

«…дотерпеть мне удалось только до полуночи, потом нервы не выдержали – я поднялся и начал прохаживаться по аллее.

Ночь выдалась светлая – небо безоблачное, луна в три четверти, белейший снег…

В тот момент, когда я развернулся и пошел в сторону Арбата, со стороны памятника Гоголю на бульваре показались двое.

Они двигались прямо на меня.

В первый момент я решил, что нарвался на грабителей, и для начала прикинул – не пора ли дать стрекача? Только драный полушубок мехом наружу, светившийся на плечах одного из незнакомцев, придавил дурную мысль.

Привлекшая мое внимание косматая дрянь приходилась родной сестрой моему охабню. Только ополоумевший бандит мог выйти на дело в таком приметном наряде. Правда, были и отличия – например, на моем охабне не было пуговиц. Он не застегивался, просто полы накладывались одна на другую и поддерживать их следовала длиннющими рукавами.

А у его собрата были пуговицы – крупные и к тому же деревянные.

Заметив меня, незнакомец невольно притормозил.

Вам не дано вообразить, уважаемый Ванюша, что испытал неприкаянный, замерзший до отсутствия чувств, литератор, когда в приблизившемся незнакомце разглядел встреченного в Батуме кавказца, призывавшего его к служению грузчикам, прачкам, посудомойкам и прочим пролетариям. О крестьянах я не говорю, так как крестьяне – вы, Ванюша, кажется, сам из крестьян? – тогда были поголовно неграмотны.

Он встретил меня уже подзабытым.

– Вах-вах, кого я вижу!

Сопровождавший его бравый громила в сапогах, наряженный в добротное стеганое пальто и казачью папаху, тут же сунул руку в карман, однако владелец полушубка жестом остановил его.

Я скромно потупил глаза, потом рискнул и поздоровался.

Поинтересовался здоровьем.

Он ответил, что морские ванны пошли ему на пользу.

– …впрочем, как и вам тоже. На днях товарищи доложили, будто в Москве появилась выдающаяся доха, которая могла бы дат сто очков вперед моему полушубку. Я не поверил, ведь этот полушубок, валенки, а также шапку, я вывез из Енисейска, когда возвращался из ссылки в семнадцатом году. Неужели в Батуме тоже шьют такую шикарную меховую одежду?

– Нет, эту доху я раздобыл в Киеве.

– На улицах не смеются?

– Смеяться не смеются, но оглядываться оглядываются.

– Это не беда. Те, кто сегодня смеется или оглядывается, скоро перестанут. Привыкнут! Мы, большевики, отучим их смеяться… Тем более оглядываться.

Должен признать, его русская речь заметно поправилась. Видно, Москва даже у самых национальных большевиков способна отбить местный акцент. Здесь воленс-неволенс заговоришь на самодержавном наречии.

Незнакомец не без большевистского юмора поинтересовался.

– Помню, вы отчаянно желали списать ваши прошлые контрреволюционные грешки на морскую стихию. Типер решили побороться с морозом?

Стараясь попасть зубом на зуб, я напомнил:

– Не вы ли советовали попробовать создать что-либо стоящее для грузчиков? Вот я, рассчитавшись с прошлым, приехал в Москву и даже работу нашел.

– Где, если не секрет?

– В Главполитпросвете.

Незнакомец хмыкнул.

– У Крупской, что ли? Неужели взяли?.. Темна бюрократическая водица. На какую должност?

– Секретарем литературной секции. Будьте уверены, я уже успел освоиться в вашей социалистической действительности и заранее обзавелся рекомендательным письмом из Владикавказского ревкома – товарищ, мол, перековался и сердцем принял пролетарскую революцию, что доказал сочинением пьес о победе трудового кавказского народа над местными кулаками и феодалами.

– Не слишком ли бистро перековался?

– Жить захочешь, поторопишься.

– Чем сейчас занимаетес?

– Изо всех сил помогаю бороться с голодом. Сочиняю частушки.

– Например?..

Я не поленился встать в позу и продекламировал:

Ты знаешь, товарищ, про ужас голодный,

Горит ли огонь в твоей честной груди?

И если ты честен, то чем только можешь,

На помощь голодным приди.

– М-да, – посочувствовал незнакомец, – такие стихи можно писат, только обморозившись.

Пришлось признаться:

– Я никогда не писал стихов.

Была ночь, мороз, самое глухое время суток. Вокруг – городская пустыня, в которой едва теплились тела трех человек – точнее, двух, потому что третий, в пальто, за все время нашего разговора так и не выказал никакого человеческого интереса к морозу, к лунной ночи, к встрече двух, сумевших увильнуть от смерти современников. Возможно, выполняя служебное задание, ему не полагалось мерзнуть?

Или быть человеком.

– …беда без квартиры. Хотя бы какую-нибудь паршивую комнатешку советская власть мне выделила.

– А вы к советской власти обращались?

– Обращался. Не могу даже примерно припомнить, сколько раз ходил в домоуправление с просьбой прописать меня на совместное жительство.

Эта была настолько волнующая тема, что я не постеснялся выложить ему все – и про председателя домкома, толстого, окрашенного в самоварную краску человека в барашковой шапке и с барашковым же воротником. Он любил сидеть, растопырив локти и медными глазами изучая дыры на моем полушубке. Описал членов управления в барашковых шапках, окружавших своего предводителя».

«… – Пожалуйста, пропишите меня на совместное житье, – упрашивал я, – ведь хозяин комнаты ничего не имеет против, чтобы я жил в его комнате. Я очень тихий. Никому не буду мешать. Пьянствовать и стучать не буду…

– Нет, – отвечал председатель, – не пропишу. Вам не полагается жить в этом доме.

– Но где же мне жить? – спрашивал я. – Где? Нельзя мне жить на бульваре.

– Это меня не касается, – отвечал председатель, а его сообщники железными голосами кричали: – Вылетайте, как пробка!

– Я не пробка… я не пробка, – бормотал я в отчаянии, – куда же я вылечу? Я – человек».

«… – Отчаяние съело меня. Мои хождения продолжаются вторую неделю. Жену пристроил в медицинское общежитие, но и там ей покоя не дают. А сегодня ко мне явился какой-то хромой человек, в руках банка от керосина, и заявил, что, если я сегодня сам не уйду, завтра меня выведет милиция. Вот я и отправился на бульвар.

Незнакомец закурил, потом ткнув в мою сторону трубкой, поинтересовался:

– Почему вы, товарищ, решили, что советская власт – это вижиги из домкома? Это скорее отрыжка НЭПа, а не советская власт.

Превращение «завзятого белогвардейца» в «товарища» произошло настолько внезапно, что я растерялся. Слова не мог вымолвить. В тот момент мне ничего не оставалось как обратиться к Богу – так бывает?

Незнакомец тем временем начал агитировать меня в том смысле, что «советская власт» – это в первую очередь Владимир Ильич Ленин, затем ЦК…

Тема была настолько животрепещуща, что я не побоялся перебить агитатора:

– Что ж, мне прямо к Ленину за комнатой обращаться?

– Зачем сразу к Ленину, есть ЦК, губкоми, укоми, первичные ячейки… Хотя можно и к Ленину.

– А вы где служите? – брякнул я.

Незнакомцу вопрос не понравился.

Он потушил трубку и сунул ее в карман.

– Мы не служим. Мы работаем. Боремся за дело пролетариата. Того и вам желаю.

Он попрощался и двинулся в сторону Волхонки.

Издали до меня донеслось – «какой ушлий?.. Где служите!..»

«…я впал в остервенение. На следующую ночь, пробравшись в запрещенную комнату, хозяин которой отбыл в Киев, я зажег толстую венчальную свечу с золотой спиралью. Электричество было сломано уже неделю, и мой друг освещался свечами, при свете которых его тетка вручила свое сердце и руку его дяде. Свеча плакала восковыми слезами, свет ее отражался в зеркале, а уж что творилось в зеркале, не буду рассказывать…

Короче говоря, я разложил большой чистый лист бумаги и начал писать на нем нечто, начинавшееся словами:

«Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину…»

Все, все я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и как ходил в жилотдел, и как при 270 градусах ниже нуля над храмом Христа Спасителя видел звезды, и как мне кричали – вылетайте, как пробка!»

«…Ночью, черной и угольной, в холоде (отопление тоже сломалось) я заснул на дырявом диване и увидал во сне Ленина. Он сидел в кресле за письменным столом в круге света от лампы и смотрел на меня. Я же сидел на стуле напротив него в своем полушубке и рассказывал про звезды на бульваре, про венчальную свечу и председателя.

– Я не пробка, нет, не пробка, Владимир Ильич.

Слезы обильно струились из моих глаз.

– Так… так… так… – отвечал Ленин.

Потом он позвонил.

– Дать ему ордер на совместное жительство! Пусть сидит веки вечные в комнате и пишет там стихи про звезды, про помощь голодающим и тому подобную чепуху. И позвать ко мне этого каналью в барашковой шапке. Я ему покажу, как волокитить просьбы трудящихся!

Приводили председателя.

Толстый председатель плакал и бормотал:

– Я нечаянно. Я больше не буду».

«…Утром на службе все хохотали, увидев лист, писанный ночью при восковых свечах.

Заведующий редакцией посочувствовал:

– Вы не дойдете до него, голубчик.

– Ну, так я дойду до Надежды Константиновны! – воскликнул я в отчаянии. – Мне теперь все равно. На бульвар я больше никогда не пойду ночевать».

«…И я дошел до нее.

В три часа дня вошел в кабинет. На письменном столе стоял телефонный аппарат.

Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышла из-за стола и посмотрела на мой полушубок.

– Вы что хотите? – спросила она, разглядев в моих руках знаменитый лист.

– Я ничего не хочу, кроме одного – совместного жительства. Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме Председателя Совета Народных Комиссаров. Убедительно вас прошу передать ему это заявление.

И я вручил ей мой лист.

Она прочитала его.

– Нет, – сказала она, – такую штуку подавать Председателю Совета Народных Комиссаров нельзя!

– Что же мне делать? – спросил я и уронил шапку.

Надежда Константиновна взяла мой лист и написала сбоку красными чернилами: «Прошу дать ордер на совместное жительство». И подписала: «Ульянова». Точка.

Самое главное, Ваня, что я забыл ее поблагодарить.

Забыл!!

Криво надел шапку и вышел».

«…В четыре часа дня я вошел в прокуренное домовое управление.

Все были в сборе.

– Как? – вскричали все. – Вы еще тут?

Я зловеще поинтересовался.

– Так вы все еще желаете моего вылета? Как пробки? Да?!

Я вынул лист, выложил его на стол и указал пальцем на заветные слова. Барашковые шапки склонились над листом, и их мгновенно разбил паралич. По часам, что тикали на стене, могу сказать, сколько времени он продолжался.

Три минуты.

Затем председатель ожил и завел на меня угасающие глаза.

– Улья?.. – спросил он суконным голосом.

Опять в молчании тикали часы.

– Иван Иваныч, – расслабленно молвил барашковый председатель, – выпиши им, друг, ордерок на совместное жительство.

Друг Иван Иваныч взял книгу и, скребя пером, стал выписывать ордерок в гробовом молчании».

«…сколько лет я прожил в той комнате. Сейчас не помню… около восьми…

Самое главное, Крупскую тогда забыл поблагодарить. Неудобно как…

Благодарю вас, Надежда Константиновна».

Глава 6

Аналитика подсказала – третьим лишним в ту роковую ночь на Гоголевском бульваре оказался охранник, приставленный к Сталину. В таком случае есть смысл поискать его отчет среди переданных мне материалов.

Так я наткнулся на папку, на титульном листе которой было выведено – «Протокол допроса», ниже неразборчиво, изрядно выцветшими чернилами, номер и фамилия…

Что-то тормознуло меня – какая-то, выражаясь словами Трущева, подспудная, перехватывающая дыхание антимония. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сложить буквы в знакомое словосочетание «По-ны-рева Ивана Нико-ла-евича», затем еще столько же, чтобы осознать ценность открытия.

Я раскрыл папку, на первом – титульном – листе уже однозначно читалась фамилия. Дата была замазана как и последние две цифры года, хотя ниже вполне ясно указывалось – год 1940-й и месяц – июль. Выходит, документ был составлен уже после смерти Булгакова?

Судя по нумерации, многих страниц не хватало. На полях встречались сделанные от руки пометки.

* * *

Протокол допроса

22 июля 1926 года

НКВД

Отдел… Секретный к делу…

1940 г. сентября месяца 22 дня, Я, следователь 2 отд. ГУГБ НКВД (СПО) Гендин допрашивал в качестве обвиняемого (свидетеля) гражданина Понырева И. Н. (он же Попов, Бездомный, Безродный, Беспризорный, Покинутый, Понырев, Тешкин) и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия – Понырев.

2. Имя, отчество – Иван Николаевич.

3. Возраст (год рождения) – 1901.

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) – сын крестьянина Понырева Николая Демьяновича, проживающего в Подольском уезде Московской губернии.

5. Местожительство (постоянное и последнее). – М. Левшинский пер., д. 4., кв. 1.

6. Род занятий (последнее место службы и должность) – Институт мировой литературы, профессор.

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время). – Женат первым браком. Фамилия жены – Суздальцева Нина Власьевна, дом. хоз.

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и родственников). – Не имею.

9. Образовательный ценз (первонач. образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. д.) – ц.-п. школа в деревне Томилино Подольского уезда, затем реальное училище, которое не закончил, коммунистические курсы при Промышленной академии в 1924 г., истфак МГУ 1934 г.

10. Партийность и политические убеждения – член партии с 1933 г. Политику ЦК разделяю полностью. Вижу массу недостатков в современном быту, но уверен, что партия в ближайшем будущем справится с ними.

11. Где жил, служил и чем занимался:

а) до войны 1914 г. был молод. Принимал участие в работе пролетарского поэтического кружка в Подольске. На правах слушателя;

б) где был, что делал в Февральскую революцию 17 г., принимал ли активное участие и в чем оно выразилось – в Февральской революции активного участия не принимал. С Февральской революции 17 г. до Октябрьской революции 17 г. работал на заводе Зингера;

в) где был, что делал в Октябрьскую революцию 17 г. – активно поддерживал установление советской власти. С Октябрьской революции 17 г. по настоящий день – с конца 1919 г. проживаю в Москве.

12. Сведения о прежней судимости (до Октябр. революции и после нее). – Не имею.

Записано с моих слов верно: записанное мне прочитано

Иван Понырев (см. лист 2-й).

Показания по существу дела:

Литературным трудом начал заниматься с осени 1919 г. после приезда в гор. Москву. Вступил в группу пролетарских поэтов «Кузница». Своих убеждений не изменил, только усугубил с помощью учебы и самовоспитания в духе пролетарского интернационализма и требований истории.

Знакомство с гражданином Булгаковым М. А. подтверждаю.

Насчет поджога Писательского клуба, заявляю – это наглая клевета!

За черным котом гонялся, не отрицаю. И кто бы, особенно в подпитии, прошел мимо этой буржуазной морды! Кто бы не попытался пнуть его ногой, когда он нагло перебегает вам дорогу! Но жечь дворцы, этого, извините, не было. Заверяю вас, гражданин следователь, честным коммунистическим приветом.

Записано с моих слов верно.

И. Понырев

Следователь: Вы утверждаете, что познакомились с Булгаковым в бильярдной Писательского дома на Тверском бульваре?

Понырев: Да, подтверждаю.

Следователь: Укажите фамилии лиц, бывающих в этой биллиардной?

Понырев: Отказываюсь по соображениям этического порядка.

Следователь: Велись ли в биллиардной разговоры на политические темы, если да, укажите, кто и в каком разрезе высказывался?

Понырев: При мне такие разговоры не велись, разве что я запамятовал. Только раз товарищ Маяковский упрекнул товарища Булгакова в низкопоклонстве перед мещанством, но это была шутка, гражданин следователь. Они любили пошутить. Когда Маяковский и Булгаков играли в бильярд, туда набивалась масса народу. Все ждали скандала.

Следователь: Осветите эту шутку подробней.

Понырев: Ну-у… Булгаков заказал удар от двух бортов в середину. Ударил и промахнулся. Маяковский посочувствовал – бывает. Потом успокоил – разбогатеете на своих тётях манях и дядях ванях, выстроите загородный дом с огромным собственным бильярдом. Непременно навещу и потренирую.

…Булгаков развел руками.

– Благодарствую. Какой уж там дом!

– А почему бы?

– О, Владимир Владимирович, но и вам, смею уверить, клопомор не поможет. Загородный дом с собственным бильярдом выстроит на наших с вами костях ваш Присыпкин.

Маяковский выкатил лошадиный глаз – они у него действительно были как у коня – и, зажав папиросу в углу рта, мотнул головой:

– Абсолютно согласен.

Вот, в общем, и все. Все, кто ждал скандала, разошлись разочарованные…

Далее следовал отрывок, написанный рукой самого допрашиваемого.

«…точную дату не помню, но не позже двадцать третьего года. Что отложилось в памяти, так это день, весенний, ветреный. Признаю, я навязался в попутчики гражданину Булгакову. Играя с Михаилом Афанасьевичем в бильярд, Маяковский обозвал меня «бездомным».

Я почувствовал в его словах насмешку, и невзирая на то, что партия нарекла Маяковского лучшим поэтом революционной эпохи, моя обида великому пролетарскому поэту была что с гуся вода.

Великий поэт постарался развить тему.

– А что, Ванюха, неплохой псевдоним! Иван Бездомный! Отлично звучит. На всю жизнь запомни, кто тебя так по-царски окрестил. А то Понырев! Что это за обозначение для пролетарского поэта – Понырев! Никакой сладкозвучности. Как считаете, господин Булгаков?

Булгаков пожал плечами.

– Непонятно, чем вам фамилия Понырев не нравится?

– Нет революционного задора, – объяснил Владимир Владимирович. – Нет пролетарского разворота плеч! Что-то вроде Поныряев Тимирзяй или Тимирзяев Поныряй. Лучше бы, ты, Иван, назывался Безъязыким, чем Поныревым. Или Безлюдным… А то еще хлеще – Безыменским. Я вот сейчас шестой в дальнюю лузу. Как относитесь к моему предложению, господин Булгаков?

– Нет уж, лучше как родители нарекли. И, заметьте, революционности у Вани от этого не убудет…

Маяковский допекал меня до того самого момента, пока я от обиды не выскочил из бильярдной.

Устроился на скамейке в скверике при Писательском доме.

Закурил…

Конечно, гражданин следователь, если революция потребует назваться Поныряевым да еще Тимирзяем, пусть даже Вислохуилом или Балдаебом, Максимилаином или Всюдукакием, я выполню приказ, но ведь революция этого не требует! Она требует следить за чистотой мыслей, за боевым духом, за сохранением и преумножением бдительности, а с этим у меня все в порядке.

Следователь: Вы, товарищ Понырев, на Вислохуилов и Максимилаинов не отвлекайтесь. Расскажите о разговоре с Булгаковым.

Понырев: Так я уже все написал!..»

* * *

«… – Если вы интересуетесь насчет поджога Писательского клуба на Тверском бульваре, по существу дела могу сообщить – этим занимались члены преступной группы Воланда. Их было двое: один по кличке Фагот (Коровьев) – на редкость отвратительная личность, – и уже упоминавшийся мною небезызвестный черный котяра, умевший настолько ловко пускать пыль в глаза, что даже я, сознательный пролетарий, воочию наблюдавший его преступные деяния, докатился до такого мракобесия, что принял махрового реакционера за кошачье животное.

Они, гражданин следователь, умели маскироваться – что да, то да! Опыта в подпольной деятельности им было не занимать…

Со своей стороны признаю, что встретиться с преступниками и их главарем Воландом, как справедливо указано в интересующем вас романе, оппортунисты принудили меня на Патриарших прудах, причем в тот самый момент, когда мы с трагически погибшим Берлиозом – это, как вы понимаете, литературный псевдоним – намечали план антирелигиозной пропаганды. Наша цель была вырвать несознательную массу из сетей религиозных предрассудков. В таком разрезе мы и разбирали мою поэму, посвященную разоблачению так называемого Иисуса Христа, якобы явившегося на землю с легендарной вестью.

Признаю, что Берлиоз настаивал, будто никакого Христа и в помине не было, а его… за это… под… трамвай…»

Следователь: Перестаньте, свидетель! Вы же не красная девица, чтобы пускать слезу по всякому поводу!..

Понырев: Да-а, вам легко говорить! А мне-то каково?! Голову прямо начисто – дзинь! Лично присутствовал, сам видел. Не привык скрывать правду! Докладываю! Раз! – голова прочь! Правая нога – хрусть, пополам! Левая – хрусть, пополам! Вот до чего эти трамваи доводят!

Следователь: Что вы мне тут, гражданин Поныряев, ваньку валяете?!! Вы что считаете, я роман не читал? Это Коровьева слова! Вы за свои поступки отвечайте. Они сами за себя говорят. Вроде бы сознательный товарищ, а с зажженной свечкой по Москве бегали и все норовили к голой гражданке в ванну влезть!..

Понырев: Чтобы я к голой гражданке в ванну?!! Да помилуй Бог!..

Следователь: Вот-вот, помилуй!.. Бог, может, и помилует, а советская власть вряд ли. Я вас, свидетель, предупреждаю – поостерегитесь прикрываться фиговым листком литературных страниц, а честно и без воплей, без всяких «хрусть», «хрясть» и прочих антимоний расскажите, что вы готовы показать по делу банды Воланда!

Понырев: Рад стараться!

Следователь: Опя-ять?

Понырев: Да поми… Господи, что же это со мной?! Честное коммунистическое, я не виноват! Я все выложу, что было и чего не было. Я же понимаю напряженность момента… Гитлер во-она как расшагался по Европе. Я все понимаю! Рад стараться, но не получается. Голос подводит. Мне легче написать…

Признаю, что упоминаемый вами Булгаков Михаил Афанасьич скептически относился к этой истине… пардон, версии, насчет Иисуса Христа. Он толковал этот образ несколько своеобразно, в реальном, так сказать, воображении, будто бы Христос на самом деле явился в мир для того, чтобы…

(В этом месте свидетель ненадолго задумался.)

Готов признать, что он и меня сумел заразить сомнениями, особенно в отношении кота. Вот почему, гражданин следователь, я решил на время бросить поэзию и подучиться, чтобы навести ясность в этом непростом вопросе.

Следователь: Понырев, опять ваньку валяешь? Перед кем валяете ваньку, гражданин Понырев? Перед советской властью?!

Не выйдет!

Мы и не таких, как ты, ушлых, кололи, так что давай с самого начала. Опиши обстоятельно и подробно, где, когда и при каких обстоятельствах повстречал преступную группу, возглавляемую неким аферистом и иностранным шпионом Воландом, представившимся как профессор черной и белой магии и прочее, прочее, прочее… И с какого бока сюда подкатился выдающийся советский драматург Михаил Афанасьевич Булгаков.

Мы мно-о-ого знаем, гражданин Понырев, он же Иван Бездомный, он же Приблудный, и еще пара кличек, которые кое-кто из ротозеев принимает за псевдонимы. Так что, гражданин Понырев, выкладывай подноготную и не ерепенься, когда тебя партия спрашивает.

Поил?!

Понырев: Так точно.

«…что касается Маяковского и его наплевательского отношения к товарищам по поэтическому цеху, так я покуривал, пока из дома литераторов не вышел товарищ Булгаков. Заметив мою скукоженную физиономию, он посоветовал:

– Вы, товарищ, не переживайте за Маяковского. Если считаете себя Поныревым, считайте на здоровье. Ничего контрреволюционного в вашей фамилии нет. Вполне достойная русская фамилия. Вы сами из каких?

– Из крестьян. Дядя в Подольске лавку книжную держал, меня из деревни направили к нему в помощники, вот и пристрастился к чтению. Потом сам начал сочинять… Вы не подумайте, гражданин Булгаков, если революция потребует…

– Не потребует. А почему он вас «Бездомным» обозвал?

– Третий месяц по улицам шляюсь. Ночую на скамейках. Хотел здесь пристроиться, но швейцар по приказу Якова Даниловича[16] гонит. Нечего, говорит, в подштанниках со свечкой в Дом литераторов переться!.. В прошлом месяце обворовали, стихи печатать не берут, вот и приходится перебиваться грузчиком.

– Превращение грузчика в поэта – это интересно! Я бы сказал, перспективно. Как-то один мудрый человек посоветовал мне писать для грузчиков, но даже он не мог предположить, что грузчики тоже полезут в поэты. А на Пречистенском бульваре вам ночевать не приходилось?

– Что было, то было. Только в летнюю пору. Зимой там холодно, просто невмоготу. Будто 271 градус ниже нуля.

– Знаю, – кивнул Булгаков. – Пробовал. Ладно, на одну ночь я дам вам приют, а потом решайте сами. Может, лучше возвратиться в Подольск?

Я, гражданин следователь, помню, набычился…

– Чтобы записаться на биржу труда? Или висеть камнем у отца на шее?.. У него помимо меня еще пятеро.

Так, гражданин следователь, судьба свела меня с Михаилом Афанасьевичем».

«…Не буду утверждать, что он стал моим учителем. Своими учителями считаю товарищей Маркса, Энгельса и товарища Ленина. Что касается Булгакова, мозги он мне чуток подправил – что было, то было, – но нимало не в ущерб светлой идее коммунизма. Мы, гражданин следователь, рассуждали исключительно о литературе – что хорошо в литературе и что плохо.

Клянусь, в этом не было ничего буржуазного!

Следователь: Кто еще присутствовал при ваших разговорах и о какой конкретно литературе вы любили рассуждать. Все подробненько, а то у вас в отчете все больше о высоких материях, а нам хотелось бы, чтобы вы поточнее обрисовали политическое лицо Булгакова, а также господина Воланда и его компании. Вы же активист!..

Понырев: Активист-то я активист, только о компании Воланда я больше слышать не хочу, не то, чтобы знаться. Вы уж увольте, гражданин следователь. Что касается гражданина Булгакова, когда мы пришли к нему домой, он представил меня жене – вот еще одного футуриста привел. Пусть переночует.

Любовь Евгеньевна спросила:

– Это который будет по счету?

– Третий, – признался Михаил Афанасьевич.

Жена задумалась.

– Помнится, первые двое агитировали посетить театр Мейерхольда. Надеюсь, этот ночью агитировать или стихов читать не будет?

– Никак нет, – ответил я».

* * *

За разъяснениями я отправился к Рылееву.

Эти страницы он прокомментировал не без внутреннего сопротивления.

– Не буду скрывать, это был мой первый допрос по делу Воланда, и я волновался поболе, чем твой Понырев.

Он потянулся за папиросной пачкой, вытащил «беломорину», не спеша закурил, тем самым как бы давая мне время прийти в себя, затем уже более раскованно продолжил:

– Мой новый руководитель Виктор Николаевич Ильин[17], сменивший Гендина на посту начальника третьего отдела Секретно-политического управления НКВД, ознакомившись с протоколом, сделал мне мягкое внушение.

«… – Юра, не надо перегибать палку. Во-первых, Понырев проходит по делу не как подследственный, а как свидетель. Во-вторых, он после встречи с молодчиками Ежова немного не в себе. В-третьих – и это самое важное, – дело наше, как ты успел убедиться, не совсем обычное. Проще говоря, совсем необычное. На общепринятом языке я бы назвал его абсурдным, а тех, кто дает показания, – сумасшедшими, но, как заметил по этому поводу товарищ Сталин, «…чекисты должны предусмотреть всякую, даже самую мельчайшую, самую невероятную возможность, которой может воспользоваться враг, пытаясь проникнуть в наши ряды. Даже медицинское вредительство…»

«… – С этим Воландом и его сообщниками, – поставил задачу вождь, – следует детально разобраться!

Лаврентий Павлович попытался возразить, что Воланда и его подручных нет в природе. Они в каком-то смысле литературные персонажи, не более того.

Сталин даже обрадовался.

– Вот именно, персонажи! А у каждого персонажа, как считают в отделе агитации и пропаганды ЦК, есть прототип. Политбюро поддерживает эту позицию. Впрочем, зачем спорить?! Пусть наши доблестные чекисты разберутся, были у Воланда и его банды прототипы или нет?»

Ильин дал мне время осмыслить сказанное, после чего подытожил.

– Твоя задача – обеспечить надежное прикрытие операции, находящейся на контроле у самого!.. Выше, Рылеев, контроля не бывает! Необходимо любой ценой затушевать причину, по которой мы взялись за эту сверхсекретную разработку, начало которой положил небезызвестный тебе Гендин, оказавшийся, к сожалению, матерым врагом народа. Заруби себе на носу – в первую очередь тебя должен интересовать результат, а результата по такому необычному делу можно добиться, только накопив как можно больше материалов. В данной ситуации не так важны источники информации, как ее сбор.

Чем больше, тем лучше!

Пусть выскажутся все, кто так или иначе оказался причастным к этому делу. Пусть Понырев бродит по переулкам, пусть пялится на луну, пусть бредит вслух – главное, чтобы он написал подробные воспоминания о встречах с Булгаковым. Тщательно фиксируйте все, что наговорят так называемые свидетели.

И вот что еще…

Не следует их пугать, иначе они начнут выдавать такую ересь, что всякий здравомыслящий человек, особенно из комиссии партконтроля, задумается – а не наводят ли храбрые чекисты тень на плетень?

Наша цель – любой ценой избежать таких вопросов, поэтому следует еще раз хорошенько продумать весь план мероприятий и сделать упор на беллетристику в духе Понырева.

Кстати, он неплохо излагает обстоятельства, связанные с появлением в Москве банды Воланда. Где гарантия, что эти махровые реакционеры не отправятся, например, в Киев на постой к дяде Берлиоза гражданину Поплавскому?

Что касается Понырева, имей в виду – он действительно может не знать всего, что происходило с Булгаковым. Особенно историю его любовей, испытанных им после развода с первой женой Татьяной Николаевной. Однако у нас есть и другие свидетели, например Николай Эрдман, отбывающий ссылку в Калинине (Твери). Насколько мне известно, он считается одним из ближайших друзей Михаила Афанасьевича. Используй также доброжелателей, внедренных в семью Булгакова. Их информационные сводки и агентурные донесения способны здорово помочь в розыскных мероприятиях. Пусть все внесут свою лепту в сбор материалов о выдающемся писателе нашего времени, о котором товарищ Сталин выразился предельно ясно: «…И люди политики, и люди литературы знают, что он (Булгаков) человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не все видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил».

Рылеев уточнил:

– Эти слова приписывают Александру Фадееву, однако путем оперативных мероприятий было установлено, что руководитель СП просто повторил то, что высказал Петробыч по поводу смерти Михаила Афанасьевича. Это сталинская стилистика, его подход к делу – помянуть добрым словом человека, до конца исполнившего свой долг и сохранившего при этом честь и достоинство. Сам человек мало трогал воображение вождя. Ему, как оказалось впоследствии, было наплевать на исполнителей, но, как говорится, у великих людей великие слабости.

«…В конце разговора Ильин напутствовал меня:

– Верю, что вы, старший лейтенант, с честью справитесь с этим непростым заданием. Этого требует от нас партия. Это, Рылеев, игра за гранью риска».

– Вообрази, соавтор, что я должен был почувствовать, услышав такие слова. У меня даже мелькнула мысль обратиться к высшему руководству, чтобы те проверили Ильина на психику – здоров ли он или свихнулся, глядя на нашу писательскую интеллигенцию, которая на все лады, и спереди и сзади, восхваляла вождя. Остановила меня простенькая в своей одиозности мысль – если он инструктирует меня в таком необычном для НКВД разрезе, следовательно, его тоже кто-то проинструктировал.

Тогда чего я добьюсь своей докладной?

Меня тотчас упекут в спецпрофилакторий, как тех несчастных, ходивших на черного кота с револьверами.

Рылеев закурил.

– Сталин любил ставить подчиненных в тупик. Спросит как бы невзначай – как идет дело с разоблачением библейских негодяев? – тут не промолчишь. Придется доложить по всей форме. Это, надеюсь, ясно?

Я кивнул.

– Лаврентий Палыч сразу заподозрил подвох. По этому делу нельзя было работать спустя рукава, а при докладе обойтись общими словами: мол, рыли-рыли – ничего не нарыли. И то прими во внимание, еще четыре года назад вышел приказ, резко сокративший количество допущенных к делу Булгакова сотрудников и предписавший хранить все материалы по этому делу в особой папке, к которой имели доступ только Сталин и Берия, начальник отделения Ильин и я.

«…После 1936 года ты не найдешь в более-менее открытом доступе ни одного доноса на Булгакова. Они никогда не будут опубликованы, а ведь стукачи не ленились и до конца жизни Михаила Афанасьевича еженедельно отчитывались о проделанной работе».

«…в ходе оперативных мероприятий выяснилось, насколько своевременно руководство сориентировало чекистов в этом вопросе. Оказалось, враг рода человеческого не дремлет. То в одной, то в другой области проявляет активность. Однако все наши попытки взять под контроль, оказались безуспешны…»

* * *

– Как считаешь, зачем Сталину понадобилась эта мистика?

Я отрицательно покачал головой. Что я понимал в высшем аппаратном пилотаже?

Юрий Лукич прищурился.

– Эх, молодо-зелено. Знаешь, какой самый надежный способ сохранить тайну? В этом деле никакая угроза наказания не поможет. Никакие грифы секретности не помогут. Лучшим способом маскировки являются как раз идиотские, на первый взгляд, задания.

«…Сознайся, до опубликования «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва» ты, как и многие другие читатели, был уверен, что закатный роман Михаила Афанасьевича все эти годы пролежал под спудом в столе у Елены Сергеевны и был известен разве что кое-кому из ее друзей.

На самом деле за эти двадцать лет его прочли если не тысячи, то уж сотни граждан наверняка. И слухи о последнем романе Булгакова ходили…

И все молчали! И никому дела не было, кто скрывался под маской Воланда. А ведь среди читателей были вполне авторитетные и понимающие толк в литературе люди.

Вот так мы работали! Пришел срок – опубликуем, а до того, чтобы никаких преступных мыслей насчет Воланда.

Не надо суетиться, ребята. Вам скажут.

Объявят публично или на партсобрании огласят закрытое письмо ЦК…

Ветеран задумался, потом сделал решающее признание:

– И то прими во внимание, следствие по этому делу, дружище, продолжалось практически до начала войны. Я не знаю, сколько было потрачено сил и средств, но что удивительно, эти усилия не пропали даром. Архив Булгакова вдруг оказался востребованным в конце сорок четвертого года, когда твой знакомый Трущев обратился ко мне с просьбой подыскать знатока, который смог бы объяснить ему всю подноготную Führer der Welt[18]. Я предложил ему ознакомиться с последним романом Булгакова. Там о дьяволе много чего сказано. И написан здорово – не оторвешься…

Воспоминания увлекли Рылеева.

– Даже Хозяину понравилось. Он резолюцию наложил, правда, в устной форме – «пуст полежит до лучших времен».

Пауза.

– Что касается группы Воланда, эти негодяи действительно наворотили дел. Не говоря о похищении двух гражданок, четырех сожженных строениях и десятках доведенных до сумасшествия советских граждан, были и жертвы. О двух случаях со смертельным исходом теперь можно было говорить со всей определенностью.

Это, во-первых, небезызвестный Берлиоз, во-вторых, некий барон Майгель, служащий бюро по ознакомлению иностранцев с достопримечательностями столицы. И тот и другой – реальные люди. Имя прототипа Берлиоза мне раскрывать запретили. Сам догадайся, кого в этом случае Булгаков имел в виду.

Или придумай что-нибудь сенсационное…

Что касается Майгеля, его звали Б. Штейгер, он являлся уполномоченным коллегии Народного комиссариата просвещения РСФСР. Один из моих бывших коллег, державших барона на связи, охарактеризовал его как редкого по угодливости негодяя».

«…удивляла исключительная жестокость преступников. Одной из жертв отрезали голову, а обгоревшие кости второго были обнаружены в некоей «нехорошей» квартире по Большой Садовой. Только самые оголтелые враги советской власти позволяли себе такое остервенение. По этой причине первоначальная версия вертелась вокруг предположения – а не из Парижа ли понаехала к нам банда Воланда и прочие террористы?

Не из самого ли кутеповского Центра?»

Глава 7

Я молча выслушал Рылеева. Ни разу не перебил его, потом встал и молча, с решительной мыслью, что ноги моей больше в этом доме не будет, выбежал на улицу.

Здесь перевел дух.

Огляделся…

Кончался май, в городе уже несколько дней сгущалась жара.

Прямо передо мной, над забитой припаркованными машинами проезжей частью улочки, недавно переименованной в Гагаринский переулок, камнем нависал громадный «сталинский» дом. Одна из рекламных вывесок над сквозным арочным проходом приглашала зайти во двор и посетить «Центр клинической психиатрии». Это было очень своевременное предложение.

Две других предлагали посетить салон красоты «Блеск», а заодно адвоката, решавшего за клиента все трудности с законом.

Слава богу, у меня не было трудностей с законом.

У меня были проблемы с самим собой.

С тем же Рылеевым…

Он играл со мной в прятки. Или, что еще отвратительней, втянул в какую-то нелепую бестолковую игру.

Кто являлся прототипом Берлиоза?

Да не все ли равно!! Чем это поможет мне выжить?

Я двинулся куда глаза глядят.

Ноги сами вынесли меня на Гоголевский бульвар. Здесь притормозил и ни с того ни с сего, не без внутреннего ироничного укора, прикинул, где могла бы состояться встреча двух исторических персонажей, выдуманная этим свихнувшимся отставником.

Судя по детально проведенным краеведческим изысканиям, со времен Булгакова здесь мало что изменилось. Разве что поставили новый памятник Гоголю – в начале бульвара, со стороны Арбатской площади.

Парадный, в полный рост…

Прежний, уютный, в кресле, переместили через площадь во двор библиотеки, причем выражение лиц обоих идолов благодарные потомки сохранили один к одному. Тот же скошенный взгляд, та же непростая дума на челе, тягостные металлические раздумья о судьбах своих героев.

Гоголю было о чем задуматься, ведь каждому из них в качестве обвинения можно было предъявить не только «пародию на человечество», но, что еще страшнее, участие в нещадной эксплуатации человека человеком.

Приняв во внимание посмертную судьбу классика, уже в могиле лишенного головы, не трудно было вообразить, о чем говорили мастер и политик, встретившись в Москве спустя несколько месяцев после Батума.

И понесло…

Кто такой Берлиоз?

Являлся ли Степа Лиходеев членом партии?

Не из Парижа ли, из самого кутеповского Центра, прибыла в Москву банда Воланда?

Почему Сталин запретил постановку «Батума», ведь он дал путевку в жизнь не только куда более слабым, переполненным риторикой спектаклям о себе, но и кинофильмам, а это куда более широкая аудитория. Ладно, «Александр Пархоменко» – эта лента хотя бы обладала несомненными художественными достоинствами, но «Оборона Царицына» или «Восемнадцатый год»?.. С первого до последнего кадра – агитки. «Батум» был на голову выше любой поделки на эту тему. Его, конечно, трудно назвать шедевром, но пьеса крепко сколочена, в ней соблюден булгаковский ритм и стиль.

Как можно допрашивать литературных персонажей?

Зачем врет Рылеев?

И главное, зачем все это – вяло текущая жизнь, начало лета, угрюмый Гоголь, стоя обдумывающий очередное – не знаю, какое по счету? – путешествие Чичикова.

Далее я брел – как бы помягче выразиться? – не разбирая дороги. Сам не заметил, как очутился на Патриаршем.

Пруд как пруд.

Ничего контрреволюционного. Мелькнуло в памяти странное для русского уха имя – Максимилаин. Или, что еще жестче – Вовсюкакий!..

Или Всюдукакий!..

Я присел на скамейку и дождался, пока над домами не выкатилась огромная, величиной с боевой планетоид, луна и уставилась на меня с таким видом, будто я саботажник или, что еще хуже, дезертир. Клянусь бабушкой, ночное светило потребовало роман или по крайней мере воспоминаний, но ни в коем случае не мемуаров, как оно требовало воспоминаний у самого последовательного борца с нечистой силой, каким в пылу борьбы выказал себя Иван Николаевич Понырев, он же Иван Бездомный.

Тут я поймал себя на мысли, что заговорил на поныряевском языке.

Это скверно, это предвещает…

Я вскочил, бросился к калитке, возле которой когда-то зарезало Берлиоза, и замер – здесь, с этой стороны пруда, никогда не ходили трамваи!!

Что же получается – господин де Гаков не только не побоялся передвинуть в уме трамвайные линии, на словах застрелить негодяя, пытавшего «людыну», но и запросто раздвинуть комнату в убогой советской коммуналке до размеров парадного зала. Он не побоялся описать все мыслимые и немыслимые измерения, из которых до сих пор не может выбраться человек; пристроить к делу самых фантастических героев, пообщаться с Люцифером, и при всем том, отправившись в мир иной, наш доморощенный Мольер не поленился оставить потомкам груду интригующих загадок.

Что уж тут валить на Рылеева? С кем поведешься, от того и наберешься. Как иначе разговорить былое? История любит задавать вопросы или придумывать объяснения, от которых волосы начинают шевелиться на голове.

А еще история любит шутить, любит поиграть именами и названиями. Если Гагаринский переулок, где ныне проживает Юрий Лукич, в советское время назывался улицей Рылеева, это что-нибудь да значит!..

Не так ли?..

Помнится, ветеран НКВД упоминал о Борисе Этингофе…

Это что за фрукт?..

* * *

Уже дома, в родном кресле, покопавшись в груде бумаг, подсунутых мне свихнувшимся энкавэдэшником, я наткнулся на протокол, в котором Борис Евгеньевич Этингоф, большевик с подпольным стажем, активный участник Гражданской войны, комиссар бригады, а затем кавалерийской дивизии, участвовавшей в кровавых боях зимой 1920 года на Северном Кавказе, – давал показания о Булгакове.

Допрос был проведен в августе 1927 года. В который раз я поразился бюрократической предусмотрительности Рылеева – документ, который не мог существовать в природе, был оформлен по всей форме, хоть на экспертизу посылай.

«…Следователь: Товарищ Этингоф, когда и где вы познакомились с гражданином Булгаковым?

Этингоф: Это случилось в начале 1921 г. на левом берегу Маныча, в Екатериновке. После удара по левому флангу Кубанской армии к нам в плен попала большая группа белогвардейских офицеров. Среди них оказались медицинские работники, приписанные к полевым частям белых.

Офицерье, конечно, в расход – время было такое, а с медиками я в качестве военкома[19] провел обстоятельную беседу на предмет того, что в наших рядах свирепствует тиф. В некоторых эскадронах оставалась хорошо если сотня, а то десяток бойцов. Другие валялись вповалку с призрачной надеждой на выздоровление. С медицинским персоналом у нас было скверно – не желала белая кость оказывать услуги взбунтовавшейся черни. К тому же, товарищ Гендин, примите во внимание зимние условия. В те дни мороз порой доходил до пятнадцати градусов ниже нуля. И страшные ветра…

Следователь: Борис Евгеньевич, я воевал в 8-й армии у Сокольникова[20]. В особом отделе. И примерно в то же время. Сам едва не угодил в плен к казакам.

Этингоф: Тогда не буду останавливаться на деталях. Я обратился к пленным врачам – господа офицеры, мы несем потери от тифа. Вы будете нас лечить? Выбор, что и говорить, непростой.

Следователь: Зачем вы мне это рассказываете, Борис Евгеньевич? Я же сказал, что воевал на Северном Кавказе. Враг он и есть враг. Вы о Булгакове расскажите…

Этингоф: Я к тому и веду… Так случилось, что на днях мне пришлось побывать на «Днях Турбиных» в Московском Художественном театре, и я впервые задумался – а не пора ли нам… как-то подвести итог.

Следователь: По этому пункту у нас с вами, Борис Евгеньевич, разные взгляды! Итог нашей революции – победа пролетариата во всемирном масштабе. Но это к делу не относится. Давайте ближе к теме, пожалуйста…

Этингоф: Я дал офицерам полчаса на размышление. Двое отказались, а третий, приписанный к 3-му Терскому казачьему полку, согласился. Он назвался Булгаковым Михаилом Афанасьевичем и при всех открыто заявил, что в первую очередь он врач, и во вторую – офицер. Положение обязывает помочь несчастным. Один из отказников обозвал Булгакова «иудой», однако тот повторил – прежде всего я врач.

Я не сразу поверил Булгакову, однако он действительно старался изо всех сил. Трое суток не смыкал глаз. Он делал все, что мог, и вовсе не из-за страха смерти. Тогда с этим было просто. Вспомните того же комдива Азина, попавшего к белым в руки. Его замучили так, что на повешенные в Тихорецкой останки смотреть было страшно.

Когда больные начали называть его «братком», а особо темные крестить, я, Семен Григорьевич, проникся к нему сочувствием. Беда случилась, когда кончились медикаменты. Мы послали запрос в штаб армии, там несколько дней отмалчивались, а за эти дни случилось вот что – один из эскадронных командиров, Чумаков, пригрозил Михаилу Афанасьевичу расстрелом, если тот не спасет его брата. На «белую гниду», предупредил эскадронный, рука у него не дрогнет. Когда Чумакову сообщили, что брат его умер, он отправился приводить приговор в исполнение. Его едва успели перехватить. Кто-то из бойцов сумел выбить у Чумакова револьвер, другой бросился в штаб, а Булгаков как вскочил – так и стоял перед Чумаковым столбом, пока мы с комбригом не прибежали.

Помню, побелел Булгаков до смерти. Пришлось потом отпаивать его самым крепким первачом…

Эскадронного мы с комбригом сумели приструнить, однако тот не успокоился и через нашу голову отправил вестового в штаб армии, чтобы тот сообщил кому надо о «медицинском вредительстве».

Дня через два или три – сейчас уже точно не помню – к нам в бригаду приехала комиссия якобы для проверки санитарного обеспечения наступающих войск. Комиссия состояла из председателя – военврача – и лично мне знакомого товарища Таранова из особого отдела. Мы и знать не знали, что это Чумаков постарался…

Я поговорил с особистом. Тот и выложил – чем ты, Борис Евгеньевич, можешь подтвердить правильность лечения, применяемого пленным беляком?

Обычное дело, товарищ Гендин. Вместо того чтобы подбросить медикаменты, к нам направили комиссию, чтобы разобраться, не занимается ли пригретый начальством белогвардеец саботажем и агитацией в пользу бешеного пса старого режима Деникина, а также кто этому конкретно потворствовал.

Следователь: Что дальше?

Этингоф. Я взял на себя ответственность, и крепко поговорил с Тарановым. Напомнил, что медикаментов комиссия не привезла, а занялась бумажной писаниной, что вполне можно расценить как саботаж. Комбриг поддержал меня… В общем, мы договорились не раздувать из мухи слона. На всякий случай той же ночью я дал Булгакову сопровождающего и отправил в сторону ближайшей железнодорожной станции. Ну, эти из комиссии, потыркались, поставили мне на вид за потерю бдительности и уехали.

Через два дня началось наступление и мы окончательно разделали белоказаков под Егорлыкской. Слыхали о такой кутерьме?

Следователь: Да, слыхал.

Этингоф: Это было самое крупное конное сражение за всю Гражданскую войну. Там я руку и потерял. Что касается Булгакова, как он добрался до Владикавказа, сказать не могу. Я его не расспрашивал, а сам он на эту тему не распространялся. Домой, по его словам, он явился в предтифозном состоянии, но сумел выжить.

К тому времени – а это было, насколько мне помнится в мае, – партизанские отряды Гикало уже вошли во Владикавказ. Меня раненого отправили туда заместителем председателя ревкома налаживать советскую жизнь.

В ревком Булгакова привел Слезкин[21]. Слыхали о таком?

Следователь: Да, слыхал.

Этингоф: Я рад был встретиться с Михаилом Афанасьевичем. Признаться, не верил, что он выживет. Ну, раз выжил, пусть поработает на культурном фронте. Как видите, я не ошибся в Булгакове…

Следователь: Это как посмотреть, Борис Евгеньевич. Еще вопрос – это вы выдали письменную рекомендацию Булгакову, когда он решил покинуть Владикавказ? У меня есть сведения, будто Булгаков, устраиваясь на работу в Главполитпросвет, использовал подписанный вами документ?

Этингоф: Да, я дал ему рекомендацию. К тому моменту Михаил Афанасьевич уже положительно зарекомендовал себя на культурном фронте. В его активе было несколько вполне боевых пьес, его назначили деканом Университета горских народов и на его открытии он сидел в президиуме рядом с Кировым, так что ничего криминального в этой паре строк я не вижу.

Следователь: В выдаче рекомендации ничего отрицательного нет, но беда в том, что вы написали ее как раз в тот момент, когда во Владикавказ пришла директива из Центра почистить местный партсоваппарат от беляков. Вопрос, не вы ли подсказали Булгакову, что ему пора покинуть город?

Этингоф: Нет, Семен Григорьевич. Я ничего Булгакову не сообщал и не предупреждал.

Следователь: Хорошо. И все-таки, согласитесь, с этой рекомендацией вы допустили оплошность, недостойную коммуниста…»

* * *

Всю ночь я копался в Интернете.

Факты подтверждались. Существовал и Борис Евгеньевич Этингоф[22], и тиф, сваливший Булгакова весной 1920 года и не позволивший ему эвакуироваться из Владикавказа вместе с белыми. По словам первой жены Булгакова Татьяны Николаевны Булгаковой-Лаппы, муж заразился в конце зимы или начале весны.

Беда в том, что Татьяна Николаевна даже в шестидесятые годы, уже будучи замужем за Киссельгофом, по-разному рассказывала о болезни Михаила Афанасьевича и постоянно – скорее всего, намеренно – путала даты и события. Кроме того, она никогда не упоминала, что Булгаков побывал в плену у красных, хотя теперь мы точно знаем, что так было. Несмотря на нанесенные ей обиды[23], ее верность первому мужу была беспредельна.

Это была поистине благородная женщина. Мише она была верна до гроба…

Напоследок, под утро, перелистывая протоколы допроса, я наткнулся на тетрадный, сохранивший следы тщательного комканья, пожелтевший листок в линейку. Он пялился на читателя штампом в правом верхнем углу, подтверждающим дату поступления, номером дела и росписью. Низ документа был оторван, так что определить автора или хотя бы доброжелателя, переславшего органам обреченное на уничтожение, но по какой-то причине всего лишь смятое письмо, – было невозможно.

«…по самой прозаической, Миша.

По самой прозаической!!!

В случае разрешения постановки Петробычу пришлось бы встретиться с тобой. Неважно, когда и где это произошло, скорее всего, на премьере, а это никак не входило в его планы. Более того, пьесу непременно выдвинули бы на государственную премию, и она, поверь моему опыту, получила бы ее.

Что тогда?

Как быть с устоявшейся формой диалога, когда Петробыч слышит вопросы, но не дает ответов. Вообще-то он отвечает, но только опосредственно, с помощью реплик, которые, будь уверен, тем или иным путем, но обязательно доходят до тебя. В разговор, по моему мнению, вовлечены десятки фигур, в том числе и немилый тебе Немирович-Данченко.

Твой могучий собеседник водит тебя на поводке. И не тебя одного, Миша. Я, например, постоянно ощущаю на себе его недреманное, порой даже доброжелательное, око. После ареста наши с Массом фамилии сняли из титров «Волги-Волги», где мы были сценаристами, но гонорар заплатили.

Полностью…

Как это понимать?

В нашей компании много достойных людей. Тот же Женя Шварц из Ленинграда, «гуморист» Зощенко, знакомый тебе Борис Пастернак или твой прежний приятель из «Гудка» Валька Катаев, так что не преувеличивай тяготы своего положения. За те роли, которые нам достались, не награждают и не премируют. Таково устройство судьбы, она не очень щедра на выдумки.

Возможно, его неумолимо тянет поговорить с нами, однако, будь уверен, он никогда не пойдет на это.

Разве что с Пастернаком…

Пока ты «пусть и не все видишь, как оно есть на самом деле», пока ты достойно исполняешь роль «честного и благородного человека», – тебя будут защищать от таких литературных громил и волкодавов, как Всеволод Вишневский или господин-товарищ Киршон, у которого не только рельсы, но и кошелек гудит от избытка целковых.

Я уверен, Петробыч знает о тебе все, что поставляют ему доблестные чекисты, и более чем уверен – он познакомился с твоим последним романом…

Ах, этот роман!.. Эти закатные слова!..

Как ты додумался до своего Воланда?!

Мне представляется, что именно чего-то такого, библейского, он ждал от нас.

От нас всех!!

Черт меня дернул заигрывать с «мандатами» и «самоубийцами»! Надо было вот так, как ты… рубануть с плеча!

Не забывай, с кем мы имеем дело – с недоучившимся семинаристом. Впрочем, почему недоучившимся? За неуместный революционизм и пылкую горячность его вышибли из богоугодного заведения как раз накануне выпускных экзаменов. Так что курс Петробыч одолел полностью и, говорят, был в числе лучших учеников. Забыть, чему учат в семинарии, невозможно – это я ответственно заявляю. Там умели вправлять мозги.

Задумайся, Миша, почему тебя до сих пор не отправили в места отдаленные? Как при таком количестве улик ты все еще цел и здоров? Меня, например, наказали за куда менее страшные преступления, чем те, что числятся за тобой. Неужели ты, трезвого ума человек, можешь поверить, что о тебе «забыли»? О таких, как мы, не забывают. Не слившись «с гурьбой и гуртом», не включившись во вселенское хамство, которое характеризует новоявленных защитников социальной справедливости, мы были обречены изначально. Что уж говорить о твоей или, например, Зощенки, спорной биографии, но об этом молчок, чтобы доблестные чекисты не взяли след.

Значит, продолжает действовать «охранная грамота», выданная тебе в виде телефонного разговора в апреле 1930 года.

И не только!.. Я уверен (здесь исправлено «есть основания утверждать». – Примеч. соавт.), эта «охранная грамота» будет действовать и после твоей смерти. О тебе Сталин никогда не забудет.

Знаешь почему? Потому что ты – единственный, кто сумел достойно рассказать о нем. Все остальное, Миша, пошлая риторика, а ты сумел, да еще на библейском уровне… Могу вообразить, что испытал во время чтения твоей книги бывший семинарист.

Как тебе это удалось?

Как тебе пришло в голову обрядить его в сатанинские одежды и послать на землю карать и миловать?!

Именно так – карать и миловать!!

Многие в нашем кругу хватаются за голову – как он додумался написать роман о Сатане? Ах, ах, ах!.. И никто, поверь мне на слово, не догадался, что роман вовсе не Воланде, а о нем и его политбюро.

Никто и не догадается!.. По крайней мере вслух… В этом можешь быть уверен – твой главный герой приложит все силы, чтобы скрыть истину. По его расчету, она должна всплыть, когда созреют «исторические условия».

Он мыслит исключительно «историческими» категориями.

Как ты додумался обрядить его в люциферовы одежды?

Я полагаю… Я просто уверен – ему понравилось. Очень понравилось… Это звучно, объемно, свежо и вызывает сочувствие.

Знаешь почему?

Да потому что тайна куда неотразимее и мощнее действует на воображение поколений, чем самое обоснованное восхваляющее или ниспровергающее объяснение. Если «там», «за горизонтом», существует что-то недосказанное, что-то «манящее», туда и будут тянуться потомки.

Таковы законы истории.

Такова сила сказки!

Поэтому ты уцелел.

Ты ухитрился уцелеть, когда людей сажают за басни.

За самые безобидные басни!

Если полагаешь, что я испытываю обиду или зависть, будешь прав, поэтому ты никогда не увидишь это письмо. Даже на небесах!.. Я обязательно сожгу его или использую по назначению, что более соответствует моему душевному состоянию.

P.S. …по-прежнему, даже после твоей смерти, я испытываю к тебе уважение и желаю всего лучшего на небесах, но меня бесит мысль, что кто-то другой додумался написать такой роман. Насколько мне известно, ты работал над ним десять лет.

И не свихнулся.

Помнишь, я читал его у тебя в один из моих нелегальных приездов в Москву? Кажется это было в апреле 1939 года. Признаюсь, я испытал тогда самую изощренную, самую жгучую муку, которую только может испытывать литератор.

Помнишь окончание романа, когда на крыше Пашкова дома появляется нелепый евангельский персонаж, напоминающий инструктора ЦК?

Помнишь его слова?

В них разгадка:

«… – Он прочитал сочинение мастера (подчеркнуто автором письма. – Примеч. соавт.), – заговорил Левий Матвей, – и просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, дух зла?

– Мне ничего не трудно сделать, – ответил Воланд, – и тебе это хорошо известно. – Он помолчал и добавил: – А что же вы не берете его к себе, в свет?

– Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий».

Он понял намек.

И небезызвестный тебе Фадеев, прикинувшийся Левием Матвеем, тоже.

Я тоже.

Это был нокк-аут, Миша. Такую обиду может выдержать далеко не каждый.

Я выдержу, Миша. Я справлюсь. Меня простят, и я опять буду сочинять сценарии, но пьесы, тем более басни, никогда.

Ты слышишь, Михаил?

Ни-ког-да!!!

Я никогда не смогу воспользоваться твоей новой моралью.

Эх, дурак я дурак, как сказал твой боров, сумевший побывать на шабаше. Если бы раньше…

Ты думаешь, я не смог бы написать такую пьесу?

Смог бы, и ты это знаешь. Я сумел бы обойти тебя в юморе. Я переплюнул бы тебя в сюжете, в деталях, даже в ритме!..

Я уступил тебе в смелости, а трусость, по твоим же словам, есть самый страшный грех, каким человек может себя унизить».

* * *

Не помню, сколько раз я перечитал этот документ. Назвать его фальшивкой, не поворачивался язык. Даже если и так, пафос неотправленной исповеди был неотразим, как, впрочем, и убедительность догадки.

Кто написал его?

Во-первых, судя по дате, это был человек, который пережил Булгакова; во-вторых, очень близкий к адресату и, в-третьих, он писал пьесы, но пострадал за басни. Был сослан, но имел возможность посещать Москву.

Аналитика подсказала – кандидатур было две, и все-таки, как ни странно это звучит для поклонника истории, мне более по сердцу был некий сценарист, приятель Есенина, разделявший его имажинистские пристрастия; драматург, баснописец, любимец творческой Москвы и редкий остроумец.

Сами собой вспомнились незабвенные, убаюкивающие строчки:

Видишь, слон заснул у стула.

Танк забился под кровать,

Мама штепсель повернула.

Ты спокойно можешь спать.

За тебя не спят другие.

Дяди взрослые, большие.

За тебя сейчас не спит

Бородатый дядя Шмидт.

Он сидит за самоваром —

Двадцать восемь чашек в ряд, —

И за чашками герои

О геройстве говорят.

Льется мерная беседа

Лучших сталинских сынов,

И сияют в самоваре

Двадцать восемь орденов.

«Тайн, товарищи, в природе

Не должно, конечно, быть.

Если тайны есть в природе.

Значит, нужно их открыть».

Это Шмидт, напившись чаю.

Говорит героям.

И герои отвечают:

«Хорошо, откроем».

Я лежал на диване, закинув руки за голову…

Всласть выговаривал…

Перед тем как открывать.

Чтоб набраться силы,

Все ложатся на кровать.

Как вот ты, мой милый.

Спят герои, с ними Шмидт

На медвежьей шкуре спит.

В миллионах разных спален

Спят все люди на земле…

Лишь один товарищ Сталин

Никогда не спит в Кремле.

* * *

Да, этот сумел бы!..

Литература, поселившаяся в моей комнате, подтвердила – да, у этого могло получиться…

Этой литературе можно было верить. Это добротная литература. С клеймом вечности. Вне всяких потуг на рыночный успех.

История вкупе с вечностью поддержали – этот могё-ё-ё-т.

Мне было нелегко согласиться с ними. Камнем тянули вниз привычки, литературные предрассудки, устоявшиеся стереотипы, желание срубить бабло, хотя против вечности не попрешь. Мне однажды повезло познакомиться с ней на даче у Николая Михайловича Трущева.

Это было страшное зрелище, поэтому я не стал спешить с выводами. Существующие разногласия можно было развеять с помощью Рылеева.

У меня не было выбора.

Засыпая пришло на ум:

Вот так и мы порой, как комики,

Ответа ищем в экономике…

Часть II. Прощание «Славянки» с «Варшавянкой»

Рыков напился по смерти Ленина по двум причинам: во-первых, с горя, во-вторых, от радости[24].

Из дневника М. А. Булгакова

Я – Советов Армия – иду к Победам новым,

К Труду и Борьбе будь готовым!

Из стихов И. Бездомного (Понырева)

Глава 1

«… – Вы утверждаете, товарищ Ягода[25], что премьера «Дней Турбиных» прошла с большим успехом?

– С вызывающим, товарищ Сталин. Контрреволюция подняла голову. Какой-то гражданин на премьере, обливаясь слезами, кричал «спасибо», а во время исполнения царского гимна зрители начали вставать. О настроении в зале можно судить по решительности, с какой публика потребовала от милиции вывести из зала двух комсомольцев.

– Чем же публике не понравились комсомольцы?

– Когда на сцену повылезали белые офицеры, комсомольцы встретили их дружным свистом.

Ягода откашлялся.

– На диспуте в Доме печати в ответ на заявление сознательного партийца – «Дням Турбиных», мол, не хватает классовой ненависти к представителям эксплуататорских классов, – одна из гражданок патетически взвизгнула: «все люди братья». В начале последнего акта к театру пришлось вызывать кареты скорой помощи. После раскрытия занавеса несколько зрительниц упали в обморок, так как на сцене в качестве апофеоза мещанства была выставлена рождественская елка с зажженными свечами.

– Даже так?

– Да, товарищ Сталин. В конце спектакля, когда стало известно о разгроме белогвардейских отрядов и в город входят гайдамаки, в квартире Турбиных раздается торопливый стук в дверь. Момент напряженнейший. Елена и буржуазный отпрыск Лариосик в страхе медлят, прислушиваются. Неожиданно из зала срывающийся женский голос: «Да открывайте же! Это свои!»

– Ишь ты! Свои!..

– Что касается отношения сознательной части зрителей к спектаклю, их мнение поголовно отрицательное. Для иллюстрации могу привести открытое письмо поэта Александра Безыменского, опубликованное в «Комсомольской правде». Безыменский, обращаясь к МХАТу, пишет, что его брат, Бенедикт Ильич Безыменский, был убит «в Лукьяновской тюрьме, в Киеве, в 1918 году, при владычестве гетмана Скоропадского, немцев и… Алексеев Турбиных».

