Зенина Марина Алексеевна

Горбовский

ГОРБОВСКИЙ

Роман о буднях вирусологов

Начало работы над романом – 1 мая 2015 года.

«И все времена – одно [битая ссылка] время, и все умершие не жили до тех пор, пока мы не дали им [битая ссылка] жизнь, вспомнив о них, и глаза их из сумрака взывают к нам».

Роберт Пенн Уоррен «Вся королевская рать»

Глава 1. Протест

«Одни считают, что просить бесполезно, а другие рассчитывают в ближайшее время взять без спроса».

Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом».

– Абсурд! Я не позволю!

Стол громыхнул под ударом внушительного кулака. Подпрыгнув, звякнули высокие стаканы с выдохшейся минералкой. Люди, сидящие за столом, поспешили отвести глаза – мутные белки забегали по потным лицам, как солнечные зайчики. Повысивший голос мужчина поднялся и навис над столом, как утес над берегом моря. Во всей его фигуре ощущалась мощь и негодование.

– Лев Семенович, – начал директор, но продолжения не последовало.

Директор был недавно в своей должности, к тому же на десять лет моложе Льва Семеновича. Ему не хватало храбрости идти косой на камень. Особенно в такие моменты, когда кто-нибудь вдруг вскакивал и выражал свое яростное несогласие. Особенно если это делал такой человек, как Горбовский. Иногда директор боялся, как бы Лев Семенович его не пришиб. Это был самый непредсказуемый, самый вспыльчивый человек в коллективе, и перечить ему, когда он зол, считалось делом чреватым. Имели место прецеденты, когда впоследствии подвергалась разрушению посуда, мебель, а один раз даже человеческая кость.

– Я категорически против, – произнес Горбовский чуть спокойнее. – Вы это понимали изначально. Вы все.

– Но позвольте, – вкрадчиво начал заместитель, для уверенности схватив со стола ручку, но тоже сдулся и умолк, встретившись глазами с разгневанным коллегой.

– Категорически. Против, – повторил Горбовский сквозь стиснутые зубы и свирепым взором обвел присутствующих.

Директор вспомнил, что он здесь главный, и попытался перехватить инициативу.

– Присядьте, пожалуйста, – мягко попросил он. – Давайте, наконец, уважать друг друга.

– Идиот, который это придумал, уважения не заслуживает, – грубо отрезал Лев Семенович, сделав отрицательный жест рукой.

Пауза затянулась. Преподаватели и научные сотрудники растерянно переглянулись. Одна молодая женщина, округлив глаза, прикрыла рот расслабленной ладонью, как будто увидела покойника; еще одна принялась что-то неистово строчить в блокноте, нервно поправляя очки на носу. Горбовский Горбовским, но ведь есть такое понятие как субординация. Многие перепугались, что будет драка. Но все обошлось.

– Лев Семенович, не забывайтесь, – без тени обиды сказал директор, но щеки у него стали свекольные. – Если Вы не согласны, это можно обсудить спокойно, ведь…

– Обсуждать этот бред?! – взорвался Горбовский. – Ни в какие рамки не вмещается. Как Вы можете предлагать такое всерьез? Вы просто безмозглый…

Все присутствующие на совещании в той или иной мере знали, что собой представляет Горбовский, и вспыльчивость этого человека не являлась для них чем-то непривычным. Однако сейчас никто не понимал, а лишь смутно догадывался, чем она вызвана. Директору же приходилось прилагать особые усилия, чтобы не вспылить самому. Он имел свою стратегию общения с гневливыми людьми. Стратегия заключалась в том, чтобы не поддаваться эмоциям, а использовать исключительно «ratio», потому что эмоций в такой беседе и без него хватает. Разум должен подавить чувства, реагировать на провокации нельзя.

– Почему Вам так не нравится, что студенты будут проходить летнюю практику? – деловым тоном осведомился заместитель.

Горбовский страшно глянул на него.

«Меня окружают непроходимые тупицы», – подумал он и провел руками по лицу, чтобы снять оковы напряжения. Ему захотелось немедленно уйти отсюда и с головой погрузиться в работу, несмотря на сильную усталость, которая пришла параллельно. Его плечи чуть опустились, лицо расслабилось.

– Вы действительно не понимаете таких элементарных вещей или притворяетесь? – спросил он.

– Присядьте же и объясните нам, почему Вы против, – примиряющим голосом попросил директор.

Он как-то уловил незначительное эмоциональное изменение в настроении Горбовского и понял, что его пыл начал сходить на убыль. Нужно было ковать железо, пока горячо.

Без особого желания Горбовский сел, заранее зная, что в этом обществе долго не высидит. Он положил локти на стол, ловя на себе взволнованные взгляды коллег. «Бесполезно, – решил он про себя, – не поймут. Безнадежные глупцы. Неужели я один здесь адекватен?»

– Так в чем же дело? – спросил директор, скрестив руки на груди для психологической защиты.

– Вы отдаете себе отчет в том, где мы работаем, Борис Иванович?

– Отдаю. И мне кажется, студентам, как будущим научным работникам, будет в крайней мере полезно провести лето в лаборатории, ознакомиться и освоиться, так сказать, со своим потенциальным рабочим местом.

Горбовский вытер высокий взмокший лоб тыльной стороной ладони. Он чуть не сказал вслух то, что подумал. В гневе он не стесняется в выражениях, и неважно, кто попадается под горячую руку. Когда не выходит объяснить по-хорошему, приходится объяснять по-плохому.

– Мы в лаборатории не новые сорта фасоли разводим, чтобы пускать туда всякий сброд, как на экскурсию. Это микробиология, а не ботаника. А в моем отделе люди работают с вирусами, Вы это понимаете?

– Естественно. В каждой научной отрасли рано или поздно происходит смена поколений. Так что теперь, нам, может, университет распустить?

– Это опасно, черт возьми, вот что!

Горбовский снова подскочил, пораженный непробиваемостью директора. У него задергался нерв над левой бровью. Он ненавидел это ощущение.

– Но ведь их можно ознакомить с правилами безопасности, заставить пройти все необходимые проверки на профпригодность… Ведь нужно же им опыта набираться где-то!

– Насколько вам всем здесь известно, помимо работы в лаборатории во вторую смену, в первой половине дня я преподаю у студентов основы вирусологии. Поэтому знаю, насколько все они безответственны и несерьезны. Им нельзя доверить улицу подметать, а Вы говорите о практике в лаборатории! Вы в своем уме?

– Все мы когда-то были просто студентами. Без риска ничего не делается, – попытался оправдаться директор, но под таким напором ярости трудно отстаивать свое мнение.

– Представьте себе, что может случиться, если бросить догорающую спичку на складе пиротехники. Она может потухнуть в полете, а может еле тлеющей головкой зажечь фитиль, случайно оказавшийся рядом. Причем вероятность второго исхода слишком велика, чтобы рисковать. Уже сама вероятность, даже мельчайшая – это неоправданный риск, ведь на воздух взлетит ВСЁ! Это опасная затея, – чем больше Горбовский говорил, тем больше успокаивался, – и цель не оправдает средства, Борис Иванович. Они не обучены, они не готовы к этому. Рано им еще в НИИ – они там все разнесут к чертям собачьим.

Под конец своей речи Горбовский почти поверил в то, что ему удастся переубедить директора. Тем более, Борис Иванович внимал с предельно понимающим лицом. Затея действительно казалась глупой, и правда была на стороне возмутившегося.

«Если бы только здесь был Пшежень, он бы меня поддержал. У него, по крайней мере, голова работает лучше, чем у многих молодых», – уныло думал Горбовский. Но Пшежень не мог сегодня прийти на совещание, потому что доделывал ежемесячный отчет по лабораторному оборудованию, и как заведующий секцией послал вместо себя старшего научного сотрудника. Напару с Горбовским ученый-поляк нес ответственность за все происходящее в лаборатории вирусологии. Вместе они входили в костяк самых уважаемых ученых НИИ.

– Я услышал Вас, Лев Семенович, но и Вы меня послушайте.

Директор решил во что бы то ни стало гнуть свою линию. Ему было невыгодно прилюдно ронять свой авторитет, прогибаясь под чье-то несогласие, пусть даже Горбовского.

– Институт берет студентов на обучение не для того, чтобы они потом, как Вы выражаетесь, дворы подметали, и даже не для того, чтобы они шли работать в больницу. Пусть не все, но часть из них станет учеными. Как Пшежень или Логовенко, как Гордеев с Гаевым… Иными словами, разного уровня. Вы поймите, не всем дано быть Горбовскими. Но их жизнь не должна быть обречена из-за этого. Вспомните себя в их годы. Во многом ли Вы отдавали себе отчет? Молодость – дурное время, когда не думаешь о будущем, а живешь только настоящим.

Никто не заметил, как у Горбовского дрогнул безымянный палец правой руки; лицо же его, худое, бледное, осталось непроницаемым. Директор меланхолично продолжал:

– Уверен, не все студенты так уж безнадежны, чтобы не иметь даже шанса работать в лаборатории бок о бок с таким специалистом, как Вы. Вы их недооцениваете, Лев Семенович. Им нужно дать случай проявить себя, поделиться с ними опытом, предоставить полигон для реализации и практического применения приобретенных знаний. И наш долг направить их. Иначе какой смысл их обучать?

– Полигон? Да если кто-то из них доберется до биологических образцов, то полигоном станет весь город! Вы представляете себе масштаб потенциальной катастрофы и ответственность, которую мы несем за это? А в частности – Вы!

– Строгие правила, дисциплина и соблюдение инструкций – вот Вам залог того, что подобного не случится. Зачем же сразу представлять самое худшее? Это уже паранойя какая-то, Лев Семенович. Все начинается с малого, опыт приходит со временем…

Горбовскому хотелось рычать от отчаяния. Его не понимали. Никто не хотел осознать реальную опасность затеи.

– Ваша тупость непробиваема, – холодно сказал Лев Семенович, и лицо директора оплыло, как свечка в огне. – Вы не имеете права ставить под угрозу безопасность объекта столь легкомысленным способом. Ваша халатность может обернуться трагедией, а Вы затыкаете уши и закрываете глаза, потому что слишком толстолобы и невосприимчивы к фактам и логике. Вы ни капли не смыслите в вирусологии, и я не допущу, чтобы из-за такого кретина кто-то пострадал.

С несокрушимым чувством собственной правоты Горбовский покинул зал совещаний. Никто не сказал ему ни слова, лишь несколько человек осмелились проводить его настороженными взглядами, вжимая голову в плечи, как будто он мог остановиться и ударить их, не удержавшись. Директор озабоченно вздохнул и повертел ручку перед носом.

– Дело нужно урегулировать путем компромисса, иного выхода я не вижу, – сказала пожилая преподавательница, когда все оправились от неловкости.