«…Я не увидал уважения к памяти моего брата в пьесе, которую вы играете… Старательно подчеркиваю – я ничего не говорю против автора пьесы Булгакова, который чем был, тем и останется, – Ягода ровным голосом процитировал, – новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы. Но вы, Художественный театр, вы – другое дело».

Автор письма уверяет, что театр «от лица классовой правды Турбиных» дал «пощечину памяти моего брата»[26].

В деле также имеется агентурно-осведомительная сводка под номером 299 за 18 октября 1926 г.

Сталин пару раз затянулся, выпустил дым, потом предложил:

– Изложите вкратце.

– Слушаюсь.

«…Вся интеллигенция Москвы говорит о «Днях Турбиных» и о Булгакове. От интеллигенции злоба дня перекинулась к обывателям и даже рабочим.

Достать билет в Первый MXAT на «Дни Турбиных» стало очень трудно. Говорят, что более сильно пошли рабочие, так как профсоюзы выдают льготные билеты».

«…Пьеса сама по себе ничем бы не выделялась из ряда современных пьес и при нормальном к ней отношении прошла бы как обычная премьера. Но кому-то понадобилось, чтобы о ней заговорили на заводах, по окраинам, в самой гуще – и вот результат: билета на эту пьесу не достать. Неспроста, видно, молчали несколько дней после премьеры, а потом сразу начали такую бомбардировку, что заинтересовали всю Москву. Мало того, начали дискуссию в Доме печати, а отчет напечатали по всем газетам. Одним словом, все проведено так организованно, что не подточишь и булавки, а все это – вода на мельницу автора и Первого МХАТа…»

«…шумиху подняли журналисты М. Левидов, Орлинский и другие. Они и взбудоражили обывательские массы. Во всяком случае, «Дни Турбиных» среди обывателей и интеллигенции – единственная злоба дня за эти лето и осень в Москве. Какого-нибудь эффектного конца все ждут с большим возбуждением…»

«…В нескольких местах пришлось слышать, будто Булгаков несколько раз вызывался (и даже привозился) в ГПУ, где по 4 и 6 часов допрашивался. Многие гадают, что с ним теперь сделают: посадят ли в Бутырки, вышлют ли в Нарым или за границу. По этой причине около Художественного театра теперь стоит целая стена барышников, предлагающих билеты на «Дни Турбиных» по тройной цене, а на Столешниковом, у витрины фотографа, весь день не расходится толпа, рассматривающая снимки постановки».

– Кем подписана сводка?

– Начальником 5-го отдела Рутковским.

– Мне кажется, товарищ Ягода, вы и ваши сотрудники преувеличиваете угрозу подобных настроений. Опасность не так велика, как кажется. Если большевики справились с белыми генералами, с интервенцией, если мы, невзирая ни на какие трудности, строим социализм, неужели нам следует опасаться трех-четырех расхристанных интеллигентиков, которые мечутся в поисках выхода в маленькой квартирке на окраине Киева?

– Один из таких интеллигентиков написал автору письмо. Если позволите, я его зачитаю.

– Читайте.

Генрих Григорьевич раскрыл папку.

«Уважаемый г. автор.

Помня Ваше симпатичное отношение ко мне и зная, как Вы интересовались одно время моей судьбой, спешу Вам сообщить свои дальнейшие похождения после того, как мы расстались с Вами. Дождавшись в Киеве прихода красных, я был мобилизован и стал служить новой власти не за страх, а за совесть, а с поляками дрался даже с энтузиазмом. Мне казалось тогда, что только большевики есть та настоящая власть, сильная верой в нее народа, что несет России счастье и благоденствие, что сделает из обывателей и плутоватых богоносцев сильных, честных, прямых граждан. Все мне казалось у большевиков так хорошо, так умно, так гладко, словом, я видел все в розовом свете до того, что сам покраснел и чуть-чуть не стал коммунистом, да спасло меня прошлое – дворянство и офицерство. Но вот медовые месяцы революции проходят. Нэп, кронштадтское восстание. У меня, как и у многих других, проходит угар и розовые очки начинают перекрашиваться в более темные цвета…

Общие собрания под бдительным инквизиторским взглядом месткома. Резолюции и демонстрации из-под палки. Малограмотное начальство, имеющее вид вотяцкого божка и вожделеющее на каждую машинистку. Никакого понимания дела, но взгляд на все с кондачка. Комсомол, шпионящий походя, с увлечением. Рабочие делегации – знатные иностранцы, напоминающие чеховских генералов на свадьбе. И ложь, ложь без конца…

Вожди?

Это или человечки, держащиеся за власть и комфорт, которого они никогда не видали, или бешеные фанатики, думающие пробить лбом стену. А самая идея! Да, идея ничего себе, довольно складная, но абсолютно непретворимая в жизнь, как и учение Христа, но христианство и понятнее, и красивее.

Так вот-с. Остался я теперь у разбитого корыта. Не материально. Нет. Я служу и по нынешним временам – ничего себе, перебиваюсь. Но паршиво жить ни во что не веря. Ведь ни во что не верить и ничего не любить – это привилегия следующего за нами поколения, нашей смены беспризорной.

В последнее время или под влиянием страстного желания заполнить душевную пустоту, или же действительно оно так и есть, но я иногда слышу чуть уловимые нотки какой-то новой жизни, настоящей, истинно красивой, не имеющей ничего общего ни с царской, ни с советской Россией.

Обращаюсь с великой просьбой к Вам от своего имени и от имени, думаю, многих других таких же, как я, пустопорожних душой. Скажите со сцены ли, со страниц ли журнала, прямо ли или эзоповым языком, как хотите, но только дайте мне знать, слышите ли Вы эти едва уловимые нотки и о чем они звучат?

Или все это самообман и нынешняя советская пустота (материальная, моральная и умственная) есть явление перманентное?

Caesar, morituri te salutant[27].

Виктор Викторович Мышлаевский».

– Это все?

– Все, разве что некоторые несущественные детали.

– Хорошо. Несущественными деталями мы займемся позже, когда уляжется ажиотаж. Оставьте мне материалы».

* * *

Письмо таинственного адресата я выудил из небольшой груды отрывочных записей, не связанных ни с какими-либо известными, укладывающимися в хронологические рамки и похожими на правду, документами.

Все эти «загадки истории» – например, послание на тот свет, а также письмо А. М. Горького к Сталину, вскрывающее подоплеку травли Михаила Афанасьевича, – я решил собрать в отдельную папку. С этой целью я принялся более пристально изучать документы, попавшие мне в руки по милости Рылеева. Среди них попадались настоящие перлы, по большей части выловленные из дневниковых записей Булгакова, а также его афоризмы, конспекты устных рассказов или замечания на злобу дня, включенные впоследствии в рассказы, опубликованные в газете «Накануне» или «Гудке».

В папку я также положил несколько приходных и расходных ордеров, подписанных Еленой Сергеевной Булгаковой, урожденной Нюренберг – ее подпись, включавшая имя (полностью) и фамилию (чаще – Нюрнберг), была изящна и убедительна, как может быть прекрасна и убедительна женщина, знающая, чего она хочет. Сюда же легла запись Булгакова о посещении выставки товаров народного потребления, расположенной на месте нынешнего Парка культуры и отдыха имени Горького.

Эту цитату, описывающую павильон, где была представлена продукция госпредприятий и потребкооперации, произведенная в 1923 году – почти дословную, с минимальной редактурой, – я впоследствии отыскал в рассказе «Золотистый город». Правда, без неожиданного по резкости финала.

«…Из глубины – медный марш. У входа, в синей форме, в синем мягком шлеме, дежурный пожарный. «Зажигать огонь и курить строго воспрещается». Сигнал: «В случае пожара…» и т. д. У стола отбирают дамские сумки и портфели.

Трехсветный, трехэтажный павильон весь залит пятнами цветных экспонатов по золотому деревянному фону, а в окнах синеющая и стальная гладь Москвы-реки.

«Sibcustprom» – изделия из мамонтовой кости, резные фигурные шахматы, сотни вещиц и безделушек. Горностаевым мехом по овчине белые буквы «Н.К.В.Т.», и щиты, и на щитах меха. Черно-бурые лисицы, черный редкий волк, песцы разные – недопесок, синяк, гагара. Соболя прибайкальские, якутские, нарымские, росомахи темные. Бледный кисейный вечерний свет в окне и спальня красного дерева.

Столовая…

И всюду Троцкий, Троцкий, Троцкий, будь он неладен. Черный, бронзовый, белый гипсовый, даже из кости мамонта.

Всякий…

В какое учреждение не зайдешь – везде его портреты.

Тошнит…»

Эта блокнотная страница с помощью скрепки была дополнена кратенькой записью:

«…возвращался с выставки домой и оказался свидетелем жуткого происшествия – трамваем зарезало человека.

Крики, вопли, рыдания, перепуганный, размахивающий жезлом милиционер. Меня, размышлявшего в тот момент по поводу увиденного на выставке, буквально стукнуло – вот бы нашего Льва под колеса…

Несколько дней не мог избавиться от удушавшей до немоты картины – …какая-то Аннушка (моя соседка?) разлила на путях и на брусчатке подсолнечное масло.

…Вождь, торопливо приплясывающий на тротуаре, вдруг ни с того ни с сего срывается с места и, поспешая в социализм, пытается перебежать улицу перед приближающимся трамваем. А тут разлитое подсолнечное масло.

…Вскрик, взмах руками, сверху надвигающийся трамвай, вращающееся колесо…

Ужас, ужас, ужас, ужас… Врагу не пожелаю, не то, что Троцкому, пусть даже по милости этого господина я был ввергнут в дьявольский, краснознаменный круговорот природы…»

Во время очередной встречи Рылеев ничем не подтвердил аутентичность Берлиоза. Он оставил эту догадку на моей совести, а насчет письма на тот свет выразился в том смысле, что таких посланий, как и отправителей, было несколько.

Он снял с полки книгу, отыскал отмеченное закладкой место и процитировал:

Ташкент. 17 февраля 1943 г.

Все так, как ты любил, как ты хотел всегда. Бедная обстановка, простой деревянный стол, свеча горит, на коленях у меня кошка. Кругом тишина, я одна. Это так редко бывает.

Сегодня я видела тебя во сне. У тебя были такие глаза, как бывали всегда, когда ты диктовал мне: громадные, голубые, сияющие, смотрящие через меня на что-то, видное одному тебе. Они были даже еще больше и еще ярче, чем в жизни. Наверно, такие они у тебя сейчас. На тебе был белый докторский халат, ты был доктором и принимал больных. А я ушла из дому, после размолвки с тобой. Уже в коридоре я поняла, что мне будет очень грустно и что надо скорей вернуться к тебе. Я вызвала тебя, и где-то в уголке между шкафами, прячась от больных (пациентов), мы помирились. Ты ласково гладил меня. Я сказала: «Как же я буду жить без тебя?» – понимая, что ты скоро умрешь. Ты ответил: «Ничего, иди, тебе будет теперь лучше».

Рылеев сдвинул очки на кончик носа, поднял указательный палец и объявил:

– Елена Сергеевна Булгакова!

Затем поставил книгу на прежнее место и, вернувшись к столу, напомнил:

– Что касается автора найденного тобой послания, твоя правда – Николай Эрдман. Петробыч ознакомился с его неотправленным на небеса письмом. Подтверждением этого факта можно считать резкое изменение в судьбе опального литератора, причем в лучшую сторону[28]. Он был амнистирован, в сорок втором году получил Сталинскую премию за «Волгу-Волгу», снятую еще до войны. В сорок девятом еще одну – за сценарий к фильму «Смелые люди». Николай Робертович много потрудился на ниве советской кинематографии. Писал сценарии, занимался литобработкой. Особенно важна его роль в становлении советской мультипликации. «В некотором царстве», «Дюймовочка», «Кот, который гулял сам по себе» – это классика. Это все так. К сожалению, наши сценарии были совсем другого рода…

– Хорошо, – согласился я. – Тогда скажите, кто автор литературной записи разговора Сталина с Ягодой?

Рылеев, не моргнув глазом, заявил:

– Ты!

Я впал в ступор, и уже совсем было собрался бежать из этого осиного гнезда, где мало того, что беспардонно перелицовывают историю, но и назначают авторов, однако Рылеев, нимало не смущаясь, добавил:

– Ты сочиняй, не стесняйся.

Меня остановило малюсенькое мимолетное соображение.

– А как же Понырев? Как вы нашли его, ведь это литературный персонаж?

– Зачем нашли! Назначили.

– А Михаил Афанасьевич… знал?

– Знать – не знал, а догадываться – догадывался. Он же с Маяковским в бильярд играл, а вокруг Маяковского всегда крутилось столько футуристов…

Юрий Лукич усмехнулся.

– Ты не верь всему, что пишут нынешние литературоведы. Они тоже не наобум работают… Развести по разным углам Булгакова и Маяковского или Булгакова и Горького – в этом тоже прослеживается определенный политический заказ. Так сказать, требование момента. Мог ли Михаил Афанасьевич играть с Маяковским в бильярд, будь тот ему неприятен?

Будь они на ножах?![29]

Бильярд, дружище, дело интимное, душевное. Шары с кем попало не гоняют. Есть фотография, на которой Булгаков запечатлен рядом с Ильфом, Петровым, Катаевым и Олешей, явившимися на похороны Маяковского. Булгаков пришел, а мог бы не прийти…

На похороны Есенина он не явился. На похороны Багрицкого тоже[30].

Булгаков был из тех, кто никогда не стал бы играть в бильярд с неприятным ему человеком, тем более в присутствии Елены Сергеевны. Она им обоим – Булгакову и Маяковскому – чай наливала. Булгаковская брезгливость, входившая в его нравственный кодекс, была сродни фобии. Никто, даже наружка, не зафиксировала, чтобы Михаил Афанасьевич с определенного момента гонял шары со своими бывшими коллегами по «Гудку», например с Катаевым и Олешей.

Или с Мейерхольдом…

Маяковский при всей полярной разности их позиций никогда не заявлял, будто Булгакова следует запретить, о чем постоянно твердил тот же Мейерхольд.

Знаешь, по какой причине?

Я отрицательно покачал головой.

Лукич снял с полки еще одну книгу и зачитал:

«Глубокоуважаемый! К сожалению, не знаю Вашего имени-отчества. Прошу Вас дать мне для предстоящего сезона Вашу пьесу. Смышляев говорил мне, что Вы имеете уже новую пьесу и что Вы не стали бы возражать, если бы эта пьеса пошла в театре, мною руководимом».

Записку передал Булгакову Смышляев. На словах объяснил: «Всеволоду Эмильевичу понадобились ваши пьесы…»

Это случилось уже после постановки «Дней Турбиных» и написания «Роковых яиц», «Собачьего сердца», после опубликования «Белой гвардии».

Рылеев сделал паузу и поверх очков глянул на меня.

– Михаил Афанасьевич ответил в цвет – «свободных пьес нету», – и после паузы вздохнул. – Если признаться, мы на пятом этаже Лубянки симпатизировали Булгакову. Вслух, конечно, об этом не говорили, но если у человека есть родина, почему бы ему прямо не заявить – у меня есть родина! Если у человека нет свободных пьес, почему бы не ответить хаму – пьес нету!

Кем бы хам ни был.

Это – позиция!!

Глава 2

Домой я отправился, сгорбившись под грузом фантастических домыслов, нравственных заповедей, якобы входивших в несуществующий кодекс Булгакова, недоказуемых версий, сомнительных фактов, фальшивок, а если и не фальшивок, все равно фальшивок.

Но, главное, под угрозой принуждения к авторству!..

Тут было над чем задуматься.

Надо же – «глубокоуважаемый»!..

Имя не мог спросить!

В следующий момент меня замкнуло. Вспомнил, как Рылеев не глядя снял с полки книгу, в которой были опубликованы дневники Елены Сергеевны, не глядя нашел закладку. Та же история с запиской Мейерхольда, которую он извлек из вышедшего в серии «ЖЗЛ» романа А. Варламова «Михаил Булгаков».

Будто знал, зачем я к нему явился и о чем спрошу.

Такое всеведение показалось мне мало того, что подозрительным, но и припахивающим популярным в наши дни ясновидением, угадывающим желания клиентов по блеску глаз и оттопыренности карманов. С другой стороны, имея дело с Булгаковым, трудно рассчитывать, будто тебе удастся избежать общения с бесовщиной. Уж в чем в чем, а в умении общаться с мистической стороной бытия Булгакову не было равных.

Вариант напрашивался самый безыскусный – руками Рылеева меня помимо моей воли втягивали в полузабытые исторические измерения, в компанию авторов, сгинувших на минном поле 20 – 30-х годов прошлого века, когда партия приступила к активному совокуплению с литературой.

Признаюсь, я не был готов к такому разрыву с современностью. На то у меня были особые причины. Одной из них – и самой тягостной – было недавнее самоубийство знакомого литератора, с которым я учился в Литинституте. Мы дружили и частенько играли в бильярд.

Обыкновенная история – пытаясь стремительно разбогатеть, Валера Пряхинцев, как и многие в те окаянные дни, решил доверить свои свободные средства небезызвестной «Властелине». К сожалению, не только свои и не только свободные. Он продал квартиру, назанимал деньги и, трепетно ожидая их удвоения (или утроения, сейчас точно не помню), отправился в Подольск. Будучи уверенным, что каждый подольчанин должен быть коротко знаком с Соловьевой, упросил меня встретить его и проводить в тот злополучный кирпичный дом, куда граждане с нескрываемым энтузиазмом несли свои сбережения.

Сколько я не отговаривал, он был тверд как скала. Все повторял – «одним ударом в дамки!»

До сих пор не могу понять, почему «ударом»? Почему не «ходом» или «шагом»?..

Когда соловьевская пирамида лопнула, Валера выбросился с четырнадцатого этажа. Этот поступок казался мне куда более актуальным, чем роковой трамвайный наезд, прервавший рывок нетерпеливого революционера к социализму, особенно если принять во внимание, что с долгами он предоставил рассчитываться вдове с двумя детьми.

На поминках, как я ни упирался, мне поручили договориться с кредиторами об отсрочке выплаты долга. Аргумент предъявили неопровержимый – ты сопровождал его к этой аферистке, тебе и помогать Нателке. Причем те из собравшихся, кому Валера Пряхинцев остался должен, здесь же на поминках, проявили не столько благородство, сколько здравый смысл, и в едином порыве отказались от претензий.

Кроме одного – Толика Клепкова, который ни на похороны, ни на поминки не явился. В этом не было ничего удивительного. В ту пору люди менялись буквально на глазах. Вчера наш коллега, сотрудник молодежной редакции крупного комсомольско-издательского концерна, дававший путевку в жизнь начинающим авторам, он на сегодняшний день являлся основателем и директором частного издательства со странным названием «Могиканин».

Ему повезло с самого начала. Выпущенное «Могиканином» – впервые за долгие годы – дореволюционное «Евангелие для гимназий» за несколько дней разошлось миллионным тиражом. Вдогон он отправил в печать несколько брошюр Е. Поселянина – «Преподобного Серафима», например, и другие нравоучительные книги, однако его следующим ударным хитом оказалась настольная книга вегетарианцев «Я никого не ем!» Елены Молоховец.

Все знали, денежки у него водились.

Через пару лет, тонко уловив перемены в настроениях читающей публики, заскучавшей от жития святых, Анатолий Жоржевич переключился на зарубежные детективы.

Время от времени он подбрасывал мне романы для перевода.

Это было золотое время лихой переводческой деятельности. Секрет успеха заключался в скорости выхода очередного чейза, а секрет скорости по негласному указанию Клепкова состоял в том, что переводить следует только первую и последнюю главы оригинала – то есть завязку и развязку.

«…остальным текстом не заморачивайся. Руби от себя!.. Все равно с английским ты не в ладах. Только, – предупредил он, – не вздумай перепутать имена персонажей. Тут один ловчила принес занимашку, в которой в начале детектива зовут Джон, а преступника Билл, а в последней главе наоборот. Пришлось снизить гонорар. Намеку понял? Впрочем, что бы ты ни натворил, тащи сюда. Мы разберемся».

Он любил так выражаться: вместо «намек» – «намека», вместо «споло́х» – «спо́лох», вместо «догадался» или «осознал» – «сподхватил». «Люблю, – говорит, – Есенина Сережу. От него Русью разит…»

Я, случалось, пользовался его советом. Это был дельный совет, потому что не он один торговал книгами, в которых ловили одного, а хватали другого, пусть даже это был один и тот же персонаж, но сколько выдумки!..

Как я должен был поступить? Проявить принципиальность и отказаться от переводов?

А на что жить?

И вообще – как выжить?..

Может, поговорить с Рылеевым? Пусть по своим каналам припугнет несговорчивого кредитора? Между нами, мистика, привязанная к бывшему гэбисту, казалась мне более надежным средством.

* * *

Я долго сидел за рабочим столом, прикидывал…

Почему бы нет?

Что у меня еще было в запасе? Разве что сам Булгаков…

Почему бы в разговоре с Клепковым не сослаться на него, ведь Михаил Афанасьевич не раз упоминал, что является автором «мистическим». Вот пусть и поможет свалившемуся ему на голову метабиографу в благом деле. Пусть явится к Клепкову во сне и предупредит – оставь вдову в покое, иначе, проклятый, берегись. Натравлю на тебя Коровьева или его кошачьего приятеля. Исчадья церемониться не будут, вмиг скальп с тебя сдерут. Или, что еще хуже, вытащат на сцену в стриптиз-клубе и там после всякого рода раздевательств отрежут голову. Будешь потом все жизнь прозябать в сумасшедшем доме и шрам на шее щупать!

У кого-кого, а у Михаила Афанасьевича был опыт в подобных делах. Натравить нечистую силу на какого-нибудь выжигу, спекулянта или негодяя ему было раз плюнуть.

Признаюсь, познакомившись с господином Гаковым поближе, меня поразила ловкость, с которой он ухитрялся заниматься одновременно закатным романом и пьесой с вполне прокоммунистическим названием «Батум».

Его творческому опыту следовало поучиться.

Ох, не прост был Михаил Афанасьевич!

С каким изяществом он, сохраняя достоинство и не желая срываться, падать или ползти, прятал в мутную историческую водицу сомнительные концы своего извилистого жизненного пути.

Это тоже надо уметь!

Удивляло также его неподражаемое умение разукрашивать насмешливо-мистическими декорациями всякого рода происшествия, случавшиеся в те непростые годы. Например, сокрытие партийной принадлежности Степы Лиходеева, который, вернувшись из Ялты, выложил на допросе политическую подоплеку хорошо срежиссированной травли, которой подвергся «недобитый белогвардеец» Булгаков. Или фельетонные происки небезызвестного Коровьева, ухитрившегося под видом организации хорового коллектива создать в советском учреждении ячейку неразоружившихся троцкистов. Всем известен юмористический финал этой «спевки» – оппозиционеров погрузили в грузовик и с пением популярной в народе песни «Славное море, священный Байкал…» увезли в неизвестном направлении.

Или несчастья черных котов, посыпавшиеся на них после того, как Воланд покинул столицу:

«…Штук сто примерно этих мирных, преданных человеку и полезных ему животных были застрелены или истреблены иными способами в разных местах страны. Десятка полтора котов, иногда в сильно изуродованном виде, были доставлены в отделения милиции в разных городах. Например, в Армавире один из ни в чем не повинных котов был приведен каким-то гражданином в милицию со связанными передними лапами».

«…спасением своим бедный зверь обязан в первую очередь милиции, а кроме того, своей хозяйке, почтенной старушке-вдове… Узнавшая от соседей, что ее кота замели, она кинулась в отделение и поспела вовремя. Она дала самые лестные рекомендации коту, объяснила, что знает его пять лет с тех пор, как он был котенком, ручается за него, как за самое себя, доказала, что он ни в чем плохом не замечен и никогда не ездил в Москву. Как родился в Армавире, так в нем и вырос и учился ловить мышей. Кот был развязан и возвращен владелице, хлебнув, правда, горя, узнав на практике, что такое ошибка и клевета».

«…Было еще многое, всего не вспомнишь. Было большое брожение умов. Еще и еще раз нужно отдать справедливость следствию. Все было сделано не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы объяснить все то, что они натворили. И все это было объяснено, и объяснения эти нельзя не признать и толковыми и неопровержимыми».

Уверен, такая необычная, связанная с мистикой версия нерадостного 37-го пришлась Петробычу по душе. Действительно, нельзя же в самом деле петь хором на рабочем месте!.. Еще хуже иметь черную шкуру, когда социалистическое отечество в опасности.

Только не надо обвинять Михаила Афанасьевича в пляске на гробах!..

Булгаков в полной мере отведал волшебного напитка НКВД – ОГПУ, дарующего кому восемь, кому пятнадцать, а кому и все десять лет без права переписки. Подвешенный на волоске, он не только позволял себе шутить, но никогда не забывал о тех, кто в трудные революционные годы оказал ему помощь. В январе 1938 года Михаил Афанасьевич одним из первых обратился в правительство с просьбой о помиловании Николая Эрдмана, а в 1938-м подписал ходатайство об отмене незаконного ареста Бориса Этингофа.

В ужасные дни помог всем, что у него было, несчастной Анне Ахматовой. Это случилось после ареста ее мужа Н. Пунина и сына Льва в 1935 году… Именно Булгаков помог ей составить письмо Сталину, после чего они были немедленно освобождены…[31]

Да и во многом друго́м не поступился… Более того, повидав много гадостей, познакомившись с тем, как убивают людей, как расстреливают, как вешают, он, по совету Гайто Газданова, не стал убежденным человеком и научился не делать преждевременных выводов. Ему в конце концов повезло испытать простое человеческое счастье – он что-то понял в окружающей жизни.

Это не мало, это очень даже много. Это редкий дар судьбы.

Только чем его биография, его умение договариваться с нечистой силой могла помочь моим современникам, особенно тем, кто решился на прыжок с четырнадцатого этажа? Разве только напоминанием – не срывайся, не падай, не ползи.

В случае чего продай люстру.

* * *

По телефону Рылеев подтвердил:

– Насчет ловушки, в которую кое-кто пытался заманить Булгакова, идешь верной дорогой, дружище. Загляни в мои черновики, там есть тезисы, относящиеся к середине двадцатых, когда Зиновьев и Каменев, разругавшись со Сталиным, прибежали ко Льву Давыдычу договариваться о объединении усилий в борьбе с тогдашним ЦК. Могу подбросить материал.

Материала у меня и так хватало.

Другая мысль в тот момент не давала мне покоя – эту часть работы я должен проделать самостоятельно или прекратить сотрудничество с Рылеевым. Доверяться ему в таких непростых исторических вопросах было опасно.

Виной тому был сам Рылеев, чье карканье не предвещало мне ничего хорошего. На нем изначально стояло клеймо. Не я его поставил, и пусть оно откровенно припахивало сталинской нетерпимостью, этот факт вполне мог лишить меня будущего.

С самого начала я пошел не за тем гуру. Вместо того чтобы выбрать в поводыри более привлекательную для нынешних дней фигуру – жертву сталинских репрессий, например, или какого-нибудь известного художника, освятившего себя ненавистью к коммунистическому режиму, открывшего глаза неучам навроде Солоухина на его дьявольскую сущность и бесовские игрища его приспешников, – я пошел на поводу у человека, продавшего душу большевистскому дьяволу. Чем бы я ни оправдывался – кому-то надо было ловить шпионов, выигрывать войну, строить заводы, возводить плотины, запускать человека в космос, изобретать атомную бомбу, в конце концов сеять хлеб – это были бессмысленные потуги.

Их никто не примет во внимание.

Семьдесят лет бездны – и все тут! А хлеб сеяли, чтобы поддержать на плаву тоталитарный режим.

Это общепризнанный факт. На него нельзя покушаться.

Не мог я сослаться и на незнание, на неопытность, на простодушную доверчивость. На свободу слова, наконец. Я же не младенец и сам должен понимать, что связь с «волками в овечьих шкурах», «репрессантами и духовными мародерами», «карателями и палачами» – пусть даже опосредованная, пусть даже в форме романа либо воспоминаний (но ни в коем случае не мемуаров), – грозит как минимум пятнадцатью годами молчания и, главное, лишением права переписки.

Это тоже был факт и факт убойный. Мистика а-ля Булгаков проявлялась в нем с акварельной прозрачностью. Не хватало только современного Коровьева, чтобы я запел.

Интересно, какую песню мне пришлось бы подхватить при появлении этого неугомонного беса?

«Интернационал»?

Или «Взвейтесь кострами, синие ночи»?..

Коты за окном затянули что-то из «Кармен», и под это хоровое пение я открыл папку…

Глава 3

Кончик интриги, сплетаемой вокруг Булгакова, я ухватил в письме Г. Г. Ягоды к В. М. Молотову, в котором зампредседателя ОГПУ предлагал «произвести обыски без арестов у нижепоименованных 8 лиц, и по результатам обыска, о которых Вам будет доложено особо, возбудить следствие, в зависимости от результатов коего выслать, если понадобится, кроме ЛЕЖНЕВА, и еще ряд лиц по следующему списку: Ю. В. Ключников, Ю. Н. Потехин, В. Г. Тан-Богораз, С. А. Адрианов, А. М. Редко, М. В. Устрялов.

Седьмым в списке был Булгаков, по ошибке названный Михаилом Александровичем[32].

Этот список заставил меня задуматься.

Если ОГПУ во исполнение решения политбюро насчет окончания заигрывания с эмиграцией было озабочено высылкой утративших свою ценность «сменовеховцев», почему в списке бывших эмигрантов не оказалось А. Н. Толстого или Василевского – Не-Буквы?[33] Почему из всех авторов «Накануне» – М. Пришвина, М. Зощенко, Александра Грина, А. Ахматовой, Б. Пильняка, М. Волошина, Вс. Рождественского, К. Чуковского, А. Неверова, С. Городецкого, Е. Дорошевича, М. Кузьмина, – в предложенный Молотову перечень оказался включенным только Булгаков? Неужели все эти уважаемые люди – особенно Анна Ахматова, Михаил Зощенко или Максимилиан Волошин! – успели продемонстрировать властям свою лояльность, и только «безродный пес» Булгаков все еще «брызгал отравленной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы»?

Чушь какая-то!..

Чем же так насолил храбрым чекистам еще малоизвестный в те дни автор «Собачьего сердца» и «Роковых яиц»? Судя по некоторым тонкостям и нехарактерной для той поры деликатности, активность была вызвана инициативой самих работников НКВД, в частности, Генрихом (Генохом) Ягодой. Неужели на Лубянке вопреки решению ЦК и личному указанию Генерального секретаря нашлись сотрудники, решившие любой ценой сорвать намеченную на октябрь 1926 года премьеру, в которой кое-кто усмотрел потакание «белогвардейскому апофеозу и гимну мещанству»?[34]

Сверим даты.

7 мая во время работы Булгакова над пьесой «Багровый остров» в его комнате в Обуховском переулке был произведен обыск.

Во время обыска были изъяты машинописные экземпляры «Собачьего сердца», рукописный булгаковский дневник (три тетради), анонимное «Послание евангелисту Демьяну Бедному», пародия на Есенина Веры Инбер, а также загадочная машинопись, названная в описи «Чтение мыслей»?[35]

Может, для убойного компромата маловато?

Как бы не так!

Гепеушники и за менее серьезные материалы привлекали к ответственности. За стихи, например[36].

Интересно, по чьей наводке чекисты решили посетить Булгакова? Молотов не в счет, не та фигура. Он не мог отказать такой серьезной организации, как ОГПУ в официально мотивированном запросе.

Следим дальше…

17 сентября состоялся первый публичный прогон «Дней Турбиных» в присутствии критики и представителей Репертуарного комитета.

На следующий день на заседании коллегии Наркомпроса с участием Реперткома и представителя ОГПУ после бурного обсуждения пьесу Булгакова разрешили к постановке, но только в Художественном театре и только на этот сезон. При этом коллегия по настоянию Реперткома позволила произвести некоторые купюры. Однако вечером следующего дня ОГПУ известило Наркомпрос, что оно запрещает пьесу.

По какой причине ведомство Ягоды встало на дыбы? Кто подсказал отважным чекистам, что выпускать на сцену «булгаковский пасквиль на революцию» ни в коем случае нельзя?

«Дни Турбиных» спас не кто иной, как презираемый автором пьесы Луначарский[37], письменно обратившийся к председателю Совета народных комиссаров Рыкову:

«Дорогой Алексей Иванович.

На заседании коллегии Наркомпроса с участием Реперткома, в том числе и ГПУ, решено было разрешить пьесу Булгакова только одному Художественному театру и только на этот сезон… В субботу вечером ГПУ известило Наркомпрос, что оно запрещает пьесу. Необходимо либо рассмотреть этот вопрос в высшей инстанции, либо подтвердить решение коллегии Наркомпроса, ставшее уже известным. Отмена ГПУ решения коллегии… является крайне нежелательной и скандальной».

22 сентября Булгакова вызвали на допрос. На этот же день была назначена фотосъемка участников спектакля. Михаил Афанасьевич (по А. Варламову) явился в театр либо с Лубянки, либо отправился туда из театра, причем в сопровождении оперативного сотрудника Главполитуправления.

С какой целью вызвали?

Припугнуть?..

Из протокола допроса М. А. Булгакова:

22 сентября 1926 года

ОГПУ

Отдел… Секретный к делу…

Протокол допроса

1926 г. сентября месяца 22 дня. Я, Уполн. 5 отд. секр. отдела ОГПУ Гендин допрашивал в качестве обвиняемого (свидетеля) гражданина Булгакова М. А. и на первоначально предложенные вопросы он показал:

«Литературным трудом начал заниматься с осени 1919 г. в гор. Владикавказе, при белых. Писал мелкие рассказы и фельетоны в белой прессе. В своих произведениях я проявлял критическое и неприязненное отношение к Советской России…

На территории белых я находился с августа 1919 г. по февраль 1920 г. Мои симпатии были всецело на стороне белых, на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением. В момент прихода Красной Армии я находился во Владикавказе, будучи болен возвратным тифом. По выздоровлении стал работать с Соввластью…»

Записано с моих слов верно.

М. Булгаков».

А далее следовал своего рода «эпилог», написанный рукой самого допрашиваемого:

«На крестьянские темы я писать не могу потому, что деревню не люблю. Она мне представляется гораздо более кулацкой, нежели это принято думать. Из рабочего быта мне писать трудно, я быт рабочих представляю себе хотя и гораздо лучше, нежели крестьянский, но все-таки знаю его не очень хорошо. Да и интересуюсь я им мало, и вот по какой причине: я занят, я остро интересуюсь бытом интеллигенции русской, люблю ее, считаю хотя и слабым, но очень важным слоем в стране. Судьбы ее мне близки, переживания дороги.

Значит, я могу писать только из жизни интеллигенции в Советской стране. Но склад моего ума сатирический. Из-под пера выходят вещи, которые порою, по-видимому, остро задевают общественно-коммунистические круги.

Я всегда пишу по чистой совести и так, как вижу! Отрицательные явления жизни в Советской стране привлекают мое пристальное внимание, потому что в них я инстинктивно вижу большую пищу для себя (я – сатирик).

22 сентября 1926 г.

Михаил Булгаков»

Что еще надо доблестным чекистам?

Как говорится – я вас любил, чего же боле!.. Трудно понять, почему чекисты не предали гласности признание Булгакова о его сочувствии белым идеям? Стоило только процитировать его слова, что печататься он начал в белой прессе в 1919 году, что «с ужасом и недоумением» следил за наступлением красных и в своих ранних произведениях проявлял критическое и неприязненное отношение к советской власти, как судьба «Турбиных» была бы решена. Пожалуй, даже могущественный Станиславский не смог бы отстоять пьесу.

Однако товарищи с Лубянки в ответ на разрешение Главреперткома смолчали, будто кто-то потребовал не разглашать сказанного, и это грозное оружие против Булгакова не было использовано ни тогда, ни позднее.

Такую щепетильность можно объяснить только вмешательством Воланда или того, кто уже в те годы примерял его маску?

25 сентября запрет был отменен! Репертком, невзирая на позицию ОГПУ, официально разрешил постановку «Дней Турбиных».

* * *

«…Глубокая ночь.

Кремлевский кабинет Сталина.

Вождь за столом.

«…Только и слышишь, Булгапков, или как его – Булгаков!..

Кто такой этот Булгаков?!

Оппозиционеры бузят, в Германии подняла голову контрреволюция, в Китае убивают коммунистов, а в Москве только и разговоров о Булгакове и его «Турбиных». Вопрос до политбюро подняли – зачем ставить белогвардейский апофеоз, зачем потакать контрреволюционерам?..»

Открывает папку, в которой собраны материалы о Булгакове, берет фотографию находящегося в оперативной разработке человека – и на мгновение замирает.

Затем, словно не доверяя глазам, подносит снимок поближе.

– Цис рисхва![38]

С фотографии на него смотрит знакомый ему белогвардейский офицер, сумевший выбраться из Батума, ухитрившийся добраться до Москвы и даже пролезть в Главполитпросвет.

Затянувшаяся пауза.

«…Итак, его зовут Булгаков.

Ай, Булгаков – это фамилия, а зовут его Михаил. У нас бы его называли Михако.

Вот кто, оказывается, автор «Собачьего сердца», этого гнусного поклепа на социализм, к сожалению, верно отражающего сегодняшний политический момент.

Ай, Булгаков …могетхан!

Ай, молодец! В Америке его повесть «Роковые яйца» была подана в печати как реальная история, случившаяся в Советской России. Много у нас писателей, чьи домыслы можно принять за реальные события?

Выходит, «Белая гвардия» – это тоже Булгаков?..

М-да!..

Неплохой роман… Нужный роман… Особенно для грузчиков… Один из офицеришек сбежал в Германию, другой собрался на сцену – пусть поет, если голос есть. Пусть грузчики послушают. Третий додумался наконец, что, кроме большевиков, некому защитить Россию.

Разве так не бывает?»

Щелкнул пальцем по фотографии.

«…Разве Булгаков не прав? Луначарский тоже хорош. Мне одно говорит, в Наркомпросе другое, критикам третье…»

Вождь заглянул в одну из справок, вложенных в дело. Там приводились нелицеприятные высказывания наркома просвещения в адрес Булгакова, опубликованные в «Программе государственных академических театров» (№ 55) – «Ему нравятся сомнительные остроты, которыми обмениваются собутыльники, атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля…».

– Ишь ты, «собачья свадьба»!.. Какой знаток! А на политбюро с пеной у рта требовал осадить Пролеткульт и поддержать литературных попутчиков, в том числе и Булгакова! «Если мы встанем на точку зрения товарищей Вардина и Авербаха, если разгромим всех попутчиков, отлучим от литературы здоровые силы, пусть даже еще не до конца воспринявшие наши идеи, мы окажемся в положении кучки завоевателей в чужой стране».

Что ж, политбюро осадило. ЦК осадило. Кстати, с подачи самого Луначарского. С его же подачи разрешили «Дни Турбиных», а ему опять не так. Если послушать нашего барина, мы всеми творческими работниками поразбросаемся. С кем останемся?

С Киршонами?..»

Перелистывает дело.

«…по свидетельству одного из персонажей, в финале спектакля в город под звуки «Интернационала» вступают части Рабоче-крестьянской Красной армии.

Что еще надо?

Чего еще требовать от Булгакова?!

А может, как раз этого им не надо? Новогодних ёлок, разброда и шатания в стане врага, понимания, что только большевики могут отстроить Россию, только они смогут защитить дело Октября во всемирном масштабе. Если так, это политика. Выходит, Булгаков им политически не нужен.

Кто же им нужен?..»

Затягивается, наслаждается дымком.

«…Замятин им нужен. Пильняк им нужен. «Повесть непогашенной луны» им нужна[39], а «Дни Турбиных» не нужны.

Булгаков не нужен.

Зачем Радек в компании с Воронским, старым поклонником Троцкого, инструктировали Пильняка насчет смерти Фрунзе? На кого нацеливали?

На партию, на ленинский ЦК?

Решили оболгать ленинский ЦК – вот какая политика! Выходит, наши доблестные оппозиционеры решили раздвинуть рамки «литературной дискуссии»? Решили вынести партийные разногласия на суд общественности. Начали с «Уроков Октября», а закончили клеветой на партию, на ее руководство.

Кто предложил Фрунзе на должность председателя Реввоенсовета?

Сталин предложил.

Когда болезнь обострилась, кого Фрунзе просил о помощи?

Ворошилова просил. Сталина просил.

Кто на заседании Политбюро проголосовал за хирургическую операцию? Зиновьев с Каменевым проголосовали, а теперь спелись с Воронским?..

Кто настаивал, пусть врачи побыстрее сделают операцию?

Фрунзе настаивал, а теперь, выходит, это я толкнул его под нож?

Зачем?!

Фрунзе всегда был на ножах с Троцким. Всю войну был на ножах с Троцким. Зачем Сталину ликвидировать врага своего врага?

Решили убить двух зайцев? Поднять на щит Пильняка и затравить Булгакова?..

Не вийдет!»

Нахлынувшее истаяло.

Мне стало тоскливо. Пугало неизбежное в этом случае будущее авторство.

Хотелось выть, а вот обращаться за помощью к Рылееву не хотелось. Мало того, что связь с этим тоталитарным огрызком могла сгубить меня, его энкавэдэшные приемчики казались мне отвратительными. Все в один голос твердят – Булгаков и Маяковский находились на противоположных полюсах общественного спектра, а этот утверждает, что в бильярд с подонками не играют, да еще факты приводит.

Странная, если не сказать больше, позиция…

Кому они нужны, твои факты!..

Как было бы замечательно спрятать голову в песок и постоять в таком положении недельку-другую. Желательно на пляже…

Под жарким турецким солнцем…

Лежа…

От безнадежности я принялся пролистывать материалы в рылеевских папках. В глаза бросилась привычное и как всегда бодрящее название: «Протокол». Фамилия была смазана и читалась с трудом. То ли Лиходрынов, то ли Лихоблудов…

Когда до меня дошло, чьи показания попали ко мне в руки, я завыл.

Так, затюрлюкал от тоски и страха прикоснуться к истине.

* * *

…1930 г. сентября месяца пятого дня.

ОГПУ

Отдел… секретный к делу…

Фамилия – Лиходеев… имя, отчество – Степан Богданович. (Он же Гарася Педулаев, Степан Бомбеев.)

…это Лиходеев-то «богом данный»? Юморист все-таки этот Гаков…

Возраст (год рождения) – 1895, сын мещанина…

Должность – Московский Художественный театр, завхоз. Холост… Политику ЦК разделяю всей душой. Во время Октябрьской революции 17 г. всем сердцем поддерживал установление Советской власти… Член партии с 1920 г.

Судимостей не имею…

Показания по существу дела:

Следователь: Перед самым отлетом в Ялту…

Лиходеев: Прошу отметить в протоколе – «по независящим от меня обстоятельствам».

Следователь: Меньше пить надо. И предупреждаю – нельзя перебивать следователя, ведущего допрос…

Лиходеев: Помилуй Бог… это я так, к слову. Гражданин следователь, можно стаканчик воды?..

Следователь: Наливайте.

Лиходеев (жадно сглотнув воду): Я и не думал перебивать, но истины ради хочу заметить, что насчет перемещения в Ялту со мной никто не советовался, стало быть, этот произвол в отношении меня требую признать незаконным…

Следователь: Помолчите, Лиходеев. Больше предупреждать не буду…

Лиходеев: Можно еще стаканчик?..

Следователь: Что это на вас жажда напала? Опять небось мешали водку с портвейном?

Лиходеев (с той же стремительностью выпивает стакан): Да упаси Боже!! К слову пришлось, гражданин следователь. Не успел изжить… Не обращайте внимания…

Следователь: Короче, что вы можете показать по поводу разговора, который вы вели двадцать четвертого апреля сего года с председателем писательского союза, гражданином Берлиозом?

Лиходеев (насторожившись): Это с каким Берлиозом?

Следователь: С председателем Союза пролетарских писателей. С вашим соседом по квартире.

Лиходеев: Ах, с Михаилом Александровичем? Так он вроде… того.

Следователь: Что того?..

Лиходеев: Не того?.. Он вроде под трамвай угодил?

Следователь: Именно так. Вы не увиливайте! О чем вы с ним беседовали накануне сборища оппортунистов в Театре Варьете, на котором небезызвестный вам господин Воланд показывал разные контрреволюционные фокусы вплоть до отделения головы совгражданина Бенгальского от туловища. На чью голову он намекал? И денежки эти фальшивые, которые с потолка падали, на какие цели предназначались?

Лиходеев: О чем вы говорите, господин… извиняюсь, гражданин следователь?! Какие деньги. Меня же там не было!!!

Следователь: Правильно. Вы предусмотрительно устроили себе отлучку. Изрядно перебрали, и самолетом в Ялту! Мол, я не я и лошадь не моя. Не выйдет, гражданин Лиходеев. Вы как член партии, должны были бы помочь органам выявить преступников, которые на потеху мещанской публике позволяют себе резать совгражданам головы, а потом якобы приставлять их обратно. Думаете все шито-крыто? Повторяю вопрос – о чем вы совещались с Берлиозом накануне митинга оппозиции в театре Варьете?

Лиходеев: Теперь не упомню. Сколько лет прошло?!

Следователь: А ваша домработница Груня помнит. Она все помнит – и как вы ее в магазин за портвейном посылали – это после водки! – и как ругались матерно. Она ведь не сразу ушла, а как сознательная совгражданка поинтересовалась, что вы там о Булгакове говорили?

Лиходеев (вскипая): Врет она все!! Я давно уже водку с портвейном не мешаю! С того самого дня… А в адрес Булгакова говорили. Подтверждаю. В адрес Булгакова и матерились. Берлиоз настаивал, его пьеска, мол, это подкоп под идеалы революции, а ее постановка на сцене МХАТа – это провокация со стороны мещанства и контрреволюции. Я сам пьесы не смотрел, но осуждаю… Решительно осуждаю… Обеими руками… Можно еще стаканчик?

Следователь: Пейте. Вы и так уже весь графин выхлебали.

Лиходеев: Стараюсь привести нервы в чувство. (Пьет.) А так осуждаю. Всей душой… Как член партии и вообще…

Следователь: Что вообще?..

Лиходеев: Ну, вообще… Одним словом, Михаил Александрович настаивал, будто эти «Турбины» кое-кому просто так не пройдут. Есть люди, которые готовы положить конец этому апофеозу белогвардейщины и гимну контрреволюции.

Следователь: Кого имел в виду Берлиоз? Называл какие-нибудь фамилии?

Лиходеев задумался, потом решительно рубанул воздух ребром ладони.

Лиходеев: Да, гражданин следователь.

Следователь: Что да?

Лиходеев: Я от всей души…

Следователь: Долго вы мне будете голову морочить?

Лиходеев: Готов исполнить долг честного партийца. Он назвал Зиновьева, Каменева…

Следователь: Кого еще?

Лиходеев: Троцкого. Правда, Троцкого только упрекал. По словам Берлиоза, Зиновьев и Каменев тоже очень упрекали Льва Давыдыча. Мол, зря ты, Лев Давыдыч, с нами ругался. Только время тратил. Тебе надо было сразу лупить по Сталину, а уж мы бы подсобили. Мол, как же ты сразу не разглядел, что вся загвоздка в Сталине. Вот кому следует голову отрезать…[40] Это не я, это Берлиоз так говорил. Этот грузин якобы всех зажал, а балаболка Бухарин так и поет под его дудку. Зря поет. Наступит момент, он и Бухарина в бараний рог скрутит. Я подчеркиваю – это слова Берлиоза, я только слушал, но изредка поддакивал. Чтобы вызвать его на откровенность.

Следователь: Вызвали?

Лиходеев: А как же!! Он столько всего наговорил, что если бы не трамвай, то можно сразу в Соловки. Я мо-о-олчать не собираюсь. Я всем сердцем… Не на такого напали. Я бы сразу сообщил куда следует. Обеими руками…

Следователь: Что ж не сообщили?

Лиходеев: Не успел, гражданин следователь. Был перенесен нечистой силой аж за тысячу верст от Москвы в приморский город Ялту, а оттуда не докричишься.

Следователь: Что еще Берлиоз рассказывал о замыслах оппозиционеров.

Лиходеев (схватившись за голову): Он такое рассказывал! Он такое рассказывал!! Он сказал: «Необходимо ударить и крепко ударить по «Турбиным». Он сказал – «…это самое реакционное произведение сегодняшнего момента. Это демагогическое заигрывание с несознательными элементами. Это подкоп под революцию! Этого никак нельзя допустить».

Следователь: Вы смотрели спектакль?

Лиходеев: Ни в коем случае!!!

Следователь: Как же вы не смотрели, когда работаете завхозом во МХАТе?!

Лиходеев: Вот так и не смотрел! Контрамарки доставал, этого не отрицаю, а смотреть не смотрел.

Следователь: Какие произведения Булгакова вы читали?

Лиходеев: Никаких не читал, гражданин следователь. Не считаю возможным пачкать руки об эту реакционную стряпню.

Следователь: В чем заключается их реакционность?

Лиходеев: Основной идеей Булгакова является неверие в сознательные силы пролетариата.

Следователь: Какие силы?

Лиходеев: Сознательные.

Следователь: Вероятно, вы имели в виду «созидательные»… Ладно. Скажите, Лиходеев, о своем мнении вы как директор театра «Варьете» сообщали в соответствующие органы?

Лиходеев: О реакционном содержании произведений Булгакова никуда не сообщал, потому что считал это не мое дело.

Следователь: Но вы обсуждали пьесу Булгакова при встречах с друзьями, на партсобраниях?

Лиходеев: Я сейчас точно не помню, но отношение товарищей по партии к Булгакову, особенно к его пьеске, было резко отрицательным.

Следователь: Не могли бы вы назвать имена этих товарищей?

Лиходеев: Ах, я сейчас не помню!

Следователь: Я могу напомнить. Это были известные оппозиционеры: Мамонов, Шпигельгрыз, Хлудов, братья Кальсонеры…

Лиходеев (вскипая): Гражданин следователь, столько лет прошло, я уже давно порвал с этим троцкистским отребьем и не за страх, а за совесть всей душой служу советской власти!..

Следователь: Нам известно, как вы служите. Кто соблазнил артистку Демичеву? Кто устраивал кутежи в Мытищах? На чьи деньги вы устраивали эти попойки?

Лиходеев: Исключительно на свои, всем сердцем клянусь… Все ревизии не выявили у меня никаких недостач, а если кто-то решил оклеветать меня, вы ему не верьте.

Следователь: А как быть с признанием билетерши Фроськиной, что «скоро все переменится». Мол, у вас есть могущественные друзья, и не пройдет месяца, как вы станете директором МХАТа, «а ты, Лиза, выйдешь на сцену в спектакле «Дни Турбиных» в главной роли».

Лиходеев: Мало ли чего не брякнешь сгоряча. Эта Фроськина такая упрямая, все грезила о сцене. Ну, вы сами понимаете…

Следователь: Я понимаю, но вы при этом назвали именно «Дни Турбиных» в то время, как в репертуаре были и другие спектакли. Например, «Дядюшкин сон» Достоевского, «Закат» Бабеля или «Унтиловск» Леонова. Здесь явное противоречие: либо «Дни Турбиных» – подкоп под идеалы революции, либо вы не искренни с партией.

Лиходеев: Мало ли что может наболтать какая-то билетерша!

Следователь: Разве только билетерша, гражданин Лиходеев! У меня есть показания других свидетельниц, которым вы обещали роли и в присутствии которых подтвердили высокую оценку пьесы Булгакова. Я могу их зачитать?

Лиходеев (перепугавшись): Не надо!

Следователь: Отчего же. Я зачитаю…

На этом месте страница была аккуратно, по сгибу оторвана…

Делать было нечего.

Я позвонил Рылееву.

Глава 4

– Спрашиваешь, как Булгакову удалось выжить? Вопрос, конечно, интересный.

Ветеран некоторое время громко сопел в трубку, затем с обычной вкрадчивой любезностью пригласил.

– Ты подъезжай, дружище. Чайку попьем, посудачим…

* * *

– Нестыковок, дружище, в работе государственных органах всегда хватало. Особенно в те смутные времена, когда надзор за искусством был распылен по всякого рода Наркомпросам, Главлитам, Главполитпросветам, Главреперткомам. Инстанции соперничали, писали друг на друга доносы, мешали друг другу. Этим, кстати, очень ловко пользовались театры, вкладывая в постановки деньги и силы, а потом смиренно объясняя властям, что отменять уже подготовленный спектакль значило бы подорвать свое экономическое положение, – в ту пору это был аргумент, с которым еще считались, ведь за окном торжествовал НЭП. С другой стороны, в отношении «Дней Турбиных» схлестнулись такие силы, что только держись…

«…и Сталин в те годы был далеко не так всемогущ, как теперь уверяют продажные писаки».

«…обрати внимание, как буквально у всех на глазах рождается очередной миф, вокруг которого выстраивается Большая ложь. Теперь всей прогрессивной общественности наконец-то доступно объяснили, что страдающий приступами неутолимой злобы и всепожирающей жажды мести Петробыч, оказывается, еще в утробе матери мечтал пускать кровь и держать всех в кулаке».

«…Скорее, наоборот. Конечно, не берусь утверждать, что он висел на волоске, но к середине 1926 года перспектива потерять власть была для него реальна как никогда. Он сидел на бомбе. Этой бомбой было письмо Ленина XII съезду РКП(б). Там есть интереснейшая глава «О Генеральном секретаре», а также «Добавление к письму», в котором Ильич ставил вопрос о перемещении Сталина с поста Генсека, на который тот же Ленин выдвинул его…»

– Можешь не записывать, в переданных тебе папках есть материалы на эту тему. Поищи.

«…кризис власти особенно обострился в июльские дни 1926 года, когда «новая оппозиция» в лице Троцкого, Зиновьева, Каменева, Крупской, Пятакова, Лашевича, Муралова и других двинулась в решающий штурм на сталинское политбюро».

«…Оппозиционный блок объединил значительную часть старой партийной гвардии. В его состав вошли 7 из 12 членов ЦК, избранных на VII съезде партии, 10 из 18 членов ЦК – на VIII съезде, 9 из 16 членов ЦК – на IX съезде (не считая умерших к 1926 году)».

«…это был хорошо продуманная атака. Она велась на всех фронтах. Прежде всего, на партийном. В адрес назначенного на июль того года пленума ЦК было направлено «Заявление 13-ти», в котором помимо обоснованных замечаний о наличии острых проблем в стране (отставание в развитии промышленности, рост безработицы и розничных цен и т. д.), а также справедливого предупреждения о нарастании кризисных явлений в экономике и растущей бюрократизация партии, – содержалось требование обнародования полного текста ленинского «Письма к съезду».

Это был ударный пункт «Заявления».

«…в этом требовании отчетливо просматривалось влияние Г. Е. Зиновьева и особенно Л. Б. Каменева. Лев Борисович, знавший Сталина по ссылке (они вместе отбывали ее в Туруханском крае, вместе возвратились в Петроград после Февральской революции), на примерах объяснил «символу победы в Гражданской войне», насколько вырос Петробыч за эти годы. Его поддержал Зиновьев. Не без труда им удалось убедить революционного небожителя в том, кто их главный враг. С пеной у рта они доказывали «теоретику победы» – первый, кому необходимо отрезать голову и ни в коем случае не приставлять ее обратно, это нынешний Генсек.

Пока не поздно.

Отсюда остервенение, которое вызвала у оппозиции пьеса Булгакова, ведь в партийных кругах не было секретом, кто в политбюро и с какой целью настоял на ее постановке. Многим было известно, что этот спектакль стал ответом Троцкому и другим оппозиционерам на «Повесть непогашенной луны».

«…Вообще в последнее время некоторые продажные писаки, вырядившись историками, взяли в привычку излагать события тех лет, особенно борьбу за власть, как некую бездушную машинерию, либо как сражение «добра» со «злом», которое, естественно, олицетворял Сталин.

Конечно, Петробыч разошелся с коллегами по «тройке» Зиновьевым и Каменевым, а еще раньше с Троцким, не на голом месте. На кону стоял решающий для судеб революции в России вопрос: что важнее – государственные интересы страны, требовавшие «построения социализма в отдельно взятой стране», или готовность к оказанию помощи мировому пролетариату, который, как казалось и во что страстно верилось, должен был со дня на день броситься в атаку на мировую буржуазию.

Исторические фигуры, ввязавшиеся в драку, вовсе не были бездумными автоматами или бесстрастными выразителями идей.

Это были личности…

Это были бойцы, прошедшие школу подполья, закончившие ленинские университеты. Каждому из них посчастливилось потрудиться вместе с Ульяновым, чья политическая интуиция была на недосягаемой даже для его сподвижников высоте[41].

В октябре 17-го они, малые числом, не побоялись вырвать власть из рук перетрухавшей до потери разума буржуазии. Решимость идти до конца они выковали в огне Гражданской войны. Власть в их понимании являлась важнейшим инструментом, необходимым и обязательным условием осуществления куда более высоких целей, чем возможность всласть поесть и сладко поспать. Их никак нельзя было назвать простаками или мелкими интриганами, хотя таких в рядах «левых» и «правых» тоже хватало…»

«…тем не менее ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов душевную смуту, обострившуюся в верхушке партии после победы в войне и смерти Ленина; настороженное, до холодка в сердце, отношение входивших в узкий круг вождей к притязаниям соперников на власть, и в этой борьбе важным преимуществом являлся дар (его можно было бы назвать «ленинским») верно угадывать политическую перспективу».

«…Как раз в этом Троцкий значительно уступал Сталину. В то время как Петробыч в течение нескольких лет подминал под себя аппарат и выстраивал партийную вертикаль, Лев Давыдыч ждал, когда его призовут к власти. За то время, пока Ленин умирал в Горках, «организатор и вдохновитель победы в Гражданской войне» ничем и ни в чем, кроме разве что в публицистике, не обозначил свои претензии на лидерство, и партия окончательно утратила веру в него».

«…Роковым просчетом следует считать его отсутствие на похоронах Ульянова».

«…как, спрашиваешь, Троцкий оказался на Кавказе?

18 января 1924 года Лев Давыдыч по совету врачей отправился в Грузию для поправки здоровья. Сообщение о смерти Ленина он получил в Тбилиси. Казалось, вот он, исторический шанс!.. Стоило Льву Давыдычу появиться в Москве, как он по праву победителя – пусть и не без труда, пусть и не без активного сопротивления со стороны «тройки» – сумел бы захватить власть. Вместо этого Лев Давыдыч неожиданно решил – чтобы успеть на траурные мероприятия двух дней недостаточно и отправился в Сухуми лечиться от ангины!»

«…Как вспоминал Микоян, «…еще в 1923 г. в стране начала летать гражданская авиация. Тогда у нас также работала германская воздушная компания «Люфтганза». В частности, ее самолеты совершали рейсы в Ростов…»

По мнению Микояна, Троцкий «мог как глава Реввоенсовета для такого экстренного случая воспользоваться военным аэропланом – долететь на нем до Ростова или Харькова, а оттуда поездом».

В любом случае Троцкий имел возможность направиться в Москву, чтобы, пусть и с опозданием, но присоединиться к выражению всеобщей скорби по поводу смерти вождя.

Он мог успеть – но не успел! Отказ Троцкого сделать все от него зависящее для прибытия в Москву показался Микояну «возмутительным поступком, характеризующим его личность с самой отрицательной стороны».

«…Впоследствии в своем неучастии в похоронах Троцкий обвинил Сталина, будто бы тот телеграфировал ему о переносе похорон Ленина на второй день после кончины. Документально это не подтверждено»[42].(1)

«…для информированных партийцев легковесная притянутость такого объяснения была очевидна. Тем более никак нельзя винить Сталина в том, что вместо Москвы, Лев Давыдыч почему-то отправился в Сухуми.

Это в дни всенародного траура!

Что касается борьбы за ленинское наследство, эта мифическая телеграмма, будь она послана, давала Троцкому решающий козырь в борьбе за власть. Стоило Троцкому добраться до Москвы и предъявить полученную от Сталина телефонограмму о якобы перенесенной дате похорон, тем более настоять на более тщательном анализе причин смерти вождя, – как дни Петробыча на посту Генсека были бы сочтены».

«…отказ Троцкого от участия в прощании с «вождем мирового пролетариата» произвел ошеломляющее действие в партийной среде. Его поступок лишний раз подчеркнул совершившийся разлом в нормах поведения, сложившихся в ВКП(б) еще со времен подполья. Недаром все они называли друг друга «товарищами».

«…понятна реакция сына Троцкого, который в письмах в Сухуми выразил свое недоумение решением отца. Плюнуть в лицо партии – это было слишком даже для «символа»!»

«…после того как Троцкий проигнорировал траурные мероприятия, «триумвират», составленный Зиновьевым, Каменевым и Сталиным, мог считать Льва Давыдыча поверженной фигурой».

«…как такой опытный человек, как Троцкий, мог допустить подобный промах?»

«…Троцкий, получив известие о смерти вождя, безусловно, задумывался, как поступить. Он, например, вполне обоснованно мог предположить, что теперь, когда внутри политбюро неизбежно начнутся склоки – такое уже случалось и не раз – надо просто подождать, пока страсти накалятся до предела и его призовут в арбитры. Теоретически Троцкий был прав, но в данном конкретном случае он ошибся – и ошибся навсегда! Члены политбюро проявили сплоченность и принялись дружно валить предреввоенсовета…»

«…на похоронах Ленина Сталин выступил четвертым, но именно ему было доверено от имени партии произнести клятву на верность заветам ушедшего вождя. Сам понимаешь, кому доверяют такие слова.

Мороз был жуткий…»

«…через несколько дней в Сухуми сообщили, что вместо Э. М. Склянского заместителем предреввоенсовета назначен М. В. Фрунзе. Это значило, что Реввоенсовет выходит из-под монопольной власти Троцкого. На юге же Троцкий узнал о назначении А. И. Рыкова председателем совнаркома…»

«…позже, после высылки из страны, Лев Давыдыч мог поразмыслить на досуге – если бы в свое время (в 1921 и 1922 годах) он проявил больше мудрости и смирения и согласился стать заместителем Ленина, он после смерти вождя почти автоматически занял пост Председателя Совета народных комиссаров.

Другими словами, возглавил бы Советское правительство. Это вдобавок к должности предревоенсовета…»[43]

«…о непростых, накаленных до предела взаимоотношениях в руководстве партии можно судить по стенограмме, сделанной на VII пленуме Исполнительного комитета Коминтерна (22 ноября – 16 декабря 1926 года).

Сталин в ответ на критику Каменевым ошибок правящей фракции привел порочивший Каменева факт, фигурировавший в 1917 году в буржуазных газетах и тогда же опровергнутый «Правдой».