– Что Вы предлагаете? – оживился Борис Иванович с выражением крайней заинтересованности во взгляде.

Он стремился сохранить лицо в сложившейся ситуации и очень надеялся, что не упадет в глазах подчиненных после того, как был оскорблен не менее пяти раз. В должности директора Борис Иванович значился полгода, и даже практически не зная Горбовского, был уверен, что тот не ставит своей целью обидеть или спровоцировать человека. Есть такие люди, которые в ярости себя не контролируют. Это темперамент, данный природой, – его не перестроить, не перекроить. С ним можно только примириться.

– Все очень просто, – сказала пожилая дама. – Нужно создать комиссию по отбору студентов для практики. Пусть все проходят жесткую проверку. Слабые отсеются, а самые смышленые, самостоятельные и психически устойчивые получат доступ к лаборатории.

– И чтобы уважить мнение Льва Семеновича, которое, несомненно, нельзя оставить без внимания, надо сделать его председателем комиссии, – подхватил еще один преподаватель, любящий своих студентов и заинтересованный в их научном росте, но и уважающий Горбовского. – Пусть наш Лев Семенович сам решает, кого допустить, а кого гнать в шею. Вы же знаете его, это сейчас он рвет и мечет. Я считаю, мы обязаны прислушаться к нему и предоставить ему право лично выбирать себе помощников.

– Хороший выход, – оценил Борис Иванович, прокашлялся и ослабил галстук. – И нашим, и вашим. Поступить по-своему, но сделать Горбовского ответственным участником этого дела. Мне это нравится. Это должно получиться. Так. Теперь обсудим детали.

Все вздохнули с облегчением. Без Горбовского высказываться стало легче – никто не сверлил глазами, не прочищал угрожающе горло и не давил на психику одним своим присутствием. Окончательно было решено создавать комиссию, тем самым и посчитавшись с мнением Горбовского, и от своего не отступая. Нельзя было игнорировать протест такого авторитетного вирусолога, последствия могли быть пугающими.

Глава 2. Гром среди ясного неба

«Прогресс может оказаться совершенно безразличным к понятиям доброты и честности».

Аркадий и Борис Стругацкие «Улитка на склоне».

– Я тебя ненавижу, – прошипела Марина, утирая постыдные слезы. Они как будто специально убегали по щекам, и даже шея уже стала мокрой. – Я уйду от тебя! – крикнула она запальчиво, и ей захотелось чем-нибудь швырнуть в обидчика, но под рукой ничего не оказалось.

– Вот и проваливай! – огрызнулся Леонид развязно, грубо махнув рукой. – Давай, вещички собирай – и вперед! Вся в мать! Уходи, как она! Без тебя только лучше будет!

Марина закрыла лицо руками и сгорбилась; голова вжалась в плечи, а сами плечи тряслись, как в лихорадке. Отец, выгоняя ее, закрывал ей выход, но, конечно, он этого сейчас не замечал. А она боялась подойти к нему ближе, чем на два метра, пока он в таком состоянии. Поэтому она стояла на месте, пытаясь прочистить сжатое спазмом горло.

– Давай! Пошла отсюда! Раз ты такая смелая и самостоятельная! – отец махнул рукой себе за спину и тут сообразил, что он загораживает дочери путь. Он отошел к столу, выжидающе скрестив руки на груди и с вызовом глядя на Марину. – Не моя ты дочь. Нагуляла тебя она. Что стоишь? Проваливай. Путь свободен.

Новый приступ боли в сердце заставил Марину кинуться к выходу. Девушка успела схватить только подготовленную с вечера сумку. Она даже не помнила, что в ней было. В тот момент ей было все равно. Единственное, на что ей было не все равно – это ее отношения с отцом, которые, мягко говоря, оставляли желать лучшего.

Почему все сложилось именно так? Почему мать бросила их? Почему отец так жесток с ней, своей единственной дочерью? Вся тяжесть и вся абсурдность их вражды заключалась в том, что на самом деле отец и дочь были единственными родными друг другу людьми. Больше у них на всем свете никого не было. И чем ярче Марина это осознавала, тем более ее угнетало отношение и поведение отца.

Леонид всегда был провокатором скандала. На него иногда как будто находила какая-то плотная завеса, превращая его в жестокого и язвительного человека, который напрочь забывал, кем он является Марине. Апофеозом безрассудства являлось его стремление избавиться от дочери. Много раз он выгонял ее из дому, мотивируя это тем, что она ему никто. Это даже в большей степени ранило Марину, чем все остальное. Несколько раз доходило до рукоприкладства. Оскорбления были обычным делом. Но ко всему Марина была готова привыкнуть, кроме тех самых слов, самых обидных слов, которые может сказать отец своей дочери, да и вообще любой родитель своему ребенку. Эти слова неизменно оставляли на сердце глубочайшие борозды, как от ржавого тупого лезвия, и еще долго отдавали ноющей болью по всему телу, превращаясь из морального повреждения в реальное, физическое увечье.

На том месте в сердце, где каждый раз по-новому открывалась рана, никак не могла возникнуть мозоль, которая защитила бы от излишней чувствительности. Марина не могла стать непроницаемой и безразличной к единственному человеку, которого любила. Девушка не понимала, зачем отец раз за разом произносит эти слова, если видит, насколько тяжело ей слышать их и принимать. Значит, он действительно хочет сделать ей больно. Значит, он на самом деле не любит ее. И все, что он говорит в ярости – правда, которую он скрывает за будничной маской приветливости.

К этому логическому выводу Марина приходила каждый раз, когда убегала из квартиры после ссоры. С этого момента ее не волновало ни отсутствие крыши над головой, ни отсутствие денег. Как ей быть, куда ей теперь податься? Все, что имело значение, когда отец выгонял Марину, – это его истинное отношение к ней, которое оставалась загадкой.

Вырвавшись из мрачного глухого подъезда во внутренний дворик, Марина замерла, вытерла слезы тыльной стороной ладоней и глубоко вдохнула тонкий слоистый воздух весны. Девушка подумала, что этот воздух может очистить от той грязи, которой отец успел полить ее в это утро. У нее было ощущение, будто она попала на свободу из долгого заточения под землей.

Марина вышла на аллею и двинулась к центру города. На улице витали остро-сладкие, как французские духи, ароматы белой сирени, а также убаюкивающие запахи поздней черемухи. Было то время весны, когда уже отцветали плодовые деревья, и сильный ветер порывами срывал с них последние белые лепестки, которые еще неделю назад наполняли улицу своей мягкой сладостью. Теперь они ютились вдоль дорог длинными белыми лужами, как иссушенные ветрами сугробы грязного снега поздней зимой.

Марина посмотрела на наручные часы и ускорила шаг. Слезы на ее глазах высохли от ласкового ветерка, но рана внутри по-прежнему кровоточила, как пробитая артерия, через которую сердце еще продолжает качать кровь. И пока сердце ее будет биться, артерия эта будет все так же выплескивать сначала красное, потом – розовое, позже – белесое… Обида будет проходить, слабеть, забываться. Боль истончится и пройдет. Марина прекрасно знала, что неизбежно простит отца, и очень ждала этого момента. Ей уже хотелось перемирия. При мысли о нем Марина даже позволяла себе слабую улыбку.

На лужайках вдоль аллеи дети радовались жизни так, как способны это делать только дети. Марина прошла мимо девочки, которая сорвала созревший одуванчик и принялась с энтузиазмом сдувать летучие семена на своего отца. Мужчина засмеялся и поднял глаза, его взгляд встретился с взглядом Марины, и они улыбнулись друг другу теми искренними улыбками, которыми одаряют друг друга только незнакомые люди…

Институт. Величественное желто-белое здание напоминало музей. Его становилось видно издалека, еще с середины аллеи – крыша возвышалась над темными верхушками елей и вступала в игру с ясной лазурью неба. Слева – здание чуть менее колоссальное. Несмотря на характерный для времен советского союза фасад, современная облицовка цвета слоновой кости придавала ему лоска.

Научно-исследовательский институт микробиологии и генной инженерии имени С. И. Златогорова, а, если говорить конкретнее, огромный комплекс советских лабораторий, разбитых на множество секций. Даже преподаватели не имеют понятия, что строилось раньше и какое здание считать главным: это институт биологии при НИИ, или НИИ при институте? Говорили и так, и сяк. Собственно, это и не имеет особого значения: оба здания функционировать могут независимо друг от друга. Студенты учатся, преподаватели – преподают, ученые – изучают. И никто никому не мешает. Казалось бы.

У широких ступеней, ведущих внутрь института, чуть поодаль курил Матвей Бессонов – редчайший лентяй и прогульщик, но парень большого ума и незаурядных способностей, как оно обычно и бывает. Когда-то они с Мариной были парой, самой красивой парой всего института, но сейчас даже не здороваются. Спицына вошла в здание, глядя перед собой, Матвей проводил ее взглядом и выбросил окурок, наспех сделав последнюю жадную затяжку. Каждое утро он стоял здесь и курил, ожидая, когда Марина придет в институт. Бессонов замечал ее издалека, потому что хорошо знал ее фигуру и походку, следил за ней исподтишка, чтобы она не заметила, ждал, пока она молча пройдет мимо него, быстро докуривал и шел за ней следом. Они учились в одной группе.

Марина вошла в аудиторию и села за первую парту, ни с кем не поздоровавшись. Через минуту вошел Матвей и сел в самом конце помещения. Его даже не было видно. Несколько человек попытались сказать Марине «привет», но она их проигнорировала, как поступала всегда.

Марина была из тех, кому легче идти по жизни в одиночку, не связывая себя никакими серьезными отношениями с кем бы то ни было. Она сама решила выбрать эту стезю, потому что понимала: так будет гораздо легче пробиваться и в учебе, и на работе. Собственно, именно поэтому ее отношения с Матвеем были недолгими, и как только в них стала явственно проклевываться привязанность, грозящая в будущем стать оковами, Марина порвала все нити, связывающие ее с молодым человеком. Ей было неприятно, но она быстро отвыкла. Она всегда отвыкала от людей так же быстро, как и привыкала к ним.

Особая чувствительность Марины в отношении отца и полное безразличие ее к тем людям, с которыми ей приходилось учиться плечом к плечу вот уже три года, казалось бы, никак не вяжутся между собой, но, тем не менее, являются реальным фактом. Эта девушка являла собой яркий пример самодостаточности, но и выражала сильное стремление иметь рядом хотя бы одного человека, с которым ее связывало бы именно кровное родство. Семейные узы ценились Мариной на подсознательном уровне, причем гораздо сильнее, чем узы дружественной привязанности или любовных отношений. У нее должен быть хоть один родственник, и пусть он даже не выказывает особенной к ней любви – тот факт, что он ее родня, полностью удовлетворял Марину, и большего ей не требовалось.