– Дело происходило в городе Ачинске в 1917 году, после Февральской революции, где я был ссыльным вместе с товарищем Каменевым, – заявил Сталин. – Был банкет или митинг, я не помню хорошо, и вот на этом собрании несколько граждан вместе с товарищем Каменевым послали на имя Михаила Романова…

Каменев с места:

– Признайся, что лжешь, признайся, что лжешь!

Председательствующий Эрнст Тельман попытался призвать Каменева к порядку, однако тот не унимался:

– Признайся, что лжешь! Признаешь?!

Сталин не выдержал:

– Молчите, Каменев, а то хуже будет… Телеграмма на имя Романова, как первого гражданина России, была послана несколькими купцами и товарищем Каменевым. Я узнал об этом на другой день от него самого. Он зашел ко мне и сказал, что допустил глупость.

– Врешь, никогда тебе ничего подобного не говорил! Никогда ничего я не говорил!

– Так как товарищ Каменев здесь пытается уже слабее опровергать то, что является фактом, вы мне разрешите собрать подписи участников апрельской конференции, тех, кто настаивал на исключении тов. Каменева из ЦК из-за этой телеграммы.

Троцкий (с места):

– Только не хватает подписи Ленина.

– Товарищ Троцкий, молчали бы вы!..

– Не пугайте, не пугайте!..

– Вы идете против правды, а правды вы должны бояться.

Троцкий в ответ:

– Это сталинская правда! Это грубость и нелояльность!!!»

«…Это, дружище, были личные драмы и трагедии шекспировского накала!..

«…Что такое «Повесть непогашенной луны», как не грубый пасквиль, имевший в высших партийных кругах невысокую цену. Стоило предъявить письма Фрунзе жене и в политбюро, в которых он настаивал на операции, как тут же обнажалась цель интриги и, что еще хуже, ее откровенная нечистоплотность».(2)

«…«Дни Турбиных» подоспели вовремя. Задетый за живое Петробыч сумел настоять на постановке. Именно он поддержал Станиславского. С помощью этого спектакля ему удалось не только обойти соперников на литературном поприще, но и собрать дополнительные голоса во время решающего голосования на пленуме. Его ответ на «Непогашенную луну» – и стратегически, и прагматически – оказался куда более просчитанным и убедительным, чем организованный литературный поклеп».

«…Разрешение на постановку пьесы даже вопреки позиции ОГПУ очень характеризует его. Он умел настоять на своем…»

«…В отличие от повести Пильняка в булгаковской пьесе не было и намека на склоки в руководстве или на недопустимые с точки зрения партийной морали поступки конкретных революционных деятелей. Даже запаха кухонного скандала нельзя было уловить в описании страшных событий, которые развернулись в Киеве в 1918 году. Жуткая атмосфера белогвардейского тыла требовала очистительной грозы.

И гроза пришла!

Убедительная поступь большевиков, сумевших спасти город от обезумевших палачей и петлюровских живодеров[44], явилась достойным финалом спора белых и красных».

«…Сама история говорила со сцены.

Пусть говорила не так и не то, что хотелось бы услышать победившим в войне красным, но отрицать объективную значимость спектакля было невозможно. Стремление «подвести черту» и заняться «социалистическим строительством» в нищей, разоренной стране владело не только проверенным большевиком Этингофом. Очень многие в партии – если не решительное большинство – придерживались тех же взглядов.

Что могла противопоставить пролеткультовская и оппозиционная критика человеческому желанию любви и отвращению к подлости?

Что они могли противопоставить рождественской елке?

Вопли «такой Булгаков нам не нужен»? «Открытые письма» безыменских? Обвинения в отсутствии в пьесе сознательных денщиков и политически подкованных горничных? Требования к автору показать, как те и другие идейно громили своих хозяев? Попытки обратить внимание органов на литературную вылазку «недобитого белогвардейца»?..

Это был скудный багаж, он держался исключительно на хамстве».

«…тем не менее Михаил Афанасьевич угодил в грязную историю, драка ведь шла не на жизнь, а на смерть».

– Займись аналитикой, дружище. Только не надо упрощать проблему.

Он сделал долгую, заставившую меня насторожиться, паузу.

– Не стоит сводить перипетии внутрипартийной борьбы исключительно к «Дням Турбиных», постановка которых особенно задела всех несогласных со сталинской линией.

Так уж сложилось.

Были и другие примеры. В это же время в Советской России были изданы «Дни» и «1920 год» матерого контрреволюционера, депутата Государственной думы, одного из вдохновителей и идеологов Белого движения и эмигранта В. В. Шульгина.

Или тот же Шолохов, его «Тихий Дон». Вспомни Мелехова, к какому берегу он пристал? Скандал был грандиозный. Автору сурово и неоднократно предлагали сменить «ориентацию» главного героя. Не в нынешнем похабном смысле, а по существу. Мелехову следовало пристать к красному берегу, а что мы читаем у автора?.. «Апологию кулацких настроений среди казачества…»

Или тот же «Разгром» Фадеева, «Россия, кровью умытая» Артема Веселого!..

В любом случае публикация таких книг свидетельствовала о глубоком внутреннем расколе в партийной верхушке. Разобраться в этих склоках не просто.

В этом деле нужна особая ответственность, поэтому не буду уточнять, кого я имел в виду под «продажными писаками». Все равно тебе уже не отмыться…

Борьба еще не окончена. Конечно, помельчали исполнители, опошлились цели, но что касается «булгаковых» и всякого рода «подпевал», осмеливающихся брызгать отравленной, но бессильной слюной на предпринимательское сословие и его либеральные идеалы, рука у сильных мира сего не дрогнет. Тому много примеров – Рохлин, Илюхин, а нынче Квачков. За украденные миллиарды шесть лет условно, а за разговоры на кухне двенадцать лет строгого режима…

Он закурил, потом поинтересовался.

– Если вместо лиц увидишь свиные рыла, а тебя будут уверять, что это реклама, только реклама, не более того, – не побоишься сказать «свиные рыла»? Силенок хватит? Не сдрейфишь?

– Вы меня втянули… – не удержался я.

– Ах ты, малое дитя! – восхитился Рылеев. – Не видишь, что творится вокруг? Я не принуждаю, только потом… когда-нибудь… покончив с ковбоями Джонами и детективами Биллами, как будешь в ладах с совестью описывать похождения местных «тетей Маней» и «дядей Ваней», чем бы они в наши дни ни занимались – рэкетом, вымогательством или шантажом?

– Это одно и то же, – робко пискнул я, но Рылеева уже было не остановить.

– Ты как думал? Отсидеться? Не выйдет!! Однажды проморгали, теперь «я не я, и лошадь не моя»?.. Можешь считать меня кем угодно – законченным мракобесом, отрыжкой репрессивных органов, гамельнским крысоловом, улавливающих на звуки дудочки нестойкую молодежь, но я за Булгакова горой. Он плохому не научит, так что выбор за тобой.

Он притушил папиросу.

– Ты работал с Трущевым и, по его словам, вроде бы должен обладать чувством ответственности, однако вижу, Николай Михайлович ошибся…

Глава 5

Вернувшись домой, я решил заняться аналитикой.

Свинцовой, уже несколько подзабывшейся тяжестью давила на меня эта чертова «ответственность».

Я с детства не любил это слово.

Позднее неприязнь оформилась в четкую гражданскую позицию. Я был убежден – это нелепое душевное свойство является одной из самых коварных ловушек, которые Воланд выдумал на погибель человеку. Поддаваться ему, значит, окончательно угробить себя. Эта подлая «сть», как, впрочем, и «целеустремленность» или «принципиальность», предполагает, что ее носитель изначально кому-то должен. Более того, несчастный чаще всего испытывает головокружащую радость оттого, что допустил эту ядовитую жидкость в свое сердце. Отравленный «ответственностью», он полагает, что ему доверили принять участие в каком-то великом и благородном деле. Его страх – это страх радостный, сходный с энтузиазмом, но от этого он не становится менее страхом.

Короче, я вас любил, чего же боле…

Что я господину Гакову, что он мне?

О притаившемся в засаде Рылееве я уже не говорю. Пора бросить эту волынку к во́ландовой матери и заняться входящим в моду описательством всякого рода доморощенного рэкета, хитроумного вымогательства или мордобойного шантажа, совершаемого «тетями манями» и «дядями ванями».

За окном сгущалась тьма, плакали звезды.

Помалкивали коты, да и собакам взгрустнулось.

Было тихо…

Я потыкал пальцами в клавиатуру:

«…здесь мы вступаем на минное поле всякого рода домыслов и трудно доказуемых фактов, составляющих жизненный путь Булгакова, однако необходимость объяснить подоплеку мистической настороженности, проявленной в отношении недоброжелательного к новой власти писателя и не менее таинственная неприкасаемость его в самый напряженный момент обострения борьбы за власть, вынуждает меня прибегнуть к…»

На этой фразе я застрял.

В «прибегнуть к…» явственно ощущалось что-то набоковское, чужеродное, идущее от истины и плохо стыкующееся с правдой.

С другой стороны, огрызку тоталитаризма не откажешь в логике, особенно его заявлению, будто тридцать седьмой явился исполнением приговоров, вынесенных в летние дни двадцать шестого. В том числе и Булгакову, пусть даже он оказался на победившей стороне. В этом не было его заслуги, просто так легли карты, однако отрицать, что он чем-то очень пригодился Петробычу, было трудно.

Как, впрочем, и Сталин Булгакову.

Вождь помог Михаилу Афанасьевичу понять что-то очень важное в окружающей жизни, но и сам…

Ни хрена у меня не выходило с аналитикой!

Творческую немощь прервал телефонный звонок.

– Дружище! – пророкотал в трубке знакомый бас. – Как насчет Нателки? Ты разговаривал с Клепковым, а то она вся в слезах. Объясни ему, грех обирать малых деток и давить на вдову. Кстати, там у тебя перепечатывать нечего, а то моя жена готова взяться. Нам сейчас до зарезу нужны деньги!

Затем позвонила мой добрый ангел, редакторша из «могикан», правда, ее голос бодростью не отличался.

– Отложила для тебя два зарубежных детектива. Вроде бы свежак… – не без тени сомнения сообщила она. – В первом убийцей оказалась тетя главного героя, прикинувшаяся женщиной, а во втором родной племянник, прикинувшийся мужчиной…

* * *

На следующий день я отправился к «могиканам».

Издательство располагалось в коротком московском переулке по соседству с Третьяковской галереей. В отличие от хранилища художественных ценностей, чьи арочные двери уже устали ждать посетителей – те бегали по митингам и барахолкам, – в издательских коридорах кипела жизнь.

Правда, кипела как-то странно, под сурдинку.

Все страшно торопились, разговаривали вполголоса, с пустыми руками не бегали. Кто сжимал в горсти обрывок верстки, кто машинописные листы, кто черновики договоров. Даже сам директор Анатолий Жоржевич, еще, по-видимому, не отвыкший от старорежимных привычек, разгуливал по коридорам с портфелем. Заметив меня, он, вместо того чтобы приветливо поздороваться – как-никак мы уже лет десять считались приятелями, – загадочно поманил меня пальцем.

Я насторожился, мелкими шажками двинулся в его сторону. Вождь «могикан», прикрывая телом скважину замка, отомкнул дверь ключом, чуть приоткрыл ее и ловко проскользнул в свой кабинет.

Я расширил образовавшуюся щель и с опаской переступил через порог. Директор, поджидавший меня за порогом, тут же захлопнул дверь.

Устроившись за громадным, заваленным бумагами, рабочим столом, он уже нормальным голосом предложил мне сесть и, закурив, спросил.

– Как дела, Мишаня?

– Контора пишет, – ответил я.

– И что же пишет контора? Очередную нетленку? А может, гимн ушедшей эпохе? – сыронизировал он, затем поинтересовался: – Это кому-нибудь надо?

– А хотя бы и гимн.

– Ну-ну. От гимнов еще никто не умирал. Но питался скудно.

– Не скажи, Толян, – возразил я. – это смотря какой гимн. Есть такие мастера, которые пишут гимны под заказ. Выгодное оказалось дельце… Это как у Пушкина – «…я вас любил», переделать «…да не люблю я вас. Идите вы!..» Эти мастера питаются вполне сносно…

Разговор у нас никогда сразу не получался. Сначала следовало поёрничать, походить вокруг да около, продемонстрировать, что с годами юмор не ослаб, а сатира не увяла. Только после этого ритуала можно было приступать к темам, интересным для нас обоих. Близости у нас никогда особой не было, особенно после того, как однажды я имел глупость указать Толяну на нестыковку в его повести, напечатанной в одном из московских толстых журналов. Главная героиня, трудолюбивая, много испытавшая на своем веку старушка колхозница, по замыслу автора была неграмотна. Жоржевич на первых страницах несколько раз подчеркнуто упомянул, мол, даже советская власть не сумела заставить ее одолеть азбуку (тоже своеобразный протест против тоталитаризма), а в конце повести она вдруг садится писать письмо внуку в армию – возвращайся, родимый, одно ты у меня солнышко осталось.

Клепков авторитетно отмел критику – Мишаня, кончай придираться! Главное в повести дух, а дух народный. Ты не смеешь этого отрицать…

Я не стал спорить, я сам за дух. В любом случае мы никогда не переходили грань приятельства. Впрочем, Толика вряд ли кто смог бы опутать узами дружбы.

Это было давно, когда мы стояли на одной ступеньке лестницы, ведущей вниз. Теперь эта прошлая игра, напоминающая противостояния белого и черного кота, показалась мне смешной, и я попытался отыскать согласие.

– Что же ты на похороны Валерки не пришел? В одном же семинаре состояли.

– Меня в городе не было… Сколько я ему не твердил, он буквально стервенел! Глаза с ананасы – «…такой шанс нельзя упустить», «…носом чую, это верняк», «…одним ударом в дамки». Одним словом, нес сущую ерунду!

– Это хорошо, что в городе не было. Теперь насчет долга. Он тебе крупно задолжал?

– Достаточно.

– И как ты мечтаешь востребовать долг с вдовы?

– А вот это, дружище, не твое дело.

– Но подождать ты можешь?

– Могу. Месяц.

– Где же она за месяц такую сумму раздобудет?

Он развел руками.

– Не знаю, не ведаю. В любом случае, это касается только меня и Нателки. Ты не суетись, мы с вдовой найдем общий язык, но свое я должен получить сполна. То, о чем вы на похоронах трепались, к проблеме отношения не имеет.

«Уже кто-то капнул! – содрогнулся я. – Ну, языки-и!..»

Между тем Толик популярно объяснил.

– Я выдал деньги из кассы, и эти деньги надо вернуть, потому что на них мне приходится и зарплату выдавать, и бумагу покупать, и вам, писателям, гонорары выплачивать.

– Вот так и вернуть?!

– Именно так! И к сроку. Меня тоже проверяют. Соучредители, сам понимаешь…

Я понял.

– Вот тебе мой совет, – посоветовал он. – Забудь о благородных порывах, мало ли что на поминках болтают. У тебя своих забот не хватает? А насчет помощи я тебе вот что скажу – кое-кто из присутствующих на поминках горячих парней, опомнившись, уже звякнул вдове, что сам, мол, оказался в трудном положении и неплохо бы поделиться с ним небольшой суммой. Ну, в счет долга. Нет-нет, он не настаивает, но «ты должна понять…», «я деньги не печатаю…», «у родителей Пряхинцева квартира на Ленинском…» – ну и так далее…

Признаюсь, я поверил и коротко выругался про себя – вот гады! Мне даже не хотелось угадывать, кто мог оказаться оборотнем.

Стало тоскливо.

Толик неожиданно сменил тему:

– Я слыхал, ты занялся Булгаковым?

Я машинально кивнул и только потом удивился.

Анатолий одобрительно прищелкнул пальцами.

– В этом что-то есть. Булгаков о-очень симпатичный бренд!

Он вздохнул.

– Жаль, что при издыхании прежней власти его так часто издавали. Правда, полного собрания сочинений пока нет, но я его не потяну. А было бы здорово, если бы в его творческом наследии вдруг обнаружилась неизвестная рукопись. Намеку сподхватил?

Он сделал многозначительную паузу.

– Тут на днях в областной газете я наткнулся на интересную заметку. Называется «Не могу сидеть без дела!». Какой-то неугомонный жизнелюб девяноста шести лет от роду решил дописать «Театральный роман». Дедуля успел и на целине побывать, и в космических запусках поучаствовать, и пару-тройку изобретений внедрить. Одним словом, всю жизнь занимал активную позицию. Но девяносто шесть лет!.. Это вам не хухры-мухры! Неужели мы, молодые, пропустим вперед заслуженных подмосковных мухоморов?

После короткой паузы Жоржевич задумчиво прокомментировал:

– А ведь из этой задумки можно устроить хит сезона. Например, в подвалах КГБ вдруг отыскалось окончание «Театрального романа»…

Он многозначительно глянул на меня.

– Или что-нибудь в этом духе…

Я растерялся.

Я понял намеку.

Я не знал, что ответить. И сумасшедшим Толяна не назовешь, разве что романтиком?.. Но какой из Клепкова романтик? В те окаянные дни мало кто прочнее его стоял на своих двоих, тем не менее дописывать за господина Гакова «Театральный роман» – это было слишком.

Впрочем, призадумавшись, я обнаружил, что идейка-то была с душком.

Второй свежести…

Один мой знакомый, например, на тот момент бодро трудился над продолжением «Вечного зова». В перспективе он был готов замахнуться и на «Тени», которые «исчезают в полдень», но «Театральный роман»!..

Я поделился своими сомнениями с Толяном – мол, авторские права и все такое…

Он даже обрадовался.

– Мишаня, какие сейчас у Булгакова права? С другой стороны, торопиться тоже незачем. Пусть кто-то другой попробует, пусть рискнет бизнесом. Если все сойдет удачно, мы сподхватим. В нашем деле важно успеть сподхватить, а для этого нужны готовые тексты. Пусть кому-то достанется Иванов с его «Зовом», а кому-то Булгаков. Ощущаешь разницу? Можно было бы замахнуться на кумира нашего, Льва Николаевича. Например, дописать за него «Войну и мир» или, что еще перспективней, «Анну Каренину». Мол, оказавшийся поблизости, неравнодушный к ее судьбе железнодорожный чиновник со станции Обираловка[45] после наезда вытаскивает ее из-под паровоза. Аннушка отряхивается, поправляет прическу и начинает выделывать такие па, что читатель только ахнет.

Он вздохнул.

– Только, прости, за Толстого ты не потянешь. Можно, конечно, попробовать Шолохова, тоже надежный бренд, но, к сожалению, сейчас не пройдет. Духа у него многовато, а вот душка́, да чтобы еще с подковыркой, да чтоб прямо в лоб прежнему режиму, маловато. Что там у него? Критика коллективизации, письма Сталину, пристрастие к алкоголю?.. Этим сейчас никого не удивишь… В кого ни плюнь, все пили и боролись с советской властью.

Он поделился со мной своей мечтой.

– Вот Булгаков – это да! Было бы здорово, если бы «могикане» сумели оседлать его! Насколько мне известно, издателя у тебя нет, так что ты пораскинь мозгами насчет «Театрального романа». Можно, конечно, заняться «Мастером и Маргаритой», сбацать что-нибудь на тему «читал – не читал Сталин закатный роман». Когда надумаешь, приходи, мы организуем аванс и прикинем, как подать сенсационную находку. Вот, мол, тайна НКВД! Вот что они прячут в своих подвалах!.. И так далее. Только одно условие – никаких иисусиков и христосиков. Разве что нечистой силы можно подбавить.

Я слабо возразил.

– В «Театральном романе» Булгаков обошелся без нечистой силы. Разве что магическим ящиком. Что-то вроде телевизора… Там он Турбиных увидал…

– Кто может помешать нам исправить найденную рукопись? Объявить ее последней, самой полной редакцией?.. Например, можно расширить похождения Бегемота – пусть, например, котяра забредет в женскую баню и мочалки начнут чесать его за ушками или, посадив на коленки, поглаживать по спинке…

Посмаковав мечту, он деловито предложил:

– Это бред, конечно, но можно, например, организовать новый приезд Воланда в Москву. Пусть он выступит в Кремлевском дворце съездов, а его бойцы отрежут голову какому-нибудь хмырю из аппарата ЦК. В любом случае, это мероприятие я готов профинансировать…

Он не договорил, какое именно мероприятие был готов профинансировать – выступление Воланда и его банды в Кремле или аванс.

Уточнить поостерегся.

Поостерегся – и все тут! Хотя предложение было заманчивое.

И нашим и вашим!

Все так делают!.. «…Одним ударом в дамки», «…такой шанс нельзя упустить», «…носом чую, это верняк». И рылеевский материальчик найдет достойное применение.

В этот момент я неожиданно обратил внимание, что пиджак у Жоржевича был в крупную желто-коричневую клетку. Сама собой потянулась нить …не хватает только жокейской шапочки, пенсне с треснувшим стеклышком. К этому следует добавить, что Толян рыжеват.

Я торопливо ответил, что подумаю.

* * *

Выйдя из издательства, я несколько минут стоял у стены дома в Лаврушинском переулке.

Приводил чувства в порядок…

Если кто-то думает, что я затаился в ожидании черного кота или Фагота с примусом, он ошибается. Преследовать библейских чудовищ вплоть до посещения ими женского отделения Кадашевских бань у меня и в мыслях не было.

Меня остолбенил вопрос – круг замкнулся?..

Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень более схожи между собой, чем Клепков и Рылеев, тем не менее их пристальный интерес к Булгакову, подозрительное желание использовать его в своих целях неподъемным грузом повисло у меня на шее.

Если это была шутка, то шутка неудачная.

Я знал, кто любил пошучивать подобным образом…

Был полдень. Солнце стояло высоко, и его лучи в упор сверлили меня, застрявшего на дне знаменитого переулка. Они были ослепительны, свободны, более того, исключительно информативны.

Они жгли насквозь.

Они рисовали миражи.

* * *

…мои губы кто-то обильно смочил уксусом. Я испытал нестерпимый приступ жажды. Тело мое грызли оводы – это было мучительно больно, но боль постепенно отступала. Мной овладевала предсмертная тупость…

Дух на глазах отделялся от тела.

Мысли текли реже, ровнее…

Мне открылось, что любому из нас по силам не только бороться за светлое будущее, испытывать «груз ответственности» и хранить верность идеалам, но и без ведома автора дописать чужой роман, заняться на заказ подделкой канонических текстов или, засучив рукава, написать сразу два романа! Один для Клепкова, с посещением Бегемотом женских бань и отрезанием головы хмырю из ЦК КПСС; другой – душещипательно-исторический, в форме воспоминаний (только ни в коем случае не мемуаров) о «героической эпохе» для Рылеева.

Время для творческого подвига было самое подходящее!

Границы рухнули, и на продажу потащили все, что плохо лежит, – цветной металл, музейные экспонаты, самые человеколюбивые «измы», включая погибающее божество. В такой момент всякого рода колебания, сомнения, тем более побитые молью моральные вериги, были экономически невыгодны. Медлительность грозила неминуемым разорением или прыжком с четырнадцатого этажа…

Тучка набежала на ослеплявшее, истекавшее библейским жаром солнце. Городская явь возродилась в виде вывески «Вавилон», осенявшей продуктовый магазин на противоположной стороне переулка. Многозначительным показалось также название расположенного по соседству пивного заведения «Ершалаим»?..

Это было кстати…

Дохнуло Булгаковым, и я с головой погрузился в историю, когда боги были как люди. Или наоборот, точно не помню. Впрочем, божества лучше не касаться. Клепков сразу предупредил – никаких иисусиков и христосиков! Чем они ему помешали?

В этой недосказанности таился какой-то непонятный, смущавший меня подвох. Меня пытались сбить со следа?

Но зачем?

Что страшного в иисусиках и христосиках, не говоря уже о мрачном и обаятельном Воланде? Как внушительно он двигал выступающей нижней челюстью. Вспомнилось, как в первых вариантах списанная с Белозерской секси Маргарита буквально таяла, глядя на него…

Я был уверен, в булгаковской задумке посещения Люцифером послереволюционной Москвы не было ничего мистического.

Ни-че-го!!!

Это была судорожная попытка что-то понять в этом мире и воздать каждому по делам его. Это была попытка ухватиться за что-то более прочное и основательное, чем старые монархические песни на новый коммунистический лад или поповские уверения в неотвратимости суда небесного.

Ага, жди!..

А ведь это был вопрос вопросов.

Кто мог бы выполнить грязную оперативную работу наказания за грехи кроме реально взобравшегося на вершину власти человека? Кого для исполнения этой миссии просто необходимо было втиснуть в дьявольскую оболочку?

Опыт убеждал – рассчитывать на иконописных особ в сошедшем с ума мире бессмысленно. Когда брат стреляет в брата, а демократы в овечьих шкурах толпой бросаются дописывать, переписывать, перелицовывать, урезать и уничтожать классиков, – всякий призыв, всякое напоминание о необходимости достойно нести свой крест превращается в оправдание зла.

Я увидел все и сразу!..

Я булгаковскими глазами увидал, как Господь посылает падшего ангела творить расправу… Не святым же угодникам проливать кровь?! Меня даже передернуло, когда я, воспаленный солнечными лучами, вообразил преподобного Сергия Радонежского, выносящего приговоры…

Или, что еще ужаснее, исполняющего их…

Это была непереносимая жуть, конец света, наступление тьмы…

Старец из Радонежа был богоугодным человеком. Самым человечным из всех святых…

Мне он нравился.

Он по доброй воле последовал за тем, кого грызли оводы на Лысом холме. В качестве воздаяния за грехи он отправился в Рязань или Нижний Новгород – точно не помню – и закрыл там церкви. Это был самый добродетельный приговор из всех вынесенных на земле приговоров. Самое человеколюбивое наказание из всех человеколюбивых наказаний!.. Пусть каждая епархия занимается своим делом – добро сияет, зовет, научает, а тот, кто был низвергнут, приводит приговоры в исполнение.

В этом ощущалась некая разгадка, нечто весомое. Я глянул на небо, оно подсказало – именно так! Господь всеведущ, всемогущ и всемилостив. Он лишь попускает злу.

Как попускает?

Ответ следует поискать у Булгакова…

Облачко, затмившее солнце, растаяло, и прежний жар навалился на тротуар.

Я узрел в жарком трепещущем воздухе бредущего по переулку с палкой в руке, обливающегося потом Льва Николаевича. Старик был бос, ему не здоровилось, он с трудом переставлял ноги по раскаленному асфальту. Я глянул вверх – на солнце, на небо, на Булгакова, наконец, и молча возопил, зачем вы потревожили несчастного старца?

И далее по списку – зачем в фельетонном романе библейские сцены? Для обличения всякого рода соковых, босых, поплавских вполне достаточно газетных полос. На худой конец Интернета…

Невелики фигуры.

…Следом за Толстым по переулку прошествовал сам Иосиф Виссарионыч, почему-то в полосатой пижаме, штаны которой были заправлены в мягкие сапоги с короткими голенищами.

Я едва удержался на ногах. Еще мгновение, и я бы сполз по стене на заплеванный тротуар, однако вождь, ткнув в мою сторону трубкой, пригвоздил меня к стене. Его речь как всегда была нетороплива и вразумительна:

– Ха!.. Батум-Хатум!!.

Петробыч затянулся.

– Зачем размениваться?! Такой роман написал. Честь и хвала за такой роман! А пустишь на сцену «Батум», скажут – «мосты наводит», «испугался», «пошел на поклон к властям».

Если запретить, он так и будет в страдальцах ходить. На Руси страдальцев любят. Да еще такой роман. Пусть полежит. Время наступит, эти две работы сравнят и скажут – правильно Сталин поступил, что на «Батум» не купился.

Затем Сталин, обратившись ко мне, спросил:

– Хотя пьеса хорошая, может, пустить?..

…и растаял в нервно подрагивающем зное.

Я решил, что с меня хватит, и попытался стронуться с места, однако хомут воображения был неподъемен. Казалось, еще несколько мгновений, и в переулке появится сам господин Гаков. Пригласит в «Ершалаим» и в компании с Понтием Пилатом мы раздавим по соточке с прицепом.

Не тут-то было!

Мастеру сатиры хватило юмора оставить свалившегося ему на голову метабиографа наедине с жарким солнцем, с риторическими вопросами о природе зла. Правда, полюбовавшись с небес на расхристанного до расплавления души текстовика, классик, видимо, сжалился и решил не оставлять коллегу в беде. Как некогда Ивана Николаевича Понырева…

Из подворотни вышел громадный белый кот, пушистый, домоседливый. Муркнул и направился в мою сторону.

Я замер. Всем известно, белые коты, изначально считающиеся священными животными, просто так по улицам не разгуливают. Они подсматривают, выслеживают и как представители внеземной цивилизации рыщут в поисках съестного.

Управы на них нет!

Пушистый посланец потерся о мои ноги и направился на противоположный тротуар, в сторону «Вавилона». Автомобиль, свернувший в переулок, уважительно пропустил кота, и тот не спеша скрылся в распахнутых дверях магазина.

В этот момент заработал телефон.

Звонил Жоржевич.

Я едва не шмякнул мобильник об асфальт, но удержался.

Нельзя терять голову. Знойным июньским днем это было смертельно опасно, как, впрочем, и в жаркое лето двадцать шестого.

Я отправился в ЦДЛ искать спасение.

Глава 6

Явившись домой за полночь и не отыскав согласия в душе, я наобум принялся пролистывать рылеевские материалы.

В этой круговерти нелепостей, исторических анекдотов, протоколов, нестыковок, умолчаний, наведения теней на плетень, агентурных записок, справок-обзоров и черт знает чьих агентурных донесений, – трудно было сохранить ясную голову и свежесть мысли.

Тем более разомкнуть круг…

Оскорбляло пренебрежение, с которым заказчики обращались со мной. Каждый из них считал свою позицию непререкаемой. Если даже у них были для этого основания, я почему-то на дух не переносил такого рода убежденность. Я был уверен, мне предлагали из двух зол выбрать наименьшее.

В таком случае, что такое зло?

Следом потянулась цепочка других, не менее занудливых вопросов – кто капнул Клепкову насчет уговора на поминках? Кому больше не следует доверять? Впрочем, этот вопрос был из разряда риторических – доверять нельзя никому, даже Рылееву. Иначе как бы Толян узнал, что меня уже успели заинтересовать Булгаковым. В таких делах недопустимо раскрывать коммерческую тайну!

И все-таки, что такое зло?

Я был уверен – господину Гакову пришлось ответить на этот вопрос.

Жизнь заставила…

Кстати, в одном Клепков был прав – у энкэвэдэшника действительно не было издателя. Он обходил этот вопрос стороной, а я как-то не настаивал.

* * *

Из агентурно-осведомительной сводки

по 5-му Отд. СООГПУ

за 21 февраля 1928 г.

№ 311

«Видел я Некрасову, она мне сказала, что М. Булгаков намерен незамедлительно отправиться за границу, чтобы устроить взбучку некоему Каганскому, мошенническим образом присвоившему его авторские права на публикацию всего, что выходит за пределами Советской России. Тот якобы воспользовался его промашкой при составлении договора с издательством Ладыжникова, которому он, то есть Булгаков, доверил представлять его интересы за кордоном.(3) Этот Каганский также известен в Москве. Он являлся издателем журнала «Россия», в котором, как известно, вышла часть «Белой гвардии»[46].

Василевский – Не-Буква что-то знает об этом, но заговорщически помалкивает, что лишний раз подтверждает его интриганский характер, как, впрочем, и склочный нрав недавно вернувшегося из эмиграции Аркадия Бухова.

Они не могут без интриг. К сожалению, их жертвами обычно становятся люди наивные и доверчивые, такие как Булгаков…»

* * *

Из протокола допроса И. Н. Понырева

Следователь: …упоминал ли при вас гражданин Булгаков о своем желании выехать за границу и с какой целью?

Понырев: Да, упомянул. Однажды. Это случилось в конце 1927 или в начале 1928 года, сейчас точно не помню. Он сослался на обстоятельства, связанные с изданием его романа «Белая гвардия» в парижском издательстве «Конкорд» и хищением значительной части гонорара неким Каганским, сумевшим обманным путем выманить у Михаила Афанасьевича доверенность на представление его прав за рубежом. Простите, гражданин следователь, Булгаков не очень-то посвящал меня в свои дела. Я учусь в аспирантуре МГУ на факультете общественных наук, историческое отделение, и меня интересуют другие вопросы.

Следователь: Какие именно?

Понырев: Например, что такое зло? Этот вопрос, рассматриваемый в историческом аспекте, имеет отношение к моей научной работе. В чем классовая сущность зла и как пролетариат должен бороться с этой напастью – как с буржуазным предрассудком или как с реальной угрозой? С точки зрения христианской ортодоксии оно не может считаться разлившейся по миру заразой. Большое зло являет себя в качестве персонифицированной силы, некоей греховной твари, предавшей Бога-Отца, а если так, мы можем и должны ставить вопрос о его классовой сущности. Ну и так далее… Что касается семейных и профессиональных дел Булгакова я не очень-то в курсе.

Следователь: А кто в курсе?

Понырев: Чего не знаю, гражданин следователь, того не знаю.

Следователь: Гражданин Понырев!.. Иван Николаевич! Пролетариату и вам как члену партии не может быть безразлична судьба выдающегося представителя послереволюционной драматургии. Булгаков – наше общее достояние.

Понырев: Товарищ следователь…

Следователь: Называйте меня Семен Григорьевич. Готов согласиться с тем, что место для беседы я выбрал не совсем удачное и беседуем мы под протокол, но уверяю, вы проходите по этому делу исключительно как свидетель, на которого партия может положиться. Так что давайте будем предельно откровенны. Нам важна каждая мелочь. Мы ни в коем случае не должны допустить отъезда Булгакова из страны. За границей его ждет нелегкая судьба, а может, что похуже. Это я вам конфиденциально заявляю.

Понырев (прижав руки к груди): Семен Григорьевич! Товарищ Гендин!.. Я все понимаю. Я стараюсь быть предельно откровенным, но Михаил Афанасьевич не делится со мной своими личными планами.

Следователь: А с кем делился?

Понырев: Ну, я не знаю… С Эрдманом делился, с Николаем. С Ермолинским, с Поповым…

Следователь: Вы имеете в виду гражданина, которого в булгаковском кругу называли Патя Попов?

Понырев: Да.

Следователь: Что ж, мы тоже считаем, что гражданин Попов не все рассказал на следствии. Мы восполним этот пробел.

Понырев (уныло): И чем эти умолчания будут грозить гражданину Попову?

Следователь (пожав плечами): А чем может грозить советскому гражданину чистосердечное признание? Гражданин Попов в настоящее время получил высылку и устроился под Ленинградом. Срок высылки, насколько мне известно, заканчивается. Он искренне раскаялся, и вскоре мы будем иметь удовольствие лицезреть его в Москве.

Понырев: Гражданин следователь… простите, Семен Григорьевич, позвольте вопрос?

Следователь: Валяйте…

Понырев (возбужденно): Так ли уж важен партии Булгаков с его, прямо скажем, старомодным интеллигентским мировоззрением? Что криминального может заключаться в желании человека отправиться за границу для отстаивания своих авторских прав?

Следователь: Это смотря какой человек, Иван Николаевич. У нас есть данные, что вокруг Булгакова затевается грязная интрига. Настойчивое желание Булгакова выехать из страны вызвано не столько стремлением отстоять свои авторские права, сколько какими-то иными причинами. Наш долг как защитников социалистического отечества распутать этот клубок. Что вы можете сказать по этому поводу?

Понырев: Я уже объяснял, что такого рода интимными подробностями Михаил Афанасьевич со мной не делится. Правда, краем уха я слыхал, что Булгаков активно интересовался условиями жизни в Париже, куда перебрался его брат Николай… На мой взгляд, об этом следует расспросить Илью Марковича Василевского Не-Букву и Аркадия Бухова.

Следователь: Что вы можете сказать о них?

Понырев: Что я могу сказать, если даже не знаком с ними. Разве что однажды Булгаков обмолвился, «послушаешь Бухова и Василевского, так жить не хочется…»[47] Даже бабушкой поклялся…

Из записок профессора И. Н. Понырева:

«…я поджидал его возле МХАТа. Когда Михаил Афанасьевич вышел из служебного входа, двинулся навстречу.

Поздоровался.

Булгаков удивился, приподнял шляпу.

– Здравствуй, Ваня, здравствуй, дорогой!.. Сколько лет, сколько зим. Далеко собрался?

Я пристально, как умеют только бывшие поэты или желающие опохмелиться артисты, глянул на него и ответил:

– Решил выпить пивка.

Булгаков задумался, затем встрепенулся.

– Так-так-так! Клянусь бабушкой, неплохая мысль…

Что запомнилось – одет был Михаил Афанасьевич броско, не по-нашему. Костюм, на шее галстук-бабочка, цветной жилет, ботинки на пуговицах, с прюнелевым верхом, и даже, что вконец убило меня, в глаз был вставлен монокль.

Я, помню, окончательно загрустил. На восьмом году победившей пролетарской революции появляться в пивной в таком наряде было небезопасно. Если не побьют, то в милицию доставят обязательно.

Булгаков, по-видимому, уловил ход моих рассуждений.

– Будьте покойны, обязательно побьют. Потом свяжут и, как британских империалистов, будут водить по улицам. Пусть все посмотрят, как они выглядят. Как вы, уважаемый Иван Николаевич, относитесь к британским империалистам?

– Отрицательно. Впрочем, можно воспользоваться скверным вариантом.

– Отличная идея. Знаете что, уважаемый Ванюша, давайте-ка мы отправимся на Патриаршие пруды.

– Идти далеко.

– А мы поговорим по дороге. Патриаршие пруды – самое удобное место в Москве. Там все начнется и там все закончится.

– Любите вы говорить загадками, Михаил Афанасьевич. Ладно, двинули на Патриаршие».

«…мы шагали по Тверской, я помалкивал. Только когда свернули к дому Герцена, я попытался заговорить о странной беседе со следователем, состоявшейся на Лубянке, однако Булгаков решительно возразил:

– Только не здесь, Ванюша. Только не здесь… Подожди до Патриарших.

Добравшись до большого пруда, Михаил Афанасьевич принялся тщательно выбирать скамейку и, только устроившись подальше от старушек и женщин с детьми, поинтересовался:

– Ничего не замечаешь?

– Нет, а что?

– Например, трамвайные пути.

– Так их здесь нет!

– Нет – так будут. И скамеечка удобно расположена – калитка рядом. Р-раз – и под трамвай.

Я не ответил и, набычившись, некоторое время сидел молча. Потом признался:

– Меня в НКВД вызывали.

– Однако, – удивился Булгаков. – Что же вы натворили?

– Это не я натворил, это вы натворили!

– Что же я натворил?

– Собрались драпать за границу?!

– Я?! Да, а что?

– Ничего. Только этот Гендин – тот, который беседовал с вами насчет дневника, – места себе не находит.

– Угрожает?

– Не очень. Скорее беспокоится…

– О чем? Не уезжать?..

– Нет. Насчет вас ни слова. Он советует мне записывать все, о чем мы беседуем. Например, о природе зла.

– Ну и замечательно! Пишите все, как есть.

– И про несуществующий трамвай на Патриарших?

– Конечно. Гендину будет интересно знать, насколько вы правдивы с партией.

– Михаил Афанасьевич, кончай ерничать. Я напросился на встречу не для того, чтобы индульгенции получать, а совсем наоборот. Предупредить о моем вызове и рассказать, о чем меня расспрашивали. Вы вообще можете молчать, и если меня еще раз вызовут, так и скажу – молчал и все тут!

– Ваня, не сердись. У меня вдруг родилась идея. Помнишь, как мы однажды рассуждали, откуда берется Большое зло. Если оно что-то вроде падшего ангела, почему бы не напустить его на всех следователей, доносчиков, домоуправов, буфетчиков, хозяев арендуемого жилья и прочих блядей, расплодившихся вокруг словно тараканы.

– Беда в том, что Гендин говорил не о падшем ангеле, а о какой-то интриге, сплетаемой вокруг вас. Хотите верьте, хотите нет, я ему верю. Может, он желает вам помочь?

– Помочь вряд ли, – наморщил нос Булгаков. – А вот предотвратить – это да.

– Гендин упоминал какого-то Каганского и Не-Букву.

Михаил Афанасьевич помрачнел.

– Черт бы побрал этого Василевского! Накаркал…

Он замолчал.

Легкомысленное настроение улетучилось на глазах.

– Василевский как-то предупредил меня: «Сколько, Миша, не ершись, сколько не играй в неподкупность и независимость, в Совдепии тебе никогда не стать своим. Тебя затравят как одинокого волка. Разве что перекрасишь шкуру?..» Клянусь бабушкой, нелепый совет! Крашеный ли, стриженый, волк все равно не похож на пуделя.

Потом Не-Буква напомнил о генерале Слащёве[48]. Генерал тоже явился с повинной. Гуманная советская власть его простила, хотя крови на Якове Александровиче с цистерну. Предоставила работу, позволила написать воспоминания, а потом явился сумасшедший Коленберг и застрелил Слащёва. На следствии заявил, что убийство им совершено из-за мести за своего брата, казненного по распоряжению генерала в двадцатом году. Оно, может, и так, а может, Коленберга само ГПУ подослало. Я это к тому говорю, что ты, Михаил Афанасьевич, нынешним революционерам много крови попортил…

Сказал, как ножом резанул, а потом еще и повернул лезвие в ране – рано или поздно, мол, за тебя возьмутся. Не могут не взяться. Посадят, сошлют или что-нибудь похуже… При этом чиркнул ребром ладони по горлу.

Михаил Афанасьевич сделал паузу, потом уже, не скрывая тревоги, продолжил:

– Три ночи я глаз сомкнуть не мог. Прикидывал, как поступить? Я вовсе не хочу жить на чужбине, но меня буквально выживают отсюда. Мало того, что негодяй Каганский обирает меня в разлюбезном мне Париже, так здесь обо мне пишут такое… Что-то вроде многотомного пасквиля… Или приговора!..

Я аккуратно вырезаю каждую статейку и вешаю на стену. Я узнал о себе много интересного, о чем даже не догадывался. Оказывается, я обожаю «собачьи свадьбы вокруг рыжей жены какого-то приятеля». Но этого мало, я также являюсь родоначальником «булгаковщины», а такой прародитель, как заявляет некто Пикель, советскому театру не нужен! Единственное спасение – уехать от греха подальше. Хотя бы на время… Я даже письмо советскому правительству написал – отпустите вы меня, ради бога. Если не даете работать, так хотя бы разрешите уехать за границу. Не с голода же мне подыхать!..

Ни ответа ни привета.

Теперь из Литвы явился Бухов и твердит – единственное спасение – дерануть за кордон. Клянусь бабушкой!.. С Любой об этом говорить бесполезно. Она заявила, что ей будет очень грустно без своей Фру-Фру, содержание которой обходится мне в копеечку».

«…вышли на Садовую. Михаил Афанасьевич предложил:

– Вы не проводите меня, уважаемый Ваня, до дома. Это на Пироговской – не близко, но и не далеко…

Мы свернули в сторону Зубовской площади.

Булгаков поинтересовался:

– Знаете, с кем я разносил по адресам письма к советскому правительству?

– С Любовью Евгеньевной, наверное.

– Если бы! Тут я познакомился с одной чертовкой…

Некоторое время мы шли молча, потом Булгаков, не скрывая горечи, поделился:

– Прошли золотые денечки, когда я был очарован своей нынешней супругой. Теперь я «неудачник» и «невыносимый зануда», который вообразил, будто бы «здесь ему все завидуют», жить не дают и в поисках славы ему надо «смыться в Париж». Она упрекает меня в том, что я «не Достоевский», что не могу «купить легковой «форд»[49]. Она язвит по каждому поводу – «что ты будешь делать в Париже, если даже здесь не можешь заплатить за аренду лошади».

Пауза.

– Теперь Любовь Евгеньевна решила брать уроки верховой езды. Мне налоги нечем платить, а она требует деньги на верховую езду. Они, хитрецы из налоговой, как поступают. Приравняли драматургов к частникам, высчитывают доход за весь год, а потом одним махом вычитают кругленькую сумму. А где ее взять, если прежние деньги истрачены, а новых нет? Как я могу рассчитаться с фининспекцией, если мои пьесы сняли с репертуара, а МХАТ придерживает аванс за новую пьесу?

Пауза, затем с горечью:

– Теперь в моем доме не протолкнуться…

– Футуристы? – поинтересовался я, вспоминая ту незабываемую ночь, когда Михаил Афанасьевич привел меня к себе ночевать и представил как поэта-футуриста.

– Если бы!.. – с горечью воскликнул М. А. – Из пролетарских поэтов иногда вырастают порядочные люди. Нет, дорогой Ванюша, среди ее приятелей все больше конников – этакие крепыши, пахнущие кожей. Вокруг меня только и разговоров о лошадях!.. Каждого человека, появившегося в ее окружении, Любовь Евгеньевна одаривает щедрой чуткостью. Она не жалеет сил, когда надо кому-либо помочь – и по серьезным поводам, и по пустякам, и всем в равной мере. Теперь ее называют «Люба – золотое сердце». Только мне в этом сердце уже нет места.

Он вздохнул.

– Как все хорошо начиналось!.. Познакомившись с Любой, я как бы обрел второе дыхание. Клянусь бабушкой! Я всегда мечтал побывать в Париже, а она благоухала Парижем. Там по крайней мере грузчики не берутся просвещать писателей и особенно драматургов. Там, – он махнул рукой в сторону заката, – они знают свое место и грузят, грузят и грузят… А здесь, – он дружески хлопнул меня по плечу, – учат, учат и учат…»

«…хорошо запомнил тот разговор. Это был разговор с человеком, предельно уставшим, нервным и едким …

Тогда был вечер, смутный, московский. Была осень, было мерзло, и М. А. поеживался, то ли от нервозности, то ли от непонимания, что происходит вокруг него».

… – В те дни, Ванюша, я уже всерьез задумывался о новой пьесе. Ее героями должны были стать те, кого революция сорвала с нажитых мест, кто устремился к морю и нашел в себе силы пересечь его.

Это был бег на очень длинную дистанцию, для кого-то длиной в жизнь. Я ведь тоже мечтал поучаствовать в этом забеге. В конце пути, хлебнув парижской жизни, меня ждало бы прозрение, как прозрела моя дражайшая супруга и ее бывший муж Илюша Василевский.

Как прозрел тот же Бухов!..

Но зачем эти два журналюги, вернувшиеся в Советскую Россию, с такой настойчивостью выталкивают меня в блистательный Париж? Со мной ведь произошла совсем другая история! Меня в последнюю минуту придержали на старте – не могу сказать, что силой, скорее соблазнили надеждой. Воля у меня тогда была предательски ослаблена. Я остался в России, но с мечтой не расставался никогда».

Глава 7

Здесь к поныревскому отчету были пришпилены скрепкой – не без дьявольского, вероятно, умысла, – несколько записей из булгаковского дневника, возвращенного автору по просьбе Горького и, вероятно, по настоянию Сталина, в 1929 году.

В этом извращенном чекистском подборе непонятно по какой причине засекреченных до сих пор материалов особенно назойливо выпирали черты недавней советской действительности, обеими руками, всей душой и сердцем державшейся за секретность. От этой мании фурибунда[50] защитники социализма не избавились по сей день.

Сравните хронологию событий:

– после запрета своих пьес и потери заработка Булгаков впадает в отчаяние и решается сыграть ва-банк;

– в июле 1929 года он пишет Сталину письмо о выезде с женой за границу, но не получает ответа;

– в сентябре снова пишет письма того же содержания Горькому и члену Президиума ЦК ВКП(б) Енукидзе;

– 3 октября 1929 года последовал вызов в ГПУ, где неожиданно Булгакову возвращают изъятые при обыске материалы. В эти же дни было арестовано трое его друзей.

Это все на фоне участившихся сердечных приступов.

* * *

Итак, страницы из дневника…[51]

«…Признаться В(ане) или кому-нибудь близкому мне человеку, что любовь моя к Л(юбови) Е(вгеньевне) возникла не на пустом месте, было выше человеческих сил.

Она была красива, как бывает красива уверенная в себе женщина, научившаяся не где-нибудь, а в самом Париже, обольщать мужчин. В ее облике еще долго сохранялся ореол великого города – в аромате духов, в умении держать мундштук с сигаретой, в притягательной ловкости, с которой она выражала интерес к мужчине и против которой трудно было устоять.

Я не устоял…»

«…Ей тоже пришлось немало хлебнуть в Париже, так что неземного в ней осталось немного. Точнее, совсем не осталось.

Жаль, что я слишком поздно…

Хотя грех жаловаться…»

«…клюнул расчетливо, решительно разрывая с прошлым. Она представлялась мне Серафимой, себя я видел неким приват-доцентом, нашедшим в себе силы дерануть из Батума в Париж.

Или в Константинополь, что тоже не близко…

Т(ася) уже давно перестала быть мне как солнышко. Она стала свар-ва, упрекала меня в поздних возвращениях домой, а то и вовсе в невозвращениях, но что я мог поделать, если мечта посетить Батум и вновь пережить попытку удариться в бега – только возможность попытки! – безумно кружила голову.

Чем мне пришлось бы заняться на чужбине, не знаю.

В одном я был уверен – там никто и никогда не смог заставить меня писать для грузчиков. Я писал бы для публики, и меня хвалили бы в газетах. Меня, правда, и сейчас хвалят – в тех же эмигрантских «Днях», например, – но как-то странно.

Хвалят и тут же подозревают в продажности, в желании пойти на поводу у режима, чего у меня и в мыслях не было».

«Я посвятил Л(юбе) свой первый роман. В общем-то, эта нелепость и развела меня с Т(асей). Этот выбор не каждому объяснишь…[52] Не могу сказать, что я тогда уже понимал всю дьявольскую черноту этого поступка. Конечно, на душе скребли кошки, но меня звало будущее, и я двинулся в иные дали».

«Со мной такое бывает…

Среди моей хандры и тоски по прошлому, иногда, как сейчас, в этой нелепой обстановке временной тесноты, в гнусной комнате гнусного дома, у меня бывают взрывы уверенности и силы. И сейчас я слышу в себе, как взмывает моя мысль, и верю, что я неизмеримо сильнее как писатель всех, кого я ни знаю. Но в таких условиях, как сейчас, я, возможно, присяду».

«Есть огромная разница: клопа давить неприятно. Примитивы этого не поймут. Никто, как свой… Свои могут напортить хуже, чем чужие, черт бы их взял».

«Запись под диктовку есть не самый высший, но все же акт доверия».

«…теперь он отыгрывается на мне. В союзники привлек «доброжелательного» Б. Оба в один голос твердят – тебе не выжить. Ты обречен. За отказом в разрешении «Бега» непременно последует ссылка в места, откуда не докричишься.

Или что-нибудь похуже…

Что может быть хуже ссылки?

Неужели?..»

«Порхают легкие слушки (обо мне), и два конца из них я уже поймал. Вот сволочи».

«Только что вернулся с вечера у Ангарского – редактора «Недр»… Разговоры о цензуре, нападки на нее, разговоры о писательской «правде» и «лжи»…

Я не удержался, чтобы несколько раз не встрять с речью о том, что в нынешнее время работать трудно; с нападками на цензуру и прочим, чего вообще говорить не следует. Ляшко, пролетарский писатель, чувствующий ко мне непреодолимую антипатию (инстинкт), возражал с худо скрытым раздражением:

– Я не понимаю, о какой «правде» говорит т. Булгаков? Почему все (…) нужно изображать? Нужно давать «чер(ес) полосицу» и т. д.

Когда же я говорил о том, что нынешняя эпоха – это эпоха сви(нства) – он сказал с ненавистью:

– Чепуху вы гово́рите…

Не успел ничего ответить на эту семейную фразу, потому что вставали в этот момент из-за стола.

От хамов нет спасения».

«Лютый мороз. Сегодня утром водопроводчик отогрел замерзшую воду. Зато ночью, только я вернулся, всюду потухло электричество…

Вечером у Никитиной читал свою повесть «Роковые яйца». Когда шел туда, ребяческое желание отличиться и блеснуть, а оттуда – сложное чувство…

Боюсь, как бы не саданули меня за все эти подвиги «в места не столь отдаленные».

Эти записи подытожил Рылеев:

– Положение стало безвыходным в марте 1929 года, когда Репертком объявил о снятии с репертуара всех пьес Булгакова – «Дней Турбиных», «Зойкиной квартиры» и «Багрового острова». Михаил Афанасьевич остался без средств к существованию и жил в долг без всякой надежды вернуть долги. О прозаических произведениях и говорить нечего. В издательствах редакторы шарахались от него как от огня.

В июле того же года Михаил Афанасьевич еще раз обратился с письмом к советскому правительству с просьбой отпустить его за границу. Точнее – обратился с письмами-заявлениями к Сталину, Калинину, начальнику Главискусства Свидерскому, а также к Горькому. Спустя два месяца еще раз к Горькому и Енукидзе.

Здесь интересна личность помощницы, которая помогала разносить письма. Это была та самая чертовка, о которой Булгаков упоминает в своем дневнике. Там, кстати, есть еще одна характерная запись: «Записи под диктовку есть не самый высший, но все же акт доверия».

Он закурил, глянул на меня сквозь табачный дым.

– Сподхватил, о ком идет речь? – спросил Рылеев.

Я не сразу, но кивнул. Сбило с толку небезызвестное «сподхватил». Возможно, это было случайное совпадение, тем не менее я насторожился.

– Этот факт свидетельствует о том, что к тому моменту его пути-дорожки с Любовью Евгеньевной окончательно разошлись, и все ее последующие жалобы, будто «подруга отбила у нее мужа», ни на чем не основаны. Она сама познакомила Михаила Афанасьевича с Еленой Шиловской, матерью двоих детей, супругой высокопоставленного военного.

Юрий Лукич развел руками.

– Так бывает, дружище, и этот факт помогает окончательно прояснить то, что мы имеем на сегодняшний день – прежде всего, оригинальное решение проблемы Большого зла, воплощенное в двух замечательных романах, а также бездну удовольствия, которое испытали читатели. Хотя я знаю людей, которым «Мастер и Маргарита» активно не понравился.

И это радует – значит, задело».

«…Что касается секретов творчества, обращаю твое внимание, что «Театральный роман» вырос из тщательно скрываемой от посторонних глаз рукописи «Тайному другу», которую Булгаков написал для замужней женщины и отправил почтой на юг, где эта женщина изнывала от разлуки с удивительным, голубоглазым мужчиной, жизнь которого висела на волоске.

Это не для красного словца сказано. Из рассказов Гендина – я еще застал его на Лубянке и проходил у него инструктаж, – весь двадцать девятый и начало тридцатого года Булгаков стремительно двигался к перевоплощению из «попутчика» и «пережитка» в «героя» и «страдальца». Кому-то очень хотелось сделать из него «жертву коммунистического режима». Причем этот процесс умело подталкивался как руководством ОГПУ, так и набивавшимися в друзья к Булгакову сомнительными доброхотами. Конечно, мотивы у них были разные, но цель одна – заставить «недобитого контрреволюционера» проявить свое нутро и дерануть за границу. Желательно – нелегально, но и на легальных основаниях сойдет. При этом надо иметь в виду, что мысль о любой незаконной авантюре была для Булгакова абсолютно неприемлема. В двадцатом он сделал выбор – здесь была его страна, он считал себя ее гражданином и не мыслил покинуть ее каким-нибудь подпольным или, что еще хуже, вызывающим способом.

Это было его кредо! Его modus vivendi…[53]

Но ведь не мы выбираем!

Если постоянно бить в одну точку, если постоянно ссылаться на Слащёва или на убитого из-за угла Котовского, любой, даже куда более здравомыслящий человек, чем нервный, вконец издерганный Булгаков, может сотворить глупость».

«…Конечно, подобная мысль навязывалась Булгакову исключительно «из сострадания». Если у Ягоды были личные причины «не любить» Булгакова – их можно назвать политическими, то, судя по допросам, Не-Буква и Бухов так и не смогли внятно объяснить свою настойчивую заинтересованность в бегстве Булгакова. Ладно бы выполняли чье-то задание, так нет – следствие установило, что они действовали по собственной инициативе. Причина, скорее всего, была самая прозаическая, сродни потребности есть, пить, справлять естественные нужды, и состояла в том, что интрига в отношении «затюканного» драматурга как бы удовлетворяла их уязвленную возвращением в СССР совесть.

Они сами признались…»

«…в том же направлении действовал круг друзей, в который Любовь Евгеньевна ввела Булгакова. У нас на Лубянке их называли «пречистенцы». Им тоже до смерти хотелось довести игру с Булгаковым до логического конца.

Из чисто гуманных соображений, естественно.

К сожалению, кремлевский Воланд в те дни был слишком занят коллективизацией или, по словам М. Пришвина, «гражданской войной большевиков с мужиками», без победы в которой всякие разговоры об индустриализации и построении социализма гроша ломаного не стоили.

«…Впрочем, это только часть разгадки, дружище, и не самая острая. Я, например, до сих пор не могу найти ответ на назойливый, не дающий покоя вопрос – по какой причине Ягода вообще церемонился с Булгаковым? Разрешение жить, полученное от Сталина, и одновременно недопущение его отъезда за границу стояли у прежней верхушки ГПУ буквально как кость в горле. Ладно бы этот бывший белогвардейский офицер публично покаялся, рассчитался с прошлым, как, например, тот же Валентин Катаев (4) – так он еще позволял себе кочевряжиться, настаивал на возвращении реквизированных во время обыска рукописей и вообще вел себя крайне вызывающе.

Ни с одним литератором не было столько хлопот.

С тем же Мандельштамом, например.

Или с Артемом Веселым… Обвинили в приверженности эсерам – и к стенке».

«…Зная беспринципность Генриха Григорьевича и его неразборчивость в средствах,(5) не могу поверить, чтобы зампредседателя ОГПУ не пытался отделаться от вредоносного драматурга с помощью какого-нибудь несчастного случая…»

«…объяснение только одно – Булгаков чем-то здорово помог Генсеку, и страх перед Сталиным оказался сильнее ненависти. Никто из прежнего руководства ОГПУ не рискнул, дружище. Отсюда естественный вывод – в отношении Булгакова Сталин был особенно внимателен!»

«…чем затравленный, теряющий почву под ногами драматург мог помочь Петробычу?

«…Полагаю, только пьесами.

Ты прав, я имею в виду «Бег».

Эта версия подтверждается его будущей заслуженной славой. Если бы Булгаков сочинил пошлую, в духе «наведения мостов» агитку или, что еще хуже, злобный пасквиль на советскую власть, его ничто не спасло[54].

А так, если вдуматься, и придраться не к чему.

Пьеса об эмигрантах? Да, об эмигрантах. Их что, не существует?

Люди возвращаются из-за границы? Такого разве нет?

Автор не верит в возможность построения социализма без участия интеллигенции? Так и партия настаивает – кадры решают все.

Тем не менее все окружение Сталина настаивало на запрете. Больше всех старались «правые» во главе с Бухариным. Они громогласно и настойчиво требовали – «…партия не может позволить Художественному театру продолжать утверждать контрреволюцию на советской сцене!» Впрочем, «левые», а их даже после разгрома объединенной оппозиции хватало, тоже не остались в долгу – «…новая пьеса Булгакова – это сущий апофеоз белогвардейщины, воспевание подвига группы рыцарей без страха и упрека, быть может, заблудившихся, но честных идейных противников».

Эти нападки слышались со всех сторон, пусть даже у «левых» и «правых», а также испытывавших личную ненависть к автору партийных монстров – например, у главы Реперткома и претенциозно-тщеславного драмодела Ф. Раскольникова, – не было ни одного веского козыря, оспаривающего художественные достоинства «Бега», кроме напоминания о ее «духе».

Да, «душок» есть, согласился Сталин.

Он попытался сманеврировать – если автор согласится дописать две или три картины, доказывающие неизбежность победы большевиков, пьесу можно было бы пустить на сцену.

Как бы не так, вскричали революционные бойцы. Двумя-тремя эпизодами здесь не обойдешься. Необходимо вымарать сам «дух» равного противостояния белых и красных. Зачем в пьесе говорится о том, что у белых тоже была своя правда? Зачем идеализировать руководителей белогвардейщины и пытаться вызвать к ним симпатии зрителей?

Наконец Генсек сдался и дал согласие на запрет».

«…это была самая легкая уступка, какую он мог сделать оппозиционным настроениям в партии. Судьба «Бега» подтверждает, что даже на переломе двадцатых и тридцатых годов Сталин не обладал всей полнотой власти. Он был вынужден маневрировать, и «Бег» предоставил ему отличную возможность удержать позицию в центре. Этот маневр противники Сталина, прямо скажем, прошляпили. Ни Троцкий, ни Зиновьев с Каменевым, ни Бухарин так и не осознали, что сохранение любой ценой роли объективного арбитра, было modus operandi Сталина, тем более что впереди предстояло сражение с Бухариным.

«…Задумайся, соавтор – как выглядел бы Сталин в глазах партийцев, если бы взятый им под защиту строптивый автор, вдруг деранул за границу, да еще выступил бы там с обличениями.

В этом случае обвинениями в политической близорукости не обойдешься…»

Глава 8

Вернувшись домой, я, сориентированный Рылеевым, испытал что-то вроде раздвоения личности. Принуждаемый к авторству, я не мог найти в себе ни сил, ни желания сделать из этих измышлений занимательный боевик.

Разве что метабиографическое повествование…

Хуже всего, что я не знал, за что ухватиться. Можно, конечно, при существующем заказе на Большую ложь сочинить занимашку о пребывании сбежавшего после выступления в Кремлевском дворце съездов «неустрашимого борца за свободу» Булгакова и всей этой гоп-компании в Париж, где скинувший цепи духовного принуждения автор к радости читателей извергает десятка полтора «Мастеров» и с десяток «Театральных романов».

Это для Клепкова…

Для Рылеева тоже существовал проверенный рецепт.

Можно, используя представленные им материалы, сакцентировать «светлую идею» построения социализма в отдельно взятой стране. Сюда можно запросто пристегнуть «попутчиков», а также вывернутого наизнанку Булгакова. Пусть тоже активно поучаствует в этом процессе и заодно для развлекалово поможет доблестным чекистам скрутить «плохих парней» библейских сказаний – Коровьева-Фагота, безжалостного демона-убийцу Азазелло и обязательно черного котяру. Затем путем активного перевоспитания вовлечь их в социалистическое строительство.

Трудность в том, что при внешней логичности и коварной убедительности Рылеева, он жил прежними представлениями о добре и зле. Я бы назвал их отжившими. Это был факт, с ним нельзя было не считаться. Лукич до сих пор убежден, что «твердая жизненная позиция», «целеустремленность», «принципиальность» вкупе с «ответственностью» и «верой в идеалы» способны творить чудеса. Другими словами, он до сих пор живет надеждой, что стоит только пробудить эти почившие в бозе понятия, и «правда» восторжествует.

Дело само собой пойдет на лад.

Вопреки истине…[55]

Также смущало другое.

Сам Булгаков!

Как ни крути, но Михаил Афанасьевич остался в России и что-то понял в окружавшей его российской смуте. Понял не где-то в Париже, а на родной земле. Это было немало, это было даже очень много, но как объяснить этот выбор Рылееву, с одной стороны, и Клепкову с компанией «продажных писак», с другой?

Трудность была вовсе не в моей творческой немощи или продажности, а в конкретном прикиде.

У Рылеева не было издателя, следовательно, как продюсер он значительно уступал Клепкову. К тому же в отличие от меня он плохо знал Толяна. В своей деятельности Лукич как ветеран спецслужб имел дело преимущественно с профессиональными производителями версий только с противоположной стороны, либо с жестокосердыми людьми, для которых чужая головушка – полушка, да и своя шейка – копейка. Таких хлебом не корми, только дай пострадать за истину.

Невзирая на последствия!..

Для них – «плюсовых», «минусовых», «мнимых», «комплексных» – важнейшими из человеческих достоинств считалась «беззаветная преданность идеалам» и непременное участие в «борьбе».

Клепков был не из таких. Чего-чего, а хватки и умения молчать о главном ему было не занимать. Выживи советская власть, и он двинулся бы вверх по партийной линии. Мы были знакомы не первый год, и я ясно представлял – разговор о неизвестном романе Булгакова или выступлении труппы Воланда в Кремлевском дворце съездов пустопорожней болтовней никак не назовешь. Жоржевич умел вцепляться в добычу, и этой добычей, способной принести жирные дивиденды, был я есмь.

Непонятно, правда, почему? Неужели нельзя найти более покладистого текстовика?

Была в его настойчивости какая-то подоплека, привязывавшая его даже не ко мне, а, скорее всего, ко всему, что в его понимании связывало Булгакова с современностью, какой бы идиотической эта мысль не могла показаться.

Но и ко мне тоже…

Я заскучал. Вышел на балкон. Хотелось пообщаться с черным, много повидавшим кошаком или с его белым оппонентом.

Хотелось поделиться с ними нажитым… Излить тоску, печаль и нежелание служить двум господам сразу.

Никто из пушистых гуляк не откликнулся на мой безмолвный вопль. Мяукнуло какое-то миниатюрное создание и, перебежав дорогу, уселось под балконом.

Мяукнуло еще раз. Мяукнуло требовательно, бескомпромиссно.

Делать было нечего, пришлось пожертвовать куском колбасы. Знать бы еще, что жертвую колбасу на благое дело.

Котенок, получив гуманитарную помощь, тут же спрятался в кустах и заурчал. В этой естественной, не подсудной творческим мукам потребности, в ворохе разочарований, одолевших меня, отзвуком припомнилась булгаковская кошка, которую тот перевез в дом на Большой Пироговской.

Я не удержался, вернулся в комнату и заглянул в начало «Театрального романа».

«…проснулся я в слезах. Я зажег свет, пыльную лампочку, подвешенную над столом. Она осветила мою бедность – дешевенькую чернильницу, несколько книг, пачку старых газет. Бок левый болел от пружины, сердце охватывал страх. Я почувствовал, что я умру сейчас за столом. Жалкий страх смерти унизил меня до того, что я простонал, оглянулся тревожно, ища помощи и защиты от смерти. И эту помощь я нашел. Тихо мяукнула кошка, которую я некогда подобрал в воротах. Зверь встревожился. Через секунду зверь уже сидел на газетах, смотрел на меня круглыми глазами, спрашивал, что случилось. Дымчатый тощий зверь был заинтересован в том, чтобы ничего не случилось. В самом деле, кто же будет кормить эту старую кошку?»

– Это приступ неврастении, – объяснил я кошке, – она уже завелась во мне, будет развиваться и сгложет меня. Но пока еще можно жить…»

* * *

Зазвонил телефон.

Кто это мог быть в такую пору? Кому еще не дает покоя проблема Большого зла и с чем его едят.

– Привет…

Боже мой, Нателка!..

– Здравствуйте, Натела Саркисовна. Как ваше ничего?

– Не дождешься!..

– А вдруг?

– Веселись, пляши и пой, ты откуда пень такой?

– Из деревни Хлудово… Гляжу, бодрость не теряешь. Прости, что долго не звонил.

– Прощаю. И напоминаю, что в пятницу год со смерти Валерки. Придешь?

– Обязательно.

– Все так говорят. Тогда к пяти, на Ленинский проспект, к родителям…

* * *

Нателка как в воду глядела – на поминки явились только я и Стас Погребельский, мой однокурсник, тоже перебивающийся случайными заказами. С переводами у Клепкова ему не повезло – языка, хотя бы в пределах институтского спецкурса, он не знал, а редакторши решительно отказывались переписывать его тексты. Кормушку ему предоставила какая-то знакомая, рекомендовавшая Стаса в качестве мастера «любовных романов».

Там он с трудом, но прижился и даже получил некоторую популярность у читательниц, ностальгирующих по советскому прошлому. Одна из них, «учительница с многолетним педагогическим опытом», прислала письмо, в котором просила сообщить, что еще кроме романа «Любовь не выбирает» написал С. Погребельский. В письме также приводилась сразившая ее фраза: «… она, нагая до предела, раздвинув ноги, лежала перед ним и стыдливо прикрывала ручкой глаза. Он посмотрел на ее грудь, округлый живот, роскошные бедра, на самое женскую тайну, и ему захотелось сделать что-то большое и нужное людям».

Учительница обращала внимание издательства на глубокий смысл этой прозы: «…автор очень верно подметил – каждая женщина должна отдаваться только тому человеку, который не изменил идеалам и способен сохранить верность в любви и дружбе».

Письмо кончалось неутоленным призывом: «Где ты, человек с большой буквой?»

Стас был легким и незлобивым человеком, общаться с ним было приятно, но, главное, он был напичкан всевозможными подковерными и окололитературными историями и всегда был в курсе самых свежих сплетен и слухов. Такого рода оперативную деятельность он называл «поиском вариантов». Стас утверждал – «волка ноги кормят», иначе «не выжить». Что лукавить, каждый из нас, заплутавших в литературных дебрях, был очень заинтересован в подпольных и не оглашаемых при посторонних сведениях.

В ожидании приглашения к столу я зашел к детям.

У Пряхинцева были две дочки – старшая Оля, и четырехлетняя Аня. Родители Валерки поселили их в одной комнате с мамой. Здесь было тесно, из прежней обстановки сохранился старый, потертый диван, на котором вдова спала со старшей дочерью, и детская кроватка для Ани.

Они занимали всю площадь.

Кроме дивана и кроватки Натела перевезла на Ленинский только личное – фотографии, рукоделье, несколько картин, а также с вынужденного разрешения родителей Пряхинцева простенько-полосатого кота Мурзика. Все материальное – большую кровать, пару ковров, телевизор, холодильник, румынскую стенку, столы, стулья – вдова продала новым хозяевам.

Я сел на диван. Аня залезла ко мне на колени и спросила:

– Посему зайцы зимой белые? – и не дождавшись ответа, укоризненно выговорила: – Больсой, а не знаес. Потому сто снег едят.

Мне стало совсем тоскливо. Круги от Валеркиного прыжка не расходились до сих пор, ведь и над этим московским, пусть и трехкомнатным жильем, неотвратимой угрозой висели долги.

Светлую печаль вернула мне старшая, с которой мы дружили. Она обожала делиться со мной тайнами. Вот и на этот раз Оля, зажав в руке листок бумаги, терпеливо ждала, пока Аня слезет с моих колен.

Пересадив младшую поближе к Мурзику, я взял листок и спросил:

– Читать?

Оля заговоршицки поджала губы и кивнула.

Я вслух прочитал название.

– «Сказка»… Жила-была змеюга горючая. Однажды она пошла в лес и встретила волка. Волк отрезал ей лицо.

На этом сказка заканчивалась.

Я удивленно глянул на Олю.

– И что?

– И съел его! Что еще ждать от волка!.. Он же был не дрессированный!

– А дальше?

– А дальше охотники поймали волка, вынули лицо и пришили змеюге.

В этом светлом, жизнеутверждающем финале просвечивала рылеевская убежденность в окончательном торжестве «идеалов» – многие называют их «измами».

– Здорово! Такое не придумаешь.

Оля, вся такая серьезная – в папу! – возразила:

– Я же придумала! А еще я хочу писать стихи. Только после того как папа упал с балкона, кто их будет читать?

Между тем Аня учила кота, потягивавшегося на диване.

– Сколько тебя усили, следи за спиной. А ты и усом не моргнесь! Какая у тебя осанка вырабатывается?..

В комнату заглянула Натела.

– Прошу к столу.

Она как всегда была энергична и умело держала себя в руках. Правда, улыбаться перестала.

Стол был накрыт по-московски – селедка под шубой, «оливье», рыбный салат, нарезка.

Родители Валеры посидели немного и ушли – они до сих пор не могли простить невестке роковой прыжок. Переубедить их в том, что Натела, если бы захотела, сумела бы предотвратить трагедию, было невозможно. Свекровь так и заявила Нателе – ты должна была бревном лечь на пороге балкона. В свою квартиру они пустили ее только ради внучек…

Уходя, старики хотели взять с собой детей, но обе девочки отказались. Они, словно по команде, отправились в свою комнату.

Разговор плавно переместился на Пряхинцева – какой он был искрометный, увлекающийся, как много знал, какие подавал надежды.

– Ага, – согласилась Натела. – Только увлекался не тем.

Погребельский между тем продолжал перечислять:

– …он всегда был готов помочь другу. Однажды я спросил – тесть куму зять? Никто, кроме него, не смог ответить, а он сразу, влёт, не задумываясь – нет, деверь.

Мы с Нателой улыбнулись.

Затем разговор перешел на бытовуху.

Стас поделился удачей – ему удалось подцепить заказ на составление сборника «юморных» песен, куда также должны были войти песни «дворовые», «солдатские», «шуточные». Эта задумка, как известно, вскоре оформилось в солидные и прибыльные проекты, прозвучавшие на телевидении и по радио.

– Ты тоже, – предложил он мне, – можешь поучаствовать. Я запишу тебя в составители или в авторы. Помнится, Валерке нравилось, как ты пел «Сын поварихи и лекальщика». Или «Здравствуй, чужая милая». Слова не забыл?

– Не забыл, только это не мои слова.

– Пустяки! – махнул рукой Погребельский. – После указания авторства поставлю знак вопроса, а если кто-либо попытается отстаивать свой приоритет, пусть отстаивает. Нам бодяга только на руку, тем более что у этой «Милой» редакций не счесть… Прорвемся на телевидение, устроим круглый стол, поспорим – кто автор. В этом случае редакция обещала платить с тиража, а тираж после телевизионной картинки будет ого-го!..

Я задумался – круг, волей Клепкова и Рылеева сомкнувшийся вокруг меня в литературной плоскости, на глазах обретал пространственно-жизненную протяженность. Послушать Стаса, жить не хочется! Опять беги, хватай, регистрируй на свое имя «Чужую милую» или «Девушку из Нагасаки». Этими песнями мы всегда пользовались бесплатно, пели от души и для души, а теперь выходит, кто не успел, тот опоздал?

Потом заговорили с сочувствием – как Нателке живется со свекром и свекровью. Она улыбнулась, правда, без энтузиазма. Достают ли ее должники? Пока нет, но кое-кто уже предложил поменять эту квартиру на его хрущевскую двушку на Варшавке. А ты? Я отбиваюсь. В случае чего приду в суд с детьми. Они такой рев устроят.

– Ну-у, это не вариант, – возразил Стас.

– У тебя есть получше? – спросила Нателка.

Она справилась со слезами.

– А Клепков? – поинтересовался я.

– Дал срок два месяца…

Вдова не стала уточнять. Впрочем, здесь и так все было ясно, хотя в разговоре со мной Жоржевич упомянул о месяце. Я не рискнул развивать эту тему.

– Возможно, возьму кредит. Если свёкор согласится…

Стас предложил вдове подключиться к составлению сборника – найти и собрать тексты песен, напечатать их на машинке или набрать на компьютере.

– Какие песни, Стасик! – возмутилась Натела. – Мне на детей времени не хватает. Сборник перепечатать возьмусь, а бегать по библиотекам ни сил, ни времени нет.

Она обратилась ко мне:

– У тебя нет какой-нибудь завалящей рукописи?

– Я сейчас переводами не занимаюсь. Тружусь над Булгаковым.

– О-о, – удивился Погребельский, – это shoking! Клепков решил Булгакова печать?

– Нет, – ответил я. – Я пока на свой страх и риск. Впрочем, – обратился я к Нателе, – могу передать тебе первые сто страниц. Никак не соберусь перейти на компьютер…

– Давай, – кивнула Натела. – На безрыбье и рак рыба.

Мы выпили.

Водочку вдова пила наравне с нами.

Глава 9

До метро мы со Стасом отправились пешком, и по пути он озадачил меня занятной историей.

– Ты, наверное, в курсе, что я тоже родом из Киева и мы с Клепковым земляки. Мы с ним в одной школе учились. Разница в пару лет, так что друзьями мы никогда не были – так, «здравствуй», «до свиданья», но мои родители еще помнят, как его отец носил фамилию Поплавский.

Я рассмеялся.

– Ты серьезно? Выходит его отца звали Жорж Поплавский?..

– Ну да! Фамилию Жорж сменил после войны, когда начались гонения на космополитов, но это пустяк в сравнении с теми разговорами, которые шли вокруг старика Поплавского. Недаром Булгаков утверждал, этот Поплавский пользовался репутацией самого умного человека в Киеве. О нем легенды ходили! В городе поговаривали, будто он не только сумел черта обмануть, но и НКВД обвести вокруг пальца.

– Где поговаривали?

– Везде. На рынках, например…

– Стасик, кто в Москве не слыхал о киевских рынках! О них еще Гоголь писал – мол, в Киеве на базаре каждая торговка знается с нечистой силой, но это когда было. С тех пор НКВД под корень вывело всех киевских ведьм, а заодно и все киевские легенды. Только, например, заведешь сказку насчет самостийности или голодовки в начале тридцатых, как тут же будь любезен в Шоколадный дом[56].

– Не знаю, – возразил Стас, – как насчет Гоголя, а я сам слышал, будто до войны у Максимилиана Андреевича был родственник в Москве. В больших литературных чинах ходил, но загремел под трамвай. Оно, может, и к лучшему, тридцать седьмой обходил покойников стороной, однако старого Максимилиана, отправившегося в Москву то ли на похороны, то ли жилплощадь племянника прихватить, здесь, в Киеве, по возвращении сцапали.

Доставили в НКВД и спросили – где вы, уважаемый, находились с такого-то по такое-то число?

Он им честь по чести отвечает – в Москве. В столице трагически погиб мой племянник Миша.

Вот именно, подтверждают чекисты, погиб. А вам известно, как он погиб?

Поплавский, не задумываясь, ответил – попал под трамвай.

Чекистам такая изворотливость не понравился, и они решили взять его на понт.

Насколько нам известно, заявил следователь, вас в Москве и в помине не было. Расскажите, где вы были и чье задание конкретно выполняли?

Максимилаин… тьфу, Максимилиан Андреевич как всякий умница держался правила – никогда ничему не удивляться. Он объяснил – па-а-звольте, факт моего пребывания в Москве подтверждает полученная мной телеграмма, а также гражданин Пятнажко из домоуправления дома на Большой Садовой.

Следователь повеселел – гражданин Пятнажко напрочь отрицает факт вашего пребывания в домоуправлении. Впрочем, он отрицает все, даже свою фамилию. Говорит, какой я, к чертовой матери, Пятнажко, не знаю никакого Пятнажко, а этого, с фотографии – кстати, вашей, гражданин Поплавский, – никогда в глаза не видал. Неувязочка получается…

Поплавский в ответ – а билеты до Москвы и обратно вас устроят? А фамилии проводниц, кои я на всякий случай записал? А телеграмма?..

Можете предъявить телеграмму?

Поплавский – а то! Позвольте до дому доихать…

И привозит им телеграмму.

Текст ее известен. Булгаков привел его в «Мастере и Маргарите»[57]. Не знаю только, как она к Булгакову в руки попала, ну, это второй вопрос.

В ГПУ обрадовались, вызвали начальство и в присутствии Поплавского радостно доложили – и-е-е-сть!! Вот, мол, материальное подтверждение пребывания группы библейских террористов в Москве. То-то мы Лубянке нос утерли.

На радостях отпустили Поплавского домой под подписку о невыезде и даже не впаяли срок за недоносительство…

Стас на полном серьезе добавил:

– Так говорили, а правда или нет, не знаю. Но в любом случае держи с Толяном ухо востро. Он достойный внук своего дедушки. Только я тебе ничего не говорил…

Неожиданно Погребельский резко обернулся.

Я тоже.

Не смог удержаться…

Толпа за спиной была вполне московская. Прохожие спешили по делам. Время было позднее, лица озабоченные. Я не заметил никаких обменов паролями, подозрительных предметов, например, газет в карманах или цветов в руках.

Более того, вокруг не было ни одного черного кота!

Я упрекнул себя за мнительность и, спускаясь в метро, дал слово, если в вагонном окне увижу свиные рыла, если попаду в переделку и какой-нибудь бдительный мент начнет допрашивать меня, где я был и что видел, буду упрямо твердить – видал свиные рыла.

К сожалению, это была не совсем правда – до самого подъезда мне эксклюзивно мерещилось лицо Валерки Пряхинцева.

Он будто просил о чем-то…

* * *

Дома, добавив из спрятанной от жены заначки, я взял гитару и, глядя в потолок, запел… Так, завыл от тоски и одиночества.

Валерка с небес подхватил:

Прошлое не воротится,

И не поможет слеза.

Как целовать мне хочется

Дочек своих глаза.

Вспомнился сегодняшний вечер, поминки… Вспомнился Стас Погребельский, его ошарашивающе-деловое предложение застолбить авторство любимых песен.

Вот так публично, с обязательным в таких делах апломбом заявить – я сочинил «Чужую милую» или «Сын поварихи и лекальщика»!..

Так уж случилось, ребята…

А то еще хлеще – приписать себе «Жил в Одессе парень-паренек…» Это была довоенная песня, когда меня еще на свете не было.

От подобной инициативы стало совсем тошно. Это была не просто приватизация! Это было посягательство на честь и достоинство миллионов моих современников, соплеменников, дружбанов и подруг.

Это было бесстыдное хищение своего прошлого.

Это была кража у самого себя…

Или самого себя, причем за копеечный гонорар.

Ради чего?

Скажите, олухи?..

* * *

Перед сном заглянул в рылеевские материалы.

Оно лежало сверху – очередное письмо на тот свет![58]

Начиналось запросто:

«Привет драматургам!

Пишу с Гороховой. Сижу здесь вторую неделю, не зная своей судьбы и не надеясь на многое. Пишу, потому что не в силах удержаться от желания известить тебя о совершенном открытии.

Это случилось ночью, после очередного допроса, в момент бессонницы…

Ты, Михаил, оказался куда хитрее, чем я предполагал. Твоя математика оказалась куда более высшей, чем та, которой я увлекался все эти годы. Это также касается женщин, за которыми я с нескрываемым удовольствием очень скоро буду наблюдать с божественной верхотуры.

Неужели в этом моя планида?..

Беда…

…вчера мне разрешили черкнуть несколько строчек жене. Я разохотился и попросил разрешения написать лучшему другу. Следователь насторожился – что собираетесь писать?

Я ответил – чистосердечное признание? Решил поделиться сокровенным.

Раньше надо было думать. Кому?

Драматургу Булгакову, если позволите…

Ты не поверишь, но следователь буквально остолбенел. Потом заинтересовался. Начал допытываться, откуда я знаю Булгакова? Я ответил – встречались в Ленинграде, а в Москве я даже в гостях у него бывал.

Он отлучился на несколько минут, затем вернулся, дал мне лист бумаги, карандаш и потребовал, чтобы я описал все, что знаю о тебе, Миша.

Не знаю, устроит ли следователя и его коллег откровение, посетившее меня прошлой ночью, но, думается, они вряд ли сумеют пришить его к твоему делу. Впрочем, черт с ними… Важнее другое – эта полуночная догадка касается твоего последнего романа, с которым мне посчастливилось познакомиться, когда я в компании с известным тебе любителем пошутить навестил тебя в Москве.

Ты угадал, Миша.

Не я, а ты!!

Я только теперь осознал, что представляет собой фигура, которую ты избрал для нанесения смертельного удара всей прогнившей мещанско-буржуазной сволочи. Ты оказался прав и в том, что точно подметил – будь герой хоть семи пядей во лбу, всегда найдется прохвост, который предаст его в трудную минуту.

Он предал тебя!

Пусть это случилось в момент разгула политических страстей, пусть однажды он спас тебя и, возможно, еще не раз спасет – это неважно! В самый острый момент, когда со всех сторон подступили с воплями – распни его, он не колеблясь принес в жертву все, что дорого человеку – естественную, как мне казалось, потребность в общении с близкими по духу карасями, отношения с нежными созданиями, называемыми женщинами.

Он и меня предал!

Или, как теперь выражаются, «навесил ярлык». Теперь, прохлаждаясь в Крестах, я прикидываю, что же со мной будет – исполнит ли римский центурион приказ прокуратора Иудеи дать залп из десятка ружей или меня сошлют в далекое ледяное «нигде»?

И то и другое пугает. До дрожи души…

Я без конца дрожу, Миша.

Мне зябко, и, чтобы как-то успокоиться, декламирую понравившуюся тебе стихоисповедь:

Против выводов науки

Невозможно устоять.

Таракан, сжимая руки,

Приготовился страдать.

Вот палач к нему подходит,

И, ощупав ему грудь,

Он под ребрами находит

То, что следует проткнуть.

Я стараюсь не унывать…

Меня пока здесь, на земле, все радует, даже свет спрятанной под решетку электрической лампочки. Мне доставляет удовольствие крепкая кладка стен – умеют же люди! – редкие прогулки, когда я могу полюбоваться сиянием дня. Мне все равно, какой выдался день. Меня все устраивает – и непогода, и снег, и ветер – лишь бы это продлилось подольше…

…в споре, который возник после прочтения рукописи, ты, Миша, оказался прав. Как, впрочем, и наш товарищ, который привел меня к тебе. Помнится, я, как верноподданный коммунистической идеи, упрекал вас в старорежимной приверженности к религиозным сказкам. Зачем все это – «распни его», казнь на Лысой горе, вознесение – в социальном романе? Ладно, Воланд. Небесная канцелярия прислала его каленым железом выжигать буржуазные предрассудки и мещанские замашки. Это можно понять и даже в чем-то принять.

Но Пилат?!

Но распятый?!

Я доказывал, что в бесклассовом обществе такие предрассудки отомрут окончательно, как отомрет эксплуатация человека человеком или, что еще ужаснее, империалистические войны. Исчезнет всякая идеалистическая дребедень, всякие сказки, всякого рода пилаты.

Если теперь в ожидании суда я все еще надеюсь на нашу славную, великую идею, то в отношении Воланда и Пилата вы оба оказались правы.

Это одно и то же лицо, прикрывающееся ответственностью, верностью идеалам. Этот персонаж един в двух лицах и выражает суть власти.

Воланд грозен, Пилат подл.

Их, оказывается, столько развелось…

У тебя свой, у Коли свой, у меня и у моих коллег по ленинградскому Детгизу свой. Конечно, наш пилат не идет ни в какое сравнение с твоим Пилатом. Твой вон какой огромный, могучий, с усищами.

Всезнающий и всемогущий…

Одно слово, библейский!..

Но и он – Пилат. Он пошел на поводу у толпы. Пусть даже исходя из «политической целесообразности».

В этом суть власти, а я тогда не уловил…

Так бывает, Миша.

Ты только держись и, дописывая роман, постарайся, чтобы во время организованной тобой литературной облавы на всякого рода воландщину и пилатчину не пострадали маленькие дети и беспомощные старики и старухи.

Засим, прощай».

* * *

Я долго, безвылазно сидел за столом.

Время капало посекундно, и оцепенение, охватившее меня, не отпускало. Только мысль существовала, она взывала к надежде.

На этот раз я сразу догадался, кто был автором этого последнего в его жизни письма, которое ленинградские чекисты разрешили написать нераскаявшемуся троцкисту, осужденному по 58-й статье к «высшей мере социальной защиты». Правда, без всяких обязательств доставить его адресату. У них на этот счет было особое мнение. Они предпочли отправить предсмертный крик веселого человека в Главное секретно-политическое управление НКВД СССР, где он и был захоронен.

Это был жизнелюб, партиец, широко известный в узких кругах острослов и стихотворец и заодно любитель математики – «кондуктор чисел», как выразился о нем его сумасшедший друг, которого даже спецы из ленинградского НКВД не решились признать за оппозиционера.

Я улегся на диван и задумался о том, что встреча с господином Гаковым обозначила не только горькие стороны бытия – раздвоение души, замкнутый круг, суетливые метания в поисках выхода из замкнутого круга; но и светлые – хорошие стихи, вдовью стойкость и сочиненные детьми сказки.

Я открыл файл, в котором были собраны стихи для души, в которых всем сердцем, обеими руками…

Жареная рыбка,

Дорогой карась,

Где ж ваша улыбка,

Что была вчерась?

Жареная рыба,

Бедный мой карась,

Вы ведь жить могли бы,

Если бы не страсть.

Что же вас сгубило,

Бросило сюда,

Где не так уж мило,

Где – сковорода?..

Потом прилег и долго слушал, как притаившиеся в уголке комнаты история в обнимку с литературой явственно шептали:

Белая смородина,

Черная беда!

Не гулять карасику

С милой никогда.

Не ходить карасику

Теплою водой,

Не смотреть на часики,

Торопясь к другой.

Плавниками-перышками

Он не шевельнет.

Свою любу «корюшкою»

Он не назовет.

Так шуми же, мутная

Невская вода.

Не поплыть карасику

Больше никуда.

С тем и заснул…

Часть III. Умение молчать о главном

Мечтаешь ты увидеть кактус,

Засеять луком огород.

Но в жизни все выходит как-то

Совсем-совсем наоборот.

А. Кондратов

Глава 1

Из агентурно-осведомительной сводки

за 16 апреля 1930 г.

№ 378

«В Москве только и разговоров о самоубийстве Маяковского. Несчастье случилось 14 апреля сего года. Встретившийся мне на похоронах Олеша заявил, что такого предательства со стороны «горлана» и «главаря» как собственноручно именовал себя Маяковский, советская власть никак не заслужила. Ладно бы так поступил закосневший в старорежимных предрассудках Булгаков…

Но главарь ЛЕФа, известный футурист?!

Всего месяц назад Маяковский вступил в ассоциацию пролетарских писателей, так что это прискорбное самоубийство иначе, как провокацией, не назовешь.

При разговоре также присутствовали Катаев, Илья Ильф и брат Катаева, Евгений Петров. Ильф возразил: «Не надо огрублять факты, Юра…»

Услышав это двусмысленное заявление, Катаев с братом промолчали, а Олеша попытался превратить все в шутку.

Кстати, Булгаков тоже явился на похороны, тем самым подтверждая слухи, что его всегда тянет туда, где пахнет пессимизмом и неверием в созидательные силы пролетариата…»

* * *

Принуждаемый к авторству – следовательно, к беспристрастной оценке и художественному описанию собранных в этих потрепанных папках вероятных, мало вероятных и просто невероятных документов – я долго и тупо глядел в окно.

Политических новостей, как выразился Михаил Афанасьевич, не было. Взамен них были политические мысли. Удивлял градус ненависти, который испытывали к Булгакову его недруги. Он зашкаливал. Взять хотя бы этот донос… Даже в естественном желании проститься с отправившимся в последний путь партнером по бильярду кто-то разглядел контрреволюционный момент.

…его травили изо дня в день, из статьи в статью. Травили сворой и индивидуально. Травили с молчаливого одобрения партаппаратчиков, которых раздражал не столько сам строптивый автор, сколько его мистическая неприкасаемость. Выдержке господина Гакова можно только позавидовать. Но выдержки, мужества, веры может когда-то не хватить…

…В провале окна, темном, скупо подсвеченном городскими огнями, мне померещилось чужое время, чужой кабинет, чужие, но такие знакомые по фотографиям лица. Один из мужчин стоял почти навытяжку, другой расхаживал, время от времени попыхивая трубкой.

Со мной такое случается.

Иной раз я вижу черт знает что…

«…В отношении Булгакова сложилась парадоксальная ситуация – человек хочет работать, а ему не дают работать. Это неправильно, товарищ Ягода.

– Многим товарищам не нравятся его попытки протащить в советский театр белогвардейщину, товарищ Сталин.

– Что значит «нравятся – не нравятся»? Это мелкобуржуазный подход к делу. Литовскому, Блюму-Садко, Орлинскому, Млечину, товарищу Мейерхольду не нравится, а великому пролетарскому писателю Горькому нравится. Кого слушать? Так мы далеко не уйдем. Так мы никуда не уйдем. Так мы можем совершить крупную политическую ошибку.

Надеюсь, товарищ Ягода, вы понимаете цену этой ошибки?

Пауза.

Раскуривание трубки.

– Сейчас трудный момент. Я бы сказал, переломный момент. Мы приступили к переустройству села на социалистических началах. Это очень ответственное мероприятие – я бы сказал, революционное мероприятие! – и для партии важно выбить из рук буржуазии такое острое оружие, как литература и искусство. Мы должны любой ценой утвердить в среде деятелей литературы и искусства наши идеалы. В первую очередь в среде творческих работников. Нам нельзя поддаваться демагогическим требованиям «свободы творчества».

Наши художники должны воспеть направляющую волю нашей партии, освобожденный труд и творческую энергию народных масс, – вот как политбюро ставит задачу. Мы должны убедить работников искусства, что только с помощью наших идеалов можно достичь новых вершин.

Как этого можно добиться, если творческим работникам не дают работать? Когда им зажимают рты? Вы понимаете, товарищ Ягода, как обрадуются наши враги, если товарищ Булгаков совершит глупост и покончит с собой?

Что мы скажем нашим друзьям на Западе?

Что не доглядели?

Что проморгали?..

Вам известно, товарищ Ягода, что в странах Западной Европы, а теперь и в США, выходят книги товарища Булгакова, ставят пьесы.

Кое-кто в эмиграции утверждает, будто он пишет под диктовку ГПУ, будто работает под страхом смерти. Если он совершит глупост, вы представляете масштаб свистопляски, которая развернется вокруг его имени?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Нет, товарищ Ягода, вы слабо представляете! Проживающий во Франции господин Бунин, сочинивший «Окаянные дни», получает Нобелевскую премию, а в Советском Союзе, творческие работники, искренне готовые сотрудничать с советской властью, будут продолжать совершать глупости? Есенин совершил. Соболь[59], хоть и не велика птица, тоже совершил.

Маяковский совершил.

Теперь Булгаков?..

Это тенденция, товарищ Ягода.

И нездоровая тенденция!..

Замятин, член ВКП(б), пусть даже и бывший, просится за границу. Максим Горький решил подлечить нервы на Капри. Эйзенштейн не возвращается[60].

Как наши друзья на Западе смогут объяснить зарубежному рабочему классу эту тенденцию?

Если подключить к этой проблеме политически вредную активность Демьяна Бедного и иже с ним из «Безбожника», их сверхнаглые перехлесты в антирелигиозной пропаганде, положение может обостриться до предела.

Пауза.

Долгая затяжка.

– Еще хуже, если мы позволим Булгакову уехать. Враждебно настроенная эмиграция, до сих пор не замечавшая или обливавшая Булгакова помоями, сразу поднимет его на щит. Они это умеют.

Если здесь у творческого работника нет куска хлеба и он не знает, что будет ест завтра, а там ему будут предлагат булки с маслом, я не уверен, что товарищ Булгаков устоит.

Это важная политическая задача, товарищ Ягода, и вам ее надо решить. Здесь нельзя рубить с плеча. Партия требует от чекистов проявить выдумку. Нельзя допустить, чтобы товарищ Булгаков решил, будто мы его не пускаем. Он сам должен принять решение, только надо ему в этом помочь.

Это требует от вас партия».

* * *

«Ягода: Что ты, товарищ Гендин, суешь мне этого Олешу, Катаева, какого-то Понырева. Мне плевать, в курсе этот Понырев или не в курсе. Слыхал, наверное, наверху опять разрешили к постановке «Турбиных». Если этот недобитый белогвардеец Булгаков деранет за границу, скандал будет грандиозный. Этому щелкоперу, понимаешь, оказали такое доверие, а он, как поганый пес, все на сторону глядит! Сам знаешь, Гендин, что бывает с теми, кто срывает выполнения указаний партии. Тебе все понятно?

Гендин: Так точно.

Ягода: Вот и хорошо. Иди, работай… Проявляй выдумку».

Ответ, какую именно выдумку проявил С. Г. Гендин, я обнаружил в папке, обозначенной «М и М».

«Первому Зам. Председателя ОГПУ тов. Ягоде Г. Г.

5 июня 1932 года…»

Раппорт

В ходе операции «Булгаков» мною была проведена конспиративная встреча с Е. С. Ш.

Встреча состоялась в Александровском саду без предварительного извещения. Как бы случайно… Беседа носила установочный характер. Е. С. была поставлена в известность насчет угрозы, ожидающей объект в Париже.

В результате беседы Е. С. окончательный ответ не дала, однако само отсутствие отказа свидетельствует о том, что указанное лицо приняла к сведению изложенные факты.

Уполн. 5 отд. секр. отдела ОГПУ Гендин С. Г.

К этому листочку были подколоты тезисы развернутого отчета об этой встрече. Сбоку приписка наискосок – С моих слов записано верно… Гендин. Скопировано и обработано ст. следователем 3 отдела СПУ НКВД Рылеевым Ю. Л.

Из отчета С. Г. Гендина:

«…разговор сначала не клеился. Е. С. решила, что я подсел к ней, чтобы завязать знакомство. Я попытался объяснить, что мой интерес имеет исключительно служебный характер. Я попросил ее помочь компетентным органам в одном деликатном деле, касающемся лично ее и опекаемого нами гражданина.

На это предложение Е. С. заявила: «…это что, новая форма сводничества?» Поинтересовалась моей должностью и отметила, что приставать к порядочным женщинам на улице недостойно не то что работнику компетентных органов, но даже конюху. Затем добавила: «…если вы намереваетесь меня арестовать, будьте любезны, сделать это в более пристойном и более официальном порядке».

После этих слов она встала и направилась к выходу из сквера.

Тогда ей вслед я зачитал на память начало неопубликованной рукописи, которую объект три года назад послал на Кавказ, где она отдыхала.

«Бесценный друг мой! Итак, Вы настаиваете на том, чтобы я сообщил Вам в год катастрофы, каким образом я сделался драматургом? Скажите только одно – зачем Вам это? И еще: дайте слово, что Вы не отдадите в печать эту тетрадь даже и после моей смерти».

Е. С. поколебавшись вернулась. Присела на скамейку и потребовала показать удостоверение. Предъявив его, я объяснил, что просьба, с которой мне пришлось обратиться, настолько щекотливого свойства, что я просто вынужден – именно из соображений деликатности – поговорить с ней приватно.

Как бы между прочим…

Лицо у гражданки Ш. было каменное. Насчет «щекотливости» она не без неприязни заметила, что ей с трудом верится, будто такое препятствие может служить помехой для вызова ее на Лубянку, но в любом случае она признательна, что этот разговор – даже если это вербовочный разговор! – будет проведен именно здесь, на свежем воздухе, в городском саду.

Я в сердцах ответил, что ни о какой вербовке и речи не идет. Обстоятельства сложились так, что моя просьба имеет важное государственное значение. Дело, знаете ли, очень неординарное… Здесь вербовка не поможет. Здесь важна личная заинтересованность, добровольное согласие помочь нам.

Затем, без паузы, спросил:

– Вы его любите?

Е. С. не смогла скрыть ни изумления, ни неприязни.

– Кого?

– Михаила Афанасьевича?

– Вам до этого нет никакого дела!

– Мне поручено спасти известного драматурга, и я спасу его, в чем и прошу помощи от женщины, которой он дорог.

– Кто же ему угрожает?

– К сожалению, он сам себе и угрожает…

– Вы настаиваете, чтобы я его предостерегла?..

– Нет, Елена Сергеевна, в данном случае одними предостережениями не обойдешься. Я прошу вас спасти его в прямом смысле этого слова. Вы должны уйти к нему, вернуться к нему. Одним словом, возобновить отношения.

– Вы соображаете, что говорите?!

– Очень даже соображаю. Я готов принести вам извинения за бестактность, но другого выхода у нас нет. В том состоянии болезненной опустошенности и удручающей беспросветности, в котором сейчас пребывает Михаил Афанасьевич, только вы можете удержать его от необдуманных поступков.

– У него есть жена!

– К сожалению, доверить такое задание Любови Евгеньевне мы не можем. Мало того, что у нее теперь своя жизнь, Михаил Афанасьевич вряд ли примет ее помощь.

– Вы занятный интриган. В чем моя помощь будет выражаться?

– В заботе, в любви. Если хотите – в желании вернуть радость жизни самому дорогому человеку на свете.

– Не слишком ли высокого мнения обо мне?

– Нет, Елена Сергеевна. Я детально ознакомился с тем, как развивался ваш роман…

– Подглядывали в замочную скважину?

– Ни я, ни мои люди не подглядывали в замочную скважину. В том не было нужды. Всегда найдутся доброжелатели, которые с большой охотой исполнят эту обязанность, особенно в отношении известного человека. Есть также люди, отягощенные множеством грехов, как бы ни забавно звучало это слово в устах правоверного коммуниста, – готовые выложить все, что им известно…

– Даже если и так, ваше предложение гнусно и недостойно не только правоверного коммуниста, но и сотрудника государственного учреждения.

– Полностью согласен с вами. Если вы сейчас попросите меня закончить этот разговор, я встану и уйду, но уйти первым должен я.

– А последствия?..

– Последствия могут оказаться самыми тяжкими.

– И для меня тоже?

– И для вас тоже.

– Вы мне угрожаете?

– Нет, предупреждаю. Поверьте, я до конца откровенен с вами. Я не хочу ничего скрывать. Мое начальство не простит ни мне, ни вам, ни кому-либо еще гибели известного драматурга, в творчестве которого заинтересовано высшее руководство страны.

– Неужели угроза для Булгакова так велика и неотвратима?

– Велика – да. Неотвратима – нет. Вы наша последняя надежда.

– Простите, как вас называть?

– Называйте меня Семен Григорьевич.

– Что-то, Семен Григорьевич, мы не о том говорим. Если вы решили меня завербовать, чтобы я подглядывала, подслушивала, записывала всякие еретические мысли, которые изрекает Михаил Афанасьевич, я никогда не пойду на это. Даже если вы станете угрожать причинить вред мне, моей семье, моим детям. Мой муж – высокопоставленный военный. Он знаком со Сталиным…

– Эти обстоятельства, Елена Сергеевна, нам известны. В самом начале я ответственно предупредил – ни о какой вербовке и речи быть не может! Я не стану – да и не хочу! – требовать от вас поставить подпись или являться на конспиративные встречи. Чем в нашем случае может помочь вербовка?

Ничем!

Я как официальное лицо, как гражданин, как человек, наконец, прошу помочь нам. Согласен, эта просьба несколько необычна и, на первый взгляд, кажется аморальной, но времена меняются, а вам и Михаилу Афанасьевичу надо выжить. Это можно сделать только объединившись. Только этот путь может привести к успеху. Выжить, не потеряв самоуважения, не сорвавшись, не падая, не уползая на брюхе. Это трудная задача…

– Вам известны заветные мысли Михаила Афанасьевича?

– Да, я детально ознакомился с его дневником, поступившим к нам на Лубянку после проведенного в его доме обыска. А также с многочисленными письменными свидетельствами, характеризующими его образ мыслей, его намерения. Нас более всего тревожат его необузданные фантазии. Они не доведут до добра.

– Какие фантазии вы имеете в виду?

– Например, его маниакальное стремление выехать за рубеж.

– Разве советский гражданин не имеет права выехать за рубеж?

– Советский гражданин – да, Булгаков – нет! Это смертельно опасно. Этот поступок грозит ужасными последствиями не только Булгакову, но и государству рабочих и крестьян. Мы не можем на это пойти. Булгаков завалил верховные органы власти письмами с просьбой отпустить его за границу. Помнится, вы как самый близкий ему человек, его, так сказать, доверенное лицо, помогали их печатать и разносить по адресам. Вспомните, сколько было адресов?

– Много.

– Вот видите. Действительно, на переломе двадцатых-тридцатых годов его положение было крайне тяжелым, и мы благодарны вам за ту поддержку, за любовь, которой вы одарили Михаила Афанасьевича в те тяжелые дни. Но с тех пор многое изменилось. Он получил работу в Художественном театре. Там же возобновлены «Турбины»…

– Но запретили «Бег», «Мольера»…

– Но репетируют «Мертвые души»… Что касается «Бега» и «Мольера», запрет – явление временное. Ему уже было сказано об этом. Неофициально. И при всех изменениях к лучшему он по-прежнему рвется за границу. Это просто идефикс!..

– Право на свободный выбор местожительства вы называете idéе fix?

– Не о том речь. Просто в Париже его ждет смерть. И, насколько нам известно, не только в Париже, но и вообще в Европе. Михаил Афанасьевич ловко замаскировал свое участие в Гражданской войне, но, как оказалось, прошлое обязательно напомнит о себе.

Беда в том, что в начале двадцатого года Булгаков служил у белых военврачом в 3-м Терском казачьем полку. Примкнул ли он к белым добровольно или был призван, – неизвестно. Фактов нет, но сейчас, когда Михаил Афанасьевич достойно потрудился на ниве российской словесности, это и неважно. Поверьте, партия всерьез и надолго взяла курс на сотрудничество с интеллигенцией, признающей советскую власть.

– А дело Промпартии?

– У них были реальные связи с белой эмиграцией. Они получали оттуда деньги. Для каких целей они принимали такие крупные суммы?.. Но давайте вернемся к Булгакову. Не он один осознал необходимость крепкой народной власти, пусть даже идейную основу этой власти он не разделяет. Беда в том, что в феврале 1920 года он, по свидетельству одного ответственного товарища – не буду называть его фамилию, – попал в плен к нашим.

– К красным?

– К нашим, ведь ваш муж тоже красный, не так ли?[61]

– Да-а…

– Вернемся к Михаилу Афанасьевичу. В плен он попал на Кавказском фронте в составе большой группы белогвардейцев… Мы их тогда крепко прижали. Офицериков, как водится, в расход, а врачам предложили лечить красноармейцев, заболевших тифом и тем самым сохранить жизнь. Все, кроме Булгакова, отказались, а Михаил Афанасьевич, за что ему низкий поклон, ответил, что он прежде всего врач, а потом офицер.

Достойная позиция, вы не находите?

Отказников расстреляли, а Булгаков очень помог в борьбе с тифом.

К сожалению, не все свидетели с противоположной стороны погибли в той февральской мясорубке. Кое-кому удалось спастись. Через все бои, позорное бегство из Крыма, лагерь в Галлиполи, через Софию и Прагу, этому счастливчику повезло добраться Парижа. Там, помыкавшись пару лет, он сумел устроиться таксистом, но то, что случилось с ним зимой двадцатого, он не забыл и, будучи ярым врагом советской власти и фанатичным приверженцем монархизма, все эти годы копил злобу на товарища Булгакова. Хуже того, он сумел заразить своей ненавистью товарищей по Обще-Воинскому союзу Врангеля.

Слыхали о таком?

– Да-а…

– Эти братцы накопили столько ненависти на советскую власть, что только держись.

Масла в огонь подлил некто Ходасевич, невозвращенец, покинувший СССР в 1922 году и затаивший острую неприязнь к советской власти. В октябре прошлого года в парижской газете «Возрождение» была опубликована статья «Смысл и судьба «Белой гвардии», в которой Ходасевич убеждал читателей, что не только роман, но и сама пьеса являются завуалированной и по этой причине особенно опасной апологией красного режима, почему и была допущена на сцену, а советская критика набросилась на автора только потому, что за рождественской елкой, простыми человеческими чувствами не разглядела основополагающей идеи пьесы. Мягкость в изображении белогвардейцев они сочли сочувствием, дворянский антураж – призывом к возвращению к буржуазным ценностям, хотя на самом деле эта пьеса якобы имеет совершенно противоположное направление, а выпирающая при этом деликатность и ностальгические переживания прошлого это всего лишь маскировка…

Эта статья наделала шум в эмигрантской прессе по той причине, что как раз в эти дни в Париже была опубликована «Белая гвардия», к постановке готовят булгаковский водевиль «Зойкина квартира». Да и за «Турбиными» дело не станет…

Можете вообразить, какие чувства испытал этот белогвардеец, увидев на афише имя Булгакова. Он поделился своими чувствами с дружками, и недобитые врангелевцы решили, что расправа с Булгаковым, оклеветавшим Белое движение, – это святое дело. Это месть за предательство.

Путем оперативных мероприятий, о которых я не буду здесь рассказывать, удалось установить следующее: негодяю повезло выяснить, что в Париже проживают младшие братья Булгакова, Николай и Иван, тоже служившие в белой армии, но сумевшие отойти от самых оголтелых врагов советской власти. Таких, кстати, в эмиграции большинство. На злобе и желании мстить долго не протянешь. Мы получили достоверную информацию – молодчики из РОВСа держат братьев под пристальным наблюдением и ждут не дождутся, когда старший брат приедет в Париж.

Ситуация ясна?

Ответа не последовало.

Я продолжил:

– Предупреждать об этой угрозе самого Михаила Афанасьевича бесполезно. Он сочтет это уловкой ОГПУ, не желающего выпускать его за границу, и утроит усердие по написанию писем в правительство.

Елена Сергеевна спросила:

– Доказательства?

Я предъявил ей копию письма Николая Булгакова[62] знакомой в Москве, в котором он пишет: «…вчера Иван[63] признался, что к нему в ресторан ходит один тип и все интересуется – скоро ли старший брат прибудет в Париж? Уж очень его здесь ждут!.. Я спросил, кто? Зрители? Читатели?

Ага, кивнул тот, – и зрители, и читатели.

Этот разговор встревожил меня, а навязчивые попытки выяснить точное время прибытия Михаила внушают самое серьезное беспокойство.

Эти люди готовы на все. Если бы ты сумела отыскать какую-нибудь возможность предупредить Мишу, что ему не следует приезжать сюда, я был бы благодарен тебе. Вслух здесь о таких вещах не говорят, иначе сочтут красным агентом, тогда нам с Иваном конец».

Адресат пришла к нам и предъявила это письмо. Слова Николая подтверждаются предупреждением, поступившим от нашего человека – боевики из РОВСа ждут не дождутся приезда Булгакова.

Елена Сергеевна долго молчала, потом с горечью призналась:

– Как вы не понимаете!.. Миша дал слово моему мужу разорвать со мной все отношения. Какая-то змея нашептала Жене, будто у нас роман. Скандал был невообразимый! Когда муж прямо спросил меня, я не стала лгать. Потом началось такое… Женя потребовал, чтобы Булгаков пришел к нему в дом для последнего разговора. Мне он не позволил присутствовать, и я пряталась на противоположной стороне переулка, за воротами церкви. Я до сих пор с ужасом вспоминаю о том, что случилось. Женя грозил ему пистолетом! У них едва до дуэли не дошло.

Ужас!!

Не буду отрицать – без Миши для меня жизни нет, но как же дети? Как мальчики отнесутся к нашему разрыву?! Мне очень трудно уйти из дома. Муж очень хороший, преданный человек, у нас дружная семья. Я смалодушествовала и осталась. Я не видала Мишу двадцать месяцев! Я дала слово, что не приму ни одного письма, не подойду ни разу к телефону, не выйду одна на улицу.

Она разрыдалась, однако быстро взяла себя в руки.

Я подтвердил:

– Положение трудное, что и говорить, но мы просим. Партия просит, товарищи просят, я прошу. Мы, к сожалению, ничем не можем помочь – ни вызвать вашего мужа в партком, ни посоветовать Булгакову плюнуть на условности и встретиться с вами. Это исключительно ваш выбор…

На этом мы расстались…»

Глава 2

Я уже был готов немедленно отправиться к Рылееву и потребовать объяснений.

Обвинение были слишком чудовищно, чтобы вот так, хладнокровно, возводить его на бесценную многим читательским сердцам женщину, пусть даже речь идет о помощи, которую органы просили Елену Сергеевну оказать для спасения дорогого ей человека.

У порога, в прихожей, меня притормозила мелькнувшая мыслишка – а ведь я слыхал о чем-то подобном!.. Эта версия уже проскальзывала в некоторых работах, посвященных Булгакову. Конечно, сквозь зубы, со всевозможными оговорками, привычными в таких делах сомнениями в моральной чистоплотности источников.

С этаким научным лицемерием…

Но было что-то еще… У самого Булгакова… Что-то убийственно-подтверждающее…

Я лихорадочно перебрал в памяти возможные варианты.

Ну, конечно, в том самом!.. Разговор в Александровском саду, приглашение к сотрудничеству…

Начало второй части…

Я торопливо вернулся, открыл знаменитую книгу, пробежал глазами…

«…За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»

Тут же…

«…Маргарита Николаевна ехала по Арбату и то думала о своем, то прислушивалась к тому, о чем шепчутся двое граждан, сидящие впереди нее. А те, изредка оборачиваясь с опаской, не слышит ли кто, перешептывались о какой-то ерунде…»

Интересно, кто были эти двое?

«…Через несколько минут Маргарита Николаевна уже сидела под кремлевской стеной на одной из скамеек, поместившись так, что ей был виден Манеж…»

«…Люди проходили мимо Маргариты Николаевны. Какой-то мужчина покосился на хорошо одетую женщину, привлеченный ее красотою и одиночеством. Он кашлянул и присел на кончик той же скамьи, на которой сидела Маргарита Николаевна.

Набравшись духу, заговорил:

– Определенно хорошая погода сегодня…

Но Маргарита так мрачно поглядела на него, что он поднялся и ушел».

Это понятно. Убедившись, что присевшая на скамейку женщина – наблюдаемый объект, он подал условный знак и удалился.

«… – Да уж, конечно, чего тут интересного, Маргарита Николаевна!

Маргарита удивилась:

– Вы меня знаете?

Вместо ответа рыжий снял котелок и взял его на отлет.

«Совершенно разбойничья рожа!» – подумала Маргарита, вглядываясь в своего уличного собеседника.

– Я вас не знаю, – сухо сказала Маргарита.

– Откуда ж вам меня знать! А между тем я к вам послан по делу.

Маргарита побледнела и отшатнулась.

– С этого прямо и нужно было начинать, – заговорила она, – а не молоть черт знает что про отрезанную голову! Вы меня хотите арестовать?

– Ничего подобного, – воскликнул рыжий, – что это такое: раз уж заговорил, так уж непременно арестовать! Просто есть к вам дело.

– Ничего не понимаю, какое дело?

Рыжий оглянулся и сказал таинственно:

– Меня прислали, чтобы вас сегодня вечером пригласить в гости.

– Что вы бредите, какие гости?

– К одному очень знатному иностранцу, – значительно сказал рыжий, прищурив глаз.

Маргарита очень разгневалась:

– Новая порода появилась: уличный сводник, – поднимаясь, чтобы уходить, сказала она».

Вот она, убойная деталь!! Это заклинание, которое кривляка-демон бросил вслед удалявшейся Маргарите!

«… – Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней… Пропал Ершалаим, великий город, как будто не существовал на свете…

Так пропадите же вы пропадом с вашей обгоревшей тетрадкой и сушеной розой! Сидите здесь на скамейке одна и умоляйте его, чтобы он отпустил вас на свободу, дал дышать воздухом, ушел бы из памяти!»

Я нашел в рылеевском отчете контрольные слова, с помощью которых Гендин остановил Елену Сергеевну и сравнил их с началом «Тайного друга».

«Бесценный друг мой! Итак, Вы настаиваете на том, чтобы я сообщил Вам в год катастрофы, каким образом я сделался драматургом? Скажите только одно – зачем Вам это? И еще: дайте слово, что Вы не отдадите в печать эту тетрадь даже и после моей смерти».

Такой сюжетный ход никак не мог быть случайностью.

«…Побелев лицом, Маргарита вернулась к скамейке. Рыжий глядел на нее, прищурившись.

– Я ничего не понимаю, – тихо заговорила Маргарита Николаевна, – про листки еще можно узнать… проникнуть, подсмотреть… Наташа подкуплена? да? Но как вы могли узнать мои мысли? – она страдальчески сморщилась и добавила: – Скажите мне, кто вы такой? Из какого вы учреждения?

– Вот скука-то, – проворчал рыжий и заговорил громче: – Простите, ведь я сказал вам, что ни из какого я не из учреждения! Сядьте, пожалуйста.

Маргарита беспрекословно повиновалась, но все-таки, садясь, спросила еще раз:

– Кто вы такой?

– Ну хорошо, зовут меня Азазелло, но ведь все равно вам это ничего не говорит.

– А вы мне не скажете, откуда вы узнали про листки и про мои мысли?

– Не скажу, – сухо ответил Азазелло.

– Но вы что-нибудь знаете о нем? – моляще шепнула Маргарита.

– Ну, скажем, знаю.

– Молю: скажите только одно, он жив? Не мучьте.

– Ну, жив, жив, – неохотно отозвался Азазелло.

– Боже!

– Пожалуйста, без волнений и вскрикиваний, – нахмурясь, сказал Азазелло.

– Простите, простите, – бормотала покорная теперь Маргарита, – я, конечно, рассердилась на вас. Но, согласитесь, когда на улице приглашают женщину куда-то в гости… У меня нет предрассудков, я вас уверяю, – Маргарита невесело усмехнулась, – но я никогда не вижу никаких иностранцев, общаться с ними у меня нет никакой охоты… и, кроме того, мой муж… Моя драма в том, что я живу с тем, кого я не люблю, но портить ему жизнь считаю делом недостойным. Я от него ничего не видела, кроме добра…»

* * *

Долго, одетый, я сидел за столом, соображал что к чему.

Заиграла память…

Судя по источникам, Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна познакомились в гостях у какого-то художника в феврале двадцать девятого года.

Тогда еще случился маленький казус – у Елены Сергеевны развязались шнурки на рукаве, и она попросила известного драматурга завязать их. Булгаков потом уверял, что это было колдовство и она привязала его на всю жизнь. Впоследствии Е. С. уверяла, что на самом деле ему больше всего нравилось, как она смотрела ему в рот и, вроде чеховского дьякона в «Дуэли», ждала, что он еще скажет смешного. В присутствии такого благодарного зрителя, Булгаков развернулся во всю мощь и начал выдавать такое, что все просто стонали от смеха».

В это готов поверить – Булгаков умел «импонировать»…

Потом были редкие встречи, и в конце 1930 года, когда им до смерти надоело прятаться, встречаться урывками, они решили встретить Новый год вместе. В каком-нибудь подмосковном доме отдыха. Это была удачная конспиративная идея…

…В заплаканном окне, на фоне нудного сентябрьского дождя, второй день изводившего горожан, мне померещилась благодатная, морозная зима, какое-то беленое здание в сосновом бору, просторный номер на втором этаже. В сумеречное окно заглядывали верхушки молоденьких заснеженных елей. В номере массивный стол, кровать, в углу у окна фикус. Напротив кровати диван, накрытый белым чехлом…

На диване двое. Сидят обнявшись.

Мужчина рассказывал. Я отчетливо слышал…

Со мной такое случается.

Иной раз до меня доносится черт знает что…

«…моя семейная жизнь, Леночка, развалилась окончательно. Люба и слышать не хочет об отъезде за границу. Она говорит, что досыта нахлебалась Парижем. С нее достаточно… И с какой стати она должна менять налаженный московский быт на тамошнюю эмигрантскую нищету и вечную бескормицу. Она убеждала меня, что в Париже я помру с голоду, ведь мои пьесы интересны только до тех пор, пока я сижу в Москве…»

«…представляешь, ей нравится Есенин!! Она упрекает меня в том, что даже Есенин не остался за границей, потому что у него в отличие от меня есть мозги».

«…далее начался расширенный скандал. Я упрекнул ее – вместо того, чтобы помогать, ты мешаешь мне работать.

…над чем, если не секрет, ты работаешь?

…я тебе уже рассказывал…

…да, рассказывал, и это удивительно. Как на двенадцатом году правления таких отъявленных атеистов, как большевики, тебе могло прийти в голову писать роман о Иисусе Христе?! Ты сумасшедший?!»

«…Я попытался объяснить – со мной такое бывало. В этом секрет творчества. Я спасаюсь литературой! Когда мне особенно худо, я стараюсь держать себя в руках. Я стараюсь действовать наперекор обстоятельствам. В двадцать третьем, в холодной, до предела замерзшей Москве я сел писать «Белую гвардию» – и выиграл!

…что же ты выиграл? Небо в алмазах? Ты обещал осыпать меня алмазами. Где они, эти алмазы?! Теперь ты решил сделать ставку на Иисуса Христа. О-очень актуальная фигура!.. Я до сих пор удивляюсь, почему тебя до сих пор не арестовали. Когда я выходила за тебя замуж, мне казалось, ты разумный человек. Вокруг созидалась жизнь, и я думала, ты войдешь в нее. Я жестоко ошиблась. Ты разбил все мои надежды.

…ты называешь это жизнью? Когда меня обложили со всех сторон?!

…кто, собственно, мешает тебе доказать, что критики ошибаются? Подай заявление в партию. Ходи с портфелем. Поезжай на Беломорско-Балтийский канал. Возьми с собой пару начинающих литераторов, пусть таскают твои чемоданы. Того же Понырева, например…

Я не сумел сдержаться.

…мне претит всякая мысль о капитуляции! Я напишу роман! Я добьюсь успеха!!

…с этим романом ты загремишь в Соловки, а то и куда подальше».

«…вот такой у нас получился разговор».

«…Ты спрашиваешь, как все начиналось! Если тебе это интересно…»

«…мне все интересно, милый».

«…Если эти безбожники во главе с товарищем Бедным, который публично и не без гордости объявил, что его мать шлюха[64], не верят в существование ни бога, ни дьявола, я постараюсь устроить так, чтобы они поближе познакомились с ними. Пусть даже на словах… Слова, Ленусик, страшная вещь: их можно употреблять всуе, но впустую их употреблять нельзя. Они – живые энергии и потому неизбежно влияют на души людей. Пусть Мефистофель посетит Москву и наглядно объяснит, что случилось две тысячи лет назад в славном городе Ершалаиме на исходе Страстной неделе. Заодно пусть господин Фаланд выметет весь человеческий сор, скопившийся за эти годы в Москве. Мне очень интересно, кто, кроме него, способен выполнить эту работу?

Роман идет трудно. Это не фельетон. С фельетонами, будь они прокляты, я справлялся за пятнадцать минут! Здесь вырисовывается нечто большее.

Объемное…

Опасное…

Я пишу о власти. Пытаюсь понять чудище, которое обло, стозевно и лайя!

С прохиндеями я справлюсь, но что касается библейских сцен, боюсь, Люба права. Если мои пьесы, даже самые благонамеренные, и дальше будут запрещать без всяких объяснений, хотя бы письменных извещений – взять того же «Мольера», «Пушкина» или «Мертвые души», – с этим «Черным магом»[65] меня точно законопатят куда подальше…

Я без конца молю – Господи, помоги мне закончить этот роман. К сожалению, это зависит не только от меня…»

Женщина едва слышно вымолвила:

«…не законопатят. Только не надо глупостей, безрассудных фантазий. Роман – это главное. Пиши, я помогу тебе…

«…тогда поклянись, что я умру у тебя на руках!»

«…клянусь!!»

«…ты все шутишь, Леночка, а мне не до шуток».

«…я не шучу, Миша».

Глава 3

За моим окном обозначились унылые, поливаемые нудным сентябрьским дождем многоэтажки. Улица, ведущая к железнодорожной станции…

Оттуда призывно доносился лай собак.

Они звали в дорогу!

Пусть Рылеев ответит за все!

Пусть просветит, если он такой умный, как относиться к такой невероятной выдумке чекистов?! Как удачному, оперативному ходу или как к сенсации вроде той, что Воланд – это Горький или, что еще хуже, Ленин в юбке? Пусть объяснит, с какой стати такая важная улика, как телеграмма Бегемота, хранилась у Поплавского дома? Почему киевские чекисты не реквизировали ее и не подшили к делу?

Это были неразрешимые, не имеющие смысла вопросы. Их допустимость, тем более значимость, могли обнаружиться только через мое отношение к ним.

С одной стороны – если чекисты с энтузиазмом брались за перевоспитание беспризорников, почему бы им не помочь гражданину в устройстве личных дел?..

Ага, брались! Они за многое чего брались… Усаживаясь в автобус до Москвы, я отчетливо осознал, как на такой «гюманистический» крючок ловят тех, кто начинает сомневаться в очевидном. В семидесятилетней бездне, например. Или во «всепожирающей мести и неутолимой злобе», обуревавшей Сталина.

С другой – как на такой поворот сюжета посмотрит Жоржевич? В духе современных веяний чекистская придумка давала удачный повод еще раз обвинить сталинистов в аморальности и неразборчивости в средствах. Глупо упустить такую возможность.

Смущала только некоторая политнатянутость обеих версий, но более – зажим души. Менее всего мне хотелось нести дары на алтарь Большой лжи, тем более встать перед алтарем на колени.

…в Москве было пасмурно, но без дождя.

Выйдя из метро, я свернул на бульвар и присел на скамейку возле павильона, где активно торговали хот-догами.

Впрочем, чем только здесь не торговали! Палатки с шаурмой перемежались пивными ларьками, а также барахольщиками, разложившими свои товары прямо на лавках, а то и на земле.

Торговля шла ходко – место было бойкое, историческое. Прямо во всей величине открывался возрожденный храм Христа Спасителя, чуть правее, на противоположной стороне реки, выдвинул челюсти дом на набережной.

…мне стало не по себе. Выходит, Булгаков, поместив в закатный роман этот эпизод, знал о предложении Гендина?