Аудитория наполнилась до отказа задолго до появления преподавателя. На улице еще по-весеннему было тепло, но в помещении быстро стало душно. Пришлось открывать окна. Марина не теряла времени даром – она морально настраивала себя к предстоящему занятию. А оно обещало быть тяжелым во всех смыслах этого слова. Если бы она сейчас осмотрелась вокруг и пригляделась к лицам других студентов, она бы прочла в их глазах обреченность и глухой страх.

Преподавателя, который должен появиться здесь с минуты на минуту, боялись, уважали, ненавидели, презирали и не переносили абсолютно все. Именно поэтому его лекции посещали даже отъявленные прогульщики, например, Матвей Бессонов. Этот человек был грозой не только среди студентов. В институте он слыл самым свирепым и бессердечным преподавателем. О нем ходили неприятные истории и байки, которыми пугали абитуриентов и первокурсников, причем весьма успешно. Суть в том, что все эти истории были правдивы.

Достоверно известной информации об этом человеке было критически мало. Сколько ему лет, есть ли у него семья (или хотя бы друзья), чем он занимается помимо работы, бывает ли он когда-нибудь в хорошем настроении – никто не знал: ни студенты, ни педколлектив. Знали, что он жесток; знали, что в первую смену преподает, а во вторую – работает в лаборатории; знали, что пережить его пару и не подвергнуться риску быть униженным – редкость. Этого хватало.

Но наблюдательная Марина знала об этом человеке кое-что еще: он давал такие бесценные знания, которых больше не способен дать ни один преподаватель в этом институте. Поэтому, несмотря на страх и всяческую неприязнь, она шла сюда приобретать высокую квалификацию. Желание получить качественное образование, которое послужит ей билетом во многие НИИ страны, перевешивало любые опасения. Марина мечтала пробиться своим умом и заслужить право работать рядом с умнейшими людьми, которые общими силами ведут борьбу за человеческие жизни, за развитие науки, за улучшение этого мира. Ее непреодолимо влекло в белые стены лабораторий, пока что не столь явственно, но планы на будущее уже казались ей грандиозными, пусть и немного туманными.

Марина приказала себе отбросить все страхи и бесполезные сейчас мысли. Она целиком и полностью готова была отдать себя учебе. В тот миг, когда она ощутила накал энтузиазма, норовивший подбросить ее вверх и заставить подняться на ноги от стремления чем-нибудь уже занять себя, дверь распахнулась, и аудитория словно бы умерла в гробовом трепете.

Он явился, как гром среди ясного неба. От резкого, стремительного шага полы белоснежного халата развевались подобно парусам на мачте. Он в несколько секунд оказался у кафедры, широкими и нервными шагами преодолев нужное расстояние. Марина почуяла тонкую примесь запаха больничной стерильности. Глядя на эту странную походку, она часто думала, что под халатом, скорее всего, скрыто тело, выточенное из чего-то твердого и негнущегося. Она решала для себя, что это камень. Если этот человек из камня, это многое объясняло.

Студентки, сидящие рядом с ней, стали чуть слышно перешептываться. Марина разобрала:

– Горбовский, как всегда, не в духе.

– На кого он вечно так злится?

– Иногда как взглянет – поджилки трясутся.

– И не говори. Наш лев вот-вот кого-нибудь разорвет.

Но девушки быстро смолкли, не желая привлекать на себя внимание человека, которого боялись. Марина посмотрела на Горбовского и ощутила полную готовность выслушивать оскорбления ближайшие полтора часа. Эту цену за знания она была готова заплатить.

Тем временем преподаватель положил руки на кафедру, нахмурил брови, чуть опустил подбородок и заговорил:

– Довожу до вашего сведения, что руководство института планирует учредить комиссию по набору студентов на летнюю практику в лабораторию нашего НИИ: секции вирусологии, молекулярной биологии и генной инженерии.

Марину словно схватили за горло. Она прокашлялась, осмысливая услышанное и не веря в такое чудо. Выждав несколько секунд, Горбовский сухо продолжил:

– В комиссии буду принимать участие я. А также ученые, возглавляющие упомянутые мной секции. Мы проверим претендентов на профпригодность, знание правил безопасности и стрессоустойчивость. Если кто-то пройдет проверку, в чем я глубоко сомневаюсь, мы разберем этих студентов каждый в свою секцию по их личному предпочтению.

Женский голос откуда-то сзади спросил:

– Почему Вы сомневаетесь в том, что кто-то может пройти эту проверку?

Горбовский отыскал говорящего глазами.

– Потому что среди таких одноклеточных, как вы, вряд ли найдется хоть одна инфузория, способная эволюционировать. К тому же председателем комиссии буду я, и мое слово будет иметь решающее значение.

Больше никто вопросов не задавал.

– Так что если кто надумает пройти летнюю практику и получить бесценный опыт, то дайте мне знать, я запишу вас в список и буду иметь в виду, – закончил Горбовский для формальности, прекрасно понимая, что после ТАКОГО заявления никто не станет записываться: ни сейчас, ни после занятия.

Никто не шелохнулся, боясь даже малейшим движением вызвать подозрение в умысле записаться на практику. Марина глубоко задумалась. В ее голове одна идея противоречила другой, а желания боролись со здравым смыслом. Ей, конечно, очень хотелось бы, однако Горбовский в комиссии – это уж слишком жестко.