Я поймал себя на мысли, что ничего не понимаю в Булгакове и, что еще хуже, живу без огонька, пишу тускло, по протухшим литературным и нравственным рецептам, которые не имеют никакого отношения не только к судьбе моего героя, но и к моему личному существованию.

Худо.

Я не любил себя в тот момент.

* * *

Юрий Лукич принес чашки, ложки, чайник, сахарницу, вазочку с печеньем, затем одобрил первую сотню страниц романа.

– Задел есть, и, на мой взгляд, неплохой, – заявил наш постаревший доморощенный Воланд и положил на стол сделанную Нателкой распечатку.

После первого же прихлеба, он закурил.

– Рад, что ты обратил внимание на сцену в Александровском саду. Какой отсюда следует вывод?

– Булгаков был в курсе попыток привлечь Елену Сергеевну к сотрудничеству.

– Верно, но кто поведал об этом Булгакову?

– Кроме Елены Сергеевны, больше некому. Разве что Гендин предупредил Михаила Афанасьевича. А может, сам Сталин. Позвонил между делом и по-дружески предупредил – ты там, Михако, язык особо не распускай, а то я за себя не ручаюсь.(6)

– Не юродствуй. Сталин действительно позвонил Булгакову, но по другому поводу. Они говорили о письме, в котором Булгаков просил советское правительство отпустить его за границу.

«…этот звонок стал поворотным пунктом в судьбе Булгакова».

«…Михаил Афанасьевич, вначале обрадованный таким пристальным вниманием Иосифа, спустя несколько месяцев о многом догадался. Без этого звонка Булгаков никогда бы не дорос до того Булгакова, которого мы знаем, но об этом нельзя рассказывать впопыхах. Твоя задача – убедительно связать обстоятельства личной жизни с известными художественными произведениями».

«…Булгаков в этом смысле – редчайшая находка среди писателей. Он практически напрямую, стараясь не сорваться, не согнуться и не уползти, переводил перипетии своей жизни в особым образом организованные художественные тексты, отражающие многомерную поступь единичной судьбы.

Чего и тебе желаю».

«…и не надо бояться отсебятины. Пусть твой взгляд будет субъективен, пусть это будет только одна из версий, но если ты сам проникнешься, если сумеешь увериться в своей правоте, если не сорвешься, не согнешься, не уползешь, – сумеешь убедить читателя. Это будет весомый результат, которого я добиваюсь. Тогда на многое в Булгакове, а также на самого себя, ты сможешь взглянуть проницательно, не отвергая ни худшее, ни лучшее».

Он закурил и долго помалкивал, я же занимался приведением в порядок мыслей и чувств – налаживал, так сказать, взаимодействие лучшего с худшим.

«…к лету двадцать девятого года положение опального драматурга обострилось до предела. Все его пьесы были сняты с репертуара».

«…Не унималась зубодробительная критика, о чем свидетельствует известное письмо Владимира Билль-Белоцерковского Сталину».(7)

«…Мало сказать, что подписанты[66] бескомпромиссно ставили оценку художественного произведения в зависимость от политических пристрастий автора, – они в открытую пытались навязать Сталину свой взгляд на развитие советской драматургии. Их точка зрения полностью смыкалась с «оппозиционными» настроениями в партии. Более того, авторы письма, по существу, настаивали на устранении Булгакова из общественной жизни.

Или, что еще полезнее, вообще из жизни…»

«…после самоубийства Маяковского, когда положение на культурном фронте обострилось до такой степени, что грозило самыми серьезными политическими осложнениями, Сталин не мог пустить избиение Булгакова на самотек».

«…не надеясь на ОГПУ, занимавшего в этом вопросе двусмысленную позицию, Петробыч вынужден был взять инициативу на себя».

«…так он поступал только в исключительных случаях. Сталин всегда предпочитал предоставить своим политическим противникам возможность сделать первый ход. Этим приемом, как и удержанием позиции в центре политического спектра, что позволяло ему формально сохранять беспристрастность в партийных спорах, – он пользовался постоянно».

«…Прежде, чем ответить Билль-Белоцерковскому, Сталин выдержал паузу. Причем в адресаты он выбрал его одного, что очень характеризует манеру Петробыча общаться с оппонентами. В своем ответе Сталин разъяснил, что в области художественного творчества не может быть ни «левых», ни «правых» авторов. Есть авторы «хорошие» и «плохие»…»

«…Конечно, он лукавил, но выбора не было, и ему ничего не оставалось, как лично дать ответ на просьбу Булгакова разрешить выехать за границу.

Он позвонил ему 18 апреля 1930 года…»

Рылеев кратко проинструктировал меня.

– Только не надо ничего изобретать, напускать туман или, ссылаясь на каких-то неизвестных знатоков или, что еще хуже, фантазеров от литературоведения, сочинять всякого рода домыслы. Для нас важна подоплека разговора, а она везде изложена одинаково. Используй запись Елены Сергеевны, так как другие варианты известны опять же с чужих слов. Но, главное, сравни эту запись с той, что хранилась в архивах нашего управления.

* * *

Перегруженный этим ответственным заданием, я отправился домой. По пути решил заглянуть к «могиканам».

Клепков уже собирался уходить и собирал свой знаменитый портфель, но, заметив меня, жестом пригласил войти.

– Что там у нас насчет Булгакова?

Я мимолетно отметил: «у нас…», – и пожал плечами.

Жоржевич водрузил портфель на стол и достал оттуда кипу листов, очень похожую на сделанную Нателой распечатку.

Я уставился на нее как Троцкий на Сталина.

Или наоборот.

Клепков одобрительно кивнул.

– Я ознакомился с первой сотней страниц. Гребешь в верном направлении, однако надо бы расширить противоборческий момент. А так пафосно. С намеком и без откровенного подхалимажа. Когда думаешь закончить? Пары месяцев хватит? Я на этой неделе улетаю в отпуск. Вернусь – поговорим.

Я, потерявший дар речи, сумел только хмыкнуть в ответ.

– Вот еще что… Когда соберешься толкнуть меня под машину, как моего дядю под трамвай, не надо этого нарочито-коровьевского смакованья. Всяких там «дзинь», «хрусть», «визга тормозов», «надвигающихся колес», «Христа во плоти, грозящего мне пальцем…» Не надо! Будь скромнее!..

Я обрел дар речи:

– Почему ты решил, что я собираюсь толкать тебя под машину?

Жоржевич вздохнул:

– Все-то тебе объясни, все растолкуй. Сам догадайся.

– Под Воланда косишь? – хриплым голосом поинтересовался я. – Чтоб с крючка не сорвался?..

– С какого крючка ты можешь сорваться? У тебя издателя нет, а я предложу хорошие деньги.

– Тебе-то это зачем?! Я и так хожу не знаю, каким волю дать словам, и этот туда же – хорошие деньги! На эти деньги приличные женские сапоги не купишь! И не надо этих пошлых игр в дьяволиаду. Я не Булгаков, а ты не Воланд.

– Что ты на меня накинулся! Я всего лишь советую, решать тебе. Можно договориться и насчет оплаты за тираж.

Он сделал паузу, потом решительно заявил:

– Да, я не Воланд, а ты не Булгаков, но мне не хотелось бы стать героем пошлого детективчика, в котором мой дедушка якобы сумел обвести этих чертиков вокруг пальца, папочке пришлось сменить фамилию, а я буду выставлен этаким живоглотом, сосущим кровь из несчастных литераторов…

Я сел – без спросу, без разрешения, чего, в общем, не позволял себе в присутствии Клепкова.

Отказали ноги. Круг, в который эти господа замкнули меня, показался мне практически неразъемным. Лапы у них оказались длинными, к сотрудничеству они ухитрились привлечь убитую горем вдову, не говоря о самом Гакове в компании с романтической Маргаритой. Давление на душу превышало все возможные пределы.

Между тем Клепков как ни в чем не бывало, продолжал делиться:

– Что касается смены фамилии, это было трудное решение! Перемена паспорта папаше была как нож в сердце, но дед настоял. Буквально заставил! Только не надо этих антисемитских штучек! У меня в роду всего понамешано – как, впрочем, и у Воланда. Кстати, это именно он разделил языки в Вавилоне. Вот уж грохоту было. Сколько невинных душ, собравшихся взглянуть на поднявшуюся к небесам Вавилонскую башню, погибло. Конечно, не по собственной инициативе. Был голос свыше – попробуй не подчиниться, вмиг законопатят на самое глубокое дно самого глубокого ущелья.

Клепков улыбнулся.

– Вот примерно в таком разрезе…

Я прочистил горло и спросил:

– Хорошо, в таком случае скажи, каким образом твой дед сумел утаить телеграмму, посланную Бегемотом, когда все печатные материалы, связанные с пребыванием Воланда и компании в Москве, исчезли. Растворились, так сказать, в воздухе?

– Ты и до этого добрался? Поздравляю. Наверное, Погребельского работа. Ты этого мелкого беса особо не слушай. Стас соврет, недорого возьмет, но в этом случае он прав – такие слухи про моего деда ходили. А насчет телеграммы сам догадайся. Если не догадаешься, подскажу, но только если оставишь меня в живых и договоримся об издании. Тут такие дела наворачиваются…

* * *

Дома я долго и тупо разглядывал подсвеченную городскими огнями тьму.

Истина открылась сразу и наотмашь – меня опять развели! Об этом впопыхах не расскажешь. Ко всем мистико-историческим причудам добавилось откровенное предательство.

Мне стало не по себе – с трудом верилось, что Нателка оказалась продажной тварью, проникшей в булгаковское литературоведение по заданию «либеральных писак». Оказывается, враги окружают меня со всех сторон. Подслушивают, следят с телевизионного экрана, прячутся за утюгом… Бесшумно подкрадываются сзади…

Я рывком обернулся. В комнате царил полумрак, история в обнимку с литературой спали по разным углам…

От ипохондрии меня оторвало мяуканье за окном.

Я перевел дыхание – вот до какого бреда можно докатиться, общаясь с господином Гаковым!

Вышел на балкон.

Друзья из кошачьего племени явились поддержать меня в трудный момент. Ближе других сидел на задних лапках по-детски храбрый котенок. Поодаль громила в черной шкуре, с противоположной стороны – белый котяра. Оба пристроились поближе к кустам, чтобы в случае чего шмыгнуть в темноту.

Мало ли?!

Увидев меня, котенок пискнул. Я не мог обмануть его ожидания, как, впрочем, и надежды библейских посланцев, чье мурлыканье способно утихомирить любую душевную боль, снять отчаяние, вернуть веру в издателей.

Сначала метнул колбасу черному мордастому чудовищу – ему только примуса между лап не хватало, – затем отправил на поиски еды божественного покровителя Египта, и, наконец, поделился сосиской с котенком, терпеливо ожидавшим гуманитарной помощи.

…могу представить, что испытал Булгаков, когда Елена Сергеевна призналась, что его никогда не выпустят за границу.

Когда и где это случилось?

Ответ был спрятан в груде разложенных, разбросанных и еще упрятанных в папки документов, копаться в которых у меня уже не было ни сил ни желания. Хотелось закончить эту мистико-перестроечную историю.

В конце концов, что я теряю?

Рылеев вообще не в счет и на «могиканах» свет клином не сошелся! Есть еще «ирокезы», «будетляне», «филистимляне», «скифы», «грамотеи», «азбукиане», «браванты плюс».

Издательств теперь расплодилось столько, где-нибудь да наскребу договор. Сбацаю что-нибудь детективное, пересыплю нескончаемую стрельбу и погоню любовно-шоколадной стружкой в стиле Погребельского.

Вы требуете душещипаний?

Будут вам душещипания.

Все так делают… это не я такой, это жизнь такая… кто не успел, тот опоздал… не хочешь петь, не пей… не надо меня агитировать, лучше помогите материально… Ни с Клепковым, ни с Рылеевым я договор не подписывал, так что взятки с меня гладки. Можно со спокойной совестью умыть руки.

Нателке заплачу положенное – и прощай навеки!

Неужели я хуже Погребельского?.. Неужели не смогу сочинить что-нибудь вроде: «Ее тело было возбу́ждено креативными ласками агента национальной безопасности Вислохуила Рубиндера».

В случае чего продам люстру.

…материалы верну Рылееву.

…но что-то оставлю себе. Например, отпечатанную на Лубянке копию знаменитого телефонного разговора, состоявшегося между озабоченным вождем и опальным сочинителем.

С входящим номером, грифом, подписью.

«18 апреля 1930 года, примерно в 6–7 часов вечера состоялся телефонный разговор между тов. Сталиным и Булгаковым.

«– Михаил Афанасьевич Булгаков?

– Да, да.

– Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить.

– Что? Сталин? Сталин?!

Пауза.

– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда, – пустить вас за границу? Что – мы вам очень надоели?

– Я не ожидал вашего звонка… растерялся. Не знаю, что и сказать…

– Скажите правду.

– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте туда заявление. Мне кажется, они согласятся. Нам нужно встретиться еще раз и поговорить…

– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно поговорить с вами.

– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего».

В чем же здесь подвох?..

Я снял с полки том воспоминаний о Булгакове и отыскал нужную страницу.

«…Булгаков прибежал на квартиру Шиловских и дал следующие пояснения.

«После обеда он, как обычно, лег спать, но тут раздался телефонный звонок, и Люба, его жена, подозвала, сказав, что из ЦК спрашивают. Булгаков не поверил, решил, что розыгрыш[67] (тогда это проделывалось), и взъерошенный, раздраженный взялся за трубку и услышал…

– Михаил Афанасьевич Булгаков?

– Да, да.

– Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить.

– Что? Сталин? Сталин?!

И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом:

– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда, – пустить вас за границу? Что – мы вам очень надоели?

М. А. сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса (он и звонка вообще не ожидал – вписано от руки), – что растерялся и не сразу ответил:

– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте туда заявление. Мне кажется, они согласятся. Нам бы нужно встретиться и поговорить…

– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего».

В конце приписка, сделанная рукой Елены Сергеевны: «Но встречи не было. И всю жизнь М.(ихаил) А.(фанасьевич) задавал мне один и тот же вопрос: почему Сталин раздумал?»

Где здесь нестыковка? Ага, вот она, в самом конце.

Вариант, опубликованный Еленой Сергеевной: «Нам бы нужно встретиться и поговорить с вами…»

Вариант, приведенный в оперативной сводке: «Нам бы нужно встретиться еще раз и поговорить с вами…

Всего два слова – еще раз!

Выходит, старинный приятель предложил Булгакову встретиться? Предложил поговорить всерьез…

Я мог вообразить состояние Михаила Афанасьевича. Клянусь бабушкой, он ожил!..

Он растаял!.. И кто бы не растаял…

Другое дело, что в разговоре с другими упоминать об этой подробности Булгаков счел неуместным.

К этой странице была подколота цитата из очередной агентурно-осведомительной сводки № 389 по 5-му Отд. СООГПУ за 24 апреля 1930 г.

«…Сейчас в литературных кругах только и разговоров о тов. Сталине. Такое впечатление, словно прорвалась плотина и все вдруг увидали подлинное лицо тов. Сталина.

Ведь не было, кажется, имени, вокруг которого не сплелось больше всего злобы, ненависти, мнений как об озверелом тупом фанатике, который ведет страну к гибели, которого считают виновником всех наших несчастий, недостатков, разрухи и т. п., как о каком-то кровожадном существе, сидящем за стенами Кремля.

Сейчас только и разговоров:

– А ведь Сталин действительно крупный человек. Простой, доступный…

Главное, говорят о том, что Сталин совсем ни при чем в разрухе. Он ведет правильную линию, но кругом него сволочь. Эта сволочь и затравила Булгакова, одного из самых талантливых советских писателей. На травле Булгакова делали карьеру разные литературные негодяи, и теперь Сталин дал им щелчок по носу.

Нужно сказать, что популярность Сталина приняла просто необычайную форму…»

Я еще раз перечитал этот панегирик и решил, что на сегодня хватит.

Пора на боковую…

Долго лежал на диване, разглядывал проплывающие по потолку фигуры, образованные светом автомобильных фар. Сон не брал меня.

…Какой дьявольский расчет!.. Сколько обаяния! Сколько величавости! Спасал раздавленного драматурга, а возвеличил себя.

Вспомнился Мастер, унылый, сломленный невзгодами.

Менее всего мне хотелось походить на это хлипкое литературное существо, призрачно напоминавшее его создателя – упорного, сумевшего выстоять среди подстерегавших его опасностей. Человека, который мало того, что кое-что понял в этой жизни, но и сумел вывести формулу спасения, с помощью которой он не только выжил, но и оставил после себя неплохой посмертный список деяний.

Что и мне посоветовал, а я до сих пор не могу разгадать код, с помощью которого Булгаков зашифровал эту молитву в своих текстах.

Глава 4

Утром мне позвонила Натела и потребовала привезти деньги.

Я не удержался.

– Тебе как, по двойной ставке или по тройной? Кому еще ты передала экземпляр рукописи?

– Не хами. Вези, как договорились. Я буду ждать тебя на детской площадке возле дома.

Нателка была родом из Подмосковья. Отец – армянин, оставшийся в России после окончания Московского строительного института, прораб. Мать – русская, бухгалтерша. Впрочем, в этой советской обыденности таилось двойное дно.

Как-то Натела скупо поделилась со мной родословной:

«…моя бабушка, Наталья Прокофьевна, рассказывала, будто мой дед родом из Гамбурга. В юности примкнул к коммунистическому движению. Был на короткой ноге с Тельманом, встречался с Лениным и считался в Коминтерне одним из самых опытных нелегалов. Ему поручали самые щекотливые задания. За границей он работал под маской фокусника. Случалось, выдавал себя за опытного алхимика, однако в некоторых европейских столицах его считали скорее искусным фальшивомонетчиком, чем магом и медиумом».

«…был репрессирован, однако за полгода до ареста – то ли что-то учуял, то ли кто подсказал, – дед сделал все, чтобы спасти мою бабку. Заставил ее развестись, взять девичью фамилию и уехать подальше в Казахстан. Там она родила маму и в сороковом году, после смерти Булгакова, вернулась в Волоколамск. Вот тебе роман нарочно не придумаешь, а то, что вы пишете, – мышиная возня…»

«…Валера, наоборот, страдал жуткой словоохотливостью. Он без удержу делился с друзьями тем, о чем следовало бы помолчать. Такого рода исповеди давались ему легко и беззаботно. Они его вдохновляли. Он как бы питался ими…

Таких сумасбродов у нас в России всегда хватало. Их можно определить как «без царя в голове».

Сначала сделать, потом подумать.

Он, например, мог заполночь с бутылкой шампанского выскочить на проезжую часть проспекта и, остановив первую попавшуюся машину, предложить водителю выпить за «великого писателя земли Русской» Валерия Пряхинцева.

Впрочем, в студенческую пору мы все были сумасбродами.

Одним из таких сумасбродств являлся «скверный вариант», когда после семинаров в Литинституте мы всей гоп-компанией отправлялись на зады кинотеатра «Россия».

Там занимали скамейку на Страстном бульваре и под звон стаканов до полуночи рассуждали о лучшем и худшем в литературе. После «скверного варианта», я и Пряхинцев шлялись по Москве, а в теплое время года, отдавая дань вечной московской традиции не спать по ночам, случалось, до утра засиживались на детской площадке возле дома, где жили его родители. К таким безрассудствам меня вынуждало отсутствие транспорта, а Валеру дружеские узы. Он твердил, что, пока не откроется метро, никакая сила не заставит его предать друга, хотя от родительского гнезда до собственной многоэтажки было минут пятнадцать пешком.

Впрочем, это все отговорки. Подлинная причина таилась в актуальных для нас в ту пору рекомендациях Хемингуэя, который для вызревания литературного таланта особо настаивал на нескончаемых разговорах. Следующим по важности условием обретения мастерства Хемингуэй считал здоровую и крепкую печень.

Мы испытывали ее постоянно – во время обсуждения прочитанных книг и без всякого обсуждения, в дни рабочие и в праздники, после семинаров и между лекциями, совмещая это занятие с отыскиванием кумиров и выстраиванием иерархий.

Случалось, перебрав с дискуссиями, Пряхинцев отправлялся к родителям и укладывался там спать. Удивляло только, что ни он сам, ни его мать, профессорская жена Маргарита Николаевна, ни сам профессор, не находили нужным позвонить Нателе и предупредить, что с Валерой все в порядке. Однажды Натела попробовала разрулить этот вопрос, но Маргарита сразу поставила невестку на место. Свекровь заявила, что требовать отчет она должна у себя. «Если муж не спешит домой, в этом виновата супруга.

И никто иной!!»

…Валера жаловался:

– Я ее пытаю – ну, в чем дело?! Что не так? В ответ только и слышишь – «а являться в чужой дом полчетвертого утра, это как называется»? Я в который раз пытаюсь объяснить – какой же это чужой дом? Здесь мои родители живут. А у нее одна песня – для тебя это, может, и родной дом, а для меня каторга. Особенно твоя мамочка. Она до сих пор на меня волчицей смотрит… Просто сбрендила на этом пункте…

Валерка был единственным ребенком в семье и для матери являлся светочем. Когда сын надумал жениться, Маргарита Николаевна настороженно отнеслась к его выбору. Не о такой снохе она мечтала. С москвичами такое случается. Они не любят пришлых, особенно тех, кто посягает на московскую жилплощадь. А тут черноволосая, не испытывающая робости девица.

* * *

…Натела поджидала меня в беседке – на старом, еще обжитом нами с Валеркой, месте. Я сел напротив, достал из кармана деньги и протянул ей.

– На шпильки и булавки.

Она равнодушно подтвердила:

– Да, на парикмахерскую. Видишь, даже покраситься не могу.

– Что так?

– Денег нет. Меня, – она кивком указала на подъезд многоэтажного дома, – здесь особо не балуют. Или, точнее, совсем не балуют, а как я могу устроиться на работу, если у меня дети. Если бы мои родители не помогали… Маргарита уже намекала, что сидеть с детьми не собирается…

Мишаня, они отказываются меня прописывать!! Как это понять? Детей зарегистрировали, а мне Маргарита заявила, что это я во всем виновата, что это из-за меня ее Валерочка сиганул с балкона. Я вела себя непристойно, я такая, я сякая…

– Они что, умом тронулись? Профессор наш?

– Профессор-то помалкивает, это Маргарита воду мутит. Впрочем, с подачи твоего любимого Валерочки.

Она прерывисто вздохнула.

– У тебя выпить есть?

Мой обвинительный пафос тут же иссяк, и все равно я не мог не спросить:

– Зачем же ты рукопись Жоржевичу передала?

– А ты разве предупреждал, что нельзя?

Вопрос был не в бровь, а в глаз. В былые времена об этом и предупреждать не надо было. На моих глазах пролегла очередная трещина между прошлым и будущим.

Мы выпили красного из бутылки, которую я захватил с собой в ЦДЛ.

– Может, еще какую-нибудь работу поискать?

– Без толку! Здесь, – она кивнула в сторону окон квартиры Валеркиных родителей, – мне все равно работать не дадут.

– Так уж не дадут?

– А кто с детьми сидеть будет? В качестве домработницы я им еще сгожусь, но более ни-ни.

– Может, уйти?

– Куда? К маме? У них в Волоколамске у младшего брата двое, и они все вместе живут. Еще я явлюсь со всем кагалом…

Она разрыдалась.

– Он, пьяный, когда оставался у родителей, все на меня валил. Я, мол, и такая, и сякая. И веду себя непристойно! Надо же было додуматься – я из беременности в беременность, с детьми кручусь, а веду себя непристойно. Дыхнуть ему не даю. Затираю, так сказать, его неподъемный талант. А домой придет, начинает крутиться возле юбки – Нателочка, Нателочка… Я смирилась, ладно, слабак, но не до такой степени. Он же мать своих детей хаял. Вот, Мишаня, какие тайны скрывало проклятое советское прошлое. Тогда эти поклепы казались пустяками. Игра такая эпохи развито́го социализма… Со временем, мол, все образуется… Он, когда с балкона прыгал, о нас подумал?.. Обо мне подумал?.. Как мы жить будем? Как выживать?..

Дай бутылку.

Отпив из горлышка, она успокоилась.

Улыбнулась…

– Что мы все о былом да о былом. О прошедшем «светлом будущем»… Пора подумать о настоящем. Насчет регистрации знающий человек мне подсказал – профессор с супругой отказывать мне права не имеют. Если детей прописали, меня и подавно. Я же не бомжиха какая-то!.. Но есть одна тонкость – пока я живу без регистрации и не работаю, все претензии ко мне насчет Валеркиных долгов пустой звук. Любой судья откажет в иске, а стоит обзавестись регистрацией, как тут же прибегут. Наверно, Маргарита смекнула что к чему. Или кто-то подсказал… Маргарита так прямо и предложила – обращайся в суд, а до той поры ни-ни…

Что мне делать? Если судиться, это значит затянуть регистрацию на неопределенный срок. Это в Москве умеют.

Она вздохнула.

– Вот и до меня перестройка доехала. Начались веселые денечки. Но перед этим надо серьезно отдохнуть.

Она поднялась и, не попрощавшись, ушла, оставив меня наедине с недопитой бутылкой, с сумятицей в душе.

Я выбрался из беседки, постоял возле покосившихся качелей. Лет пять назад этот удивительный детский городок считалась в Москве образцово-показательным, ведь за забором располагался ЦК профсоюзов. Теперь здесь мало что напоминало о былом великолепии. Отвалились резные полотенца беседки, горки зияли провалившимися досками – к ним было опасно подпускать детей.

Бревенчатый кремль превратили в общественный туалет.

В первозданной целостности сохранилась лишь сетчатая ограда, за которой располагалось здание ЦК. В той стороне, на стоянке возле подъезда, были выставлены машины всевозможных стран и марок.

На прощание я не удержался и глянул на окна квартиры родителей Пряхинцева. Прыгнуть-то Валера прыгнул, а во что угодил?

Впрочем, мы все прыгнули, и никакой Воланд нам теперь не поможет.

Самим придется выкручиваться…

* * *

Погребельского я отыскал в пестром зале.

Увидев меня, он помахал рукой.

– Новостей, – поделился он, – пруд пруди. Во-первых, Центральный дом литераторов приватизируют – кто, что, ничего не известно. Во-вторых, одному отъявленному приверженцу демократии здесь заехали в ухо. Об этом уже успели раструбить все центральные газеты.

– Я читал.

– И комментарии читал?

– Читал в каком-то издании.

– Этого достаточно, так как все в один голос твердят, будто покушение было совершенно по политическим мотивам, хотя, насколько тебе известно, здесь месяца не проходит, чтобы кто-то с кем-то не подрался. Особенно пьяные русские поэты. Пьяный русский поэт – это что-то чудовищное. Страшнее любого агента национальной безопасности. Никакой сапожник или сантехник с ними не сравнится. Но интрига выявилась только на днях. Суть ее в решении группы прогрессивных писателей в знак протеста против террора, объявленного руководством Большого союза и группой отъявленных сталинистов, выйти из общесоюзной организации и создать свою. Разумеется, на самых демократических началах.

Стас, не скрывая некоторого ажиотажного нетерпения, рассказал, как проходили выборы в правление нового писательского объединения.

– Инициативная группа назначила учредительный съезд новой организации. Во-о как! Ни больше, ни меньше, – подчеркнул он. – Ребята, спроворившие раскол, сразу застолбили себе места в президиуме, откуда рукой подать до руководящего органа. Они назвали его правлением, но вот беда – оказалось, никто из этих протестантов в председатели не годится. Ни творческими успехами, ни авторитетом не вышли. Нужен генерал, без него все передерутся. Но генерал без комплексов… Наметили известного бытописателя московских хрущобок, у которого по общему мнению в голове одна извилина.

– Это кого же? – поинтересовался я.

Стас потянулся ко мне, приблизил лицо и тихо, почти шепотом выговорил.

– Максимыча.

– А-а…

Есть у нас такой лауреат. Впрочем, фигура показалась мне приемлемой. Староват и в смысле интеллекта действительно не очень, но ни в каких махинациях с премиями, кассой взаимопомощи или распределением квартир замечен не был.

Между тем Погребельский продолжал:

– Как водится, собрали собрание. Притащили этого мухомора – не знаю, как им удалось его из дома вытащить?

Все шло своим порядком – выступления, лозунги, призывы. Ты же знаешь, мы горазды на призывы. О лозунгах я и не говорю… Почетный гость слушал-слушал, едва не заснул. Очнулся только, когда ведущий предложил его кандидатуру на пост председателя правления. Мастодонт аж глазами заморгал. Расстроился так, что попросил слова. Даже до трибуны доковылял, чего за ним уже лет двадцать не замечалось, и заявил самоотвод. В подтверждение своей непригодности он указал, что никогда не лез в начальники, бюрократией не занимался, никаких бумажек, кроме договоров, рекомендаций для приема в союз и ордеров к оплате не подписывал. В молодые годы состоял в комсомоле и трудился на заводе, где получил звание «Ударник коммунистического труда»… Он почему-то решил, что в наши дни пребывание в комсомоле и звание ударника являются отягчающими вину обстоятельствами. Конечно, он благодарен товарищам, которые рекомендовали его на такой высокий пост, но…

Но Максимыч не на тех напал. Из президиума ему авторитетно подсказали – лучшей рекомендацией являются ваши книги.

Старикан попытался что-то возразить, но ему даже рта не дали открыть – бешено зааплодировали, а из зала кто-то крикнул – браво, браво! Один из делегатов выскочил к трибуне и объявил: «Друзья, если кандидат отказывается от должности, значит, это честный кандидат! Ему можно доверять. Лучшего председателя нам не найти. Я поддерживаю кандидатуру Максимыча!»

Погребельский взглядом указал на один столиков.

– Ага, тот самый что слева… Что тут началось! Клич подхватили… – лучшего руководителя не найти, лучшего руководителя не найти… Наконец президиум подвел черту – товарищи, мы все убедились, что имеем дело с прирожденным демократом? Других кандидатур нет? Ставлю на голосование.

Как Максимыч ни отказывался, его единогласно – представляешь, единогласно!! – избрали председателем нового союза. Я уже записался, ты тоже не отставай. Мы создадим секцию…

– Послушай, Стас, я уже состою в союзе. Разве устав разрешает вступать куда-то еще?

Стас махнул рукой.

– В резолюцию специально внесли пункт – предусмотреть возможность состоять в разных писательских организациях. У личности, тем более творческой, может быть много убеждений. Сегодня одно, завтра другое, разве не так?

Я не понял:

– Как это? Если завтра какой-нибудь демократически настроенный писменник заедет по уху какому-нибудь заядлому сталинисту, кого мне защищать? Я же и туда и туда записан?

Стас, довольный, объяснил:

– Этот вопрос тоже поднимался на собрании. Выход нашли, не подкопаешься – каждый должен поступать по совести! Как тебе твоя совесть подскажет, так и действуй.

– А если совесть мне подскажет, что надо обоим врезать…

– Врежь. Только учти, что от выбора позиции тебе все равно не уклониться. Вот я и говорю – надо поскорее вступить в новый союз и организовать свою секцию.

Он потянулся ко мне и, понизив голос, раскрыл замысел.

– В первую очередь зарегистрировать название! Какое, не важно – скажем, секция однополого любовного романа или секция антибиографических эпопей. Как угодно. Важно, чтобы к тому моменту, когда начнут делить имущество Большого союза, мы успели официально оформиться. Намеку сподхватил?

Я едва со стула не свалился. В буквальном смысле слова. Но удержался, успел схватить стакан.

Выпил.

Обернулся…

Измученный Булгаковым, я был уверен – после такого предложения непременно нужно объявить танцы.

Мы сидели в пестром зале.

Места здесь было мало, но налево располагался обширный холл, прямо – ресторан. Туда еще пускали. Там было где развернуться…

И народу хватало! Поэтов, прозаиков, скетчистов, новеллистов, романистов и сценаристов, «мастеров одного рассказа», «одной повести», «недописанного романа», штурман Жоржей, Троебратских и Лавровичей, маститых Рюхиных и Бескудниковых, не говоря уже о Чердакчи, Желдыбине и Кванте… Хватало и бойкой творческой молодежи из профсоюза литераторов, сумевшей проникнуть в храм искусств с помощью старших товарищей, имевших право проводить с собой одного гостя. Хватало и горячительных напитков, а также вкуснейших закусок. Особенным успехом пользовались пирожки с мясом.

Не хватало самой малости – оркестра! Некому было урезать джаз, тем более что всем присутствующим уже не сиделось на месте. Как ни прискорбно об этом писать, годы сталинской дрессировки не прошли даром. Никто не рискнул нарушить сакральный запрет на «тлетворное влияние Запада, выражающееся в танцах до упаду», а также многочисленные разоблачительные резолюции, требовавшие сохранить «верность идеалам отцов».

Что было записано в руководящих документах? Сущность человеческой натуры выражается в «принципиальности» и «целеустремленности», а уж никак не в безыдейных танцульках.

Я рано понадеялся на крепость прежних заповедей. Чудиков в этом богоугодном заведении всегда хватало.

Сидящий в дальнем углу, под автографом Паустовского, незнакомый представительный мужчина в концертном фраке внезапно хорошо поставленным баритоном грянул «Кто может сравниться с Матильдой моей…» Затем, не останавливаясь, завел: «Но я не создан для блаженства…»

Я не поверил своим ушам.

Затем, как водится, «Le donna é mobile»[68], – и ни с того ни с сего с утроенной силой рявкнул: «Лыжи из печки торчат, гаснет закат за горой…»

Трудно поверить, но никто не засмеялся. Так, легкие улыбки и шевеление указательными пальцами у виска. В зале собрались хорошо воспитанные люди, которым чужая идейка – копейка, а своя головушка – дорогуша.

Солист мучил присутствующих примерно с полчаса. Хорошо, что мы сидели за толстенным пилоном и могучий драматический баритон доносился как бы под сурдинку. Наконец кто-то догадался включить вентиляцию. Завыл мотор, и певец, почувствовавший себя оскорбленным, замолчал, но ненадолго. Он смахнул слезу и, напевая «Тореадор, смелее в бой…», направился к буфетной стойке.

Градус веселья начинал накаляться…

– Стас, помнишь, ты мне рассказывал о старом Поплавском, дедушке Жоржевича. С какой стати ГПУ вернуло ему телеграмму?

Стас поправил очки.

– Что же здесь непонятного! В киевском ГПУ тоже не дураки сидели. Когда их в служебном порядке предупредили – орлы, не теряйте бдительность, по непроверенным данным группа библейских террористов может объявиться в Киеве, – они сразу смекнули, чем грозило им это посещение. Если эта банда действительно нагрянет в Киев, куда они первым делом вломятся? Туда, где хранится интересующий их документ! Так что хранить такой взрывной компромат в Шоколадном доме смертельно опасно. Не хватало еще перестрелку в стенах родного заведения устроить? Этот уместно в «нехорошей квартире», а в государственном учреждении стрельба совершенно ни к чему! Так родилась мысль вернуть опасную бумаженцию адресату и строго-настрого предупредить – в случае появления незваных гостей тут же оповестить руководство. Только не по телефону. Пошлешь посыльного, мальчишку какого-нибудь. А вот каким образом старик сумел сохранить листок, не знаю.

Он развел руками.

Я решил припугнуть его.

– Тебе не кажется, Стас, что ты слишком много знаешь. И насчет киевских чекистов, и насчет собрания…

– Так я же на нем присутствовал!

Но я не унимался.

– Интересно, кто выкладывает тебе тайны ОГПУ-КГБ?

Это было страшное обвинение. Стас не на шутку перепугался.

– Это только версия… Мне так кажется…

– Если тебе кажется, крестись. А ну-ка, Стасенок, перекрестись?

– Что ты прицепился!..

– Крестись, говорю, иначе я в твою секцию не запишусь.

Погребельский снял очки, неловко повел рукой в воздухе. Этот жест трудно было назвать наложением креста и все равно его буквально перекосило. Он зашелся в кашле, потребовал немедленно выпить.

Мы выпили.

Между тем, пока певец-неудачник толкался возле стойки, его столик заняли. Со стаканчиком в одной руке и наколотым на вилку пирожком в другой он с пением «Интернационала» бродил по залу и вдруг попытался подсесть за наш столик. Я не постеснялся отшить его – у нас, мол, назначена встреча – и придвинул свободный стул к себе поближе.

Это было правильное решение. С двумя бесами мне одному не справиться.

Даже призвав на помощь Булгакова.

Между тем на свободный стул, не спрашивая разрешения, плюхнулся малоизвестный молодой поэт. Между собой мы называли его «наш Вася». Мы со Стасом всегда дружелюбно относились к нему, в последнее время особенно. «Наш Вася» уже несколько раз намекал, что подцепил где-то спонсоров и собирается издавать популярную газету, а также планирует учредить несколько литературных премий, одну – за «высшие достижения», другую – за «вклад в литературный процесс», третью – за «честь и достоинство».

К сожалению, за все то время, что мы чокались, Вася так и не предложил нам войти в комиссию по присуждению премий, а я очень рассчитывал на «честь и достоинство». На «вклад в литературный процесс» я не потяну, на «высшие достижения» слишком много конкурентов, а «честь и достоинство» в самый раз.

Дешево и сердито…

Дом литературного призрения я покинул вместе с Погребельским. Прощаясь и почувствовав себя заметно не в себе, посоветовал:

– Ты, Стас, только по улицам с примусом не разгуливай. Не дай бог, вспыхнет.

– Это ты к чему?

– Догадайся сам.

– Да ну тебя! Ты скоро свихнешься на своем Булгакове…

– Жоржевич не позволит.

– Ха, вспомнил. Ему сейчас не до Булгакова. Он на днях в Туретчину отправился отдыхать. И не один, а с дамой.

– С кем?

– С Нателкой Пряхинцевой.

Глава 5

3 октября 1932 года Михаил Афанасьевич Булгаков развелся с Любовью Белозерской, а уже 4 октября зарегистрировал брак с гражданкой Шиловской Еленой Сергеевной, принявшей фамилию Булгакова.

В конце того же месяца Елена Сергеевна с младшим сыном Сергеем переехали в квартиру драматурга на Большой Пироговской улице.

Началась новая жизнь.

В феврале следующего года Булгаковы перебрались в трехкомнатную квартиру в кооперативном писательском доме в Нащокинском переулке (позднее – улица Дмитрия Фурманова).

4 июня 1932 года Михаил Афанасьевич был принят в Союз советских писателей. В МХТ репетировали «Мольера», да еще под руководством самого Станиславского.

Казалось, жизнь налаживается.

Но Булгаков не был бы Булгаковым, если бы даже в этих условиях не попытался проявить характер – в конце апреля 1934 года он подает секретарю ЦИК СССР А. С. Енукидзе заявление с просьбой разрешить двухмесячную заграничную поездку вместе с женой.

Из дневника Елены Сергеевны Булгаковой:

«…18 мая.

…Звонок по телефону – М. А.

– Скорей иди домой.

Не помню, как добежала. Оказывается: звонил какой-то приятный баритон:

– Михаил Афанасьевич? Вы подавали заявление о заграничном паспорте? Придите в Иностранный отдел Исполкома, заполните анкеты – вы и ваша жена. Обратитесь к тов. Бориспольцу. Не забудьте фотографии.

Денег у нас не было, паспорта ведь стоят по двести с чем-то. Лоли[69] смоталась на такси домой, привезла деньги. На этой же машине мы – на Садовую-Самотечную. Борисполец встал навстречу из-за стола. На столе лежали два красных паспорта. Я хотела уплатить за паспорта, но Борисполец сказал, что паспорта будут бесплатные. «Они выдаются по особому распоряжению, – сказал он с уважением. – Заполните анкеты внизу».

И мы понеслись вниз. Когда мы писали, М. А. меня страшно смешил, выдумывая разные ответы и вопросы. Мы много хихикали, не обращая внимания на то, что из соседних дверей вышли сначала мужчина, а потом дама, которые сели тоже за стол и что-то писали.

Когда мы поднялись наверх, Борисполец сказал, что уже поздно, паспортистка ушла и паспорта сегодня не будут нам выданы. «Приходите завтра».

– Но завтра 18-е (шестидневка).

– Ну, значит 19-го.

На обратном пути М. А. сказал:

– Слушай, а это не эти типы подвели?! Может быть, подслушивали? Решили, что мы радуемся, что уедем и не вернемся?.. Да нет, не может быть. Давай лучше мечтать, как мы поедем в Париж!

И всё повторял ликующе:

– Значит, я не узник! Значит, увижу свет!

Шли пешком, возбужденные. Жаркий день, яркое солнце. Трубный бульвар. М. А. прижимает к себе мою руку, смеется, выдумывает первую главу книги, которую привезет из путешествия.

– Неужели не арестант?!

Это – вечная ночная тема: «я – арестант… Меня искусственно ослепили…»

Дома продиктовал мне первую главу будущей книги.

19 мая.

Ответ переложили на завтра.

23 мая.

Ответ переложили на 25-е.

25 мая.

Опять нет паспортов. Решили больше не ходить. М. А. чувствует себя отвратительно.

1 июня.

…Получил паспорта и уехал Пильняк с женой.

…Все дела из рук валятся из-за этой неопределенности…

М. А. чувствует себя ужасно – страх смерти, одиночества. Все время, когда можно, лежит…

3 июня.

Звонила Бориспольцу – никакого толку.

На улице – холодно, мокро, ветер.

Мы валяемся.

5 июня.

Сегодня во время дневной репетиции «Пиквика»[70] Яков Леонтьевич… сообщил, что поместил нашу фамилию в список мхатовский на получение паспортов.

На обратном пути заказали М. А. новый костюм.

Солнечный день.

7 июня.

…ждали в МХАТе вместе с другими Ивана Сергеевича, который поехал за паспортами. Он вернулся с целой грудой их, раздал всем, а нам – последним – белые бумажки – отказ. Мы вышли. На улице М. А. вскоре стало плохо, я с трудом его довела до аптеки. Ему дали капель, уложили на кушетку. Я вышла на улицу – нет ли такси? Не было, и только рядом с аптекой стояла машина и около нее (поэт) Безыменский. Ни за что! Пошла обратно и вызвала машину по телефону.

У М. А. очень плохое состояние – опять страх смерти, одиночества, пространства.

Дня через три… М. А. написал письмо обо всем этом Сталину, я отнесла в ЦК. Ответа, конечно, не было.

* * *

Из воспоминаний И. Н. Понырева

«…я был изумлен, гражданин следователь…

– Иван Николаевич, можете называть меня «товарищем Рылеевым» или «Юрием Лукичом». Вы ведь не подследственный и не подозреваемый, а важный свидетель. Я, признаться, тоже хотел бы подучиться в Московском университете, но ведь надо кому-то и родину защищать.

– Если кто-то посягнет на наш социализм, вся эта учеба коту под хвост. А как же, уважаемый Юрий Лукич! Гитлер уже до Франции добрался.

– Когда вы познакомились с последним романом Булгакова? Давал ли вам автор рукопись почитать.

– Ни в коем случае!.. Он никогда не выносил ни ее, ни отдельные части из дома, исключая одну из глав, названную «Мания фурибунда».

– Так и запишем.

– Вот об истоках романа, его, так сказать, изначальных импульсах, у нас с Михаилом Афанасьевичем разговор состоялся.

– Подробнее, пожалуйста.

* * *

«…Это случилось… точно не помню… кажется, в 1933 году. Или в 1934-м. Я сам напросился на встречу.

Михаил Афанасьевич по телефону ответил, что прихварывает.

– А впрочем… заходи».

«…встретил доброжелательно. Насчет нездоровья признался, что с помощью этой отговорки прячется от людей.

Был Михаил Афанасьевич в полосатой байковой пижаме, стянутой сзади резинкой, в растоптанных шлепанцах.

В кабинете усадил меня на свою, уже застеленную на ночь тахту. Сам расположился напротив, в кресле с полосатой обивкой и, потирая ладонью правой руки кулак левой, поделился… Вам это интересно, Юрий Лукич?

– Мне все интересно, Иван Николаевич. Булгаков объяснил, по какой причине прячется?».

«…да. Он признался – по самой простой, Ванюша.

Два года назад со мной случилось невероятное – мне позвонил старинный приятель и предложил встретиться. Не на пляже, не в сорокаградусный мороз, а в нормальной рабочей обстановке. Предложил поговорить всерьез…»

«…Клянусь бабушкой, я растаял! Я ожил!! Да и как не растаять, если после того звонка моя жизнь круто поменялась. Внезапно проснулся телефон. Меня взахлеб начали заваливать самыми заманчивыми предложениями.

Первыми, понятное дело, примчались мхатовцы. Прибежали, начали тормошить – ну же, Миша, вы же наш самый любимый автор, давайте забудем прошлое, сбацайте нам какой-нибудь шедевр навроде «Бега». Это же наша самая любимая пьеска! Ну, Мишук, хватит дуться!»

«…так продолжалось чуть больше года.

В мае я подал заявление на поездку за границу, и власть тут же показала свой норов. Меня истомили обещаниями, пожевали и выплюнули. Телефон тут же умолк, а если иногда раздаются звонки, я боюсь снимать трубку.

Не дай бог, приглашение на репетицию «Мольера»!

Они маринуют его уже около двух лет! Это издевательство, а не репетиции!.. Станиславский занимается чем угодно, только не подготовкой к премьере. Мало того, что от меня требуют дописывания текста, переписывания текста, вставки самых наиглупейших ремарок – например, «Мольер был гениальный драматург!» – мэтр использует мой текст для того, чтобы показать неучам, как не надо писать пьесы. Заодно проводит уроки мастерства. Он дает вводные – например, предлагает исполнителям проехать по сцене на велосипеде.

Женский пол блеет – Константин Серге-е-евич, мы не уме-е-е-ем.

Далее хозяин изобразил радость, запечатлевшуюся на лице Константина Сергеевича.

– Ах, не умеете?! Это замечательно! Тогда вы в полной мере почувствуете шаткость положения артиста в те дремучие феодальные времена. А заодно научитесь кататься на велосипеде…

Обо всем не расскажешь!

Ну что тут у вас?»

«…он взял из моих рук папку, раскрыл ее и прочитал: – «Тезисы: «Что есть зло?» Хм… «Наука не знает ответа на этот вопрос…» Это точно. «Только самое передовое в мире учение марксизма-ленинизма способно вывести исследователя на трудную дорогу познания общественного сознания…»

И с этим спорить не буду».

* * *

Я машинально отметил, «познания – сознания». Очень напоминает «прибегнуть к…». Если бы товарищ Понырев не погиб в ополчении, из него вышел бы замечательный профессор обществоведения и знаток истории КПСС.

* * *

«…бегло просмотрел бумаги из моей папки и отложил их в сторону.

– Я не стану ни оценивать, ни комментировать эти тезисы. Я не специалист, хотя мой папаша являлся профессором богословия и общее представление о природе зла он сумел мне внушить».

«…тебе, Ванюша, тоже довелось учить «Закон Божий», не так ли? Так что кое-какие знания на этот счет ты имеешь.

Я вынужден был согласиться, однако затем позволил себе возразить:

– Пролетариат иначе смотрит на эти библейские предрассудки. Я хочу разобраться в этом вопросе с классовых позиций.

– Я не собираюсь отговаривать или агитировать тебя, но согласись, прежде чем излагать марксистский взгляд на проблему, следует изложить, что наработали прежние поколения. Ленин утверждал: главная обязанность коммуниста – учиться, учиться и еще раз учиться.

Мне эта тема особенно интересна… с художественной стороны, ведь я приступил к роману… В нем будет много всего – и лучшего, и худшего. Там будет кое-что и о тебе, Ваня. Мы встретимся с тобой… где бы ты думал?

– Зная вашу дерзость, даже предположить боюсь…

– Правильно делаешь. В сумасшедшем доме!..

– Спасибо, Михаил Афанасьевич. Кто же засадил меня в сумасшедший дом? НКВД?

Михаил Афанасьевич наклонился и с таинственным видом сообщил.

– Ни-ни-ни!.. – затем, откинувшись на спинку кресла, не без удовольствия добавил: – Он…

С завораживающим, мрачновато-сладостным выражением лица он, погрозив мне указательным пальцем, продекламировал:

– В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…

И шепотом…

– Он следил из-за колонны, как Иисуса доставили на суд.

– Кто следил?

– Он… Сатана. Но об этом никто не должен догадаться! Все дело в Сатане. В дьявольской сущности… В невыносимой тяжести его руки. Он уже явился в Москву… Ну-ну, Ванюша, не скисай, я не сумасшедший. Скажем так, он уже побывал в Москве и успел понаделать здесь фурору. Нас с тобой, например, затолкают в сумасшедший дом, кое-кому оторвут голову, кого-то застрелят, а кого-то сожгут.

Он замолчал, дал мне время перевести дыхание».

– Гражданин следователь! Юрий Лукич?! За что же меня в сумасшедший дом?! Я всегда всем сердцем, всей душой…

– Раз товарищ Булгаков пообещал затолкать, значит, так надо. Не отвлекайтесь, Иван Николаевич!..

– Михаил Афанасьевич упомянул, что его замысел берет начало в знаменитой проблеме Большого зла. Как совместить божественное всеведение и всемогущество с существованием дьявола?

«…всякое творение Господа совершенно, следовательно, совершенна и созданная им Вселенная. Значит, в ней нет и не может быть никакого изъяна. Но мир совершенный, мир без недостатков, не способен развиваться, следовательно, мир ущербен, не так ли?..»

«…с другой стороны, если следовать логике творения, дьявол не может находиться за пределами новорожденной Вселенной, а если так, значит, дьявол есть производное Бога. Следовательно, совершенный мир как творение заведомо несовершенен, так как в нем изначально присутствует зло, но это противоречит постулируемой всеблагости Творца».

«– Что же делать?..

Михаил Афанасьевич с удовольствием потер руки и прокомментировал.

– Вполне пролетарский вопрос! Не «как быть», а «что делать?» Прежде всего, уважаемый Ванюша, следует задаться вопросом – что такое совершенство? То, что совершенство не может быть состоянием, это мы, надеюсь, уяснили…

Я кивнул.

– Значит, это – процесс! Если это процесс, значит, задача состоит в том, чтобы отыскать силу, которая даст миру возможность развиваться.

Он наклонился ко мне и таинственно прошептал:

– Я отыскал эту силу. Это – сатанинская неуспокоенность. Но проявляет она себя исключительно по воле Творца.

Я возразил:

– Готов согласиться с тем, что бунт Люцифера, его низвержение, изначально входили в замысел творения. Но даже с первого взгляда видно, что этот бунт носил классовый характер, ведь ангелы как высшее небесное сословие были крайне возмущены сотворением людей. С их точки зрения это была низшая раса, недостойная небесных кущ, а тут еще Создатель, небесный Карл Маркс, объявил трудовой люд «доисторическим пролетариатом», «передовым классом», «солью земли», и наградил свои только что одушевленные творения свободой воли».

«…давай пока не будем разбрасываться такими фразами, как «входило в замысел», «изначально», «высшее сословие», «доисторический пролетариат»…

Ты не очень-то увлекайся этими заумными выражениями.

Для начала давай уясним – речь идет исключительно о том, что доступно человеческому разумению. Ему доступны расчет, логика, интуиция и, конечно, вера.

Вера прежде всего…

Вся наша жизнь основана на вере, точнее, неуверенности в том, что, если мы поступим надлежащим образом, то получим ожидаемый результат. Однако знать это наверняка нам не дано – мало ли какие случайности или неожиданности могут помешать исполнению желаемого, – поэтому давай держаться в отведенных нам границах.

Итак, посягать на полноценное осознание замысла Творца, мы не можем. Согласись, твой пролетарский взгляд – это не более чем версия. Я, со своей стороны, тоже готов предположить – или предложить! – свою версию, с помощью которой только и можно выжить в бушующем тварном мире. Я все время пытаюсь отыскать рычаги, способные избавить меня, хотя бы мысленно, от порабощения торжествующими хамами. Я хочу найти управу на всех этих критиков, завистников, хапуг, проходимцев, рвачей, расхитителей, вконец охамевших режиссеров, на потерявших всякое чувство собственного достоинства чиновников из Реперткома, театральных деятелей, которые ложатся под таких прикрывающихся революционной фразой провокаторов, как Всеволод Вишневский…»(8)

«…как мы установили, дьявол призван Господом исправлять несовершенства…»

«…но несовершенство само по себе не есть зло».

«…отец учил меня – причина зла в злоупотреблении свободой. Первыми нарушили запрет ангелы, а вслед за ними и человек. Неодолимым искусом оказался соблазн. В райском саду никаких несовершенств не было, и все равно человек не устоял. Он поддался искушению. И ныне пребывание в добре зависит от нас самих: каждый из нас может пойти на его зов, уверовать в него и пребывать, и даже совершенствоваться в добре, но может и уклониться от послушания и восстать против Него.

Грех, дружище, это нарушение воли Бога. Грех и есть первопричина зла. Но что подталкивает разумное существо к греху? Как марксизм-ленинизм отвечает на этот вопрос, я не знаю, но митрополит Антоний Сурожский утверждает, зло всегда связано не с природой, не с изъяном безупречности, а с чьей-то личностью».

Здесь на полях мелким пролетарским почерком была сделана приписка: «Антоний Сурожский? Это что за религиозный мракобес?»

«…Антоний, например, не сомневается, что дьявол существует, что это реальная личность, а не просто как бы разлившаяся по миру зараза. Он не верит, что зло может быть не иначе как личное, потому что если оно не личное, значит, оно сотворено Богом, нет другого выхода. Дьявол – это падшая тварь…»

«…конечно, сразу осознать это трудно, особенно если тебе придется вывести отсюда какую-нибудь марксистскую квинтэссенцию. Об одном прошу, Ванюша, не впадай в невежество или, что еще хуже, в погромное хамство. Вспомни слова Достоевского о матери, чьего ребенка загрызли помещичьи собаки – должна ли она простить барина, натравившего собак?

– Я не читал Достоевского. Он – жуткий реакционер!..

– Придется ознакомиться. Что за диссертация о сущности зла без Достоевского! Клянусь дедушкой, это нонсенс, сапоги всмятку! Как же ты собираешься импонировать властям?

Достоевский глубок настолько, насколько может быть глубоко разумное существо, именуемое человеком. С человеческой точки зрения, с точки зрения правды, прощать нельзя, а с христианской точки зрения, с точки зрения истины – нельзя не прощать.

Неразрешимая загадка! Конфликт! Еще один парадокс!

О каком согласии можно говорить в подобном случае?

А вот о каком!

О божественном!!!

Добро вообще не может карать – на то оно и добро!

Если добро не может карать, пусть покарает зло. По этому поводу Шиллер заметил:

Не пресекая мощною рукой

Роскошной жизни вольного цветенья,

Готов Зиждитель даже силам зла

Свободу в их пределах предоставить[71].

Грешник достоин наказания – и оно должно свершиться, хотя бы рукой дьявола, рукой власти, но это отнюдь не значит, что эта рука есть воплощение добра.

Суд Божий неотвратим, и эта аксиома находит подтверждение в поступках комиссаров, так что не будем взывать к темному прошлому. Господь недаром попустил большевикам. Если старый режим развалился в одночасье, значит, прежняя Россия оказалась с гнильцой. Пришла пора воздаяния за грехи. Пусть комиссары исполнят волю истории. Затем придет их черед.

Господь лишь попускает злу.

Теперь тебе понятно, как именно попускает?

Правильно – карает!!

Руками…»

Глава 6

На этом страница обрывалась.

Я уставился на неровно оторванный край листа как на прочерченный маршрут выживания. Уставился в ожидании чуда – пусть свет во тьме засияет.

Уставился в ожидании ржания котов, блеяния собак.

Уставился в ожидании зова с небес, вспышки Вифлеемской звезды.

Вокруг была тишина, тьма.

Беспросветная, перестроечная…

Издалека явилась смутная догадка – не так прост был Булгаков, чтобы написанием «Батума» пытаться «навести мосты», «вписаться» в нарождавшийся социалистический реализм… Советовать члену партии в тридцать каком-то году ознакомиться с Достоевским, официально объявленным «церковным мракобесом» и «буржуазным реакционером», – это было смелое решение.

Это было обретение ясности.

Мне было далеко до нее…

* * *

Но я увидал!

Увидал в окне, увидал в прошедшем времени, в параллельном пространстве…

Увидал наполненный теплым сумраком кабинет в Нащокинском переулке, две тахты. На одной расположился хозяин кабинета, на другой затаилась любимая женщина.

– Ты не спишь? – спросил мужчина.

– Нет.

– Сегодня ко мне приходил Иван. Он пишет научную работу о сущности зла. Подходит к этой проблеме с классовых позиций. Я посоветовал ему для начала рассмотреть этот вопрос в исторической перспективе.

Я затаил дыхание.

«…Человек занят делом, а я порой гляжу на себя и удивляюсь. Посуди сама, в ответ на дьявольскую свистопляску, развернувшуюся вокруг меня, некто из высших сфер милостиво разрешил мне существовать и даже предложил работу во МХАТе, а это что-нибудь да значит. Но когда я написал заявление, чтобы нас на два месяца – всего на два!! – отпустили за границу, меня истомили обещаниями, пожевали и выплюнули».

«…Ты не находишь, что я похож на человека, который лезет по намыленному столбу только для того, чтобы его стаскивали за штаны вниз для потехи почтеннейшей публики. Меня травят так, как никого и никогда не травили: и сверху, и снизу, и с боков. Ведь мне официально не запретили ни одной пьесы, а всегда в театре появляется какой-то человек, который вдруг советует пьесу снять, и ее сразу снимают. А для того, чтобы придать этому характер объективности, натравливают на меня подставных лиц…»

«…Ведь я же не полноправный гражданин… Я поднадзорный, у которого нет только конвойных…»

«…Если бы мне кто-нибудь прямо сказал: Булгаков, не пиши больше ничего, а займись чем-нибудь другим, ну, вспомни свою профессию доктора и лечи, и мы тебя оставим в покое, я был бы только благодарен».

«А может, я дурак, и мне это уже сказали, и я только не понял».

«…но я же сам видал паспорта. Они были готовы. Оставалось только заполнить анкеты. Мы их заполнили… Может, причина в тех двоих, что подсели с другого края стола?

Точно!!

Они подслушивали!!!

А я?

О чем я только не болтал – и о парижском климате, так похожем на наш киевский. О том, что, невзирая на окрики грузчиков, критиков и сапожников, могу уехать из Парижа куда мне захочется. Почему ты не наступила мне на ногу? Почему не заставила прикусить язык?..

Молчание.

– Ты спишь, Леночка?

После паузы.

– Нет…

Вновь пауза, затем голос женщины:

– Эти двое ни в чем не виноваты.

– Как ты можешь знать?

– Знаю. Это из-за меня…

– Что из-за тебя?

– Тебя не пускают за границу. Они предупредили, что тебе опасно появляться в Париже.

– Кто они?

– ОГПУ.

Хозяин кабинета рывком сел на тахте.

– Ты это серьезно?

Женщина зарыдала.

Это длилось долго».

Я боялся шевельнуться, боялся вздохнуть, переменить позу – боялся что всякий, самый неслышимый шум погасит свет в окне.

«…наконец женщина выговорила:

– Я могу уйти, если ты пожелаешь. Мне смерть без тебя, но я уйду, потому что этому нет прощения. Я долго молчала, мне было так хорошо с тобой. Я смотрела, как подтянулся Сережа, как ты научил его ездить на коньках. Как помягчел старший, Женечка, – помнишь, сначала он исподлобья смотрел на тебя. Теперь не уходит, гуляет вместе с тобой и Сережей. Я так хочу ребенка от тебя, но если ты скажешь, я уйду.

– Мне дела нет до прощения!! О каком прощении может идти речь в этом безжалостном, вконец охамевшем мире. Ты клялась, что не бросишь меня. Что я умру у тебя на руках. Ты говорила искренно?

Женщина тоже села на тахте, прижала руки к груди.

– Ты не веришь? Ты не веришь?!

– Я верю, Леночка. Это так просто, так по-человечески отдать всю себя и сообщать о каждом моем поступке.

– Я никогда не сообщала.

– Я неправильно… я обидно выразился. Я не о том… я не так хотел сказать. Мне плевать, сообщала ты или не сообщала. Мы должны выжить. Против меня был целый мир – и я был один. Теперь мы вдвоем, и мне ничего не страшно Ты у меня очень умная, а говоришь о каком-то прощении. И решительная. Плевать мне на прощение!.. Вот что важно – ты сказала это в самый нужный момент. Почему ты выбрала этот момент?

– Потому что ты места себе не находишь. Ты мучаешься, хвораешь – и я догадываюсь… У тебя нелады с романом? Вот тебе новый сюжетный поворот.

Пауза долгая, напряженная. Хозяин закурил. Женщина, сложив руки на коленях, ждала.

Хозяин, докурив, подсел к ней на тахту, обнял за плечи.

Женщина вновь зарыдала.

– Тебе не идут слезы, – прошептал мужчина.

Женщина крепко поцеловала его.

Мужчина взял ее лицо обеими руками и легонько отстранил.

Долго разглядывал.

– Вот ты какая.

Помолчав, добавил:

– Они, по-своему, правы, но и мы с тобой не простаки… Что они рассказывали о Париже? Что меня там ждет? И кто эти «они»?

– Гендин, особоуполномоченный…

– Во как – особо!.. Впрочем, я его знаю. Что же он рассказал?

– Как ты попал в плен к красным…

Мужчина вскочил и быстро заходил по комнате.

– Дальше! Дальше!!

– Что в Париже тебя ждет смерть. Один из тех двоих, отказавшихся лечить красноармейцев, сумел выжить и добрался до Парижа.

– Дальше! Дальше!..

– Там он сумел устроиться таксистом, но, по словам Гендина… Кто такой этот Гендин?

– Один умный человек. Он как-то допрашивал меня. Слишком умный… Дальше!

– Он не забыл, что случилось с ним зимой двадцатого, и все эти годы копил злобу. Хуже того, он сумел настроить против тебя товарищей по Обще-Воинскому союзу.

– Это на него похоже.

– Ты слыхал об этом врангелевском союзе?!

– Нет, об этом мерзавце. Дальше!

– Эти братцы накопили столько ненависти на советскую власть, что только держись.

Женщина уже несколько освоилась.

– Масла в огонь подлил некто Ходасевич, невозвращенец. Якобы в октябре прошлого года в парижской газете «Возрождение» была опубликовал статья «Смысл и судьба «Белой гвардии», в которой Ходасевич убеждал читателей, что не только роман, но и сама пьеса являются завуалированной и по этой причине особенно опасной апологией красного режима.

Гендин заявил, что эта статья якобы наделала шум в эмигрантской прессе. Как раз в эти дни в Париже была опубликована «Белая гвардия», к постановке готовят булгаковский водевиль «Зойкина квартира». Да и за «Турбиными» дело не станет…

– Это на него похоже.