«Но ведь попытка не пытка, верно? Попробовать стоит. Но какой смысл, если председатель – Горбовский? Кому охота опозориться, да еще, возможно, заработать себе такого опасного и нежелательного врага? Но почему сразу врага?.. Но, но, но! Миллион всяческих «но»! Как будто он только и делает, что запоминает студентов. Мы для него, как муравьи для человека – крошечные, незначительные, мелочные существа, все друг на друга похожие и одинаково бессмысленно живущие. Упустить такой шанс из-за страха показаться недостаточно умной – неоправданная глупость. Надо попробовать. Больше уверенности в себе, Марина. Неужели ты и правда считаешь себя недостойной этого? Судьба дает тебе такую возможность, а ты прячешься в угол, потому что тебе страшно? Тебя не убьют, в конце концов. Максимум – морально уничтожат. Это ничего особенного, к этому мы привыкли. Не в первый раз, и не в последний».

Так, мысль за мыслью, Марина уговорила саму себя попробовать, но говорить об этом Горбовскому она пока что не решилась. Девушка не поднимала глаз, опасаясь, что преподаватель может заподозрить ее намерение. Она бы ничуть не удивилась, если бы узнала, что этот человек умеет читать мысли. Было много случаев убедиться, что студент для него – открытая книга. Горбовский будто бы все обо всех знал. Его проницательный взгляд был колким и метким, он прошивал насквозь, как швейная игла.

– Желающих нет? Я так и думал. Тогда не будем терять времени и перейдем к повторению прошлой лекции. Если вы помните, а я на это очень надеюсь, в прошлый раз мы говорили о том, что история вирусологии весьма специфична. Самая первая вакцина для предупреждения вирусной инфекции была разработана Дженнером еще в 1796 году, а это, смею напомнить, примерно сто лет до открытия самих вирусов. Следом – провал. И за семь лет до открытия вирусов свою вакцину, вторую за всю историю, предлагает основатель вирусологии – Пастер. И вот, наконец, мир дождался рождения нашего соотечественника – некого Ивановского, чтобы он, так сказать, внес свою лепту, изучая мозаичную болезнь табака…

Марина усердно записывала лекцию, не поднимая головы, но все же примерно в середине занятия их взгляды пересеклись. Меньше секунды. Этого хватило на то, чтобы Марина снова начала терзаться сомнениями в успехе своей затеи. Как она может убедить этого человека, мимолетный взгляд которого приводит ее в оцепенение, в том, что она достаточно мозговитая инфузория, чтобы эволюционировать в практикантку? Задавая себе подобные вопросы, Марина понимала, что ее стремление абсурдно. Но второй голос подстрекал ее не слушаться разума.

Пара промелькнула. Студенты быстро собирались и покидали аудиторию, проходя от кафедры на максимально далеком расстоянии. Самые смелые коротко прощались с Горбовским, но он не отвечал на их робкое «до свидания» даже кивком головы, даже взглядом исподлобья. Он просто всех игнорировал, сосредоточенно заполняя журнал.

Девушка с рыжими волосами приблизилась к кафедре, как будто это была корзина с коброй. Горбовский медленно поднял голову и слегка нахмурился. Марина нарочито замедлилась, завидев такую картину. Кто-то пошел на прямой контакт с Горбовским! Нонсенс! Она обязана увидеть, что будет дальше. Неужели эта студентка собирается записаться на практику? – вспыхнуло у Марины в голове. Последние студенты, не успевшие сбежать, замедлились тоже. Развязка будоражила воображение.

– Лев Семенович, – произнесла рыжая чуть дрожащим голосом, – я хотела бы отпроситься с нескольких Ваших занятий…

– В каком смысле – отпроситься?

– Чтобы Вы…

– Говорите.

– …не ставили мне пропуски, будто я прогуливаю.

– Причина? – сухо осведомился преподаватель.

– С-семейные обстоятельства, – ответила девушка и поджала губы, ожидая вердикта.

– Нет.

– Но Лев Семенович, пожалуйста. Мне нужно ухаживать за…

– Хватит, – скривился Горбовский, взмахнув рукой. – Мне плевать, что у Вас там случилось, вплоть до смерти кого-то из близких. Только Ваша личная смерть может освободить Вас от занятий. Я сказал: нет. Не явитесь – долг. Чем вы лучше всех остальных? Ничем. Такой же микроб.

Внезапно рыжая разразилась слезами и спешно выбежала из аудитории. Горбовский не обратил на это внимания. Видимо, он посчитал это удачной актерской игрой, не более.

– А что с ней? – спросил кто-то тихонько.

– У нее мать умерла…

Марину пробрала крупная дрожь. Теперь она ускорила шаг, глядя на дверь, как на спасательный круг. Горбовский, сам того не ведая, попал прямо в точку. Он играючи причинил человеку страшную боль и даже бровью не повел. «Ужасный человек, отвратительный. Сухой аморальный циник. Бесчувственный урод». Марина твердила проклятия до тех пор, пока они не начали материализовываться в шепот. Тогда она вздохнула, осознавая, что сегодня еще более возненавидела этого нелюдя.

Глава 3. Три товарища

«Некогда в наше время любить: автобусы переполнены, в магазинах очереди, ясли на другом конце города, нужно быть очень молодым и очень беззаботным человеком, чтобы оказаться способным на любовь».

Аркадий и Борис Стругацкие «Хромая судьба».

Солнце еще только показало свои первые холодные лучи, окрасив горизонт в бледную мягкую сирень, а трое мужчин уже забрасывали удочки на глиняном бережке, поросшем редкой тусклой травой, больше похожей на зеленую проволочку. Эту компанию любя называли «Три Гэ»: так сложилось, что трое коллег по работе, у каждого из которых фамилия начиналась на букву «г», издавна были близкими товарищами.