– На кого?

– На Ходасевича. Я получил весточку от Горького. Он, конечно, тот еще нижегородский хитрован, но в этом случае поступил честно. Написал, что предупредил Сталина о происках Ходасевича. Как тот подуськивает эмиграцию.

– Я не знаю, как Ходасевич подуськивает эмиграцию, но Гендин предупредил, что тебя в Париже ждут не дождутся.

– Порой и черт проявляет благородство, особенно когда речь идет о карьере. Но можно ли верить черту?

– Черту нельзя, а человеку можно. Ты можешь обратиться к этому самому Гендину за разъяснениями…

– С ума сошла!! Об этом молчать! Молчать, молчать, молчать!.. Как о встречах с… Под пытками молчать.

Мужчина долго прикидывал что-то про себя. Потом выговорил:

– Стоит только обратиться к Гендину за разъяснениями, и я никогда не допишу свой роман. Сгину бесследно, бесполезно. От них правды не добьешься. Ленусик, ты тоже никогда и никому не обмолвишься о том, в чем призналась мне. Ты будешь молчать как рыба, как иерихонская стена, какими бы сладким не показался тебе зов медных труб. Ты будешь молчать как море. Оно – единственный свидетель… Ты можешь говорить обо мне что угодно, но о главном ты должна молчать. Ты можешь сообщить, что после звонка Сталина, я выбросил в пруд револьвер, с которым до той поры не расставался.

– Миша?! – женщина сцепила пальцы. – Неужели?..

– Да. Я умру через несколько лет, и я каждодневно, ежечасно прошу Господа – помоги мне закончить этот роман! Это мое заветное желание, а собачий хор критиков не унимается. Если бы ты знала, как мне надоела эта мещанская сволочь!.. Неужели у Воланда других забот нет?.. Разве что вот так – «… она ехала на трамвае по Арбату и то думала о своем, то прислушивалась к тому, о чем шепчется гражданин, сидящий впереди нее…»

Он запнулся.

Женщина шепотом подсказала:

– Милый, гражданин не может шептаться сам с собой, его выведут из трамвая… Пусть их будет двое.

– Хорошо, пусть их будет двое.

– А я, милый, сяду на скамейку, чтобы мне был виден Манеж, – уже погромче выговорила она. – И когда ко мне подсядет Гендин…

– Какой, к черту, Гендин! К тебе подсядет демон безводной пустыни, демон-убийца… К тебе подсядет сам Дзержинский…

Но об этом молчок.

* * *

Видение угасло.

Я вышел на балкон. Прямо под балконом сидел черный, громадный котяра. Только теперь я догадался, на кого было похоже это прожорливое чудовище.

На Молотова…

Только пенсне не хватало.

Он в упор смотрел на меня.

Смотрел не мигая, – и в этом жутковатом, большевистско-библейском взгляде я узрел убедительное доказательство, что увиденное мной являлось правдой, жизнью, историей, литературой.

Всем всмятку.

Кошачьи глаза не способны лгать. Более того, только коты умеют виртуозно молчать о главном.

Мне стало весело. Мне показалось, я ухватил краешек новой морали, которую выковал господин Гаков.

Разве дело в прощении?! В обличительной позе? В раскаянии?.. В криках и воплях?.. В «ответственности», «целеустремленности» или «принципиальности»? В поездке на заграничный курорт?.. Разве прыжок с четырнадцатого этажа или одновременное написание двух романов – и нашим и вашим – поможет выжить? Тем более, что у меня был такой опыт…

Писал…

О чем только не писал!

Боже, прости меня, о чем я только ни писал!!

Об установлении советской власти на Кавказе, о дрессировке собак, искусстве верховой езды, хотя сам всего два раза сидел в седле. О буднях дагестанского аула, архитектуре горских жилищ, попытках покорения Северного полюса – к сожалению, до Южного добраться не успел. О путешествиях во времени, звездных мостах и боевых роботах.

О подвигах советских разведчиков в тылу врага, сумевших через завербованного Бормана выйти на самого фюрера и склонить его проиграть войну.

Гитлер согласился не сразу. Два года сопротивлялся. Потом, после битвы на Курской дуге, плюнул – хрен с вами, я лучше застрелюсь в свой рейхсканцелярии, чем с вами бодягу тянуть…

А сколько было историй!..

О библейском Навуходоносоре, удачливом Кортесе, легендарной Семирамиде, оказавшейся вполне земной женщиной с трудной и незавидной судьбой. О придурковатом Валтасаре. О римских императорах – Траяне, Адриане, незабвенном Марке Аврелии и кошмарном Комоде, а еще череда знаменитых авантюристов – Кортес, Сен-Жермен, Вольф Мессинг…

Всего и не упомнишь, а зачем?

Я схватился за голову…

И что значит выжить?

С этим метафизическим вопросом я вернулся в комнату, собрал всю колбасу, которая лежала в холодильнике, и вернулся на балкон.

Друзья из кошачьего племени ждали меня.

Они это заслужили.

Налетай, ребята!..

Часть IV. Перед заходом солнца

Quod medicamenta non sanant, mors sanat[72].

Гиппократ

Глава 1

«…Следователь: Очная ставка – это дело десятое, а пока что давай-ка, Понырев, сознаваться. Спрашиваю в последний раз, это твоя книжка?

Понырев: Нет, библиотечная. Я взял ее в университетской библиотеке. Пользовался лично, в интересах диссертации, которую сейчас готовлю к защите.

Следователь: Врешь, двурушник! А если и не врешь, все равно врешь!.. Пытаешься запутать следствие? Не выйдет. Мы здесь и не таких ушлых видали. Взял ее, видите ли, в библиотеке!.. В формуляре только твоя фамилия. Никто этот мракобесный поклеп не берет, а ты взял!..

Зачем ты взял эту белогвардейскую пачкотню?..

Какие еще книги контрреволюционного содержания хранятся в вашей так называемой библиотеке?

Не сомневайся, мы выведем на чистую воду ваше подпольное троцкистское книгохранилище и тех, кто им пользуется. Возьмем, так сказать, в ежовые рукавицы, но сейчас речь не о библиотеке. Отвечай, гад, где и когда ты продался реакционным мракобесам? Кто надоумил тебя взять в руки этот пасквиль на революцию?

Понырев: Предъявленный мне роман «Бесы» издан у нас в Советской России. Взгляните на титул – 1935 год, издательство «Academia». Следовательно, гражданин следователь…

Следователь: Ты здесь не юродствуй! Погоди, мы и с вашими «академиями» разберемся…

Понырев: Гражданин следователь, романы Достоевского, в частности «Бесы», – это золотой фонд не только русской, но и мировой литературы. Они входят в программу подготовки филологов, и историков. В разговоре со мной драматург Булгаков упомянул, что решение проблемы зла невозможно без знакомства с творчеством Достоевского.

Следователь (перебивая): Кто упомянул? Булгаков? Это что за птица?.. Да у вас, у библиотекарей, оказывается, целая организация?.. С этого места поподробней. Выкладывай подноготную, сука!..

Понырев: Булгаков не птица, а известный работник культуры, драматург и писатель. В настоящее время он активно работает над пьесой о вожде пролетариата всего мира Иосифе Виссарионовиче Сталине…

На этом запись обрывалась.

Я отчаянно потер виски, затем с удивлением повертел обрывок в руках, даже на обратную сторону заглянул.

Странный документ!.. Ни даты, ни фамилии следователя…

Кто мог бы предъявить Поныреву обвинение в антисоветской агитации да еще в такой оскорбительной форме? На Рылеева не похоже… Он несомненно знал, зачем Поныреву понадобились романы Достоевского.

Ниже я обнаружил рапорт одного из руководителей СПО Ильина на имя заместителя наркома НКВД Берии Л. П.

15 января 1938 года

«…довожу до вашего сведения, что … (вымарано. – Примеч. соавт.) отделом СПО ГУГБ НКВД было произведено задержание аспиранта МГУ Понырева И. Н. Основанием явилась агентурная записка его соседа по общежитию (вымарано), (оперативный псевдоним «Минарет») утверждавшего, что вышепоименованный Понырев хранит запрещенную литературу, в частности романы Достоевского «Бесы» и «Братья Карамазовы», несколько поэм эсеровского подпевалы Н. Клюева, а также изданные за границей пасквили белоэмигранта Бунина.

Все эти произведения находятся в ограниченном доступе и, судя по подтвержденному в ходе допросов заявлению Понырева, потребовались ему для работы над диссертацией.

Обращаю ваше внимание, что вышепоименованный Понырев является одним из важнейших источников по М. А. Булгакову и его задержание ведет к срыву ответственного задания высшего руководства страны по работе с творческой интеллигенцией, а именно – с членами Союза писателей СССР.

Потеря важного информатора, а также болезненный характер Булгакова, которой может истолковать арест своего ученика как сбор материалов против него лично, может подтолкнуть неуравновешенного драматурга к непредсказуемым последствиям, на что руководство страны обращало особое внимание прежних руководителей НКВД.

Категорическое требование обеспечить Булгакову надлежащие условия существования и работы как и неукоснительный запрет каким-либо образом фиксировать его имя в протоколах, содержащееся в приказе № (вымарано) от … 1936 года, имеет силу и в настоящее время.

Считаю необходимым залегендировать арест Понырева И. Н. как беседу, а его допрос – как ознакомление с деятельностью на научном поприще, для чего Понырева следует немедленно передать в (вымарано) отдел СПО для дальнейшей работы…»

Подпись, дата…

В левом верхнем углу резолюция «Передать субъекта», подпись – «Берия». Ниже – «Согласен. Ежов».

Из воспоминаний И. Н Понырева:

«…что же не заходите, Иван Николаевич?

– Боюсь, Михаил Афанасьевич…

– Тогда прогуляемся?..

– Давайте…

– До Патриарших?

– Давайте до Патриарших…

– Что-то вас, друг мой, давно видно не было. Как продвигается диссертация?

– С трудом.

– В чем же трудности?

– В Достоевском, Михаил Афанасьевич.

– Вот как!

Мы пересекли узкую улочку, по которой никогда не ходили трамваи, и вышли на аллею, огибающую грязноватый, покрытый желтоватым липовым цветом пруд. Здесь было многолюдно. Свободных скамеек было немного, и все они располагались далеко от входа.

– …Давайте устроимся вон на той, незанятой, – предложил Булгаков. – Она мне особенно по сердцу. Будьте покойны, у этой скамейки странное свойство – стоит только присесть на нее, как тут же начинает мерещиться всякая чертовщина.

Я вздохнул.

– Если бы только мерещилась. А то не успеешь оглянуться, вот она.

– Вы кого имеете в виду?

– Чертовщину, кого же еще. Не наши же доблестные органы.

Добравшись до заветной скамьи, я с облегчением уселся. Ноги в ту пору подчинялись мне с трудом, и лишняя сотня метров пешком давалась с огромными усилиями.

– Что с вами? – заметив мои мучения, спросил Булгаков.

– Что-то ноги стали отекать. И отдышка замучила.

– Надо обязательно показаться врачу. Можно взглянуть на ваши ноги. Какой-никакой, а я все-таки врач.

Я осторожно приподнял штанины, и Михаил Афанасьевич испугано глянул на меня.

Я объяснил:

– Врач в университетском медпункте тоже до смерти перепугался. Видать, ему уже приходилось встречаться с этой болезнью. Она называется «выстойка». Это очень опасная болезнь. Врач выписал мне какую-то мазь и примочки, посоветовал принимать ванны и тут же отправил восвояси. На прощание посоветовал поменьше стоять на ногах. Его бы устами да мед пить.

Я перевел дыхание и добавил:

– Михаил Афанасьевич, я разрешил осмотреть мои ноги в качестве наглядного примера. Пусть известный драматург лично убедиться, насколько умело наши доблестные чекисты пользуются этой болезнью.

Глаза у Булгакова округлились от ужаса.

– «Выстойкой»?

– Ага.

– Что такое «выстойка»? Никогда не слышал. Это заразная болезнь?

– Еще какая заразная! Инфекционная… У нас сейчас просто эпидемия на «выстойку»… Стоит на допросе упомянуть чье-нибудь имя, как будьте уверены – «выстойка» ему обеспечена. Если откажется отвечать… Поставят по стойке смирно – и ни согнуться, ни присесть, ни прислониться. Если потеряете сознание, помогут, приведут в чувство. И снова по стойке смирно. Я, например, выдержал двое суток. Но это я, сын трудового народа, а вот вы, «белая кость», вряд ли сдюжите больше нескольких часов.

У входа на аллею со стороны Малой Бронной ниоткуда возникла женщина средних лет. Она буквально соткалась из воздуха…

Я затаил дыхание…

Женщина ступала по самому краешку посыпанной кирпичной крошкой аллеи. Шла не глядя под ноги, не поднимая глаз, слезы катились по ее лицу. Молодой человек в военной форме и прильнувшая к нему девушка, едва не столкнувшиеся с ней, буквально шарахнулись в сторону.

– Но речь не обо мне, – я перевел дух. – Меня спрашивали о вас, Михаил Афанасьевич. Интересовались контрреволюционной организацией, которую мы с вами якобы создали. Черти назвали нас «библиотекарями». Учтите, это страшное обвинение. Расстрельная статья… Потом, правда, спохватились – мол, обознались, речь идет не о контрреволюционной организации, а о кандидатской диссертации. Но объяснили на другом этаже и в другом кабинете, из которого меня неожиданно выпустили домой и даже на автомобиле доставили до общежития.

На своих ногах передвигаться я не мог.

Теперь отлеживаюсь, так что свободного времени у меня хватает. Знаете, что я надумал, Михаил Афанасьевич, – чтоб никакой контрреволюции! Ни-ка-кой!! Никаких библиотек!.. А то и вам будет обеспечена «выстойка».

Булгаков не ответил.

Я тоже примолк.

Женщина между тем села на свободную скамейку неподалеку от нас. Села на самый краешек и вытянулась по стойке смирно, словно опасаясь опереться спиной на выгнутый выступ.

Смеркалось…

Михаил Афанасьевич подал голос:

– Спасибо за заботу, Ванюша… То-то в последнее время я стал замечать повышенный интерес к моей персоне. Особенно среди знакомых. С кем ни столкнусь, сразу удивленные глаза. Знакомые дамы прямо охают – вы еще живы? На свободе?.. Ай-яй-яй, как замечательно. Правда, «выстойкой» еще никто не пугал.

– Это хорошо, что я первый. Желательно, чтобы оказался последним. Собственно, ради этого я решил с вами встретиться. По телефону не звонил. Высматривал, когда вы один выйдете на прогулку.

– И сегодня?

– И сегодня. Чем занимаетесь, Михаил Александрович?

– Ушел из МХАТа. Теперь пристроился в Большой либреттистом. Договор – одно либретто в год. Необременительно. Но тягостно. Это еще хуже, чем фельетоны. В настоящее время работаю над текстом под названием «Черное море».

– Черное море, оно у вас, простите, какого цвета?

– Не беспокойся, красного. Краснее не бывает. О боях на Перекопе.

– Надеюсь, о Батуме не упоминаете?

– Избави Бог!!!

– Это хорошо. И каков результат?

– Зарубили окончательно. Уже после основательной переделки. После всех переделок.

– Это плохо.

– Куда уж там. Хуже некуда.

– Над чем еще работаете, Михаил Афанасьевич?

– Написал либретто «Минин и Пожарский», есть задумка насчет «Дон Кихота». В комитете заинтересовались. Если, говорят, связать поход Дон Кихота с героической борьбой испанских рабочих и крестьян против местных феодалов и буржуазии, может получиться неплохая штучка. Вполне актуальная… Пусть Дон Кихот выйдет на бой не с мельницами, а с реакционными легионами Франко…

– Это не поможет.

Булгаков закурил. Учуяв табачный дым, я закашлялся. Михаил Афанасьевич рукой разогнал сизое облачко. Затем спросил.

– Что же поможет, Ваня?

Солнце спряталось за крышами домов.

На аллеях стало малолюдней.

Женщина на соседней скамье изредка прикладывала платочек глазам. Вытирала слезы, а они все катились и катились…

Удивительно, но проходившие мимо нее люди, поравнявшись со скамейкой, резко убыстряли ход. Молодая мамаша, толкавшая коляску в сторону выхода, внезапно развернулась и заспешила в обратную сторону.

Наступил самый удобный момент поговорить о главном, ради чего я так долго искал встречи с человеком, сумевшим объяснить мне разницу между худшим и лучшим, но я не мог заставить себя начать.

Страх удерживал.

Михаил Афанасьевич решил помочь мне.

– Я заметил, Ванюша, с прошлого лета людей с печальным выражением лица избегают.

Он взглядом указал на сидевшую неподалеку женщину.

– …и это полбеды. Беда, что я уже не удивляюсь этому. Что касается библиотеки, я уже потерял счет, сколько раз чистил ее. Кто-то из знакомых, уже не помню кто, посоветовал – чистить надо каждую неделю, а то отстанешь от жизни.

– Вы хотите сказать, Михаил Афанасьевич, что все мы привыкли к тому, к чему, казалось, привыкнуть невозможно? К необходимости еженедельно чистить свои библиотеки, прятать любимые книги, а то и избавляться от них. Привыкли к бесследному исчезновению людей, к арестам, к слухам о расстрелах и пытках на допросах. Привыкли в тому, что черное теперь называют белым, а при известии об очередной несправедливости или подлости каждый старается изобразить на лице неподдельный восторг…

Булгаков положил мне руку на колено.

Я замолчал, затем неожиданно, с напором спросил:

– Собственно, к чему я это говорю? Лежал я после «выстойки» и вот что надумал – мне будет не по себе, если я не поделюсь с вами увиденным. Жизни не будет. Знаете почему?

Булгаков отрицательно покачал головой.

– Во время допроса я, то ли по наивности, то ли от недостатка ума, назвал ваше имя. Мне стало не по себе. Вдруг еще какой-нибудь «библиотекарь» в тех же обстоятельствах сошлется на вас. Два свидетеля – это веское основание для инфекции. В таком случае ваш рассказ о новых приключениях Дон Кихота может остаться незаконченным. Как, впрочем, и «Черное море». Мне позарез этого не хочется. Впрочем, черт с ним, с «Черным морем», о нем напишут другие, а вот о Пушкине, о «Мертвых душах», о Минине и Пожарском, кроме вас, некому. Вы также обещали, что я приму участие в головокружительных путешествиях, которые произошли в Москве в конце двадцатых годов. Я никогда не прощу себе, если роман, в котором буду выведен как свихнувшийся на громкоговорительных стишках поэт, окажется брошенным на полпути.

Булгаков хмыкнул.

– Можешь не переживать, друг мой, – твои стихотворно-пролетарские увлечения к концу романа растают и читателю явится другой Бездомный. Например, пострадавший за Достоевского.

– Вот этого не надо! Ни в коем случае!!!

Михаил Афанасьевич согласился:

– Хорошо, о Достоевском замнем. – Затем неожиданно признался: – Мне так горько и сладко писать этот роман. К сожалению, он еще не закончен.

– Это плохо, что незакончен, но речь не обо мне, Михаил Афанасьевич. Бездомный что! Бездомный не велика птица. Полагаю, в романе есть другие, более величественные и многостраничные персонажи?

– Есть, Ваня, есть… Я очень хочу и никак не могу дописать его. Вокруг такая свистопляска, что руки дрожат. В нашем доме, например, черти нагнали такого страху, что только держись! Они похитили четырех жильцов, и теперь у нас перестали здороваться с соседями. Я больше не раскланиваюсь с Треневым, живущем этажом ниже. Как, впрочем, и он со мной. У нас мало общего, но мы всегда раскланивались. Он по крайней мере не участвовал в шабаше, который устраивался вокруг меня, и не требовал моей крови как небезызвестные тебе Литовский, Киршон, Афиногенов.

– Я слыхал, их тоже черти унесли?

– Да. И это внушает необоримый страх. Казалось, это были самые заметные, самые самоуверенные черти. И вдруг!.. Прошел слушок, будто сам Демьян висит на волоске[73].

Афиногенова исключили из партии!

Исключили Безыменского, напечатавшего в газете поразительные стишки:

Беспутных Путн фашистская орда,

Гнусь Тухачевских, Корков и Якиров

В огромный зал советского суда

Приведена без масок и мундиров.

Говорят, предисловие к одной из его книжек стихов написал Троцкий, но ведь за это не сажают, не так ли?..

– Сажают, – отозвался Понырев.

– Тогда я ничего не понимаю! Ваня, что творится?! Ночами не сплю, прислушиваюсь к шагам на лестнице… Это непросто, не спать по ночам, а утром вставать и с больной головой дописывать роман.

– Согласен, это не просто, но не надо терять присутствие духа. Вы умели находить выход из самых безнадежных положений. И меня этому научили, а это не забывается.

На этом давайте прощаться. Поверьте, я упомянул о вас по глупости. Без всякой задней мысли… Я не хочу… я не могу жить с таким камнем на душе, поэтому нам лучше не встречаться. Я уже «замазанный» и, как говорят в камере, – если побывал ты на Лубянке, Воркуты тебе не миновать. Тем более, если упомянул Сталина. Вы не поверите, Михаил Афанасьевич, но я по глупости и о Сталине упомянул.

Следователь, услышав его имя, буквально застолбенел…

Напоследок и в отместку за мои блуждания со свечкой, я приведу цитату из нелюбимого вами Сергея Есенина – «увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым».

Я снял кепку, и Михаил Афанасьевич отшатнулся.

Моя голова была бела как снег весной – серый, ноздреватый, со следами выдранных волос…

Глава 2

Я отправился к Рылееву за разъяснениями.

Впрочем, я заранее знал, что он скажет – и у них тоже бывали накладки… левая рука не знала, что делает правая… дуроломов везде хватает, особенно в ежовские времена… ему, мол, тоже несладко приходилось.

Так оно и вышло.

Слово в слово.

Правда, завершил он этот пассаж странным и неуместным с моей точки зрения заявлением, будто Сталину в те непростые времена тоже хотелось выжить.

– Впрочем, без бутылки в этом не разберешься, – подбодрил меня Юрий Лукич. – Я на кухню, а ты пока ознакомься с письмецом, которое завалялось у меня и которое я подзабыл сунуть в папки.

Он достал из нижнего ящика книжного шкафа большой голубой конверт, выудил оттуда машинописный лист, отдал мне его, а сам вышел из комнаты.

Письмо было датировано 31 марта 1936 года и адресовано секретарю Сталина А. Н. Поскребышеву. В подколотой сопроводиловке указывалось, что автором являлся недавно назначенный директор МХАТа, «опытный, культурный коммунист» Михаил Павлович Аркадьев.

В письме Аркадьев сообщал:

«Драматург Булгаков обратился в Художественный театр с предложением написать пьесу о подполье, о роли Партии и ее руководства в борьбе за торжество коммунизма. Подход к этим темам, учитывая его прежние работы, является неожиданным. Вместе с тем Театр не может не поддержать его на этих путях.

Независимо от того, удастся или не удастся справиться автору с задачей, самый факт этой попытки заслуживает пристального внимания и четкого контроля, при наличии которого только и возможны эти работы.

Драматург заявляет, что в течение последних семи лет у него зреет идея пьесы о величии людей большевистской эпохи, о тех, кто усвоил стиль руководства вождя народов тов. Сталина… Драматург хочет в своем творчестве, через показ эпохи, героев и событий передать ощущение гениальной личности тов. Сталина…

Тов. Сталину известно творчество драматурга Булгакова, его слабые и сильные стороны. Огромное значение задуманной темы и ее особенности заставляют обратиться к Вам с просьбой дать указания о возможности подобной работы, осуществление которой в Театре будет обеспечено политическим руководством.

Понятно, что положительное разрешение Театром и драматургом такой ответственной задачи имело бы громадное значение для всего советского театра»[74].

Это письмо было не в бровь, а в глаз…

В этот момент вернулся Лукич с початой бутылкой армянского коньяка, двумя миниатюрными рюмками, вазочкой с конфетами, нарезкой сыра и заварочным чайником – все на подносе. Чайник был накрыт мордастой, на вате куклой, изображавшей дородную купчиху.

Я удивленно глянул на него.

– Лимонов не будет! – отрезал он. – Коньяк следует закусывать домашним сыром, чуть-чуть… Или сулугуни. За неимением того и другого закусим «маасдамом», тоже не худо. Обычай закусывать лимоном ввел Николай Второй. Тот еще был пьянчужка. Часами разгуливал по Зимнему со стаканом «чая» в руке, а чтоб никто не догадался, клал в «чай» кружок лимона.

Мы чокнулись «за встречу», потом «за здоровье». На этом хозяин решительно, как на знаменитом плакате, ладонью отодвинул от себя предательскую рюмку и заявил:

– Мне достаточно, – и закурил.

Насладившись дымком, продолжил:

– Если полагаешь, что мы были ограждены от всякого свинства и надругательства, ошибаешься. Каждый из нас в те годы – особенно в тридцать восьмом – висел на волоске. Последующая чистка в органах убедительно подтвердила это. Вопрос – как выжить? – лично мне мерещился каждую ночь. Другое дело, что мы были так воспитаны – умри, но задание выполни.

«…Когда новый зам одного из отделов, выдвиженец Ежова, горластый такой враг народа, потребовал передать ему дело Булгакова, у меня душа ушла в пятки. Я попытался объяснить, что не имею прямого доступа, только по распоряжению начальника отдела.

Он уставился на меня и громко, в присутствии всех, кто находился в рабочей комнате, спросил:

– Саботируешь, товарищ?

– Нет, исполняю требование инструкции.

– Интересные инструкции у вас тут сочиняют, – с намеком пропел выдвиженец. – С душком!

Все уткнулись в документы – кто в Шолохова, кто в Пастернака, кто в Клычкова, кто в Николая Клюева. Кто в Пришвина Михаила Михайловича, а кто в Ивана Катаева. У нас кого только не было. И правоверные коммунисты, и эсеровские подпевалы, и попутчики, и проводники буржуазных идей…

И поэты, и прозаики…

На любой вкус и цвет. От худших до самых лучших…[75]

Я до смерти перетрухал. Лишиться жизни из-за какого-то Б.! Надежды на нового начальника Ильина, который без году неделя в должности, не было. Нырнет в кусты – и поминай как звали. Но мы были так воспитаны, что я рискнул».

«Ага, – смекнул я, – рискнул. То-то вы всей душой, обеими руками… Письма всякие подсовываете…»

«…слава богу, Виктор Николаевич не подвел! Гендин много чего понарассказал ему о Булгакове. Ильин отшил горластого, затем вызвал меня, поблагодарил за службу и поинтересовался – бывал ли я на «Днях Турбиных», читал ли сочинения объекта, как отношусь к Булгакову – на что я ответил:

– Интерес руководства к такой фигуре, как Булгаков, считаю оправданным».

«…ты об этом не пиши, это были наши внутренние разборки. О них я сам составляю мемуары…»

«…Что касается Булгакова…

Вот ты написал, что Радлов уговаривал Булгакова сотрудничать с «Крокодилом». Ангарский предложил написать роман о похождениях большевиков в какой-нибудь буржуйской стране. Спустя месяц внезапно забеспокоилась писательская братия, и небезызвестный литератор, возглавлявший секцию драматургов, предложил встретиться, поговорить «вчетвером – вы, Фадеев, Катаев и я. Сядем и все обсудим. Надо, чтобы вы вернулись к драматургии, а не прятались от общественности в Большом театре». И наконец, в сентябре тридцать восьмого примчались мхатовцы – сбацай нам, Миша, что-нибудь про Сталина. Так?

Я попытался оправдаться:

– Эти встречи документально подтверждены…

– Ага, сидели, сидели, потом вдруг все разом всполошились и помчались уговаривать «отщепенца» включиться в новую жизнь. Особенно Фадеев… Тебе самому не кажется легковесным и поверхностным такое объяснение «Батума»? Мы о чем договаривались – никаких мемуаров! Исключительно воспоминания.

Твои воспоминания!!

Или роман, если силенок не хватит… О Булгакове, конечно, но твои, а ты все пытаешься за документальные подтверждения спрятаться. Если ты такой ушлый, скажи мне как литератор литератору – как объяснить его более чем странное поведение в те варфоломеевские дни?

Зачем в конце 1936 года, после процесса Зиновьева – Каменева он бросил работу над практически доведенным до финала «Мастером» и взялся за роман о театре?

Зачем в начале 1938 года Михаил Афанасьевич также внезапно отложил «Записки покойника» («Театральный роман») и вновь вернулся к «Мастеру» и одновременно взялся писать «Батум»?

Зачем эта свистопляска?

Зачем эти зигзаги и шатания?

Зачем юмористические пасквили на Сталина, которые он рассказывал в кругу друзей? Тоже выбрал момент! Неужели Сталину не донесли?..(9)

Зачем все еще стремился за границу? Зачем постоянно твердил об этом?»

Я промолчал.

– Страх? Конечно, страх, но этого недостаточно. Бессонница, ночные шаги на лестнице, ожидание звонка, гнусная радость, что позвонили к соседу, а не тебе, – это только наиболее запоминающиеся, вызывающие повышенное сердцебиение штришки в абрисе эпохи.

Душераздирающие штришки, но не более того…

Жизнь не может держаться исключительно на страхе. Если только страх, люди бросаются с четырнадцатого этажа, а ведь все мы, советские граждане, столько сделали в предвоенную эпоху, что остается только удивляться.

Булгаков в том числе…

Своей жизнью, замечательным результатом своих трудов он доказал, что можно справиться со страхом, а у тебя выходит, роман сам по себе, а эпоха сама по себе. Пятилетки сами по себе, а «Мастер и Маргарита» сам по себе.

Магнитка сама по себе, а «Тихий Дон» сам по себе…

«Поднятая целина» сама по себе, а коллективизация сама по себе.

«Чевенгур» сам по себе, а Турксиб сам по себе…

Нет, уважаемый, это было время великих свершений. Все они выстрелили в свое время – промышленность во время войны, всеобщая грамотность – когда рванули в космос. Булгаков тоже не стоял в стороне. Он не сидел и не пописывал в стол, как вы все привыкли. Конечно, у него был другой идеологический запал и цели он ставил иные, но это тоже было свершение.

И «Тихий Дон» – свершение. Шолохов висел на волоске, прятался у знакомых, но работу не прерывал.

И Платонов вершил, какие бы доносы не писал на него недоброй памяти Ермилов…

«Мастер и Маргарита» сработал позже, в 60-е годы, когда, ознакомившись с романом, вся страна повернулась к Христу. Кто, как не Булгаков, напомнил о непреходящих ценностях, а теперь недалекие церковники клюют его за то, что он не так напомнил, не так изложил, не о том писал.

Это был трудный выбор, и дался он не просто.

Рылеев прищурился.

– Тебе не кажется, что ты не доработал с Булгаковым? Тогда объясни, почему именно в сентябре 1938 года мхатчики прибежали к Булгакову, хотя письмо Аркадьеву было написано в марте 1936 года? Неужели ни Станиславский, ни Немирович-Данченко не были извещены о предложении Булгакова. Почему они так долго молчали?..

Пауза.

– Я надеялся, ты сумеешь согласовать несогласуемое, а ты до сих пор пытаешься словчить, занимаешься ерундистикой и при этом пытаешь меня – почему да почему?

Смотришь, как мышь на кота, словно я, того и гляди, пришью тебе «мемуарное дело».

Я не выдержал, расхохотался. Вспомнил своего черного, похожего на Молотова, библейского дружка и буквально зашелся от смеха.

Значит, это я не доработал?! Я должен разобраться? Я должен согласовать?.. Неплохо придумано…

Рылеев жестом, напоминающим отказ от рюмки, прервал меня.

– Но хватит о Булгакове. Пора сказать пару слов о Сталине. Обрати внимание, ему в те годы тоже хотелось выжить. Очень хотелось, это я тебе как бывший опер говорю.

Наливай!

* * *

– Давай пофантазируем, но только добросовестно, без всяких экивоков на текущий момент, на измышления продажных историков, а исходя исключительно из того, что мне известно – а мне известно немало – и до чего я допер собственным умом.

«…Вводная такая – только-только сын прачки и сапожника добрался до вершины власти, разобрался с оппозицией, завершил коллективизацию, приступил к строительству социализма в одной стране, и на тебе – жена застрелилась!»

«…по поводу ее смерти ходило множество самых невероятных версий. Беда произошла якобы потому, что Сталин швырнул в нее хлебным мякишем.

Это, конечно, повод!»

«…по словам охранника, на ужине у Ворошилова 7 ноября 1932 года, когда собравшиеся обсуждали поведение оппозиции, кто-то предложил тост за скорую победу над ней. Аллилуева пить отказалась. Именно тогда Сталин «резко» спросил: «Ты что не пьешь?

Надежда Сергеевна не выдержала и выбежала из-за стола. Полина Жемчужина[76] поспешила за ней.

Эта версия подтверждается проведенным коротким расследованием, которое началось сразу после обнаружения мертвого тела Аллилуевой и ее предсмертной записки».

«…Жемчужина рассказала, в чем в ту ночь призналась Надежда.

Она выложила всю боль, которая копилась внутри, жаловалась, что больше не может так жить. Призналась, что не верит мужу. Ей недавно попала в руки бумажка,(10) в которой черным по белому написано, что в 1906 году Иосиф попал в лапы царской охранки и с тех пор якобы…

Надежда разрыдалась.

…и с тех пор являлся провокатором.

Жемчужина утверждала, что сделала все, чтобы убедить Надежду, будто этот «документ» – грязная ложь, сознательный подкоп под руководство партии».

«…Сталин поверил, так как во время семейных скандалов в упреках Надежды уже проскальзывали намеки – мол, ты не тот, за кого себя выдаешь, что у тебя не все чисто с партийной биографией. Ты, мол, не пламенный революционер, а сомнительный интриган, пробравшийся власти».

«…проводить открытое служебное расследование Сталин запретил. В официальном заключении причиной смерти был назван аппендицит, что вызвало множество спекуляций по поводу смерти жены вождя.

Кстати, его дочь Светлана никогда не простила отцу эту ложь».

«…тем не менее тщательно законспирированная оперативная разработка велась. Вскоре было установлено, что такая фальшивка действительно существовала и была сфабрикована за кордоном в так называемом «бюро Орлова», бывшего судебного следователя, сотрудничавшего с царской контрразведкой, затем – после революции – с ЧК, затем сбежавшего за границу и специализировавшегося в эмиграции на изготовлении подобных «документов». Когда была выявлена цепочка подставных лиц, через которых проходил заказ, выяснилось, что он пришел из Москвы».

«…так ОГПУ вышло на оппозиционное подполье. Враги не только не разоружились, в чем они горячо клялись в своих заявлениях о восстановлении в партии, но и начали сплачиваться организационно. Возглавил подпольные организации старый большевик И. Смирнов[77].

Это был человек несгибаемой воли. О таких, как он, можно сказать – «гвозди бы делать из этих людей, не было бы лучше в мире гвоздей…»

«…знаешь, кто первым показал это письмо Надежде Аллилуевой? Никогда не догадаешься».

«…правильно, Коля-Балаболка, с которым Аллилуева была дружна во время учебы в Промышленной академии.

Понятно, Бухарин в присутствии Сталина с пеной у рта доказывал, что предъявил Надежде этот поклеп исключительно с благой целью – вот, полюбуйся, к каким подлым приемчикам прибегают враги сталинского ЦК. Он утверждал, будто изо всех сил пытался успокоить впечатлительную женщину – мол, не стоит обращать внимания на эту ядовитую отрыжку белой эмиграции. Здесь Бухарин допустил роковую ошибку – НКВД точно знало, эмиграция не имела к этому «документу» никакого отношения, и подобное утверждение выдавало Бухарина с головой. Тем не менее сам факт существования такой версии буквально ошеломил психически издерганную, неуравновешенную женщину».

«…сценарий был продуман скрупулезно, и перед самым праздником кто-то из доброжелательных студентов якобы по секрету проболтался Аллилуевой, будто фальшивка вовсе не фальшивка. Письмо, конечно, подложное, но что-то такое было, ведь дыма без огня не бывает».

«…удар был рассчитан точно. Зная прямолинейный характер Аллилуевой, авторы интриги не без оснований надеялись, что Надежда Сергеевна поднимет шум. В кремлевских верхах пойдут разговоры, в партии начнется смута, что вкупе с нарастающим давлением военных могло бы заставить Сталина отказаться от власти».

«…Сталин не стал спешить с ответными мерами. Чего-чего, а расчетливой жестокости и неукротимой жажды мести ему было не занимать. Оппозиция, переступившая порог допустимого в политической борьбе[78], сама спровоцировала Сталина на ужесточение принятых против старых боевых товарищей мер. После смерти любимой жены он почувствовал себя свободным от всяких сдерживающих тормозов, что далось ему значительно проще, чем это виделось его противникам».

«…Он действовал в своей обычной манере – поступательно, шаг за шагом, от мероприятия к мероприятию».

«…Поспешить его заставило убийство Кирова…»

«…Теракт в Ленинграде наглядно продемонстрировал, что полнота власти, которой обладал в те дни Сталин, призрачна».

«…Версий существуют много, однако трудность в том, что каждая из официально озвученных не дает ответа на главный вопрос – кому выгодно? Убийство из-за ревности? Сомнительно, ведь связь жены с главой ленинградской партийной организации давала Николаеву при всей его ничтожности шанс держаться на плаву. К тому же следствие установило, что у Мильды Драуле и до Кирова были любовники, о которых знал Николаев.

И помалкивал…»

«…Утверждение, что Киров мог помешать Сталину установить личную диктатуру, вообще не выдерживает критики.

Не та фигура[79].

В трудный момент, когда несколько секретарей обкомов предложили Кирову пост генерального секретаря, тот сразу сообщил об этом вождю».

«…я не очень-то доверяю такого рода рассказам post factum. По крайней мере у нас на Лубянке этим домыслам значения не предавали – подтверждений не было и нет. А вот то, что Киров решительно шел в гору по карьерной лестнице, это доказуемый факт, из которого следует, что он вполне мог перейти кому-то дорогу…»

«…Что касается оппозиции, любому непредвзятому человеку ясно, такие опытные подпольщики, как Иван Смирнов, Антонов-Овсеенко, Муралов, Зиновьев, Каменев, тот же Троцкий, вряд ли стали бы планировать покушение на Кирова, когда есть Сталин».

«…но заговор существовал, это я знаю точно».

«…обрати внимание, сценарий покушения в точности совпадает с убийством П. А. Столыпина в 1911 году эсером-боевиком Богровым. Так же, как и двадцать лет назад, будущий убийца Кирова Николаев несколько раз попадал в поле зрения сотрудников НКВД. Например, во время одной из прогулок по городу, которые изредка позволял себе секретарь обкома, охрана задержала приблизившегося к Кирову человека. Это был Николаев. В его портфеле обнаружили револьвер, а также вырез, через который можно было, не открывая застежку, вытащить оружие. Более того, в портфеле также нашли чертеж с маршрутами прогулок Кирова.

Задержанного допрашивал заместитель начальника УНКВД области, доверенный сотрудник Г. Ягоды И. Запорожец, лишь недавно прибывший в Ленинград. Кстати, Запорожец не доложил о задержанном своему непосредственному начальнику Ф. Д. Медведю, личному другу Кирова, а позвонил в Москву Ягоде…

Через несколько часов нарком НКВД дал указание освободить Николаева».

«…вскоре Николаев вновь был задержан на пути следования Кирова. Он поджидал его на мосту. У Николаева вновь изъяли заряженный револьвер и… вновь освободили».

«…В день убийства Николаев несколько часов болтался в коридорах Смольного. Киров не появлялся, более того, в тот день он вообще не собирался приезжать на работу. Вскоре Сергею Мироновичу позвонил его лучший друг Медведь, и Киров тотчас помчался в Смольный.

По пути к своему кабинету опекаемого бросил его личный охранник Борисов, тем самым давая возможность Николаеву подойти на убойную дистанцию».

«…теперь о самом Борисове. Когда по требованию Сталина его должны были привезти на допрос, тот погиб в дорожно-транспортном происшествии. Я не буду вдаваться в подробности, отмечу только, что само объяснение причин ДТП, данное сотрудниками, которым было поручено доставить Борисова, не выдерживает никакой критики».

«…Теперь о том, о чем мало кто знает, – незадолго до даты покушения Ленинград навестила группа высокопоставленных работников с Лубянки. Они о чем-то посовещались с Запорожцем и укатили в Москву, причем разговор велся в отсутствие Медведя…»

«…Если принять во внимание схожесть психофизических обликов Богрова и Николаева, а также необъяснимую халатность охраны, вывод напрашивается сам собой. Такой подозрительный тип, как Богров, никак не мог легальным способом получить приглашение в оперный театр, где должен был присутствовать император, тем более в партер, где сидел Столыпин, а исключенный из партии Николаев с оружием разгуливать по Смольному.

Обоим террористам помогли.

Кто?

Работники спецслужб однозначно! Если причастность Сталина или оппозиции вызывает обоснованные сомнения, значит, высшие чекистские круги действовали на свой страх и риск».

«…насколько мне известно, этот заговор – дело рук Ягоды. В те дни нарком внутренних дел обладал огромным влиянием. После смерти Менжинского он настолько плотно подмял под себя аппарат НКВД, что даже Сталин ничего не мог с ним поделать. Когда в 1931 году он постарался ослабить влияние Ягоды и его сторонников и с этой целью назначил на должность первого заместителя председателя ОГПУ прокурора РСФСР и члена президиума ЦКК ВКП(б) И. А. Акулова, Ягода за несколько месяцев «съел» недалекого сталинского назначенца и того пришлось отозвать из органов».

«…к 1934 году должность главы репрессивных органов уже не устраивала Ягоду. Он метил в члены политбюро. С одной стороны, не век же служить сторожевым псом режима, когда-нибудь и оступишься; с другой – его пугала роль будущего «козла отпущения», которая светила ему с общим ужесточением репрессивной политики»[80].

«…Тогда и выяснилось – пока Киров заседает в политбюро, Генриху Григорьевичу вход туда был заказан. Более того, набиравшая ход карьера сталинского выдвиженца, его личная дружба с вождем грозила наркому НКВД скорой и неизбежной отставкой».

«…Их пути-дорожки пересеклись еще на Северном Кавказе сразу после окончания Гражданской войны, затем здесь, в Москве, однако решительное столкновение произошло во время коллективизации в Казахстане, где Киров во главе парткомиссии обнаружил недопустимо-вопиющие факты злоупотребления местными энкавэдэшниками служебным положением».

«…После ленинградской трагедии борьба за власть в Кремле обрела формы привычного в истории разгула страстей, образцом которых можно считать Варфоломеевскую ночь, устроенную католиками протестантам в 1572 году».

«…всем известно, как Сталин воспользовался результатами расследования. Здесь практически все знающие люди сходятся – с подачи Ягоды он решил использовать покушение как повод окончательно расправиться с политическими противниками».

«…это был исключительно хитрый ход, которым нарком НКВД убивал сразу двух зайцев. Во-первых, переводил стрелки на оппозицию и, во-вторых, продлевал свое пребывание во главе репрессивного аппарата».

«…Сталин по достоинству оценил изворотливость Генриха Григорьевича, и когда пришел его черед, ему вменили в вину совершенно идиотское обвинение в убийстве Горького, который был для Ягоды единственной надеждой и опорой.

Это я к тому, что не рой яму другому…»

«…до покушения на Кирова обвиняемым в подавляющем большинстве сохраняли жизнь, а сроки давали минимальные. Теперь с этим анахронизмом было покончено, а принимая во внимание масштабы личности вождя, волна страха, затопившая страну, оказалась подобна цунами».

«…обрати внимание на такой исторический выкрутас – исключительно важную роль в разгуле страстей и недопустимом даже по самым жестким меркам размахе репрессий сыграл знаешь кто?

Поверить трудно, но это был отправленный в ссылку, потом высланный за границу «организатор и вдохновитель победы в Гражданской войне» Лев Троцкий, с убийством которого Сталин тянул до сорокового года?»

«…почему тянул?

Ответ, дружище, прост. Петробыч сумел до конца использовать самоуверенного, живущего в плену иллюзий «демона революции». На него как на приманку ловили и правых и виноватых. Не будь Троцкого, как Сталин сумел бы объяснить неслыханные масштабы репрессий? В те годы клеймо «троцкиста» действовало безотказно. А «организатор и вдохновитель» так и не понял, какую роль сыграл в организации и осуществлении Большого террора. Чем активнее он нагнетал за рубежом антисталинские страсти, чем больше подпольных писем отправлял своим приверженцам в СССР, тем больше козырей давал в руки Сталина».

«…оцени на досуге, с кем нам, убежденным и добросовестным работникам, приходилось иметь дело.

С кем Булгакову приходилось иметь дело.

С кем тебе и будущим поколениям придется иметь дело, потому что Сталины не только уходят, но и приходят».

«…теперь отвечу, почему я прикипел сердцем к Булгакову.

Когда я реально ощутил, что карающая десница пролетарской революции того и гляди опустится мне на голову, – я шибко зауважал Михаила Афанасьевича. Его умение молчать о главном помогло мне найти выход из трагической ситуации, в которую я угодил в 1938 году».

«…Петробыч тоже по достоинству оценил умение Михаила Афанасьевича выжить. Об этом свидетельствует приказ от 1936 года, резко сокративший количество допущенных к делу Булгакова сотрудников. Приказ последовал спустя несколько месяцев после получения в аппарате ЦК письма М. П. Аркадьева. Согласно этому распоряжению, все материалы по этому делу должны были храниться в особой папке, к которой имели доступ только Сталин и Берия, начальник отделения и конкретный исполнитель.

В разговоре с выдвиженцем Ежова я сослался на этот приказ…»

«…чем еще Сталин мог помочь «своему» писателю?»

«…а тот целенаправленно искал выход, и заодно, справившись с дрожью в руках, торопливо дописывал эпилог – тот, что начинался словами:

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его».

Рылеев предложил налить по рюмочке – «за помин души незабвенного Михаила Афанасьевича».

За помин я выпил, а затем напрямую спросил поборника свободы с полковничьими погонами…

Для ясности сообщаю, я ничего не имею против полковничьих погон. Мой отец закончил службу полковником-артиллеристом, а до того ему, как и многим другим, пришлось пройтись по минному полю нашей родной земли, хотя он всей душой, всем сердцем, обеими руками участвовал в великих свершениях. В тридцать восьмом отца взяли по делу Рокоссовского, который в ту пору командовал бригадой на Дальнем Востоке. В тридцать девятом его выпустили, восстановили в партии, вернули в армию. В августе сорок первого года он прибыл на фронт, был направлен под Ельню, где едва не сгорел в танке.

Потом долгое выздоровление, ускоренные курсы при Академии Генерального штаба и снова на фронт, под Новороссийск, где его назначили командиром ИПТАПа[81].

И так до самого Берлина.

Я подчеркиваю, что ничего не имею против полковничьих погон даже с малиновым просветом, и все же…

– Юрий Лукич, все это замечательно – великие свершения, Магнитка, «Тихий Дон», самоубийство Аллилуевой, покушение на Кирова, ежовский выдвиженец… Кстати, куда он сгинул?

Рылеев ответил с неожиданной поспешностью, словно догадался, о чем я собираюсь его спросить.

– Через несколько недель его и след простыл, и где теперь его косточки, только черное воронье знает.

– Скажите, Юрий Лукич, если бы во времена великих свершений вам приказали арестовать Булгакова и слепить на него библиотечное дело, вы бы отказались?..

Он не ответил.

Глава 3

Он не ответил!!!

Это был убойный факт, разводящий меня с Рылеевым. Действительно, кто-то должен был и шпионов ловить, и хлеб сеять, и заводы возводить – все так, я согласен.

Но он не ответил!

Я не дурак, и мне доступно понимание, что на этот вопрос ответить труднее всего. Каждый должен самостоятельно принять решение, если, конечно, он дорожит собой и согласием в душе. Но кто-то мог бы и подсказать…

Убедить собственным примером…

За окном таял свет дневной, и в зыбкой темноте, спускающейся к крышам, на небе заиграли тусклые городские звезды. В тишине на фоне меркнущей зари я разглядел невеликий размерами кабинет, хозяина, лежавшего на тахте и покуривающего папиросу.

В табачном дыму узрел его мысли…

Господин Гаков спорил с женой, стоявшей возле порога.

«… – Ваня упомянул, будто следователь, услышав, что я пишу пьесу о Сталине, буквально онемел. Правда, ненадолго. Быстро пришел в себя.

– Так напиши им пьесу про Сталина! – воскликнула Елена Сергеевна.

Михаил Афанасьевич поморщился.

– Дело не в пьесе. Я давно хотел написать о Сталине. Несколько лет назад такая инициатива была позволительна, теперь же действовать на свой страх и риск смертельно опасно. Случай с Поныревым подтверждает это».

«…Я уже писал Аркадьеву и никто не откликнулся. Ни ответа, ни привета.

– Как же нет ответа! А Жуховицкий с Добраницким, то и дело настаивающие на том, что «хватит сидеть в сторонке», «пора включаться в работу»?

– Это не то. Эти мелкие бесы исполняют распоряжение таких же мелких бесов, только с петлицами. Они не могут являться посланцами… Они не могут быть уполномоченными. Они требуют от меня написания если не агитационной, то хотя бы оборонной пьесы. Возможно, они провоцируют меня?»

«…Каждый из них висит на волоске, и ради спасения собственной жизни они готовы на все. Они могут такого насочинять в своих доносах. Это пугает больше всего.

Пауза.

– Ваня предупредил, со мной все может случиться. Он прав, черт его побери! Сначала меня рвали критики, сейчас этих псов утихомирили, и я не могу исключить, что теперь за меня возьмутся сами псари. Одно только знакомство с Гендиным может дорого мне обойтись.

– Что же Сталин?! Я сама напишу ему! Сейчас же!!»

За окном с неожиданным остервенением залаяли собаки.

«…Булгаков сел на тахте, вздохнул.

– Твое письмо вряд ли дойдет до него. Ему сейчас столько пишут. Тысячами, десятками тысяч…

Елена Сергеевна села рядом и зарыдала.

– Что же делать?

Михаил Афанасьевич ответил жестко, даже грубовато:

– Не знаю. Думаю. Ищу выход. Так больше жить нельзя, и я так жить не буду. Я что-нибудь выдумаю, какою бы ценою мне ни пришлось за это заплатить. Только не было бы поздно. С «Мольером» было проще. Помнишь, я сделал ставку на «Мольера». Кто такой Мольер? Когда он жил? Много ли тех, кто слышал о нем? Его можно снять с постановки – и дело с концом. С пьесой о Сталине этот номер не пройдет, особенно, если псари ознакомятся с моим последним романом, а они обязательно ознакомятся. Я же не в вакууме пишу. Я читаю главы друзьям, интересуюсь их мнением…

Псарям даже санкции Петробыча не потребуется – кокнут и все. Одним белогвардейцем меньше. Еще вздохнут – не перевоспитался, мол, Булгаков…

А жаль!

Когда Сталин вспомнит обо мне, бесы разведут руками – махровая контра оказался Булгаков! Религиозный мракобес!.. – и предъявят мои собственноручно написанные показания, полученные после «выстойки».

Булгаков улыбнулся.

Елена Сергеевна вздрогнула, перестала плакать.

– Что он им сделает?

Михаил Афанасьевич улыбнулся еще раз.

– А что он может сделать? Ну, переусердствовали, ну, перестарались, так из добрых побуждений. Что, у нас писателей не хватает?!

– Я все равно напишу! Я обязательно напишу!!

– Не надо. Это не поможет. Мне нужен туз. Козырной туз!.. Чтобы ни одна продажная душонка не смела тявкнуть. Мне нужен волосатый кулак, от одного вида которого у всякого опера или доносчика занемеет язык.

– И руки отвалятся, – подхватила Елена Сергеевна.

Булгаков подхватил:

– И печень заноет!

– И мочевой пузырь лопнет…

– И в желудке засвербит…

– И они никогда больше не почувствуют вкус свежего борща, не полакомятся краковской колбасой, не отведают спелых яблок…

Пауза.

– Что-то мы с тобой, родная, раскудахтались. Ладно, давай попробуем заснуть. Говорят, утро вечера мудренее».

Я не смел пошевелиться, только стебанная мысль, отрыжка скептоидических времен, шевельнулась в памяти – сколько же они собираются молчать?

До утра, что ли?..

Этак я сам засну. Мысли потекли рваные, бездарные какие-то мысли – ну их, к Воланду! Зачем два романа… напишу один… как есть… поищу согласие. Может, оно существует? Или отвечу на вопрос, заданный Рылееву…

За моим окном мякнул котенок.

Булгаков насторожился…

«… – Кто отважится арестовать человека, которому поручили написать пьесу о Сталине! Хорошую пьесу, я плохих не пишу.

Он сел на тахте, обнял Елену Сергеевну, поцеловал.

– Для этого нужен заказ… – робко возразила жена.

– Вот именно!!! – вскочил Булгаков. – Это – обязательное условие! Это спасение!.. Каждый псарь, самый последний чертенок должен знать, что это заказ. Только в этом случае никто не отважится тявкнуть.

Никто! Даже псари с Лубянки!..

В противном случае со мной сразу сведут счеты, о чем они уже столько лет мечтают… Контрреволюционный писака – и о вожде!.. Ату его!!»

Он вскочил и принялся энергично расхаживать по комнате.

В этот момент вновь пискнул котенок.

Булгаков возмутился.

– Дай ты ему колбасы! У тебя колбасы нет?

– Есть, Михаил Афанасьевич, – сробел я.

– Так накорми животное. Я подожду.

Выполнить такое указание выпадает раз в жизни.

Это было высшее литературное счастье!

Боясь упустить удачу, я стремглав помчался на кухню, схватил весь кусок и на ходу, разламывая его на части, выскочил на балкон. Я знал своих котов – стоит им учуять запах съестного и, чем бы они ни занимались, за кем бы ни охотились, какую бы пушистую красотку ни обхаживали, тут же примчатся на заветное место.

Вот они, родные!

Так получите сполна.

Я вернулся в комнату.

Видения исчезли. На столе грустила выключенная настольная лампа, едва заметно пошевеливались шторы.

У меня ком в горле встал – и этот промолчал! В сердцах я пожалел о напрасно растраченной колбасе, впустую прожитых годах, о недоступности согласия… пока не услыхал знакомый голос.

Занавес прошлого раздвинулся, и я разглядел знакомую декорацию рабочего кабинета.

…Михаил Афанасьевич по-прежнему расхаживал по комнате.

«…Но заказ можно организовать. История подсказывает, это трудно, но я попытаюсь. Я попытаюсь еще раз. Напишу еще одно письмо».

«…не понимаю, – он всплеснул руками, – почему мхатовцы в тридцать шестом отказались поддержать меня? Станиславскому только стоило поднять телефонную трубку, как драматург Булгаков был бы спасен. Почему он не поднял ее? Почему смолчал Немирович?..

Наступила протяжная томительная тишина.

– Ты сам виноват, милый…»

Голос Елены Сергеевны был едва слышен. Я с трудом уловил смысл. У меня волосы на голове зашевелились.

«… – С какой стати? – возмутился хозяин кабинета.

– После «Мольера» Станиславский больше никогда не будет работать с тобой. Он считает, что пьеса слабая и, что еще хуже, неуместная. Бессмысленно ползать на коленях перед королями. Константин Сергеевич считает, что главное в Мольере – это величие и дар драматурга, сумевшего не только выжить, но и устоять, а не то что он, не зная об этом, женился на собственной дочери.

Или сопливые жалобы королю.

Он утверждает, что Мольер велик как творец, а об этом в пьесе ни слова. Мол, ты спекулируешь на имени, а был бы на месте Мольера какой-нибудь никому не известный Жако́ или Греба́, никому в голову не пришло назвать его великим драматургом. По словам Гриши Конского[82], Константин Сергеевич жаловался, что он изо всех сил тянул «Мольера» хотя бы на минимальный успех, а ты уперся. «Встал в позу», как выразился корифей. Станиславский считает, что ты ничего не понимаешь ни в драматургии, ни в позиции властей, и больше не хочет с тобой сотрудничать.

– Это кто сказал? Твоя сестричка?..[83]

– Да. Она намекнула, что в этом раскладе Владимир Иванович тоже умыл руки. Вы со Станиславским настолько запутали дело, что уже невозможно ничего исправить.

– Что же делать? – растерянно спросил Михаил Афанасьевич.

Послышался голос Елены Сергеевны, затем она сама вплыла в поле зрения:

– Ты не погибнешь, милый. Тебе нельзя погибнуть. Рано или поздно они обратятся к тебе. Во МХАТе только и ждут… В театре кризис, полный развал, две группировки. У них нет современного репертуара, а ты напишешь им хорошую пьесу. Ты не будешь вымаливать жизнь пошлой поделкой на революционную тему. Пусть те, кому это не под силу, упрекают тебя, а ты поступишь по совести. Они все равно придут к тебе…

Булгаков грустно усмехнулся.

– Что поделаешь. Ты согласилась на разговор с Гендиным, а я возьмусь за пьесу. Нам надо выжить, родная…»

Видения растаяли.

Не в силах сдержать иронический свой характер, я пожалел, что в этот трогательный момент нас не удосужился посетить Иосиф Виссарионыч.

То-то была потеха!..

Литература в обнимку с вечностью, притаившиеся по разным углам, с ужасом глядели на меня.

Мне стало не по себе. При чем здесь Сталин? Взяли привычку – чуть что, сразу Сталин! Более полувека миновало, а мы все Сталин, Сталин… Кто за, кто против…

Надоело…

Ладно, не буду.

Я вообще-то добрый человек, люблю почитывать Александра Грина. Иногда, чтобы не показаться смешным, нецензурно бранюсь в присутствии женщин, но в данную минуту мне было не до смеха. Булгаковская мораль требовала действий.

Вся ее суть была в действии…

В душе царил сумбур вместо музыки, царила какофония, предчувствие правды…

Если писать роман, тем более, чужие воспоминания, то ради согласия в душе.

Оно было рядом, было близко…

Глава 4

На следующий день позвонил Погребельский.

Не скрывая торжества, Стас намекнул:

– Дела идут…

– Да ну?! Секцию зарегистрировал?

– Нет, пока подал заявку. Правда, пришлось объединиться с братвой, пописывающей языческое fantasy с мордобойным уклоном. С их заводилой Киселёровым. Назвались секцией псевдоисторического триллера.

– Смотри, сожрут тебя эти бесы. Я кое-кого из них знаю… Им подвластна не только магия коммерческого успеха, они также коротко знакомы с издательской нечистой силой.

– Да ну тебя!.. Тебе все хихоньки да хаханьки. Тебя записывать?

– Ты сначала секцию зарегистрируй и урви что-нибудь из материальных ценностей, потом поговорим.

– Потом – это когда?

– Сегодня вечером.

* * *

Мы устроились у самого дальнего от входа столика – между прочим, самое приятное место в нижнем зале, но мне было наплевать.

Редкостное ощущение, когда на все наплевать. Есть в нем какая-то отдушина, какая-то безмятежность, какое-то обещающее начало.

– Как дела на любовном фронте? – поинтересовался я. – Читательницы пишут?

Он кивнул, потом с нарочитой досадой признался:

– Вышла у меня, понимаешь, очередная нетленка. Я назвал ее «Розовое безмолвие»… Успех оглушительный!.. Вчера зашел в редакцию, там мне вручили письмо какой-то психопатки, в котором она просит дать мой телефон. Мол, страстно мечтает познакомиться с автором. Мое «безмолвие» вызвало в ней бурю восторга. Оно задело в ней это самое… Она сама творческий человек и мечтает поделиться со мной своими планами. Предлагает объединить наши усилия и запустить серию. Клянется, успех обеспечен… Следующий роман предлагает назвать «Голубое безмолвие»…

– Про педиков, что ли?..

– Да ну тебя! В принципе она права – жила богатая… Например, «Желтое безмолвие»…

– Про китайцев?

– Слушай, старичок, хватит!.. Будя!.. Ты сегодня не с той ноги встал?.. В любом случае идейка неплохая. Однако я один не потяну. Вот если бы мы с тобой вдвоем. Ну, давай за встречу.

Закусив, он снял очки и, протирая стекла, не без горечи признался:

– С песенником пролет! Столько сил потратил, чтобы сколотить авторский коллектив, а когда дошло до распределения авторства, они едва не передрались между собой. Знаешь такую шальную песню «Сыпьте, гады, по вагонам…»? Ну, знаменитый шлягер двадцатых годов…

– …кондуктор сцапает вас враз?

– Ага. Так у него нашлось сразу восемь авторов, и все требуют долю. Причем самый старший из них родился после войны. Хваткие ребята…

Он неожиданно повеселел, надел очки и по секрету сообщил:

– Теперь готовлю новый проект. Непристойные частушки. Живое дело, успех будет оглушительный. Тираж офигенный… И никаких авторов! Частушки-то народные…

– Это кто ж тебя надоумил? – удивился. – Не Клепков ли?

– При чем здесь Клепков? Он только неделю назад вернулся из отпуска.

– Вместе с Нателкой?

Погребельский передразнил.

– С Нателкой?.. Ты не вздумай где-нибудь в компании брякнуть – Нателка! Она теперь Натела Сергеевна. Всю свою недолгую героическую жизнь была Саркисовной, а теперь Сергеевна. Бизнесвумен, во-о как!..

Он ткнул указательным пальцем в потолок и после короткой паузы сообщил:

– Сам Толян взялся за организацию большого холдинга «Издательский дом Клепкова», а Нателку оставляет генеральным в «Могиканах», с переориентацией издательства на серьезную коммерческую литературу. Я ей звякнул на днях – мол, как насчет Валерку помянуть. Собрались бы старые дружки. Она ни бе ни ме. Таким голосом сказала, что мама не горюй…

Затем Стас поделился:

– Она сегодня с Клепковым здесь же, в ЦДЛе, сидит. У какого-то влиятельного деловара из комитета по издательской деятельности день рождения, вот они и собрались. В ресторане…

– Помнишь наш ресторан?

Я кивнул.

Стас вздохнул.

– Шашлычок на косточках, жульенчик, солянка московская, бульончик с пирожками… Одни тарталеточки с паштетной начинкой чего стоили. Пальчики оближешь! Водочку со слезой подавали… Да-а, старичок, раньше были времена, а теперь явления… Теперь нам туда путь заказан, а ведь это наш дом. Писательский… Чашка кофе пять долларов. Где это видано!..

Мы помянули цедээловский ресторан, один из лучших в Москве.

Стасик даже всплакнул.

Отлучившись на несколько минут, я поднялся в просторный вестибюль, где нос к носу столкнулся с Нателой Сергеевной.

Вдова была заметно навеселе. Отпуск пошел ей на пользу, она заметно похорошела, загар оттенял густую черноту волос.

– Здравствуйте, Натела Сергеевна.

– Чего это ты так официально, – удивилась она.

– Погребельский предупредил – обращаться к тебе теперь положено по имени-отчеству, а не то брысь с порога.

– Господи, – вздохнула Натела. – Вот неуемный! Пока нас не было, он явился в издательство и приволок срамные частушки. Половину сам придумал. Заявил, что у него есть договоренность с Толиком и пора, мол, оформлять договор.

Я не сразу сообразил, кто этот Толик, а когда до меня дошло, чтобы сбить неловкость, поинтересовался:

– Девочки где?

– Забрала у Маргариты. Я теперь снимаю частную, только ты об этом не распространяйся.

– Значит, жизнь налаживается?..

– А то, – она пристально глянула на меня. – Осуждаешь?

– Упаси Бог! За что?..

Она усмехнулась.

– Впрочем, это все позади. По старой дружбе хочу предупредить – ты особо на Стаса не рассчитывай. Ты о нем многого не знаешь. Говорят, будто бы его дедушка в одном занятном учреждении вампиром служил. Ты мне позвони, вот телефон, – она протянула визитку, – есть одна мыслишка насчет Булгакова. Может получиться интересно. Позвони, поговорим.

* * *

Когда я в расстроенных чувствах вернулся в нижний зал, Стас огорошил меня предложением:

– Слушай, а что если нам издательство открыть?..

Я перепугался и предложил выпить – по крайней мере взяться за стаканы. Этот якорь пока не подводил. Правда, утягивал на дно…

Почувствовав почву под ногами, я дал волю чувствам.

– Странный у нас разговор получается, Стас! Стоит нам встретиться, как ты меня всякими безумными идеями начинаешь пичкать. Это что, новый способ общения?

– Какой способ?

– Провокация…

Я перевел дух.

– Старик, о каком издательстве можно вести речь, когда все схвачено!.. Разве что за свой счет, но и здесь давным-давно целину распахали. Зачем тебе матерные частушки, сомнительные авторы, когда бабы сами к тебе в помощницы лезут. Организуешь литературный гарем, они начнут романы строчить. Тебе останется только рукой мастера пройтись по тексту – и греби бабло! Все так делают, особенно детективщики и детективщицы. И вот еще что – откуда ты все знаешь? Говорят, твой дедушка служил вампиром?..

– Это кто тебя просветил? – нахмурился он. – Не Нателка ли?

– Да.

Стас обиделся.

– Мой дед – жертва репрессий. Только между нами – ты не очень-то доверяй Нателке. Ты, Мишаня, о ней многого не знаешь. Как, впрочем, и о Булгакове…

Это был удар не в бровь, а в глаз.

– Тогда ответь, каким образом дедушка Клепкова, небезызвестный господин Поплавский, сохранил телеграмму, которую ему прислал покойный племянник перед смертью?

Стас повеселел.

– Проще простого! Поговаривали, будто он поместил телеграмму в ларец, сверху и снизу приладил две иконки; ларец обвязал освященной в церкви тесемочкой и спрятал в укромном месте. Нечистая сила как ни бесилась – и домового к Поплавским подсылала, и привидения с вурдалаками науськивала, и полтергейстом стращала, чашками на кухне постукивала – все напрасно. В чем-чем, а в уме Максимилиану Андреевичу не откажешь.

Я вынужден был согласиться.

– Да уж…

Тут до меня дошло, что пора прощаться, иначе до дому не доберусь.

* * *

Через несколько дней я отправился к «могиканам».

В издательстве многое изменилось – прежде всего, в холле, на верхней площадке мраморной лестницы появился вахтер. Судя по пустым коридорам, штат резко сократили, исчезли корректоры.

Натела занимала кабинет Клепкова, в котором ничего не поменялось, разве что на окне появились комнатные растения.

Герань цвела…

– Как видишь, перемены грядут.

Затем она сделала паузу, как бы припоминая, для каких, собственно, перемен я ей понадобился.

– Есть мыслишка, – наконец поделилась она, – вплотную взяться за Булгакова. Сподхватил?.. Мы с Клепковым на досуге обсудили будущее «могикан», и пришли к выводу, что Булгаков как раз тот бренд, который поможет нам закрепить позиции на книжном рынке. И без откровенной бульварщины типа Погребельского. Есть задумка доказать, что серьезная литература тоже может быть коммерчески привлекательной. Конечно, нужна солидная рекламная кампания, поддержка, сам понимаешь, – она указала взглядом на потолок, – спонсоров, но это полдела. Загвоздка в текстах, точнее, в текстовиках…

Я смотрел на нее и не верил глазам.

Я не верил своим ушам.

Домохозяйка, закончившая филфак, вдова с двумя детьми, затюканная родственниками и кредиторами, она вела себя вполне профессионально. В этом ей никак нельзя отказать. Нателке, по-видимому, хватило двухнедельных курсов на средиземноморском побережье Турции, чтобы заговорить на клепковском языке.

Я невольно вспомнил Валерку Пряхинцева, которому вместо материнского облизывания и потачек, вместо жалоб на жену, стенаний по поводу гибели культуры и утраты вечных ценностей, следовало бы, наконец, заняться делом или, на худой конец, пристроить к делу Нателку.

Но что есть, то есть.

– …роман слишком перегружен. Поверь мне как читательнице – сколько я вашей семинарской белиберды перечитала – твой текст не очень-то соответствует требованиям момента. Пришло другое время – Интернет, клипы, нагрузка на видеоряд. Картинка окончательно победила слово. Торжествуют версии. В компании со слоганами… Однако материал, который ты использовал, по нашему мнению, весьма перспективен. Где ты его набрал? Кто поделился с тобой документальной основой?.. Возможно, у твоего источника есть еще что-нибудь в заначке?

Это был опасный вопрос – я сразу уловил подвох и ответил в том духе, будто все, что изложено в романе, является результатом моих долгих размышлений, попыток осмыслить недавнее прошлое.

Мой ответ вполне удовлетворил Нателу Сергеевну. Она правильно оценила мою сдержанность и продолжила уже совсем по-свойски.

– Из перепечатанных страниц можно выкроить по крайней мере три романа. Один собственно о Булгакове, другой о похождениях Сталина, третий, связанный с мистикой. И это только половина текста…

– Две части из пяти, – уточнил я.

– Вот видишь, – подхватила Натела. – Что творится в последних частях, даже угадывать не берусь. Наверное, такого наворотил! В любом случае, можно вести речь о серии романов, а это уже заявка на добротный проект, который можно было бы озаглавить «Тайны советской эпохи», «Бездны сталинизма» или что-нибудь в том же духе. Это перспективно. Если, конечно, устранить пробивающийся кое-где смрадный душок оправдания тоталитаризма…

В этот момент в кабинет зашел Толик Клепков. В руках у него был все тот же громадный портфель.

Натела встала и пересела за стол для совещаний – устроилась как раз напротив меня. Жоржевич расположился на своем прежнем месте.

Поздоровавшись, он поинтересовался:

– Ну, до чего договорились?..

Я развел руками.

– Не могу понять, какая роль в этом булгаковском проекте предназначена мне? Предлагаете возглавить серию?

Жоржевич всплеснул руками.

– Мишаня, ну, какой из тебя редактор, тем более менеджер! Ты, – обратился он к Нателе, – видно, не так объяснила.

Натела напряглась и, снимая неловкость, ответила, что до сути мы еще не добрались, а суть в том…

Толик жестом остановил ее и деловито закончил:

– Есть предложение раздробить твой роман на несколько произведений. Намеку сподхватил?

– Ну, вы даете!..

– Именно так! – подтвердил Жоржевич. – Материал перспективный, но давай отделим мух от супа. Зачем убивать Понырева? Пусть он еще раз столкнется с Воландом и его бандой, но уже в наше перестроечное время. Пусть библейские персонажи вновь посетят Москву и помогут демократической общественности произвести окончательный расчет с прошлым – с хмырям из ЦК КПСС, со всякого рода сексотами, партаппаратчиками, с нынешними красно-коричневыми, кто до сих пор не осознал, что обратного хода нет.

Я возмутился.

– При чем здесь Булгаков?! Вы прикажете мне и про Троцкого писать, как он во время похорон Ленина отправился в Сухуми, где вместе с дыханием моря всем своим существом ассимилировал уверенность в своей исторической правоте?

– А что? – задумался Жоржевич. – Намека неплохая. В смысле патриотизма и вообще…

Натела наставительно изрекла.

– Никто не собирается обелять Троцкого. Все они хороши, но в их биографиях есть что-то, к чему современный читатель бесспорно испытывает жгучий интерес. В их похождениях до сих пор есть множество недомолвок, темных мест, умолчаний, я уже не говорю о сознательных искажениях…

– Булгаков-то здесь при чем?

– А при том, – разъяснил Толик, – что это очень удачная фигура. Я бы сказал, это твоя лучшая находка. И нашим и вашим. И не монархист какой-нибудь или отъявленный белогвардеец, и не покрасневший попутчик, который чуть что сразу единогласно ручку вверх. С попами тоже можно договориться. Зачем нам ссориться с церковью? Якобы Булгаков не в том ракурсе изображал священников!.. Помнишь сцену в «Беге», когда настоятель монастыря до смерти перепугался прихода красных и бросился спасать свою шкуру. Но это в перспективе, а пока начнем со второго пришествия Антихриста в лице Воланда…

– Антихрист и Воланд – это совершенно разные ипостаси, – возразил я.

– А кто об этом знает? – хитро улыбнулся Жоржевич. – Не в словах дело. Важно, что у Булгакова все сказано! Пусть какой-нибудь отставной полковник КГБ, бегая со свечкой по городу, попытается убрать важного свидетеля сталинских преступлений, для чего залезет в ванну к голой гражданке. Пусть попытается завладеть ее архивом… Да будет тебе известно, архивы сейчас на вес золота. Пусть Коровьев застукает какого-нибудь секретаря обкома в момент получения взятки, и тот, со страху заголосив «Славное море, священный Байкал», с поднятыми руками сам, без помощи референтов, полезет в кузов грузовика. Тоже не худо. Мастером можешь объявить себя самого – демократическая общественность поддержит. Маргариту можно отыскать среди бизнесвумен, – он искоса глянул на Нателу.

Я не знал, что ответить.

Мне было не до смеха. Сбывалось худшее – о лучшем пока не было ни слова.

– …главное темп, приключения, мордобой, но главное – фактологическая основа. У меня есть предчувствие, ты потянешь. Если удастся раскрутить серию, деньги потекут рекой. Ты можешь писать все, что захочешь, но сначала дай нам версию. Например, попробуй в современном ракурсе осмыслить судьбы персонажей романа. Неужели все они выжиги, проходимцы, клеветники?

Зачем нам это?

Взгляни на эти ситуации с исторической точки зрения. Возьмем, например, того же Поплавского. Между нами говоря, в отношении него Булгаков допустил непростительную ошибку. Можно сказать, непоправимую, но ее можно исправить. Намеку сподхватил?..

Я честно признался.

– Не-ет.

– Все эти годы Поплавский бесстрашно хранил нелегальную литературу, обличающую сталинский режим. Например, телеграмму «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны пятницу» и т. д. – это же не в бровь, а в глаз. В этой дьявольской истории Поплавский зарекомендовал себя как последовательный борец с тоталитаризмом. Вот что надо подчеркнуть…

Или тот же председатель жилтоварищества Никанор Босой. Разве его грехи так велики, чтобы лишать его человеческого облика? Разве он посягал на человеческие жизни? Он взяточник, сквалыга, но не людоед, не доносчик и не палач. Зачем же его мордой в грязь?!

Ведь он раскаялся! Свечку поставил…

Одним словом, надыбай нам занятную занимашку и составь краткий, страницы на две, синопсис, мы посмотрим. Главное – темп. Это хорошие деньги, Мишаня!

В этот момент дверь в кабинет неожиданно приоткрылась, и в комнату втиснулся Погребельский.

– Тебе чего? – удивленно спросил Жоржевич.

– Насчет договора. Частушки больше не могут ждать… Народ требует – пора ознакомиться. Скоро праздник…

– Какой? – удивился Анатолий Жоржевич.

– День Отечества…

– Послушай, Станислав Юрьевич, – холодно обратился к нему Клепков. – Мало того, что ты во время делового разговора без приглашения вперся в кабинет, так еще и народ в спонсоры собираешься привлечь. Народ жить не может без твоих частушек?! Особенно в праздник… Тоже нашел поэзию. Сколько ты их собрал – на одну брошюрку с грехом пополам наберется, а дальше что? Печатать срамные стихи? «Луку Мудищева»? Так этой хренью и так уже все книжные прилавки завалены. Я прошу вас, Погребельский, подождите в коридоре…

Стас вышел.

Жоржевич криво усмехнулся и, обращаясь ко мне, пожаловался:

– Вылитый внук своего деда!

– А кто у нас дед? – поинтересовался я.

Жоржевич пристально, по-чекистски глянул на меня.

– Его мать урожденная Варенуха. Это тебе что-нибудь говорит?

Пока я переваривал эту новость, Клепков указал Нателе:

– Надо предупредить охрану, пусть сначала звонят.

Тут до меня дошло, чьим внуком мог оказаться мой старый дружище Станислав Юрьевич Погребельский. В таком случае, чьей внучкой является Натела Сергеевна? Я не стал развивать эту тему… Того, что я услышал на совете старейшин, вполне хватало, чтобы сойти с ума. Тогда и деньги появятся, откроются широкие перспективы. Литературная деятельность утратит свой возвышенный, идейно-педагогический блеск и обретет подлинный, непрезентабельный, развлекательно-исторический окрас.

– Я не понял, – набравшись храбрости, спросил я. – Вы покупаете мой роман или нет?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Клепков.

– Тогда какой гонорар?

Сумму, названную Клепковым, даже смехотворной назвать было нельзя.

– Смеетесь! – возмутился я. – Говорили, говорили…

– Аванс хоть завтра, – торопливо добавил Жоржевич.

После короткой паузы он сумел взять себя в руки и политкорректно пояснил:

– Мы о чем говорили! Надо попробовать!.. Давай начнем, а там видно будет. В заначке у тебя, наверное, еще что-то есть. Мы не будем возражать, если ты наскребешь материал на десяток романов! Если умножить гонорар на десять, сумма выходит вполне приличная…

– А в нынешнем виде мой роман не пойдет?

– Ты можешь работать над своим романом сколько угодно, но терять время и упускать золотую жилу коммерчески невыгодно, поэтому для начала нужен убойный текст… Например, что-нибудь типа Солоневича или Бажанова.

Мне оставалось только встать и уйти, но я проявил малодушие – заявил, что мне надо подумать.

– Правильно, – согласился Жоржевич. – Подумай, но не долго. Когда будешь думать, прими во внимание – один в поле не воин.

В этом я не сомневался.

Стоит подойти к любому книжному развалу, и все сомнения сразу отпадут.

Глава 5

Погребельский ждал меня на выходе – сидел на стуле рядом с будкой, в которой зевал охранник.

Сидел грустный, отверженный.

С ним такое случалось часто – нелегкая литературная судьба редко поворачивалась к нему передом. Впрочем, то же самое можно сказать и обо мне.

Стас предложил.

– В ЦДЛ?

Мы двинулись в сторону Крымского моста.

По дороге я вкратце изложил Стасику подробности разговора со старейшинами «могикан».

– А что, неплохая задумка! – подытожил Погребельский.

– Вот и займись.

Стас сразу загрустил.

– Они со мной разговаривать не станут. Скажут, занимайся своими «безмолвиями».

– Это как подать материал, – не согласился я. – Ты только вообрази…

И меня понесло.

– …Воланд во главе своей библейской банды появляется в перестроечной Москве. На Патриаршем пруду натыкается на ветерана КГБ, отдыхающего на знаменитой скамейке вместе с приятелем – скажем, Трущевым Николаем Михайловичем.

Конечно, наши оперативники на пенсии не в пример безграмотному Поныреву сразу догадаются, с кем имеют дело, и тут же по мобильнику начнут трезвонить Дзержинскому – мол, так и так, объекты прибыли, нужна помощь, иначе демократы в овечьих шкурах окончательно возьмут верх.

Дзержинский как пламенный революционер сразу начнет названивать Сталину. Тот Берии – Лаврентий, ты что, заснул?! Прими меры. Натрави на классово чуждую нечистую силу своего мага и волшебника Будиани. Пора ему отработать свой хлеб…

Стас, заслушавшись, застыл как вкопанный, а я, испытывающий необыкновенный творческий подъем, становился все более неудержим.

– В качестве заманухи можно использовать чудом сохранившуюся телеграмму Коровьева, которую потомок небезызвестного мудреца Поплавского – некто Клепиков или Толстолобиков – предъявил нагрянувшим в Москву посланцам Люцифера. Это будет как бы пароль. Это будет пропуск в мир приватизации и обладания ваучерами. В этом рассказе вполне может найтись место и небезызвестному Варенухе…

Погребельский сразу пришел в себя и предостерег:

– Моего деда не трогай! Мой дед – жертва репрессий!.. Его прах нельзя тревожить. – И, тут же повеселев, не без ехидства заявил: – А вот судьба Натальи Саркисовны Гогольянц вполне может заинтересовать читателя. Из домработниц сразу в Маргариты.

– А кто у нас Натела Саркисовна Гогольянц? – поинтересовался я.

– Не догадываешься?

– Хорошо, – согласился я. – Предположим, мадам Гогольянц содержит на Остоженке конспиративную квартиру типа Зойкиной. По ходу рассказа можно выдать подноготную ее бабушки Наташи, известной на всю страну домработницы, принявшей участие в митинге, устроенном в «нехорошей квартире».

– Так, так… – обрадовался Стас.

– В конце двадцатых годов ей повезло познакомиться с представителем Коминтерна мсье Жоржем. Чувствуешь, как мы удачно погружаемся в историю…

– А то! – бурно поддержал меня Стас.

– Мсье Жорж был тот еще типчик. Дружок Тельмана, он был на короткой ноге с Лениным, планировавшим в то время убийство Крупской, чтобы официально оформить свою связь с Инессой Арманд. Мсье Жорж считался одним из самых опытных нелегалов… – Я сделал паузу и поделился со Стасом: – Здесь нужна убойная деталь, чтобы вывернуть на современность…

– Крем! Крем!.. – воскликнул Погребельский.

– Какой крем?

– Тот, из волшебной склянки, которым намазалась Маргарита, а вслед за ней ее домработница Наташа. Она еще соседа по дому, партработника с большим стажем, ухитрилась этим кремом по лысине мазануть. На нем и помчалась на шабаш.

– Во-о! – я показал ему большой палец. – То, что надо. С той поры этот крем передавался в семье Гогольянц из поколения в поколение, пока не пришел момент нашей героине вымазаться этим кремом с ног до головы, после чего она вмиг превратилась в успешную бизнеследи.

– Не пойдет! – решительно заявил Погребельский. – Шито белыми нитками. Никто из издателей связываться не будет. От нас требуется ударить и крепко ударить по всяким отрыжкам сталинизма, а тут семейная история…

– Не скажи, – возразил я. – Замануха с большим потенциалом. Может получиться бестселлер года! Читатель с руками оторвет. Что касается отрыжек прошлого, в роман можно воткнуть приключения какого-нибудь отставного полковника КГБ, получившего задание убрать важного свидетеля сталинских преступлений. Пусть побегает по городу со свечкой в руке, а по пути залезет в ванну к голой гражданке.

– Пусть она и окажется тем свидетелем! – подхватил Стас и как знаток оценил намеку: – Может получиться исключительно колоритная сексуальная сцена, и не без актуального политического подтекста. Секс между прожженным сталинистом и доверчивой демократкой. Он ее и так и этак, а она ни в какую.

– Недурственно, – согласился я. – Хотя постой, если действие происходит в наше время, сколько же лет гражданке? Не пойдет. Пусть лучше Коровьев застукает какого-нибудь секретаря обкома в момент получения взятки, и тот, со страху запев «Славное море, священный Байкал», по собственной воле с поднятыми руками полезет в «черный воронок».

– Только не в «воронок», а в обкомовскую «чайку».

– Еще лучше! – подхватил я. – А уж воткнуть в эту дьявольскую банду пару-тройку отпетых демократов…

– Того же Киселёрова! – предложил Стас.

– …готовых на все ради цивилизованного рынка – это дело техники. Связь будут поддерживать через…

– Его сожительницу, Геллку!

– …Пусть через Геллку. В любом случае намечается полный «мессменд» с погонями, братанием с разлапистыми парнями, которые за словом в карман не лезут, а сразу выхватывают пистолеты. С продажными писаками. Понятно, что действие начнется на Патриаршем. Трудность только с внуком Варенухи – вводить его в банду или он будет кусать людей на свой страх и риск?

Погребельский заныл:

– Давай не будем трогать Варенуху.

Я решительно возразил:

– Никак нельзя! Если мы идем по следу Булгакова, без Варенухи никак нельзя. Сам посуди, как в такой захватывающей истории можно обойтись без влюбленного вампира. По сюжету он встречает прекрасную вампиршу. Истории их любви можно посвятить отдельную часть и назвать ее «Любовь не выпирает».

– «Любовь не выбирает», – поправил Погорельский.

– Нет-нет, именно «не выпирает»! Иначе как мы воткнем сюда непристойные частушки!..

Перестройка-егоза!

Завидущие глаза.

Подарила ваучер

И послал наухер…

На нас уже начали оглядываться. Это понятно, ведь судьбы перестройки интересовали всех.

На мосту мы передохнули, затем, распевая частушки, двинулись вверх, к Ленинской библиотеке, оттуда на Поварскую. Жемчужиной коллекции признали:

Мой друг Яшка,

Под тобою тяжко,

Пойду встану погляжу,

Хорошо ли я лежу?!

* * *

Когда мы приземлились в нижнем зале и выпили за великие свершения, к которым собирались приступить, Стас как бы невзначай поинтересовался:

– Что ты там насчет влюбленных вампиров?

– Насчет Варенухи?..

Стас возмутился:

– Что ты на нем зациклился?! С какой стати этим вампиром должен оказаться именно Варенуха! У нас в стране вампиров не хватает?!

– Стас, как ты не понимаешь, без Варенухи нельзя! Если этот образ настолько дорог тебе, сам возьмись и пиши. Я не против. И запомни, если не ты, кто-нибудь другой допишет историю Ивана Савельича.

Погребельский снял очки.

– Этим другим будешь ты? – спросил он.

– Старик, – осадил я его. – Кончай ронять слезы и вилять хвостиком. Либо ты берешься, и мы подаем заявку за двумя нашими подписями, либо блюдешь память деда, и мне придется работать в одиночку. Здесь и нашим и вашим не пройдет.

– Как ты не понимаешь? – заныл Погребельский. – Мой дед реально сидел. Летом сорок второго его как добровольца отправили с зоны в штрафбат. Он выжил, дошел до Вены. А теперь, значит, его опять в вампиры? И отец воевал – служил переводчиком в каком-то штабе, так как учился на германском отделении Киевского университета…

Я был непреклонен.

– Старичок, без Варенухи не обойтись! Ясно?! Конечно, у Булгакова ему досталась неприглядная роль, но ведь он не доносил, не брал взятки, не врал со сцены, не подглядывал за иностранцами и осетриной второй свежести не торговал. Ну, переборщил с телефонными звонками, с телеграммами… Насколько мне помнится, Булгаков даже отпустил ему грехи… Устами Воланда. К сожалению, здесь Михаил Афанасьевич допустил промашку. Из человеколюбия, наверно… Пошел на поводу гуманизма… Такое тоже случается, но жизнь не обманешь, и эту промашку необходимо устранить – Варенуха до самой смерти остался вампиром! Иначе нельзя. Без вампира наша задумка рухнет как карточный домик.

Я перевел дыхание. На Погребельского было жалко смотреть. Я попытался популярно объяснить ему, что может случиться, если в вопросе о Варенухе мы пойдем на поводу самых замшелых тоталитарных предрассудков типа «все на БАМ» или «человек человеку друг, товарищ и брат».

– Если мы приукрасим Варенуху, в прессе начнут кричать – авторы лакируют действительность, приукрашивают преступления режима, выводят сталинских сатрапов из-под огня критики… Особенно возмутятся в «Городском литераторе»… Наш Вася сразу поставит на тебе крест, и не видать нам премии за «высшие достижения» как своих ушей. Я уж не говорю, что могут возмутиться многочисленные поклонники Булгакова. Накатают в издательство письмо – где Варенуха? А подать сюда Варенуху! Издателю это надо?.. Еще хуже, если по телевидению организуют пиар-провокацию. Так что, не хочешь петь, не пей… Бесы из языческого fantasy своего не упустят.

Погребельский помрачнел.

– Это точно.

Он надолго замолчал.

Я тоже. Борьба в Погребельском шла нешуточная. Его можно было понять – все-таки родной дед! Может, он любил деда? Может, ему дорог его трудный жизненный путь?.. Судьбе несчастного вампира в сталинскую эпоху не позавидуешь.

Наконец Стас поинтересовался:

– Какую же роль ты собираешься ему отвести?

– Предупреждаю сразу – роль ему достанется неприглядная, но он останется чист душой. После того как бандиты Воланда деранули из столицы, органы задержали Ивана Савельевича и, несмотря на раскаяние и клятвы никогда больше не пить кровь из честных советских граждан, принудили дать подписку о сотрудничестве. Мол, так и так – обязуюсь оставаться вампиром и на этой должности выполнять все указания советской власти.

Можно привести и расписку.

Использовать Варенуху можно следующим образом – его подсаживают в камеру к особо твердокаменным политзекам, которых не сломили ни уговоры пожертвовать собой ради партии, ни «выстойка», ни побои, и только под угрозой лишения крови подследственные начинают признаваться в приписываемых им злодеяниях. Интересное развитие темы, не находишь?..

– Не нахожу! – огрызнулся Стас. – Интересно, какую роль ты выбрал своим предкам?

Я вздохнул.

– Мои предки не имели к Михаилу Афанасьевичу никакого отношения. Они строили, воевали, умирали от инфарктов, чего и мне желали. Что касается Варенухи, выбор за тобой. Лично я займусь уже наработанным материалом, касающимся господина Клепкова и бизнесвумен Пряхинцевой. О них тоже можно рассказать много интересного.

– А то! – усмехнулся Погребельский. – Одна Гелла Афродитовна чего стоит!

Я осторожно и, чтобы не спугнуть, поинтересовался.

– А кто у нас Гелла Афродитовна?

Стас снял очки, протер стекла, потом сухо ответил:

– Дальняя родственница той дамочки, которая служила при Воланде. Ну, та, что с перерезанным горлом неглиже встречала посетителей. Та еще штучка. Водку хлещет стаканами.

– Кто, дамочка?

– Нет, ее родственница. Внучатая племянница, кажется.

– Откуда ты все знаешь?

– Ты сочиняешь и я сочиняю, – огрызнулся Погребельский и надел очки. – В узких кругах широкой общественности Геллу Афродитовну еще называют Кровавая Мэри. Теперь живет с Киселёровым.

– Кстати, кто такой Киселёров?

– Ну, этот, предводитель фантастов. Тебе имя Алоизий Могарыч ничего не говорит? Кстати, до сих пор не могу понять, Могарыч – это отчество или фамилия? Растолкуй, если ты знаток Булгакова.

Я признался, что сам до сих пор не могу разобраться.

– Вот видишь! А то Варенуха, Варенуха!.. Иван Савельевич был скромный театральный администратор. Алоизий Могарыч – вот кто жук! Это он сменил Римского на посту финансового директора Варьете, когда тот, понаблюдав за выступлением Воланда и его банды, сбежал в Ленинград.

Стас многозначительно покрутил указательным пальцем у виска и добавил:

– Не имея квартиры в исключительно перенаселенной Москве, Алоизий сумел за несколько недель обзавестись приличным двухкомнатным уголком. Но его внучатый родственник Степка Киселёров сумел переплюнуть самого Алоизия.

Глаза у Погребельского загорелись.

– Когда разрешили открывать индивидуальные предприятия, Степка купил несколько «газелей», перекрасил их в машины скорой помощи и организовал службу экспресс-такси. Ну, сверхсрочная доставка пассажиров, невзирая ни на какие дорожные знаки или разметку. Кому в те годы пришло бы в голову остановить скорую, несущуюся по разделительной полосе в аэропорт.

Стас не без удовлетворения заключил:

– Бизнес пошел на все сто! А сгорел по-глупому. От жадности. Решил пару легковушек под служебные машины ДПС переоборудовать – с мигалками, сиреной. Одну из таких машин на посту тормознули. Ну и началось! Ментам о-о-очень не понравилась такая конкуренция. Степа сразу сбросил бизнес и деранул в Штаты. Отжился там два года и вернулся, полный новыми идеями и замыслами.

Теперь Киселёров на Булгакова зубы точит. Архивчик собирает. Мечтает создать общество его почитателей – взнос миллион рублей. Меня зовет. Планов у него громадье! Проект многоплановый!.. Прежде всего, арт-кафе «Булгаков», и чтобы все как в романе – казино, танцы до упаду, официантки в цилиндрах и во фраках на голое тело. Вальпургиевы ночи с жестким стриптизом, отрезание голов и всякие прочие пакости. За разумную цену, конечно. Круто, как считаешь? Платишь по прейскуранту, и тебе тут же отрезают голову. Или отправляют в ванну к голой гражданке…

Я мрачно посмотрел на Стаса.

– Убедительно сочиняешь, господин Погребельский. Слишком убедительно. Ладно, я пошел. Учти, выбор за тобой.

* * *

К сожалению, как ни крутись, мне тоже предстоял выбор.

Возвращаясь домой, глядя на россыпь мерцающих за окном электрички огоньков, я прикидывал – может, действительно стоит с головой бултыхнуться в омут, к которому подвели меня «могикане»?

Прыгнуть с четырнадцатого этажа.

Нырнуть в неизвестность?

Перестроиться…

Сам по себе сюжет, разработанный в компании с Погребельским, не вызывал у меня отторжения.

Обычный литературный заказ.

Смущала только подоплека, на которую прозрачно намекал Жоржевич, насчет обиженных автором Поплавского и Босого. Намека была настолько прозрачна, что ее нельзя было проигнорировать. Не тех Михаил Афанасьевич обличал, не тех наказывал.

Опять все по новой переписывать?

В памяти против воли всплыло маленькое личико Рылеева, кругленькие очки, пытливо-доброжелательный, с хитринкой взгляд… Припомнились его упреки, что «я занимаюсь ерундистикой», «пытаюсь словчить», «увиливаю от ответственности».

«…тебе не кажется, что ты не доработал с Булгаковым? Тогда объясни, почему именно в сентябре 1938 года мхатчики прибежали к Булгакову с просьбой дать современную пьесу и спасти театр? Письмо Аркадьеву было написано в марте 1936 года? Неужели ни Станиславский, ни Немирович-Данченко не были извещены о предложении опального драматурга. Почему они так долго молчали?..»

Кого это теперь волнует?.. Теперь, оказывается, следует менять «минусы» на «плюсы». Восстановить «историческую справедливость»… Припечатать Ивана Бездомного за воинствующий атеизм, а Маргариту за измену мужу.

«…я надеялся, ты сумеешь согласовать несогласуемое, а ты до сих пор пытаешь меня – почему да почему?»

Как бы не так!

Я знал ответ.

Я нашел его без всякой «ерундистики», собственными руками.

Я не нуждаюсь в подсказках!..

Причина неожиданной прыти, какую руководства МХАТа выказало в сентябре тридцать восьмого года, таилась в том, что за три недели до этого скончался Константин Сергеевич Станиславский.

Эта смерть решила все.

«…узнав о смерти основателя, мхатчики с облегчением вздохнули и, не дождавшись окончания траура, те, кто мог рассчитывать на успех в разговоре со строптивым драматургом, были откомандированы в Нащокинский переулок».

«…Никто в театре, прежде всего, Немирович-Данченко, ни на минуту не забывал о письме Булгакова М. П. Аркадьеву, о котором бывший директор известил высшие партийные инстанции. Написать пьесу о юности Генсека – это было чрезвычайно заманчивое и своевременное предложение.

Приближался 60-летний юбилей вождя, что само по себе настраивало театральных работников на повышенный энтузиазм. Более того, такой спектакль мог спасти погибавший от творческого застоя, внутренних склок и отсутствия актуальной тематики МХАТ,(11) однако загвоздка в том, что обратиться к руководству страны через голову Станиславского означало сгубить дело.

Приходилось ждать…»

«…час пробил 7 сентября 1938 года, когда основоположник и наставник ушел в мир иной.

Незримые препоны рухнули!

Теперь можно было приступать к спасению театра».

Я воочию вообразил их ожившие театральные лица. Еще траур не закончился, а они забегали, засуетились…

«…руководству МХАТа нельзя было отказать в чутье – они знали, к кому обратиться. Это было так по-человечески простить себя за все обиды, которые театр нанес Булгакову, бросить его в трудный момент и примчаться за помощью, когда судьба театра повисла на волоске».

«…Они сразу, наперебой начали уверять, будто пьеса о Сталине – это совсем не трудно. Они знают, как добиться разрешения – Немирович-Данченко напишет письмо Иосифу Виссарионовичу с просьбой предоставить все необходимые материалы. Письмо одного из основателей театра – это была уже вполне приемлемая, проверенная временем процедура, требующая решения на государственном уровне, но главное – снимавшая со Сталина всякие подозрения в желании возвеличить себя заказом прославляющей его пьесы».

Это был момент истины.

Я испытал незамысловатое литературное счастье. Правда и истина обнялись, настроились на созидательный лад…

В россыпи пробегающих за окном огоньков мне представился знакомый с детства абрис Серпухова, пустынный перрон, письмоносица, перепутавшая адресата – телеграмма булгахтеру! Угасающий профиль Михаила Афанасьевича – это не булгахтеру, это Булгакову!

В воспоминания вклинилась одна из последних фотографий Михаил Афанасьевич, на которой он был изображен в меховом халате, темных очках и какой-то нелепой шапке с бортиком.

Лицо изможденное, исхудавшее до смерти…

Он добился своего, но какой ценой! В марте сорокового, спустя полтора года после решения пойти на сделку, его настигло возмездие. Он скончался от обострения наследственной болезни почек, от которой умер его отец.

…В середине тридцатых Булгакову приснился сон. Он поделился им с соседом по гримерной, артистом Борисом Ливановым.

«Я лежу мертвый, а ты ко мне подходишь и говоришь: «Був Гаков – нэма Гакова».

Он все знал, и этой мистикой я не мог пренебречь.

* * *

Мне тоже приснился сон.

Будто я, превращенный в кабанчика, лечу куда-то в межзвездную даль и заодно копытом листаю бумаги, собранные в папках, доверенных мне Рылеевым.

В межзвездной дали внезапно повеяло теплым весенним ветерком. Из небытия возникла ограда, за прутьями которой я разглядел грузного, с крупной залысиной старика, наблюдавшего за полной, нестерпимо яркой луной и время от времени нашептывавшего:

– Венера! Венера!.. Эх я, дурак, дурак!.. Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего испугался, старый осел! Бумажку выправил! Терпи теперь, старый кретин!

Следом мне явственно почудилось, как к моей залысине прикоснулись обнаженные женские ноги, следом я ощутил опьяняющий аромат молодой женской тайны…

Это было ошеломляющее, волнующее чувство.

…Другой «я» остановился возле решетки и, затаив дыхание наблюдал за горемыкой, променявшим обладание юной женской плотью на до смерти надоевшую работу с грузным, женским телом.

…Неожиданно в темной части особняка стукнуло окно, в нем появилось что-то беловатое, и резковатый женский голос, напоминающий голос Нателки Пряхинцевой, позвал:

– Ты где? Что это за фантазии? Малярию хочешь подцепить? Пора уже романом заняться. Из редакции звонили…

Я – какой, не понятно! – ничего не ответил, только погрозил голосу кулаком и, повторяя про себя – эх, я дурак, дурак, – поплелся к подъезду.

Глава 6

Разбудил меня Погребельский.

За окном было темно, и я не сразу врубился, зачем он звонит.

– Я обдумал твое предложение. Готов взяться за работу. Только в судьбе Варенухи надо поменять акценты с «отрицательных» на «положительные», – для подтверждения Стас зачитал в трубку цитату из «хорошо известной мне книги». – «Он… (Стас уточнил – бывший директор Варьете Римский) ушел и никогда больше не встречался с Варенухой, приобретшим всеобщую популярность и любовь за свою невероятную, даже среди театральных администраторов, отзывчивость и вежливость. Контрамарочники, например, его иначе не называли, как отец-благодетель. В какое бы время кто бы ни позвонил в Варьете, всегда слышался в трубке мягкий, но грустный голос: «Я вас слушаю», – а на просьбу позвать к телефону Варенуху, тот же голос поспешно отвечал: «Я к вашим услугам». Но зато и страдал же Иван Савельевич от своей вежливости!»

Стас победоносно воскликнул:

– Каково!

Его бодрости и творческой активности можно было только позавидовать.

– Меняй! – ответил я.

Стас, опешивший от такой покладистости, смягчил удар:

– А насчет НКВД можно приписать, будто эти обязанности Варенуха исполнял, скрепя сердце, и очень редко…

– Припиши…

Погорельский сделал паузу – в трубке было слышно его дыхание.

– Что это ты сам не свой? Заболел ненароком или решил соскочить с проекта?

– Ты посмотри на часы. Который час!

В трубке вновь послышалось сопение.

– Так ты за или против?..

Я бросил трубку.

* * *

Проснулся в полдень, невыспавшийся, в дурном настроении.

За окном шел дождь. Капли нахально стукались о балконный козырек.

Вспомнил разговор с Погребельским.

Пораньше не мог позвонить! Видно, испугался до смерти, как бы я не предложил эту работу какому-нибудь другому застоявшемуся без дела текстовику.

Я решил еще поваляться в постели, поразмышлять над предложением Клепкова. Конечно, литература все стерпит, и все равно было очень жаль моей догадки насчет «Батума»?

Но еще больше было жаль себя, испытавшего озарение.

Я закинул руки за голову – может, прописать эту догадку как вещий сон или некое видение? Или подать ее как открытие какого-нибудь завзятого литературоведа. При этом сослаться на существующие или несуществующие источники из архива Рылеева, на его рассказ или найденные в папках документы.

Все было уместно.

Итак, Булгаков приступил к работе над пьесой в январе 1939 года и уже в начале июля читал «Батум» в Комитете по делам искусств.

В конце того же месяца Михаил Афанасьевич передает законченный и исправленный текст в театр, а также читает пьесу артистам МХАТа. В театре «Батум» встретили на «ура»! Шустрые мхатовцы молниеносно провентилировали все вопросы, касавшиеся постановки «Батума», и с одобрения высшего руководства страны организовали ознакомительную поездку на Кавказ – в места, где начиналась революционная деятельность главного героя.

…Кстати – я невольно сел в постели – почему Сталин, положительно откликнувшийся на обращение руководства МХАТа по поводу написания пьесы, вдруг резко изменил свое мнение и запретил творческой группе посещение Грузии, а затем и вовсе потребовал прекратить работу над спектаклем?

Я не сразу осознал смысл внезапно вынырнувшего вопроса, а когда осознал, меня словно током ударило. Не ответив на этот вопрос, я не мог ринуться с четырнадцатого этажа.

Позвонил Нателке…

Сообщил, что возникли проблемы со спонсором, так что сразу приступить к проекту Клепкова не могу.

– Кто у нас спонсор? – спросила она.

Я благоразумно промолчал. Валить на спонсоров в нашу эпоху считается хорошим тоном, однако назвать заказчиком Рылеева у меня язык не повернулся. Не вписывался Юрий Лукич в современную терминологию.

– Сколько времени тебе потребуется?

Что я мог ответить, если сам не знал. Так и ответил – как получится, и тут же предложил в соавторы Погребельского.

– Загубит тему. Послушай, мы тут подобрали текстовика, однако ему нужен расширенный синопсис и материалы. Ты не мог бы передать то, что у тебя есть?

Я ответил в цвет.

– Синопсис представлю, а насчет материалов требуется согласие спонсора.

На этом разговор закончился. Помаявшись, побродив по квартире, я отправился досыпать. Последней сладкой мыслью мелькнуло – краткое изложение событий я, так и быть, напишу…

Может быть…

Но без рылеевских материалов этому боевику будет грош цена. Никто, кроме меня, с такой клюквой не справится.

* * *

Через несколько дней Погребельский познакомил меня с Киселёровым.

Он подсел за наш столик в нижнем буфете и представился:

– Киселёров… Степан. Можно Владлен.

Не обращая внимания на мою удивленную физиономию, он достал из портфеля бутылку армянского коньяка, разложил на столе лимон, колбасную нарезку, батон хлеба…

Стас нервно сорвал очки и предупредил:

– Бутылку убери! Здесь этого не любят. Надо местных напитков взять.

Он вскочил и направился к стойке, а Владлен – или Степан? – испытующе глянул на меня.

– Ну что? Надумали?..

Я опешил – вот так сразу поделиться своими сомнениями насчет нежелания участвовать в клепковских играх?

Однако…

Киселёров уточнил:

– Насчет вступления в нашу секцию?

Мистический туман начал развеиваться. Пахнуло обычными литературными заботами, касавшимися раздела имущества Большого союза.

Я пожал плечами.

– Вы, ребята, не на тот кусок раскрываете роток. Имущество поделят более весомые литературные фигуры, а мы, извините за выражение, голь застольная.

Киселёров кивнул.

– Согласен. Вряд ли нам позволят откусить от большого пирога, хотя и это не факт. Как себя поведем… Впрочем, рыдать не будем. Во всей этой заварушке куда важнее обзавестись официальной, тасазать, крышей, печатью, бланками – мол, мы не с улицы, а от Союза писателей. Это первый шаг. Потом развернемся. Вам Стас насчет Булгаковского общества рассказывал?

– Да.

В этот момент к столику вернулся Погорельский, принес тарелки, стаканчики…

– Вот и хорошо, – кивнул Степа. – Ну что, по коньячку? Закусывать будем исключительно сыром. К сыру меня в Штатах приучили.

Я уставился на него как Ленин на буржуазию. Такого рода аналогии мало того что казались подозрительными – они буквально шибали в глаза.

Игра была нехорошая.

Заковыристая была игра…

– Если позволите, я с лимончиком, – возразил я.

Киселёров пожал плечами.

– Как угодно. Стас рассказывал, вы заканчиваете роман о Булгакове?

Я кивнул.

– Вам и карты в руки. Как только получим учредительные документы, сразу за дело. Вас выберем председателем, но чтобы работать, тасазать, от чистого сердца. В дело следует вложить всю душу…

«Э-э, да тут не только Алоизий Могарыч постарался. Без генов Степы Лиходеева тоже не обошлось».

– …материалы, у кого что есть на Булгакова, надо собрать в одно место. Дело надо делать, а не финтить…

– У Мишани собран огромный архив на Булгакова, – похвалил меня Погорельский.

Я скромно потупился, а про себя подумал, что Погорельскому следовало бы помолчать. Пусть вспомнит о своем деде. Тот тоже однажды проявил ненужное усердие.

– …этим материалам следует обеспечить надежную охрану. Кто владеет архивами, владеет будущим.

Мысль неплохая и не без намека.

– У меня нет организаторской жилки, – возразил я.

– Ничего, мы поможем, – ободрил меня Киселёров.

Я поинтересовался:

– А как насчет оплаты?

– На первых порах придется поработать на энтузиазме, потом, когда найдем спонсоров, разрулим этот вопрос.

В лицо ощутимо дохнуло лихими девяностыми, когда кто только не призывал «начать с нуля» – вот когда раскрутимся, когда начнем грести «зелень» лопатой, тогда и поговорим, а пока придется потрудиться за собственный счет.

Теперь не счесть, сколько книжных списков по той или иной тематике – от фантастических произведений до мистической литературы и любовных романов – я составил исключительно по просьбе знакомых и незнакомых товарищей, решивших заняться издательской деятельностью. Они не скупились на обещания. Сколько обзоров и рекламных аннотаций я написал, призывая покупать только лучшее и игнорировать худшее.

И ни копейки на руки!

Регулярно платили только за разгрузку и погрузку книжной продукции на складе.

И это полбеды!

Теперь обозревая продукцию, которую я изо всех сил старался представить лучшей, мне становится не по себе. И не мне одному, так как этой стезей прошли многие мои коллеги, клюнувшие на такого рода обещания. У меня не было никакого желания вновь наступать на те же грабли.

– Хорошо, я подумаю, – ответил я.

И попрощался.

* * *

Домой я добрался ближе к полуночи.

Настроение по-прежнему было паршивое…

Выбор сужался до безысходности. Сколько ни пытайся совместить лучшее с худшим, мне теперь всю жизнь придется метаться от Клепкова к Киселёрову. Рылеев не в счет. Его время истекло, надежды на него никакой.

В этот момент раздался звонок.

Я снял трубку.

В трубке молчали.

– Аллё? – поинтересовался я. – С кем разговариваю?

– Меня зовут Гелла Афродитовна. Я по поводу Булгакова… Не вздумайте класть трубку!! Сейчас за вами приедут…

Я засмеялся.

– Скорая помощь?

– Ага, «скорая помощь».

– Или из НКВД?

– Из НКВД.

– Сейчас не тридцать седьмой год…

– Ага, не тридцать седьмой… – согласилась Гелла Афродитовна и положила трубку.

Некоторое время я с недоумением разглядывал телефон.

Осадок остался неприятный.

Тревожный, я бы сказал, осадок.

Зачем я упомянул тридцать седьмой год? Кого хотел напугать?..

Стало не по себе.

Если это шутка, то дрянная. Так любили шутить Коровьев и неразлучная парочка, Азазелло и кот.

Я не выдержал и позвонил Погребельскому. Того не оказалось дома.

Спустя несколько минут мне удалось справиться с прихлынувшим страхом.

* * *

…В дверь позвонили.

На пороге стояли два громадных мужика в белых халатах – один постарше, другой помоложе.

Я поинтересовался:

– А где врач?

Тот, кто постарше, ответил:

– Мы и без врача обойдемся. Так что давайте собирайтесь…

– Куда?

– Куда приказано.

У меня еще хватило сил съязвить:

– На кудыкину гору?

– Ага, на гору.

– А если откажусь?

Старший из санитаров пожал плечами.

– У нас приказ.

Я удивился:

– Даже так?..

– Ладно, хватит болтать. Вы хотя бы приоденьтесь…

– А то что?

Санитары ни слова не говоря вошли в квартиру, заглянули в платяной шкаф, достали оттуда костюм и молча предложили надеть.

– Я буду жаловаться.

– Ваше право.

– Это не тридцать седьмой год…

Молодой посоветовал:

– Вы натягивайте брюки… А то без брюк заберем.

– Ладно, хватит. А ну, убирайтесь!.. У вас ордер есть?

Младший взглянул на старшего.

– У нас ордер есть?

Тот кивнул:

– Есть, есть…

– Предъявите, – потребовал я.

– Где надо, предъявят, – объяснил тот, что постарше.

– Что ж такое?! – не выдержал я. – Произвол!!

– Вы брюки застегните, или поедете вот так, с расстегнутой ширинкой?

– Никуда я не поеду!!

– Поедете…

– Может, вы ошиблись адресом?

– Может, ошиблись. Там разберутся.

– Где разберутся?

– Ну, пошли, а то у нас еще вызовы.

Старший мягко подтолкнул меня к двери, и я, обнадеженный тем, что скоро во всем разберутся, покорно вышел из дому.

Во дворе стояла «скорая». Меня усадили в машину – наручников не надели. Старший, оттеснив меня от двери, сел рядом, а младший устроился на водительском месте.

Мы тронулись.

Глава 7

Ехали недолго.

Сквозь матовые стекла дорогу не было видно, но по редким проблескам в лобовом стекле стало понятно, что двигаемся по Варшавскому шоссе в сторону Троицка. Добравшись до бетонки, машина свернула направо, и с того момента я потерял ощущение направления.

Другое бесило – это им даром не пройдет!

Что за шутки?!

Но за этими лихорадочными метаниями все отчетливее, углом в сердце, выпирало напоминание о тридцать седьмом годе, и этот ужас был особенно необорим. Со мной такого никогда не случалось, я родился позже, но страх почему-то не отступал.

Наконец машина въехала в автоматически раздвинувшиеся ворота, за которыми бесформенным комком возвышалась в ночи внушительных размеров «новорусская хижина». Объехав круглую увядшую клумбу, «скорая» подкатила к ступенькам низкого крыльца, выполненного в виде античного портика.

На ступенях меня ждали.

Я вышел из машины, и в ту же минуту встречавшие хором грянули.

– К нам приехал наш любимый, Михаил… – на отчестве они споткнулись и добавили запросто: – Дорогой…

Из толпы вдруг выдвинулась крупная женщина в меховой накидке с подносом в руках. На подносе стоял лафитник водки и закуска.

Хор грянул.

– Пей до дна, пей до дна.

Возмущение в обнимку с ужасом как-то сразу обмякли, боль отступила. Я взял рюмку и исключительно ради приличия осушил ее.

Разборки будем после устраивать.

С размаху швырнул рюмку на асфальт. Тут же ко мне подскочил Киселёров и пригласил в дом:

– Прошу!

Скандалить после первой рюмки на Руси не принято, так что я повиновался и, поднимаясь по ступеням, все-таки высказался:

– Ну, вы, блин, даете!

Киселёров рассмеялся.

– Оцени, каков перформанс, а-а! Неплохо придумано!

Я пожал плечами, а Степан – или Владлен? – наклонившись ко мне, по секрету сообщил:

– Это еще что. Ты еще своими ногами из машины вышел, а некоторых, тасазать, приходилось вытаскивать силой. Один даже…

Он многозначительно покивал в надежде, что с таким, как я, не надо лишних слов – такой, как я, сам все поймет.

Я сделал вид, что понял.

Мы вошли в просторную прихожую. Здесь Киселёров молча указал на закрытые двери, к которым вела короткая, сужавшаяся кверху лестница, и оставил меня.

Лестница была ограничена гипсовой балюстрадой, у ее подножия были установлены массивные прямоугольные постаменты, украшенные громадными, тоже гипсовыми, шарами.

Поднявшись по ступеням, у двери я помедлил, затем собрался с духом и нажал ручку.

Дверь легко поддалась, и я оказался в тускло подсвеченном помещении, напоминавшем пещеру. Выход к свету преграждали кованые металлические треножники, вокруг которых трепетали подгоняемые вентилятором куски алой материи, напоминавшие языки пламени.

Неожиданно над головой раздался оглушительный костяной перестук. Я, ожидая худшего, невольно пригнулся, но тут заиграла музыка и женский голос пригласил.

– Заходите, заходите. Не стесняйтесь.

Одолев страх, я вошел в просторный зал, заставленный столиками.

Здесь царил полумрак. Свет, сочившийся с украшенного широким кессоном потолка, разделялся на светлые и темные полосы, что, с одной стороны, должно было подчеркнуть конфликтность мира, с другой – воссоздать интимную, дружескую обстановку.

У выхода меня встретила уже знакомая женщина, которая поднесла мне рюмку водки. Она была немолода и рыжеволоса. Одежды свободные, скрывающие фигуру. На плечах меховая накидка, в которой она встретила меня во дворе. Накидка оказалась совсем не лишней – в зале было ощутимо холодно.

– Добро пожаловать в дом Булгакова. Ваш столик номер семнадцать. – И деловито добавила: – Напитки от заведения, закуски за свой счет.

В этот момент женщину окликнули:

– Гелла Афродитовна! Будьте любезны…

Женщина вскинула руку, кокетливо пошевелила пальчиками и, приветливо улыбнувшись, пожелала мне «чао!»

Я остался один.

Огляделся.

В зале было пусто. Редкие гости, устроившиеся за нумерованными столиками, неуловимо дополняли общую экспозицию, более напоминавшую художественную галерею, чем интерьер закрытого клуба.

Прежде всего, в глаза бросилась извивавшаяся худенькая полуголая гейша, помещенная в расположенное возле выхода из пещеры циркульное углубление с бортиком, напоминавшее высохший фонтан. На лице у женщины застыло мучительное недоумение. Она никак не могла сообразить – продолжать ли танец живота или сбегать погреться.

Я бы предложил ей погреться – подобная актуализация напрашивалась сама собой, – однако с первых шагов вмешиваться в разворачивающуюся в зале экспозицию счел неуместным.

Сходство с галереей подчеркивали всякого рода арт-объекты, выставленные между столиками. Прежде всего, мое внимание привлек обмотанный колючей проволокой унитаз, водруженный на метровой высоты тумбе. Этот экспонат сразу выхватил меня из сферы стереотипных форм и привычного душевного комфорта и перенес в пространство поиска смысла. Поиск, правда, окончился неудачей, так как привязать Булгакова к этому сантехническому концепту иначе как в общечеловеческом, бытийном понимании я не сумел.

Не сложилось у меня сопереживание и со следующим художественным объектом, расположенным сразу за унитазом. Это была скульптура, чем-то напоминавшая знаменитую «девушку с веслом». Девушка была обнажена и установлена на невысокой подставке вверх ногами. Весло за ненадобностью было отброшено, между ее раздвинутых ног был воткнут красный флаг с серпом и молотом.

Одолев душевный ступор, я, двигаясь от столика к столику, с бо́льшим воодушевлением отнесся к высоким напольным часам. Все детали этого экспоната казались более-менее понятны, исключая кавалерийские усы, заменявшие стрелки.

Удивительно, но стрелки показывали реальное время. Мне даже удалось разглядеть название этого арт-объекта. Надпись на табличке гласила: «Первая конная».

Гвоздем этого актуального действа являлся расположенный у задней стены овальный помост, вокруг которого были расставлены столики. На помосте в просторном золоченом кресле восседал римский сенатор в тоге с алыми нашивками и золотым лавровым венком на голове.

Приглядевшись, я узнал в сенаторе известного артиста, в чье амплуа входили почтенные отцы семейства, средней руки мафиози, продажные полицейские начальники в звании не выше майора, а в «исторических» телесериалах коварные и развратные большевики.

Судя по дискурсу, артист изображал Воланда. Правда, эту догадку опровергали кроссовки, выглядывавшие из-под тоги и, главное, осоловевшие глаза, свойственные человеку в подпитии. Однако водруженная перед самым креслом клетка для попугая, в которой подремывал черный кот, а также крутившийся возле старика и подрагивающий от холода юноша в кургузом пиджачке и коротеньких, до середины голени, штанишках, убедительно подтверждали аллегорию. На носу юноши к тому же поблескивало пенсне – правда, вопреки исходнику, оба стеклышка были целехоньки. С другой стороны кресла возвышался громадный, сложивший руки на груди качок во фраке. Гостей он сверлил откровенно недобрым взглядом.

И все-таки обувка.

Не слишком ли нарочито?

Эта художественная деталь никак не соответствовала подавляющему величию булгаковского сатаны, а то, что окружавшее меня многоголосие нацеливалось именно на Булгакова, подчеркивали развешанные по стенам увеличенные фотографии писателя. Фотографии перемежались афишами и изречениями, приписываемыми Михаилу Афанасьевичу. Здесь также были представлены цитаты известных людей, напоминавшие о трудной и благородной судьбе писателя.

За указанным мне столиком я обнаружил нашего Васю и шапочно знакомого мне литератора, что-то страстно доказывавшего неизвестной личности в шляпе «борсалино» и кожаной ковбойской куртке с многочисленными крупными заклепками.

– …Михаил Афанасьевич совершил ошибку! Непоправимую ошибку! Но ее можно исправить. И нужно!

Что ответил человек в шляпе, я не расслышал, однако его ответ вызвал у нервного литератора резкое возражение:

– Разве можно спорить с тем, в чем бесспорно убеждает экспозиция – Россия провалилась в бездну! Созданию образа служит каждая мельчайшая деталь. Взгляните хотя бы на перевернутую женщину.

Заинтригованный, я подсел за стол и хотел было спросить насчет кроссовок, однако взбудораженного ценителя современного искусства нельзя было остановить.

Он с вызовом поинтересовался:

– Вы находите, что представленная полифония неубедительна?!

«Борсалино» (интересно, почему он не снял шляпу?) спокойно возразил:

– Да, нахожу! О какой бездне вы говорите… Покопавшись в этой бездне, Россия выиграла войну, запустила человека в космос, создала атомную бомбу.

– Положим, бомбу она не создала, а похитила…

– Именно бомбу?

– Положим, не саму бомбу, а технологию, способ изготовления.

– Здоро́во! И за это ее в бездну!.. Ради образа?

– Вы меня неправильно поняли. Кощунственна жизнь москвичей и действия сатанистов, изображенных в романе, а Булгаков этого не понял.

– Нет, я вас правильно понял. Мужики сиволапые!.. Самого Гитлера до самоубийства довели! Нет им места на этой планете, разве только нужники чистить…

– Э-э, я смотрю, вы, батенька, фашист!..

– А вы гуманист, либерал, защитник демократии и приверженец высших ценностей. В таком случае, на что годятся эти ваши ценности? Чего они стоят, если у них такие защитники?

Литератор вскочил и, не ответив, стремглав помчался на противоположную сторону зала – там с разбега приземлился за чей-то столик.

Наш Вася перевел дух, а человек в шляпе вернулся к прежнему своему рассказу, который, по-видимому, перебил подскочивший демократор.

– Что касается «Синих носов», сибирские художники решили организовать экстремальный художественный фестиваль. Идея такая – встретить Новый год, запершись на неделю в бомбоубежище. Без электроники, женщин и алкоголя. Заодно выдумать новое искусство, какое будет востребовано на земле после грядущей техногенной катастрофы.

Правда, выяснилось, что видеокамера в подвале всё же нашлась, и будущие «Синие носы» резво принялись снимать «перформансы» в стилистике того, что сейчас показывают по телевизору. А чтобы подчеркнуть жанр телеклоунады, прикрыли носы синими пробками от пластмассовых бутылок с водой.

Человек в «борсалино» неожиданно обратился ко мне:

– Согласитесь, – если в XIX веке ездили на «пленер» рисовать «с натуры», то сегодня натура совсем другая. Ее можно назвать медиа-реальность, не так ли?..

Я неуверенно кивнул, а «борсалино» продолжил:

– Что нас окружает – бесконечные пародийные шоу, милицейские сериалы, клиповая нарезка и замешанная на сексе реклама. Согласны?.. Соответственно, должны возникнуть и новые стили. Они и возникли – «Видео на коленке», «Тяп-ляп-арт» и другие. Их основатели поставили задачу научить обывателя самому создавать произведения искусства у себя на кухне. Они попытались ткнуть обывателя носом в «аутентичные формы» у себя под ногами. «Наше ноу-хау не хай-тек, а тяп-ляп»!

Неожиданно подсевший к столику Киселёров тут же вступил в разговор:

– Что там насчет художественного мордобоя?..

– Это одно из самых современных направлений в совриске…

Я до боли в душе почувствовал свою ущербность и с трудом зажал едва не сорвавшийся с губ вопрос – что такое совриск?

Или совриска?

А может, савраска?..

Попробуй разберись в этом современном искусстве!

Киселёров, не умеющий тратить времени попусту, сразу схватил быка за рога. Он обвел зал рукой.

– Познакомились с экспозицией? Еще многое надо доделать. Додумать, тасазать, обсудить… – Затем он обратился к человеку в шляпе: – Вы как известный арт-имиджмейкер вполне могли бы помочь.

Затем Степан представился:

– Киселёров… Ипполит. Можно Вован.

Затем он указал на меня:

– А это наш вербализатор…

Я едва со стула не упал, а человек в «борсалино» приподнял шляпу и вежливо ответил:

– Чехов… Антон Павлович. Можно Толян.

Киселёров засмеялся.

В этот момент к нам подошла официантка во фраке. К моему глубокому разочарованию, она вовсе не была обнажена, а плотно упакована в облегающие слаксы и манишку.

Так жизнь поправляет искусство.

С закусками оказалось не густо, но я, откровенно, не собирался здесь засиживаться. Пусть известят, за что забрали, какую статью шьют – и адью!

В этот момент со стороны выхода из пещеры послышался оглушительный перестук костей, затем отъявленная пролетарская брань, и Киселёров тут же заторопился.

– Вы тут пока договаривайтесь…

Он поспешил к выходу, откуда боком, под звуки торжественного марша и нецензурные выражения, к свету пытался выбраться толстый гражданин во фраке и выбившейся из-под пояса рубашкой. Он был не молод и, оказавшись в зале, грозно потребовал объяснений от подоспевшего Киселёрова.

– Что вы тут понаставили?! Ноги переломаешь. Зачем эта дыра?

Киселеров торопливо объяснил:

– Это не дыра, Борис Михайлович! Это, тасазать, магический камин, откуда на бал к Воланду появлялись почетные гости.

Я не без удивления уставился на проделанную в стене дыру, откуда с таким трудом мне удалось выбраться на свет Божий, – и восхитился.

Надо же, камин!

Да еще и «магический»!..

Кто бы мог догадаться?

Между тем Борис Михайлович, грубо оценивший творческую задумку оформителей зала, продолжал наступать:

– Что-то в клубе у вас не фонтан. Буквальная холодрыга. Найди мне место, где потеплее!

Я удивленно глянул на нашего Васю. Тот улыбнулся и тут же прикрыв рот рукой, объяснил:

– Это один из наших спонсоров. Булгакова не читал, но ува-жа-ает!..

Киселёров проводил спонсора подальше от камина, из которого при каждом открывании входной двери пронзительно тянуло ледяным сквозняком.

Я искренне позавидовал человеку в кожаной куртке, особенно его «борсалино», и обратился к Васе:

– Что молчишь, дружище? Давай рассказывай. В чем проблема?

Толян, то есть Антон Павлович Чехов, тоже не без интереса глянул на Васю.

Тот легонько ударил обеими ладонями по столу.

– Сами видите! Сидим как в хлеву или на партактиве. Конечно, без выдумки не обойдешься, однако и без правды-матки тоже. Надо, чтобы она так и шибала в глаза. Чтоб скучно не было.

Тут наняли одного урода – я, мол, представитель самого-самого, самого современного… Закачаетесь! Я вам все в лучшем виде оформлю. Обратите внимание на инсталляции.

Вася указал на выставленные между столиками художественные объекты.