Гордеев разматывал спутанную леску, сидя с широко расставленными ногами на крошечной деревянной табуретке, взятой из дому, и с удовольствием напевал себе под нос что-то знакомое, но неразборчивое. Гордеев любил петь, и петь в голос, но сейчас приходилось сдерживаться, потому что была опасность спугнуть утренний клев. К тому же, не хотелось нарушать таинственную тишину этого прохладного утра, когда им с друзьями наконец-то удалось вместе выбраться на рыбалку.

Гаев проверял червей на наличие признаков жизни, перебирая их скользкие бледно-розовые тельца в комочках сырой земли, а также проводил ревизию всей остальной приманки: кукурузы, хлеба, соленого теста и опарышей. Время от времени он поглядывал на спокойную воду, в которой отражалось серебристо-стальное небо, находил глазами пуговку поплавка и возвращался к прежнему занятию. Рыба не спешила быть пойманной, Гаев тоже решил не торопиться.

– Гордей, – обратился он вдруг, выпрямив спину и сморщившись от того, как хрустнули позвонки, – ты мормышки взял?

– Взял, а как же? – откликнулся Гордеев. – Вон там, в свертке посмотри. Нет, в брезентовом.

– Наше-ел, – довольно протянул Гаев. – И блесна тут как тут.

Он стал копаться в брезенте, извлекая рыболовные снасти и бережно раскладывая их на видном месте. Он любил, чтобы все было под рукой и в полном порядке.

Вот уже час не клевало. Речка словно издевалась над ними. Товарищи переглядывались, понимая, что терпение – главное для рыбака, и торопиться некуда. Решили перекусить, но тут у Гаева клюнула и сорвалась, блеснув серебристым хвостом.

– Гай, ну что ж ты! – прошипел Гордеев, кинувшись к своей удочке. Он подумал: а вдруг у него сейчас клюнет, раз у Гаева ушла?

– Первый блин комом, – с улыбкой сказал Гаев, подтянул леску и, насадив на крючок ароматизированную кукурузу, снова закинул поплавок метрах в пяти от берега. Тот весело булькнул в тишине и закачался на воде, как крошечный буек. – Теперь мы хотя бы уверены, что рыба здесь водится. А то я уж думал…

Позабыв о перекусе моментально, рыбаки с азартом и надеждой не сводили глаз со своих поплавков. «Рыба «проснулась», раздразнила, клев пошел, теперь только и успевай вытаскивать», – думали они.

– Донку поставлю, пожалуй, – поднялся Горбовский спустя десять минут тишины, нарушаемой только вкрадчивым шумом листвы на деревьях и хлопками ладоней (беспощадно грызли утренние комары).

– Хорошее дело, Лев Семенович, – одобрил Гордеев, прихлопнув очередного кровососа на шее, и стал растирать кровь между пальцев.

Горбовский выпрямился, хрустнул засиженными суставами, размялся и покрутил головой. На природе, подальше от города, дышалось гораздо лучше, чем в лаборатории. Он вдохнул полной грудью этот влажный и вкусный воздух и задумался, глядя туда, где всходило солнце. Горбовскому очень редко удавалось вырваться из круговорота институт-лаборатория-дом куда-нибудь еще, поэтому сейчас внутри него царило странное спокойствие, а в чертах лица угадывалось умиротворение, которое так редко посещало его. Он думал о своем, редко и напряженно моргая большими синими глазами и покусывая тонкие бесцветные губы.

Гордеев и Гаев уже много лет называли друг друга кратко, даже как-то по-ребячески – Гордей и Гай, а вот Горбовскому никогда не решались видоизменять фамилию. И на то были свои причины.

Во-первых, Лев Семенович был старше на семь лет, хоть и являлся другом еще с института. Дело в том, что Горбовский поступил на первый курс, когда ему было 25, а Славе Гаеву и Саше Гордееву – по 18. Он получал второе высшее образование. С тех пор прошло семнадцать лет. Гордей и Гай обзавелись семьями, а вот Горбовский… Да, у него судьба сложилась иначе.

Во-вторых, Лев Семенович был старшим научным сотрудником, правой рукой Пшежня, его уважали и ценили, несмотря на множество вещей, из-за которых обычно увольняют. Рабочая субординация, отточенная за столько лет, сказывалась и в обыденной жизни.

В-третьих, Горбовский никогда не был человеком, к которому уместно было бы обращаться в той или иной мере шутливо, пусть даже давним друзьям. Его характер определял отношение к нему, и два близких товарища звали его чаще по имени-отчеству, реже – по фамилии. Это устраивало всех.

Горбовский очнулся от думы и принялся заниматься снастью. В этот момент у Гордеева клюнуло – он с азартом вытащил красноперку с ладонь длиной и теперь удовлетворенно улыбался, отправляя рыбку в водак.

– Ну вот и пошел клев-то, – сказал он, насаживая червя на крючок.

– Где там поглубже? – спросил Горбовский, приготовив донку и подойдя к самой кромке воды.

Ему показали, где глубже, и он, по-молодецки замахнувшись, лихо забросил грузик почти на середину речки – только леска засвистела от трения с воздухом. Затем Горбовский установил донку на берегу, соорудив держатель из раздвоенной коряги, и ощутил, что вот сейчас ему – действительно спокойно и в уме, и в сердце. Он глянул на наручные часы и предложил все же позавтракать.