– Их узбеки ставили. Этот урод нажрался и пустил дело на самотек, вот они и смонтировали черт знает что. Женщину с веслом надо было опустить головой в унитаз, тогда хотя бы в названии – ««Все выше, выше и выше» – можно было угадать смысл, а они вон что ей между ног воткнули. Флаг следовало прикрепить к «Первой конной»…

Он прервался на мгновение, пытаясь отыскать глазами еще какую-нибудь зацепку, подтверждавшую мысль о преступной халатности арт-мастера, но не нашел и приступил к делу.

– Вам, – обратился он к человеку в «борсалино», – надо сделать макет художественного пространства, а тебе, – он обратился ко мне, – написать тексты для воспроизведения их на стенах. Ну, хохмы всякие, касающиеся Булгакова. Ну, всем, чем он был знаменит. Пусть гости повысят свой культурный уровень, а то у гостей, сами понимаете, культурный уровень разный.

– И так сойдет, – вступил в разговор Толян. – Холодно у вас здесь…

– И помост полукругом, как в сельском клубе, – добавил я. – Его надо было с выдумкой пустить. Со смыслом. Например, по синусоиде.

– И потолок низковат, – подхватил Толян.

– И сатана в кроссовках!

– И добираться неудобно.

– И свет не поставлен.

– Вот и поставьте, – отбил атаку наш Вася.

Толян хмыкнул.

– Поставить-то можно, только за что?

– Этот вопрос обсудите с… кто он у нас сегодня? – обратился ко мне Вася.

– Вован.

– С Вованом.

Толян оказался человеком действия. Он тут же поднялся и направился к Киселёрову. Взял его за локоть и, отвлекая от тучного гостя, отвел в угол.

Беседовали недолго. Толян неожиданно приподнял шляпу и направился к пещере.

Пардон, к магическому камину.

Пока пролезал, из жерла вновь донесся раскатистый костяной грохот. Наверное, Толян, возвращаясь в ад, вновь обернулся скелетом.

Вася пожаловался:

– И этот сорвался! Третий уже.

Меня буквально что-то толкнуло в бок.

– Пожалуй, я тоже пойду…

– Ты-то куда спешишь! Выслушай сначала. Выпасть из обоймы всегда успеешь. Со временем здесь все обустроится. Дадим тепло, девочки снимут слаксы. Мы тут посоветовались и решили, что лучше тебя вряд ли кто справится со сценарием. Задача непростая – надо совместить выступление шайки Воланда в театре Варьете и бал в «нехорошей квартире». Ты же насчет капустников и КВН всегда был мастак. Кроме того, придумай названия к инсталляциям. Мы решили пока флаг не трогать, вставили на совесть, однако без названий не смотрится.

– Ну, это легче легкого. Женщину со знаменем можно назвать «Любовь не выпирает», а композицию с унитазом – «Не хочешь, не садись». Или «Не влезай – убьет»!

– Вот видишь, – упрекнул меня поэт. – Можешь, если захочешь.

– Вася, – урезонил я его. – Вован, он же Владлен, предупредил, сначала придется поработать на добровольных началах.

– И что? – перебил меня Вася. – Я здесь тоже не за евро торчу. Видишь того хмыря, – он кивнул в сторону грузного, развалившегося на стуле спонсора. – Крупный карась. Кликуха – Борюсик. Обещал дать деньги на литературные премии. Только, говорит, своих пацанов не обижать. Чтобы все тип-топ. Выполнишь заказ, «честь и достоинство» тебе обеспечены.

В этот момент Воланд свалился с кресла и его свите – Коровьеву и Азазелло – пришлось водружать сатану на место.

– Нет, Вася, «чести и достоинства» маловато будет. По крайней мере за «лучшую книгу года», иначе разговора не получится.

– Ага, – съехидничал Вася. – На «лучшую книгу», знаешь, сколько желающих?! Я тебя, конечно, запишу, но ничего не обещаю. Главное, не премия, а участие.

– Вот когда запишешь, да еще с договором, тогда и поговорим.

Я встал из-за стола и через магический камин, спасаясь от догонявшего меня грохота костей, торопливо выбрался в холл.

Спустился по лестнице, вышел во двор.

В этот момент к дому подъезжала совершившая, по-видимому, еще один рейс «скорая». Патриотично настроенный защитник родины в «борсалино», пропуская выкрашенную под спецмашину «газель», притормозил. Я успел подскочить к его «форду» и напроситься в попутчики.

По дороге он дал волю чувствам.

– Совсем охренели! Сами не знают, чего хотят. То ли публичный дом открыть, то ли интим-салон для высших персон.

– Это вроде одно и то же, – запротестовал я.

– Не скажи, – запротестовал арт-имиджмейкер. – Интим-салон надо оформить по высшему разряду да с изюминкой, а для борделя и художественный мордобой сойдет.

– Изюминка-то в чем?

– Ты, парень, собираешься тексты писать, а смысл художественной задачи так и не усек. Кто же называет такого рода заведения «интим-салон»! Надо что-нибудь покруче, по современнее, чтобы был сдвиг по фазе. Центр современного искусства, например, или арт-галерея для продвинутых. Назвать ее, например, «Улет на Луну». Только все это денег стоит, а денег у них, как видно, кот наплакал. Тебя за какие башли запрягли?

– За энтузиазм…

– Понятно, – кивнул Толян. – Меня тоже решили вокруг пальца объехать. Не на того напали. Никуда не денутся, выложат, как миленькие.

– Что выложат?.. – не понял я.

– Премию за «вклад в совриск», а с этой премией я на Ленинский проспект пробьюсь.

Тут до меня дошло. «Совриск» – это современное искусство!.. Хотелось обойтись без заученных с детства фраз, но иначе не прокомментируешь – мать вашу!..

В этот момент машина остановилась у светофора, и, когда тронулась, я поинтересовался:

– И как ты себе мыслишь интерьер булгаковского дома?

– Как самый новомодный коммерческий перформанс. Аукционы должны проводиться каждую неделю или в зависимости от слета VIPов. А затем, кто хочет, может остаться и вволю полакомиться Булгаковым. Вкупе с девочками, в окружении современного искусства…

– А VIPы клюнут?

– По правде говоря, меня тоже сомневает, впрочем, я свои бабки все равно отобью. А ты зачем ввязался в эту историю? Я слыхал, литература, сейчас не в моде. Или ты что-то тундрово́е сбацал?

Я засмущался.

– Ну, не совсем тундрово́е, но кое-какие находки использовал.

– Ладно, братан, тебе куда? В Подольск?.. Не-е, подбросить не могу, тороплюсь. Если что, звякни. Запиши мой телефон…

Глава 8

На следующий день я позвонил Толяну. Мне ответили, что номер не существует.

Я не удивился. Я был готов к чему-то подобному.

Таковы правила игры в «совриск».

С трудом заставил себя сесть за работу – решил дописать главу, посвященную последним дням Булгакова.

Терзал себя до обеда – и ни в какую!

Покоя не давала постоянно всплывавшая в памяти фраза – «выпасть из обоймы». К Булгакову она не имела никакого отношения.

Ближе к ночи сумел-таки ухватить этот дискурс за хвост. Главное не премия, а участие. Выпасть из обоймы всегда успею… Дальше покатилось по нарастающей: «риск – благородное дело», «такой шанс выпадает раз в жизни», «глупо отказываться от того, что само идет в руки». «Худшее», как оказалось, тоже обладало своеобразной заманухой, и речь не только о премиях.

Не может быть, чтобы вновь обманули!

Нельзя же обманывать постоянно?!

Какую-нибудь премию мне обязательно выпишут, ведь я же свой пацан! Ну, если не «за лучшую книгу года», то хотя бы за «вклад в литературный процесс».

Но и напрашиваться нельзя! Пусть попросят! Так, кажется, завещал Булгаков.

Ради смеха набросал несколько слоганов, о которых упоминал наш Вася.

«В лето 20… многострадальную Русь озарила радостная весть – в сердце нашей родины Москве открылся гостеприимный дом, названный именем человека, который немало пострадал на своем веку…» – и прочее в том же духе. Отправил накарябанное по электронной почте.

Вася позвонил на следующий день и разнес мои тексты в пух и прах. Уже первая фраза возмутила его до глубины души.

– Ты что, старик, спятил?! Какое лето! Дом в октябре открыли. Ты же сам был на рабочей презентации… Борюсик ругался как сапожник!..

Я бросил трубку.

Меня ждал Булгаков.

Если мучительная смерть настигла его за попытку под прикрытием «Батума» дописать свой самый революционный роман, это объяснение, к сожалению, не давало ответа на другой вопрос, окончательно добивший Булгакова, – по какой причине Сталин резко изменил свое отношение к намечаемому во МХАТе перформансу?

Какой изъян Петробыч обнаружил во вполне приемлемой по всем канонам соцреализма пьесе?

Что криминального таилось в желании автора очертить его как юношу мятущегося, романтического, ярого противника эксплуатации человека человеком?

Чем мог помочь ответить на этот существенный вопрос установленный в зале действующий унитаз? Пусть и на метровой высоте! Пусть и опутанный колючей проволокой… Чем могли помочь слоганы, кавалерийские усы, художественный мордобой и актуализация естественных человеческих отправлений?

Я перебрал доверенные мне архивные листки.

Бесцельное занятие. Кто мог бы объяснить непонятную смену настроения Сталина, кроме самого Сталина?

Или Рылеева?..

Я позвонил ветерану.

Трубку долго не брали.

Наконец послышался заплаканный женский голос.

– Аллё?

– Можно к телефону Юрия Лукича?

– А Юрия Лукича больше нет.

– А где он?

– Он умер.

Только переварив эту новость, я поинтересовался:

– Простите, с кем разговариваю.

– Я внучатая племянница Юрия Лукича. Похороны назначены на четверг. Сбор в десять возле подъезда. Просьба не опаздывать.

У меня ноги отнялись.

Сбылось пророчество – кто свяжется с Булгаковым, от Булгакова и погибнет. Теперь очередь за мной.

Я рухнул на кровать.

История и литература присели рядом…

Эпилог

На поминках ко мне отнеслись доброжелательно, выражали сочувствие.

Гости, по-видимому, были в курсе нашей совместной работы. Интересовались, как продвигаются воспоминания о Булгакове. В конце траурного застолья один из ветеранов поднял тост за то, что в память о Юрии Лукиче мне ни в коем случае нельзя прекращать работу над романом. Он даже предложил поделиться материалами, относящимися к смерти Сталина.

– Такой ли загадочной она была?

Старикан пристально, по-чекистски глянул на меня, но на этот раз я проявил булгаковскую твердость.

– Сначала надо закончить работу. Пока не закончу… – я развел руками.

– Тогда я перешлю вам материалы по почте.

Беда с этими ветеранами. Их целеустремленности и принципиальности можно только позавидовать.

Спустя пару недель я получил письмо.

Вначале неизвестный доброжелатель (на поминках он не назвал себя) сообщил, что собрал все, что у него сохранилось.

«Это, конечно, крохи, но, возможно, и они пригодятся…»

Далее шли отдельные цитаты, извлеченные из неизвестно каких документов, неизвестно кем написанные и с какой целью сохраненные. Это неудивительно. Для того времени это была неписаная норма, согласно которой из показаний извлекался исключительно смысл, а подробности – адреса, имена свидетелей, точное время и место, – в частной переписке устранялись, как самый взрывоопасный компромат.

Или наоборот…

В любом случае в умении маскироваться эти люди знали толк. Только во исполнение слова, данного мной на поминках, я привожу эти отрывки.

«…о Булгакове?.. Ты спрашиваешь о человеке, ставшим для Сталина чем-то вроде талисмана?

Или символа…

Ты спрашиваешь о моем друге?..

Я отвечу, родная.

Мы до сих пор превратно толкуем о Сталине, а ведь эта многостраничная личность являлась мистиком почище, чем сын профессора богословия. И кто бы не стал мистиком, изучив в семинарии Закон Божий. Там ему популярно объяснили, что кроме мира зримого существует мир невидимый.

Мир горний… Божественный.

Страна идей…

Эту науку тогда вбивали крепко. Сталин хорошо усвоил ее, тем более что жизнь то и дело подтверждала ее примерами. Как иначе объяснить, что нелегал, прятавшийся от шпиков в подворотне, едва не погибший в самом занюханном углу самого занюханного Туруханского края, сбривавший Ленину бородку и усы, – вознесся к вершинам власти».

«…Сталин с детства отличался тем, что никогда не отрицал очевидное. Весь его материализм насквозь пропитан религиозным восприятием действительности. С точки зрения Петробыча, победа коммунизма – это возвращение в первосозданный рай.

В потерянный рай, и ради этой цели годились любые методы, в том числе и сила.

Только не надо путать жанры.

Силой был не Воланд, хотя кое-кто пытается осветить Сталина именно в таком разрезе, не понимая, что в таком случае мы все немного бесенята.

Конечно, Сталин являлся человеком…

Но избранным!.. Этого вполне достаточно, чтобы он, так же, как и другие избранные, был доступен нашему человечьему суду, ибо сказано…»

«…одним из присяжных судьба избрала Булгакова…»

«…Полагаю, желание Булгакова написать роман о дьяволе произвело на Петробыча неизгладимое впечатление. Осознано заинтересовать власть такой темой в те годы было немыслимо.

Значит, это вызов?

Значит, Булгаков не сдался?!

Он пытается вынести приговор!»

«…К прежнему прагматическому отношению к строптивому драматургу, которого в случае обострения политической ситуации всегда можно привлечь к работе, – добавилось удивление, а Сталин считал, что его уже ничем не удивишь.

Опальный писатель, которого он, Иосиф, постоянно возрождал к жизни – то устройством на работу в МХТ, то упоминанием о «Днях Турбиных», которые тут же были возвращены на сцену (в две недели!), то скупым отзывом о том же «Батуме» («пьеса хорошая, но не пойдет»), – берет на себя смелость иметь собственное мнение.

Как такого загнать в коммунизм?»

«…помнится, ты укорил меня тем, что я не сумел ответить на вопрос – как я бы поступил, если бы получил приказ завести на Булгакова дело?

Сколько раз я задавал себе этот вопрос и до сих пор не нашел ответа…»

«…А как поступил бы ты сам, дружище?»

* * *

Прошел месяц.

Удивительно, но за это время мне никто не позвонил – ни Клепков, ни Нателка, ни Киселёров, ни даже его любовница. Только Погребельский не бросил товарища, однако мы больше никогда не заводили разговор о Варенухе, о Киселёрове, который сгинул так же внезапно, как и возник.

По-видимому, я выпал из обоймы, и эта догадка не вызвала у меня ни сожаления, ни радости.

Я остался спокоен.

Оставаться спокойным мне помогало близкое знакомство с Михаил Афанасьевичем, особенно написание воспоминаний о нем.

Я закончил. Помогло согласие в душе. Не знаю, удалось ли мне высветить время, а не даты, правду, а не истину, но я до самого конца всем сердцем и душой старался исполнить завет любителя свободы – воспоминания о Булгакове ни в коем случае не должны походить на мемуары, за что судьба – а может, сам Михаил Афанасьевич? – устроила мне нежданную встречу с одним из моих героев.

Это случилось наяву, в воображении, когда перед самыми снегами я, возвращаясь домой, решил передохнуть на детской площадке, устроенной во дворе нашего дома.

Была ночь, прохладная, звездная…

Я так и не понял, с какой стороны надвинулся незваный гость. Был он в стареньком кителе, простенькой, с брезентовым верхом фуражке, мягких сапогах с короткими голенищами.

В руке потухшая трубка.

Этот предмет смутил меня более всего, но я не подал вида, и на вопрос «Интересуешься?» – храбро ответил:

– Чем?

– Па-ачему запретил ставить пьесу?

– Темна вода в партийной луже…

В этот момент из-под лавки вылез знакомый котенок, подросший, осмелевший. Он попытался потереться о сапог незнакомца, но, не встретив сопротивления, опрокинулся на спину и со всей возможной прытью метнулся в сторону.

– Ошибочно рассуждаешь, товарищ. Не учитываешь остроту момента. Пьесу к чему готовили?

– К вашему юбилею.

– Правильно. А во что превратился бы юбилей, если артисты – знаменитые артисты МХАТа! – заговорили бы на сцене с кавказским акцентом? Хмелев заговорил, Тарханов заговорил, Ливанов заговорил… «Развэдка», «борба» «дэнги давай, давай дэнги!».

Даешь себе отчет, какая была бы потеха! После такого спектакля все насмарку – и разгром оппозиции, и индустриализация, и победа в войне.

Он пососал трубку.

– Я вас, русских, знаю. Сначала посмеетесь от души, потом задумаетесь, потом перепугаетесь. Потом всякого, кто заговорил бы без кавказского акцента, посчитаете троцкистом. Попробуй тогда улыбнись!

Он встал и удалился. Я так и не смог определить – куда. Впрочем, в ту минуту меня более всего интересовал – откуда он взялся?

Как сумел незаметно подобраться?..

Вот это тайна.

Всем тайнам тайна…

Комментарии

(1) В брошюре «Сверх-Борджиа в Кремле», написанной Л. Троцким за несколько лет до смерти «демон революции» так описывает этот эпизод: «Во второй половине января 1924 года я выехал на Кавказ в Сухум, чтобы попытаться избавиться от преследовавшей меня таинственной инфекции, характер которой врачи не разгадали до сих пор. (В другом месте он уточняет – это была инфлюэнция, то есть простуда. – Примеч. соавт.) Весть о смерти Ленина застигла меня в пути. Согласно широко распространенной версии, я потерял власть по той причине, что не присутствовал на похоронах Ленина. Вряд ли можно принимать это объяснение всерьез. Но самый факт моего отсутствия на траурном чествовании произвел на многих друзей тяжелое впечатление. В письме старшего сына, которому в то время шел 18-й год, звучала нота юношеского отчаяния: надо было во что бы то ни стало приехать! Таковы были и мои собственные намерения, несмотря на тяжелое болезненное состояние.

Шифрованная телеграмма о смерти Ленина застала нас с женой на вокзале в Тифлисе. Я сейчас же послал в Кремль по прямому проводу шифрованную записку: «Считаю нужным вернуться в Москву. Когда похороны?»

Ответ прибыл из Москвы примерно через час: «Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам, по состоянию здоровья, необходимо ехать в Сухум. Сталин».

Требовать отложения похорон ради меня одного я считал невозможным. Только в Сухуме, лежа под одеялами на веранде санаториума, я узнал, что похороны были перенесены на воскресенье. Обстоятельства, связанные с первоначальным назначением и позднейшим изменением дня похорон так запутаны, что нет возможности осветить их в немногих строках. Сталин маневрировал, обманывал не только меня, но, видимо, и своих участников по триумвирату. В отличие от Зиновьева, который подходил ко всем вопросам с точки зрения агитационного эффекта, Сталин руководствовался в своих рискованных маневрах более осязательными соображениями. Он мог бояться, что я свяжу смерть Ленина с прошлогодней беседой о яде, поставлю перед врачами вопрос, не было ли отравления; потребую специального анализа. Во всех отношениях поэтому было безопаснее удержать меня подалее (это пишет – и всерьез! – предреввоенсовета, то есть человек, занимавший в большевистской иерархии должность, значительно более высокую, чем Генсек. – Примеч. соавт.) до того дня, когда оболочка тела будет бальзамирована, внутренности сожжены и никакая экспертиза не будет более возможна».

Чем же занимался «демон революции» в Сухуми? По его словам: «…вместе с дыханием моря я всем существом своим ассимилировал уверенность в своей исторической правоте».

(2) Вот что писал Фрунзе своей жене Софье Алексеевне в Ялту: «Я всё ещё в больнице. В субботу будет новый консилиум. Боюсь, как бы не отказали в операции». «На консилиуме было решено операцию делать» (ЦГЛСА. Ф. 32392. Оп. 1. Д. 142. Л. 3–5. Автограф). Михаил Васильевич пишет жене, что этим решением удовлетворён. О том, что хотел бы отказаться от операции, – ни слова. Наоборот, он надеется, что врачи «раз и навсегда разглядят хорошенько, что там есть, и попытаются наметить настоящее лечение». Дочь знаменитого военачальника Татьяна Фрунзе, признается: «Я не думаю, что отца убили. Скорее это была трагическая случайность. В те годы система ещё не дошла до того, чтобы убивать тех, кто мог бы помешать Сталину. Такие вещи начались только в 1930-х годах».

Что касается версии Пильняка, на этот счет есть свидетельство Н. К. Крупской. Осенью 1925 года она направила в политбюро письмо насчет недопустимости гонений на Зиновьева и Каменева. Вместо Рудзутака Надежда Константиновна ошибочно направила письмо Фрунзе, причисляя наркома обороны к числу противников зиновьевцев, что опровергает версию о том, будто Сталину было выгодно устранить Фрунзе именно в этот момент.

Их взаимоотношения характеризует записка, тайно переданная Сталину во время одного из заседаний. Михаил Васильевич запрашивал мнение Генсека по поводу того, что в программе политзанятий для красноармейцев фигурировала такая тема – «Вождь Красной Армии тов. Троцкий». Ответ был столь же лаконичным, сколь и категоричным: «Узнать надо автора формулировки и наказать его. Заменить эту формулировку нужно обязательно. Ст[алин]»).

Домыслы о преднамеренном убийстве исходят исключительно из круга людей, близких к Троцкому и в первую очередь от самого Пильняка, а также из книги Бажанова «Воспоминания бывшего секретаря Сталина», который никак не может считаться объективным свидетелем.

Однако в этой истории соавтора более всего интересует человеческая составляющая трагедии. (См. пасквиль В. Тополянского «Сквозняк из прошлого», в котором автор льет грязь на лучших представителей русской медицины, в частности, на профессора Плетнева.)

Фрунзе оперировали врачи, с юности впитавшие высокие моральные ценности, воспитанные в вере в Бога. Такой подход был свойствен русской медицинской общественности, и в свете сказанного нужна особого рода издевательская смелость, чтобы предположить, будто В. Н. Розанов, И. И. Греков, А. В. Мартынов, А. Д. Очкин, до того не замеченные ни в каких низких, тем более ужасных поступках, сознательно пошли на убийство человека. И с этим грехом жили, не пытаясь ни замолить, ни как-то оправдаться. Зарезали человека – и Бог с ним!

Особенно впечатляет обвинения в сервилизме, выдвинутые против профессора Плетнева, подписавшем медицинское заключение о смерти Фрунзе. В 1932 году тот же Плетнев вместе с врачами Каннель и Левиным отказались подписывать фальсифицированное медицинское заключение о смерти Н. А. Алилуевой, последовавшее якобы от приступа острого аппендицита, так что обвинения проф. Плетнева в моральной нечистоплотности и беспринципности более характеризуют обвиняющих, чем обвиняемых.

(3) 8 октября 1927 г. Булгаков дает берлинскому издательству Ладыжникова разрешение на перевод на немецкий язык пьесы «Зойкина квартира». Двусмысленная фраза в этом письме: «Настоящим письмом разрешаю Издательству Ladyschnikowa перевод на немецкий язык моей пьесы «Зойкина квартира», включение этой пьесы в число пьес этого издательства и охрану моих авторских интересов на условиях, указанных в письме Издательству Ladyschnikowa от 3 октября 1928 года», позволило тесно связанному с этим издательством З. Л. Каганскому трактовать письмо Булгакова как передачу авторских прав на все произведения и получать на свой счет значительную часть зарубежных булгаковских гонораров. Практически пополам на пополам.

(4) Цитируется по Википедии.

Точно об участии Валентина Катаева в Гражданской войне известно мало. По официальной советской версии и собственным воспоминаниям («Почти дневник») Катаев с весны 1919 года воевал в Красной армии. Однако существует и другой взгляд на этот период жизни писателя, заключающийся в том, что он на добровольной основе служил в белой армии генерала А. И. Деникина. Об этом свидетельствуют некоторые намёки в произведениях самого автора, представляющиеся многим исследователям автобиографическими, а также сохранившиеся воспоминания семейства Буниных, активно общавшегося с Катаевым в одесский период его жизни. Согласно альтернативной версии в 1918 году, после излечения в госпитале в Одессе, Катаев вступил в вооружённые силы гетмана П. П. Скоропадского. После падения гетмана в декабре 1918 года, при появлении к северу от Одессы большевиков, Катаев в марте 1919 года вступил добровольцем в Добровольческую армию с чином подпоручика.

Артиллеристом служил на лёгком бронепоезде «Новороссия» Вооружённых сил Юга России (ВСЮР) командиром первой башни (самое опасное место на бронепоезде). Бронепоезд был придан отряду добровольцев А. Н. Розеншильда фон Паулина и выступил против петлюровцев, объявивших 24 сентября 1919 года войну ВСЮР. Бои длились весь октябрь и закончились занятием белыми Вапнярки. Отряд наступал на Киевском направлении в составе войск Новороссийской области ВСЮР генерала Н. Н. Шиллинга (действия войск Новороссийской области ВСЮР были частью деникинского похода на Москву).

До начала отступления войск ВСЮР в январе 1920 года бронепоезд «Новороссия» в составе отряда Розеншильда фон Паулина воевал на два фронта – против петлюровцев, закрепившихся в Виннице, и против красных, стоявших в Бердичеве.

Из-за быстрого роста в чинах во ВСЮР (ордена за братоубийственную войну Деникиным принципиально не давались), эту кампанию Катаев окончил, вероятнее всего, в чине поручика или штабс-капитана. Но в самом начале 1920 года, ещё до начала отступления, Катаев заболел сыпным тифом в Жмеринке и был эвакуирован в одесский госпиталь. Позже родные забрали его, всё ещё больного тифом, домой.

Сведения об участие во «Врангелевском заговоре на маяке» в 1920 году представляются маловероятными. К тому моменту победа красных была очевидной и непререкаемой.

(5) В 1930 году один из заместителей Ягоды – Трилиссер, старый член партии, отбывший десять лет на царской каторге, по собственной инициативе предпринял исследование биографии своего начальника. Выяснилось, что автобиография Ягоды, написанная по требованию Оргбюро ЦК, оказалась лживой. Ягода писал, что он вступил в партию большевиков в 1907 году, в 1911 году был отправлен царским правительством в ссылку и в дальнейшем принимал активное участие в Октябрьской революции. Почти всё это было неправдой. На самом деле Ягода примкнул к партии летом 1917 года, а до того не имел с большевиками ничего общего.

(6) Из устных рассказов Булгакова, приведенных в воспоминаниях Елены Сергеевны.

«Михаил Афанасьевич, придя в полную безнадежность, написал письмо Сталину, что так, мол, и так, пишу пьесы, а их не ставят и не печатают ничего, – словом, короткое письмо, очень здраво написанное, а подпись: Ваш Трампазлин.

Сталин получает письмо, читает.

– Что за штука такая?.. Трам-па-злин… Ничего не понимаю!

Нажимает кнопку на столе.

– Ягоду ко мне!

Входит Ягода, отдает честь.

Сталин. Послушай, Ягода, что это такое? Смотри – письмо. Какой-то писатель пишет, а подпись «Ваш Трам-па-злин». Кто это такой?

Ягода. Не могу знать.

Сталин. Что это значит – не могу? Ты как смеешь мне так отвечать? Ты на три аршина под землей все должен видеть! Чтоб через полчаса сказать мне, кто это такой!

Ягода. Слушаю, ваше величество!

(Уходит, возвращается через полчаса.)

Ягода. Так что, ваше величество, это Булгаков!

Сталин. Булгаков? Что же это такое? Почему мой писатель пишет такое письмо? Послать за ним немедленно!

Ягода. Есть, ваше величество! (Уходит.)

Мотоциклетка мчится – дззз!!! прямо на улицу Фурманова. Дззз!! Звонок, и в нашей квартире появляется человек.

Человек. Булгаков? Велено вас доставить немедленно в Кремль!

А на Мише старые белые полотняные брюки, короткие, сели от стирки, рваные домашние туфли, пальцы торчат, рубаха расхлистанная с дырой на плече, волосы всклокочены.

Булгаков. Тт!.. Куда же мне… как же я… у меня и сапог-то нет…

Человек. Приказано доставить, в чем есть!

Миша с перепугу снимает туфли и уезжает с человеком.

Мотоциклетка – дззз!!! и уже в Кремле! Миша входит в зал, а там сидят Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Ягода.

Миша останавливается у дверей, отвешивает поклон.

Сталин. Что это такое! Почему босой?

Булгаков (разводя горестно руками). Да что уж… нет у меня сапог…

Сталин. Что такое? Мой писатель без сапог? Что за безобразие! Ягода, снимай сапоги, дай ему!

(Ягода снимает сапоги, с отвращением дает Мише. Миша пробует натянуть – неудобно!)

Булгаков. Не подходят они мне…

Сталин. Что у тебя за ноги, Ягода, не понимаю! Ворошилов, снимай сапоги, может, твои подойдут.

Ворошилов снимает, но они велики Мише.

Сталин. Видишь – велики ему! У тебя уж ножища! Интендантская!

Ворошилов падает в обморок.

Сталин. Вот уж, и пошутить нельзя! Каганович, чего ты сидишь, не видишь, человек без сапог!

Каганович торопливо снимает сапоги, но они тоже не подходят.

Сталин. Ну, конечно, разве может русский человек!.. Уух, ты!.. Уходи с глаз моих!

Каганович падает в обморок.

Сталин. Ничего, ничего, встанет! Микоян! А, впрочем, тебя и просить нечего, у тебя нога куриная.

Микоян шатается.

Сталин. Ты еще вздумай падать!! Молотов, снимай сапоги!!

Наконец, сапоги Молотова налезают на ноги Мише.

Сталин. Ну, вот так! Хорошо. Теперь скажи мне, что с тобой такое? Почему ты мне такое письмо написал?

Булгаков. Да что уж!.. Пишу, пишу пьесы, а толку никакого!.. Вот сейчас, например, лежит в МХАТе пьеса, а они не ставят, денег не платят…

Сталин. Вот как! Ну, подожди, сейчас! Подожди минутку.

Звонит по телефону.

– Барышня! А барышня! Дайте мне МХАТ! МХАТ мне дайте! Это кто? Директор? Слушайте, это Сталин говорит. Алло! Слушайте!

Сталин начинает сердиться и сильно дуть в трубку.

– Дураки там сидят в Наркомате связи. Всегда у них телефон барахлит. Барышня, дайте мне еще раз МХАТ. Еще раз, русским языком вам говорю! Это кто! МХАТ? Слушайте, только не бросайте трубку! Это Сталин говорит. Не бросайте. Где директор? Как? Умер? Только что? Скажи, пожалуйста, какой нервный народ пошел! Пошутить нельзя!

Миша тяжко вздыхает.

Сталин. Ну, подожди, подожди, не вздыхай.

Звонит опять.

– Художественный театр, да? Сталин говорит. Позовите мне Немировича-Данченко. (Пауза.) Что? Умер?! Тоже умер? Когда?..

– Понимаешь, тоже сейчас умер. Ну, ничего, подожди.

Звонит.

Сталин. Позовите тогда кого-нибудь еще! Кто говорит? Егоров? Так вот, товарищ Егоров, у вас в театре пьеса одна лежит (косится на Мишу), писателя Булгакова пьеса… Я, конечно, не люблю давить на кого-нибудь, но мне кажется, это хорошая пьеса… Что? По-вашему тоже хорошая? И вы собираетесь ее поставить? А когда вы думаете? (Прикрывает трубку рукой, спрашивает у Миши: ты когда хочешь?)

Булгаков. Господи! Да хыть бы годика через три!

Сталин. Ээх!.. (Егорову.) Я не люблю вмешиваться в театральные дела, но мне кажется, что вы (подмигивает Мише) могли бы ее поставить… месяца через три… Что? Через три недели? Ну, что ж, это хорошо. А сколько вы думаете платить за нее?.. (Прикрывает трубку рукой, спрашивает у Миши: ты сколько хочешь?)

Булгаков. Тхх… да мне бы… ну хыть бы рубликов пятьсот!

Сталин. Аайй!.. (Егорову.) Я, конечно, не специалист в финансовых делах, но мне кажется, что за такую пьесу надо заплатить тысяч пятьдесят. Что? Шестьдесят? Ну что ж, платите, платите! (Мише.) Ну, вот видишь, а ты говорил…)»

(7) «Находите ли Вы своевременным в данных политических условиях, вместо того чтобы толкать такую крупную художественную силу, как МХТ-1, к революционной тематике или хотя бы к революционной трактовке классиков, – всячески облегчать этому театру соскальзывание вправо, дезорганизовать идейно ту часть мхатовского молодняка, которая уже способна и хочет работать с нами, сбивать ее с толка, отталкивать вспять эту часть театральных специалистов, разрешая постановку такой пьесы, как «Бег» Булгакова, – по единодушному отзыву художественно-политического совета Главреперткома и совещания в МК ВКП(б), являющейся слабо замаскированной апологией белой героики, гораздо более явным оправданием Белого движения, чем это было сделано в «Днях Турбиных» (того же автора).

Диктуется ли какими-либо политическими соображениями необходимость показа на крупнейшей из московских сцен Белой эмиграции в виде жертвы, распятой на Голгофе?»

…«Как расценивать фактическое «наибольшее благоприятствование» наиболее реакционным авторам (вроде Булгакова, добившегося постановки четырех явно антисоветских пьес в трех крупнейших театрах Москвы; притом пьес, отнюдь не выдающихся по своим художественным качествам, а стоящих, в лучшем случае, на среднем уровне)? О «наибольшем благоприятствовании» можно говорить потому, что органы пролетарского контроля над театром фактически бессильны по отношению к таким авторам, как Булгаков. Пример: «Бег», запрещенный нашей цензурой и все-таки прорвавший этот запрет, в то время как все прочие авторы (в том числе коммунисты) подчинены контролю реперткома. Как смотреть на такое фактическое подразделение авторов на черную и белую кость, причем в более выгодных условиях оказывается «белая»?»

(Письмо цитируется по книге А. Варламова «Михаил Булгаков». ЖЗЛ, М., 2008.)

(8) Цитирую по А.Варламову.

В заметке «Месяц спустя», опубликованной 11 ноября 1931 года в ленинградской «Красной газете», драматург Всеволод Вишневский писал о театре (Большом драматическом театре. – Примеч. соавт.), заключившем с Булгаковым договор:

«Театр, многажды заверявший общественность о своем желании выдвигать пролетдраматургов, принял к постановке пьесы «Мольер» Булгакова и «Завтра» Равича. Идейно-творческая позиция Булгакова известна по «Дням Турбиных», «Дьяволиаде». Может быть, в «Мольере» Булгаков сделал шаг в сторону перестройки? Нет, это пьеса о трагической судьбе французского придворного драматурга (1622–1673 гг.). Актуально для 1932 г.! Можно понять и одобрить замысел постановщиков «Тартюфа»: показом классиков. Но зачем тратить силы, время на драму о Мольере, когда к вашим услугам подлинный Мольер.

Или Булгаков перерос Мольера и дал новые качества? По-марксистски вскрыл «сплетения давних времен»?

Ответьте, товарищи из ГБДТ!.. Скажите в дружеской дискуссии, как принципиально совместить мейерхольдовскую выставку, мхатовский натурализм (в спектакле «Дело чести») и пьесы Булгакова и Равича?

…Вопросы я задал из желания двинуть дискуссию и из желания выяснить, что же идейно-творчески защищает ГБДТ, который, кстати, предложил дать ему мою новую пьесу».

Товарищи ответили. Они умыли руки, и это было самым страшным симптомом в положении нашего автора, от которого теперь бежали как от чумы… Не государство, не конфликт с идеологией убили «Мольера», ведь Репертком дал разрешение. Убило частное, не ответственное, не политическое, кустарное и скромное лицо и по соображениям совершенно не политическим. Лицо это по профессии драматург. Оно явилось в театр и так напугало его, что тот выронил пьесу…»

(9) После того, как вождь подружился с Мишей, начинается такая жизнь, что Сталин прямо не может без него жить – все вместе и вместе. Но как-то Миша приходит и говорит:

Булгаков. Мне в Киев надыть бы поехать недельки бы на три.

Сталин. Ну, вот видишь, какой ты друг? А я как же?

Но Миша уезжает все-таки. Сталин в одиночестве тоскует без него.

Сталин. Эх, Михо, Михо!.. Уехал. Нет моего Михо! Что же мне делать, такая скука, просто ужас!.. В театр, что ли, сходить?.. Вот Жданов все кричит – советская музыка! советская музыка!.. Надо будет в оперу сходить.

Начинает всех сзывать по телефону.

– Ворошилов, ты? Что делаешь? Работаешь? Все равно от твоей работы толку никакого нет. Ну, ну, не падай там! Приходи, в оперу поедем. Буденного захвати!

– Молотов, приходи сейчас, в оперу поедем! Что? Ты так заикаешься, что я ничего не понимаю! Приходи, говорю! Микояна бери тоже!

– Каганович, бросай свои еврейские штучки, приходи, в оперу поедем.

– Ну что, Ягода, ты, конечно, уж подслушал все, знаешь, что мы в оперу едем. Готовь машину!

Подают машину. Все рассаживаются. В последний момент Сталин вспоминает:

Сталин. Что же это мы самого главного специалиста забыли? Жданова забыли! Послать за ним в Ленинград самый скоростной самолет!

Дззз!.. Самолет взвивается и через несколько минут спускается – в самолете Жданов.

Сталин. Ну, вот, молодец! Шустрый ты у меня! Мы тут решили в оперу сходить, ты ведь все кричишь – расцвет советской музыки! Ну, показывай! Садись. А, тебе некуда сесть? Ну, садись ко мне на колени, ты маленький.

Машина – дззз… – и они все входят в правительственную ложу филиала Большого театра.

А там, в театре, – уже дикая суета, знают, что приезжает начальство, Яков Л. звонил по телефону Самосуду, у того ангина, к Шостаковичу. Самосуд через пять минут приезжает в театр – горло перевязано, температура. Шостакович – белый от страху – тоже прискакал немедленно. Мелик-Пашаев во фраке, с красной гвоздикой в петличке, готовится дирижировать – «Леди Макбет» идет второй раз.

Все взволнованы, но скорее приятно взволнованы, так как незадолго до этого хозяин со свитой был на «Тихом Доне», на следующий день все главные участники спектакля были награждены орденами и званиями. Поэтому сегодня все – и Самосуд, и Шостакович, и Мелик ковыряют дырочки на левой стороне пиджаков.

Правительственная ложа уселась. Мелик яростно взмахивает палочкой и начинается увертюра. В предвкушении ордена, чувствуя на себе взгляды вождей, – Мелик неистовствует, прыгает, рубит воздух дирижерской палочкой, беззвучно подпевает оркестру. С него градом течет пот. «Ничего, в антракте переменю рубашку», – думает он в экстазе.

После увертюры он косится на ложу, ожидая аплодисментов, – шиш!

После первого действия – то же самое, никакого впечатления. Напротив – в ложе дирекции – стоят: Самосуд с полотенцем на шее, белый, трясущийся Шостакович и величественно-спокойный Яков Леонтьевич – ему нечего ждать. Вытянув шеи, напряженно смотрят напротив в правительственную ложу. Там – полнейшее спокойствие.

Так проходит весь спектакль. О дырочках никто уже не думает. Быть бы живу…

Когда опера кончается, Сталин встает и говорит своей свите:

– Я попрошу товарищей остаться. Пойдемте в аванложу, надо будет поговорить.

Проходят в аванложу.

– Так вот, товарищи, надо устроить коллегиальное совещание. (Все садятся.) Я не люблю давить на чужие мнения, я не буду говорить, что, по-моему, это какофония, сумбур в музыке, а попрошу товарищей высказать совершенно самостоятельно свои мнения.

Сталин. Ворошилов, ты самый старший, говори, что ты думаешь про эту музыку?

Ворошилов. Так что, вашество, я думаю, что это – сумбур.

Сталин. Садись со мной рядом, Клим, садись. Ну а ты, Молотов, что ты думаешь?

Молотов. Я, в-ваше в-величчество, ддумаю, что это ккакофония.

Сталин. Ну, ладно, ладно, пошел уж заикаться, слышу! Садись здесь около Клима. Ну а что думает наш сионист по этому поводу?

Каганович. Я так считаю, ваше величество, что это и какофония и сумбур вместе!

Сталин. Микояна спрашивать не буду, он только в консервных банках толк знает… Ну, ладно, ладно, только не падай! А ты, Буденный, что скажешь?

Буденный (поглаживая усы). Рубать их всех надо!

Сталин. Ну что ж уж сразу рубать? Экий ты горячий! Садись ближе! Итак, товарищи, значит, все высказали свое мнение, пришли к соглашению. Очень хорошо прошло коллегиальное совещание. Поехали домой.

Все усаживаются в машину. Жданов растерян, что его мнения не спрашивали, вертится между ногами у всех.

Пытается сесть на старое место, то есть на колени к Сталину.

Сталин. Ты куда лезешь? С ума сошел? Когда сюда ехали, мне ноги отдавил! Советская музыка!.. Расцвет!.. Пешком дойдешь!

(10) Миф о якобы принадлежности Сталина к агентуре царской охранки был рожден в острой политической борьбе оппозиции против Сталина еще на рубеже 1920 – 1930-х гг. В его основе абсолютно беспочвенные слухи, ходившие среди некоторых членов партии еще с дооктябрьских времен.

При запуске на орбиту пропагандистской войны интересующий нас миф имел следующий «документальный» вид:

М.В.Д.

Заведывающий особым отделом

Департамента полиции.

12 июля 1913 года

№ 2898 Совершенно секретно

Лично

Начальнику Енисейского охранного отделения

А. Ф. Железнякову. (Штамп: «Енисейское охранное отделение».)

(Входящий штамп Енисейского охранного отделения):

Вх. № 152

23 июля 1913 года

Милостивый государь

Алексей Федорович!

Административно-высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 г., дал начальнику Тифлисского губернского жандармского управления ценные агентурные сведения.

В 1908 г. начальник Бакинского охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского охранного отделения. Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочной. После избрания Сталина в Центральный Комитет партии в г. Праге Сталин, по возвращению в Петербург, стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с Охраной. (14)

Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы.

Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении.

Еремин».

Доказательства подлога приведены в литературе. Например, псевдоним «Сталин» Джугашвили стал использовать лишь с января 1913 г. Впервые этим псевдонимом была подписана его известная работа «Марксизм и национальный вопрос». Одновременно этот же псевдоним, но в сочетании с инициалом «К.» (то есть Коба – прежний псевдоним Сталина) стал появляться и в публикациях партийной газеты «Правда» также с января 1913 г. До этого, да и то с октября 1912 г., Сталин, будучи всего лишь Джугашвили, изредка применял сокращенный вариант – «К. Ст.».

И таких проколов множество…

(11) Из докладной записки завотделом культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б) секретарям ЦК ВКП(б) о положении в МХАТе от 03.08.1935 г.: «…В своем выступлении режиссер Судаков заявил, что МХАТ стал «в своей среде объектом посмешища». Народный артист Москвин выразил свое полное согласие с речью Судакова. Заслуженная артистка Тарасова весьма резко поставила вопрос о том, что артисты и режиссеры не верят ни друг другу, ни своему руководству… Народный артист Тарханов, сравнивая старый и новый МХАТ, сделал вывод, что театр все больше заболевает и что его засасывает формалистика и бумажная волокита. «Мы вчера, – сказал он, – раскрыли наши рты потому, что на нас сильно подействовала речь товарища Сталина. Там призывают к любви, а здесь призывают к сухой формалистике и к сухой работе». На оторванность театра от жизни указала в своей речи народная артистка Книппер-Чехова, которая кроме того заявила, что из театра исчезла атмосфера радости, любви и уважения друг к другу.

Примечания

1

Это возможно.

2

Михаил Булгаков и его романные герои, именуемые в дальнейшем «оперативной группой Воланда», проходили по четвертому отделению Четвертого (Секретно-политического) отдела Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел СССР, а на служебном жаргоне: «4 отд. СПО ГУГБ НКВД СССР».

3

Гендин Семен Григорьевич (1902–1939) – в двадцатые годы заместитель начальника 6-го отделения КРО ОГПУ СССР, впоследствии старший майор ГБ. Кстати, именно С. Г. Гендин закрыл дело в отношении Есенина по обвинению в антисемитизме в связи с его смертью, а в отношении Клычкова и Орешина – за давностью.

4

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886–1939) – поэт, критик. Эмигрировал из Советской России в 1922 г.

5

Первая жена М. А. Булгакова – Татьяна Николаевна Булгакова-Лаппа (1891–1982).

6

Местный адвокат во Владикавказе

7

Коммунист, 10 июля 1920 г.

8

Радлов Николай Эрнестович (1889–1942) – художник. Активно печатался в юмористических журналах («Бегемот», «Смехач», «Крокодил» и др.).

9

Кольцов Михаил Ефимович (1898–1942) – русский советский писатель, журналист, член-корреспондент АН СССР (1938). Член КПСС с 1918 г. С 1922-го постоянный фельетонист и очеркист «Правды». Был основателем и редактором журналов «Огонёк», «Чудак», «Крокодил» и др. Вместе с М. Горьким подготовил известный сборник «День мира» (1937).

10

Ангарский (Клестов) Н. С. (1873–1941) – большевик с подпольным стажем, общественный деятель, литературный критик, организатор издательского дела. В 1924–1932 гг. – руководитель издательства «Недра». При его участии и одобрении были опубликованы повести «Дьяволиада» (в 1924 г.) и «Роковые яйца» (в 1925-м). Попытка опубликовать «Собачье сердце» не увенчалась успехом.

11

Роман «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» (1924–1925) известной в ту пору Мариэтты Шагинян, повествующий о борьбе мирового пролетариата с законченными выродками империализма. Был экранизирован.

12

В эти дни как раз проходила XIV партийная конференция, осудившая «демона революции» и принявшая положение о построении социализма в одной стране. После публикации портрета Сталина всем стало ясно, кто является хозяином страны.

13

В 1939 г. Григорий Михайлович Калишьян исполнял обязанности директора МХАТа.

14

Об этом пароходе, о борт которого разбились надежды Булгакова, сообщала 29 августа одна из батумских газет: «20 августа в батумский порт прибыло два парохода – «Палацкий» (так!) и «Шефельд», доставившие большое количество грузов и пассажиров».

15

Особое возмущение у Бухарина вызывал Есенин. Он утверждал, что поэзия Есенина не что иное, как возврат к «черносотенцу» Тютчеву.

16

Розенталь Яков Данилович (1893–1966) (по прозвищу «Борода») – прототип Арчибальда Арчибальдовича в «Мастере и Маргарите», в 1925–1931 гг. являлся директором ресторана в Доме Герцена (в романе представлен как Дом Грибоедова).

17

Ильин Виктор Николаевич (? – 1990) – участник Гражданской войны, политработник, заместитель директора треста «Союзкинохроника», работал в «Соввоенкино» и «Востокфильме». В начале 30-х годов перешел в НКВД (отвечал за работу с меньшевиками). Комиссар госбезопасности, начальник третьего отдела Секретно-политического управления НКВД, ведавшего вопросами работы с творческой интеллигенцией. В 1943 году был арестован. Реабилитирован в 1954 году. В 1956 году был назначен оргсекретарем Московского отделения Союза писателей, где работал до 1977 года. Умер в 1990 году.

18

Здесь: «хозяина мира»

19

Военного комиссара.

20

Бриллиант Григорий Яковлевич (партийный псевдоним Сокольников) (1888–1939) – большевик с подпольным стажем. В истории более известен как первый нарком финансов СССР, восстановивший твердый курс рубля. В 1929–1932 годы полпред СССР в Великобритании, затем работал в Наркоминделе. Был репрессирован.

21

Слезкин Юрий Львович (1885–1947) – писатель, сделавший себе имя еще до революции. Автор трехтомного собрания сочинений и в том числе нескольких романов, самый известный из которых «Ольга Орг» был переведен на многие европейские языки. По официальной версии, именно Ю. Слезкин устроил Булгакова в литературный отдел (лито) Владикавказского Нарообраза. В дальнейшем, особенно после постановки во МХАТе «Дней Турбиных», их пути разошлись. В романе «Столовая гора» (опубликован под названием «Девушка с гор». М., 1925) прототипом одного из главных персонажей Алексея Турбина является Михаил Булгаков.

22

О нем упоминала Е. Ф. Никитина, чьи литературные вечера – «никитинские субботники» – пользовались заслуженной известностью в среде московской творческой интеллигенции. Сама Евдоксия Федоровна (1895–1973) была замужем за А. М. Никитиным (1876 – после 1920), министром Временного правительства. Булгаков был хорошо знаком с Никитиной, и, по непроверенным сведениям, она являлась одним из прототипов Серафимы Корзухиной в «Беге».

23

Булгаков развелся с ней с приближением первого крупного литературного успеха. Более того, роман «Белая гвардия» он посвятил Л. Е. Белозерской, с которой на тот момент его связывали исключительно мимолетные любовные отношения.

24

Рыков сменил Ленина на посту председателя Совнаркома.

25

В июле 1926 года Г. Г. Ягода был назначен первым заместителем председателя ОГПУ и начальником Секретно-политического управления.

26

А. Безыменский был падок на такого рода «образные» заявления. В 1927 году, когда вышел роман А. Фадеева «Разгром», он позволил себе заявить: «…если 519 комсомольцев – членов Ассоциации пролетарских писателей – будут писать, как Фадеев, то вскоре мы будем иметь 519 «Разгромов».

27

Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

28

Осенью 1941 года, как все поражённые в правах ссыльнопоселенцы, Н. Р. Эрдман был отправлен в глубокий тыл. В Саратове, где в это время работал МХАТ, эшелон с эвакуированными был задержан. Причина – письмо Л. П. Берии, посланное на имя директора МХАТа, народного артиста СССР И. М. Москвина с предложением Эрдману стать автором ансамбля песни и пляски НКВД. Эрдмана тут же сняли с поезда и отправили в Москву, к новому месту работы.

29

Маяковскому всегда оставались враждебны политические позиции Булгакова и вся эстетика Художественного театра. Во время выступления 2 октября 1926 года он в который раз резко отозвался о «тетях Манях и дядях Ванях». Однако далее поэт заявил, что он «в принципе не сторонник политики запретительства» по отношению к «нежелательным» в идеологическом смысле произведениям искусства. Поэт выступил за право театра ставить чуждые ему, Маяковскому, пьесы и за право публики на любую реакцию на них. В конце жизни Булгаков выразился о «Бане» Маяковского, как о сопоставимом по качеству с его «Иваном Васильевичем» произведении. Еще удивительнее, что перед смертью Булгаков читал Маяковского, стихами которого он до этого пренебрегал. Возможно, решил сравнить масштабы и судьбы?

30

Эдуард Багрицкий умер 16 февраля 1934 года. 20 февраля московский букинист Э. Циппельзон, встретив Булгакова, спросил: «Хоронили Багрицкого?» – «А кто такой Багрицкий?» – совершенно искренне переспросил Булгаков (цит. по: Чудаков М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988. С. 390). Это при том, что Булгаков определенно был знаком с Багрицким, часто заходившим в редакцию «Гудка» (Овчинников И. Воспоминания о Булгакове. М., Советский писатель, 1988).

31

30 октября А. А. Ахматова пришла к Булгаковым с известием об аресте мужа и сына. Булгаков помог ей составить письмо И. В. Сталину, и уже 4 ноября их освобождают.

32

Варламов А. Михаил Булгаков. ЖЗЛ. Часть II. Глава 2 «Лучший строй в стране». М., 2008.

33

Василевский Илья Маркович (Не-Буква) (1883–1938) – известный петербургский журналист, первый муж Л. Е. Белозерской. Эмигрировал вместе с женой в 1920 году. Вернулся в 1923 году.

34

Именно так – потакание «гимну…» – Примеч. соавт.

35

См.: Соколов Б. Загадки творчества. М.: Вагриус, 2008. С. 477.

36

Через две недели после обыска у Булгакова следователь С. Г. Гендин вызвал на допрос самодеятельного поэта Николая Горбачева, который признался в авторстве «Послание евангелисту Демьяну» и был наказан тремя годами ссылки в Сибирь.

37

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) – общественный и политический деятель, драматург, переводчик, публицист, критик, искусствовед. Активный участник революции 1905–1907 годов и Октябрьской революции 1917 года. С октября 1917 года по сентябрь 1929-го – первый нарком просвещения.

38

Черт побери! (груз.)

39

Повесть Б. Пильняка была опубликована в пятом номере журнала «Новый мир» за 1926 год, спустя семь месяцев после смерти М. Фрунзе, в момент самой активной работы МХАТа над «Днями Турбиных». По признанию автора, в декабре 1925 года редактор журнала «Красная новь» А. Воронский имел с ним приватную беседу, во время которой поведал о слухах, связанных с обстоятельствами смерти Фрунзе. Из повести однозначно вытекает, будто сорокалетний главный герой во время операции на сердце был зарезан хирургами по указанию свыше – точнее, по указанию И. Сталина. В продаже номер журнала был дня два, его сразу изъяли.

40

Один из видных троцкистов, И. Смирнов, в беседе с Троцким сказал, что Сталин – это «совсем серый и ничтожный человек», Л. Б. Каменев считал Сталина «вождем уездного масштаба», а Троцкий называл Сталина «самой выдающейся посредственностью», тем самым подтверждая репутацию краснобая, который ради «красного словца не пожалеет родного отца». «Посредственность» – и «выдающаяся»!

41

По словам А. Луначарского, Ленин обладал «почти непогрешимым (политическим) инстинктом».

42

Здесь и далее цифра в скобках указывает номер в «Комментариях», приведенных в конце текста.

43

Эти соображения оказались бы еще более значимы, когда в июле 1926 года оппозиционеры в «Заявлении 13-ти» потребовали опубликования ленинского «Письма к съезду». Если бы к тому моменту Троцкий сохранил свой политический вес, Сталин однозначно лишился бы всех постов в правящей верхушке.

44

В буквальном смысле слова!

45

Ныне город Железнодорожный Московской области.

46

Журнал «Россия», 1925, № 4. Кстати, в третьем номере был опубликован рассказ А. Грина «Крысолов».

47

Бухов Аркадий Сергеевич (1889–1937) – русский советский писатель, сатирик, фельетонист. Широкая известность пришла к Аркадию Бухову во время сотрудничества с журналами «Сатирикон» и «Новый Сатирикон». В 1918 году Бухов перебирается в Литву и два года выступает с театральной труппой. В 1920 году становится издателем и редактором русской газеты в Литве «Эхо» (Каунас). В 1927 году возвращается в СССР, где сотрудничает в советских сатирических изданиях: «Чудак», «Бегемот», «Безбожник», а также в «Литературной газете», «Известиях». С 1934 года работает в журнале «Крокодил». В 1937 году обвинен в шпионской деятельности и расстрелян. Реабилитирован в 1956 году.

48

Яков Александрович Слащёв-Крымский (1885–1929) – русский военачальник, генерал-лейтенант, активный участник Белого движения на юге России. В ноябре 1921 года вернулся в Севастополь, откуда в личном вагоне Дзержинского выехал в Москву. Обратился к солдатам и офицерам Русской армии с призывом возвращаться в Советскую Россию. В 1924 году издал книгу «Крым в 1920 г. Отрывки из воспоминаний». С июня 1922 года – преподаватель тактики школы комсостава «Выстрел». В январе 1929 года Слащёв был убит неким Лазарем Коленбергом в своей комнате при школе.

49

Примерно в те же годы популярный драматург Владимир Киршон (1902–1938) привез из-за границы роскошный легковой автомобиль.

50

Мания фурибунда (от лат. furibundus – бешеный, неистовый) – буйное помешательство, мания ярости.

51

Тайну этих записей мне растолковал Рылеев. По его мнению, после того как 12 октября 1933 года Елена Сергеевна сообщила, что «… за какие-то сатирические басни» арестованы Николай Эрдман и Масс, Булгаков решил расправиться с дневником, но расправиться так, как умел только он. Отдельные фрагменты из уничтоженной части он умело рассовал по оставленным страницам, замаскировав их отточием. Действовал хитро́ – оставлял то, что могло понадобиться для дальнейшей работы, уничтожая всякие приметы конкретного события, его точную привязку ко времени и, главное, имена.

52

Из воспоминаний Татьяны Николаевны: «Однажды принес «Белую гвардию», когда напечатали. И вдруг я вижу – там посвящение Белозерской. Так я ему бросила эту книгу обратно. Столько ночей я с ним сидела, кормила, ухаживала… он сестрам говорил, что мне посвятит… Он же, когда писал, даже знаком с ней не был», – возмущалась она. «Я все-таки удивляюсь, – сказала я ему, – кажется, все это мы пережили вместе… Я все время сидела около тебя, когда ты писал, грела тебе воду. Вечерами тебя ждала…» А он сказал: «Она меня попросила. Я чужому человеку не могу отказать, а своему – могу…» – «Ну и забирай свою книжку».

53

Способ существования.

54

Для сравнения – в третьей редакции инсценировки А. Толстым своего романа «Петр I», которая шла на ленинградской сцене, в финале Петр обращается к сенаторам: «…знайте, товарищи (!), что хоть и не скоро, а придет человек, который будет по-своему, по-новому, но продолжать дело Петра»… (Р. Иванов-Разумник. Писательские судьбы. Глава «Лакейство».) На генеральной репетиции даже Сталин не выдержал такого пресмыкательства и покинул зал, не дождавшись окончания спектакля. Это при том, что сам роман принадлежит к безусловным достижениям русской исторической прозы.

55

Для ясности хочу обратить внимание читателя на этимологическое происхождение слова «истина». Оно означает «то, что есть».

56

В те годы НКВД Украины располагался по Шелковичной улице в доме 17/2. Стены были выкрашены в коричневый цвет.

57

«Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны пятницу, три часа дня. Приезжай. Берлиоз».

58

В разговоре Рылеев уточнил – письмо пришло на Лубянку с Литейного проспекта, где в Ленинграде располагалось управление НКВД. – Примеч. соавт.

59

Соболь А. М. (1888–1926) – прозаик, председатель Всероссийского союза писателей, член редколлегии журнала «Россия».

60

21 ноября 1932 года И. В. Сталин, ранее разрешивший С. М. Эйзенштейну отправиться в командировку в США, послал американскому писателю Э. Синклеру, другу кинорежиссёра, телеграмму: «Эйзенштейн утратил доверие своих товарищей в Советском Союзе точка Его считают дезертиром порвавшим со своей страной точка Боюсь что наш народ совершенно утратит интерес к нему точка Очень огорчён но всё убеждает что это факт точка».

61

Шиловский Евгений Александрович – генерал-лейтенант царской армии, одним из первых поступил на службу к большевикам. Во время войны с Польшей командовал 16-й армией. В 1920-е годы Шиловский был назначен помощником начальника Академии Генштаба, в 1928–1931 годах – начальник штаба Московского военного округа, с 1931 года работал начальником кафедры в Академии Генштаба.

62

Булгаков Николай Афанасьевич (1898–1966) – служил в белой армии, в 1929 году, закончив медицинское отделение Загребского университета, перебрался в Париж. Вел долгую переписку с родственниками в Москве.

63

Булгаков Иван Афанасьевич (1900–1969) с 1930 года проживал в Париже. Играл на балалайке в одном из ресторанов.

64

Демьян Бедный всю жизнь хранил упорное молчание о своем отце, но о матери, выступая перед коллективом типографии газеты «Правда», отозвался так: «Она у меня, дорогие товарищи, была б… дища-а-а!»

65

Одно из первых названий «Мастера и Маргариты».

66

Это были известные деятели советского искусства – режиссер Е. Любимов-Ланской, драматург А. Глебов, режиссер Б. Рейх, драматург Ф. Ваграмов, драматург и критик Б. Вакс, театральный работник и критик А. Лацис, драматург Эс-Хабиб Вафа, театральный работник Н. Семенова, критик Э. Бескин и драматург П. Арский.

67

Такими «милыми» шутками особенно увлекался Ю. Олеша. Во время пребывания Булгакова на юге, он не поленился дать в дом отдыха телеграмму, будто того вызывают в ЦК. Булгаков, уже собравшийся мчаться в Москву, вовремя спохватился…

68

«Сердце красавицы склонно к измене…»

69

Лоли – домашнее имя Екатерины Ивановны Буш, воспитательницы Сергея и преданного друга Елены Сергеевны.

70

В этом спектакле М. А. Булгаков выходил на сцену в роли судьи, чем вызвал радостное удивление Станиславского, который с высоты небожителя посоветовал Михаилу Афанасьевичу вместо сочинения пьес заняться актерской профессией.

71

Шиллер Ф. Дон Карлос.

72

Что не излечивают лекарства, излечивает смерть.

73

В августе 1938 года Демьян Бедный был исключен из партии с формулировкой «за резкое бытовое разложение».

74

Цит по: Варламов А. Михаил Булгаков. М.: Молодая Гвардия. ЖЗЛ. 2008. Глава 6 «Пятый пункт».

75

На нобелевского лауреата академика И. П. Павлова, благополучно скончавшегося в своей постели, было собрано пять толстенных томов обрекающего компромата.

76

Жена Молотова, близкая подруга Аллилуевой.

77

Смирнов Иван Никитич (1881–1936) – член РСДРП с 1899 года, большевик. В Гражданскую войну – член Реввоенсовета Восточного фронта, Пятой армии. Руководил наступлением на Сибирь. Член ЦК РКП(б). В 1922–1923 годах – заместитель председателя ВСНХ. В 1927 году исключен из ВКП(б), приговорен к 3 годам высылки. «Порвав с троцкизмом», в 1930 году восстановлен в партии. В 1931 году И. Смирнов во время заграничной командировки встречался с сыном Троцкого Л. Седовым. Контакты продолжились в 1932 году во время поездки за границу Э. Гольцмана, который передал Седову письмо Смирнова о переговорах между группами троцкистов, зиновьевцев и Ломинадзе-Стэна о создании блока. Лидер троцкистов в СССР. Расстрелян в 1937, в конце августа.

78

В партии пока еще помнили о знаменитом завете Ленина не повторять ошибки якобинцев – ни в коем случае не вступать на путь взаимного самоистребления. В партийной среде считалось аксиомой, что в борьбе с партийной оппозицией можно идти на многое, только не на расстрелы.

79

Киров только в 1930 году был избран в члены политбюро ВКП(б), так что реально претендовать на роль первого лица в государстве никак не мог.

80

Кстати, по такому же сценарию действовал и Л. Берия, когда после войны согласился уйти из НКВД и взяться за атомный проект.

81

Истребительный противотанковый артиллерийский полк.

82

Актер МХАТа.

83

Ольга Сергеевна Бокшанская, секретарша В. И. Немировича-Данченко.

Content

Михаил Ишков
Операция «Булгаков»

Вступление

Часть I. Комиссар с копытом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II. Прощание «Славянки» с «Варшавянкой»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III. Умение молчать о главном

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть IV. Перед заходом солнца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Комментарии

Примечания