– Вот сейчас отвлечемся – и заклюет, – уверенно сказал Гордеев, распаковывая галеты.

– Значит, надо немедленно отвлечься.

Горбовский извлекал из рюкзака покупные закуски, в то время как два его товарища – преимущественно домашнюю снедь, приготовленную руками сварливых, но любимых женушек. То были бутерброды в ассортименте, гренки с чесноком, домашние сухари, зелень, румяная жареная картошка. Все угощали друг друга, выкладывая еду на импровизированный столик, крытый грубой покоцанной клеенкой возрастом не менее двадцати лет.

– Лев Семенович, как ты думаешь, Пшежень не обидится, что мы его не позвали?

– Пожалуй, ему сейчас не до рыбалки.

Три товарища удобно разлеглись на траве, с удовольствием вытянув ноги, затекшие от долгого сидения.

– А что, снова ревматизм?

– Если бы, – сказал Горбовский. – Начальство.

– Лев Семенович, пока суд да дело, расскажи-ка нам, как совещание прошло.

– Нечего рассказывать, – нахмурился Горбовский, испытав, однако, странное желание поделиться с друзьями несправедливостью, – идиоты, вот и вся беда.

Сейчас он был не так зол, как на совещании – природа успокаивающе действовала на него и приглушала возмущение в зародыше. Не хотелось даже начинать злиться, когда вокруг такая красота и тишина.

– И что там за комиссия, я слышал?..

Горбовскому пришлось рассказать, как он был категорически против, но его не послушали и назначили (без его же ведома!) председателем комиссии по отбору студентов на практику в лабораторию, о чем он сам узнал позже, ибо в знак протеста покинул совещание.

– И сколько раз ты успел назвать Бориса Иваныча добрым словом? – усмехнулся Гаев.

– Это неважно. К тому же я этого не считаю, – ответил Горбовский раздраженно. – Дело в том, что они действительно не понимают и не хотят понять, насколько это опасно – неопытные студенты в лаборатории вирусологии. Ведь я у них преподаю, и… поверьте, – заверил он с каким-то затаенным злорадством, – я знаю их как облупленных. Даже самые лучшие из них недостойны сделать и шагу в НИИ.

– Экий ты строгий, Лев Семенович. Да с ними и нельзя по-другому. А что говорит наш уважаемый Юрек Андреевич?

– А что может он сказать? Слушайся, говорит, начальство. Не гневайся, говорит. Остынь.

– И что ты, послушаешься будто?

– Послушаюсь. Но отыграюсь я на них со всем зверством, на какое способен. Ни один не пройдет эту бессмысленную проверку.

– Думаешь, студенты рискнут идти на комиссию, узнав, что ей заправляешь ты? Они не настолько глупы. И слишком молоды, чтобы умирать.

– Зато наглости у них хватало всегда, – заметил Горбовский. – Беспредел, в котором мне предстоит поучаствовать, обернется в мою пользу. Эта комиссия – пустая трата времени, я все равно всех завалю, а директору даже этого непонятно. Этот набитый дурак не признает, что я прав, пока весь город не сдохнет от эпидемии, виной которой будет какой-нибудь Петя Иванов с дырявыми руками и пустой головой.

– Клюет! – подпрыгнул Гаев и ринулся к своей удочке, споткнувшись.

Пока он боролся с рыбиной, не желающей выбираться на отмель, Гордеев мечтательно закинул голову и произнес:

– А с другой стороны, Лев Семенович, было бы неплохо взять в помощники пару молоденьких студенточек…

«Началось», – подумал Горбовский, но промолчал, угрюмо пережевывая гренок и наблюдая за своим поплавком. Гаев вытащил карася, с крупной матовой чешуей, почти в локоть длиной, похвастался с глупой улыбкой и опустил рыбину в водак.

– Слышишь, Гай? Я говорю, было бы неплохо разбавить наш сугубо мужской рабочий коллектив девушками-практикантками. Как думаешь?

– О-о, да, разумеется! Что может быть лучше молодых девушек в личном подчинении?

– И не говори. Я бы их так напрактиковал – на всю жизнь бы запомнили, – сладко улыбался Гордеев.

– Женатые мужики, – сказал Горбовский с чувством. – Никак не нагуляетесь.

– Ой, не начинай, Лев Семенович! Я в самом расцвете лет, любой бы на моем месте рассуждал аналогично.

– Что с того, что я женат? – подхватил Гордеев. – Борщ борщом, а мяска хочется всегда.

Горбовский осуждающе покачал головой. Ему было противно, но привычно слушать подобные разговоры. Двое товарищей с самой молодости были такими. Смутное воспоминание тронуло его память и бесследно утонуло в речке. Он не стал вспоминать всерьез. Не стал портить себе настроение. Ему редко удавалось вот так забыться.

– Слушай, а может, все-таки, пропустишь хотя бы парочку девчонок к нам? Ну, чтоб не так уныло было. Пусть сидят в комнате отдыха и выполняют какие-нибудь незначительные поручения для отвода глаз, не ставя под угрозу население города. И глазу приятно, и мелкую работу всегда есть, кому сделать. М? Есть там, в институте, симпатичные девочки? Уверен, что есть.

– Для вас двоих любая юбка симпатична, – холодно сказал Горбовский.

– Ты сам мужчина хоть куда, не прибедняйся. Если бы ты не был таким суровым со студентками, многие из них бегали бы за тобой. Где твой мужской инстинкт? Неужели никого нет на примете?

– Прекрати, – чуть слышно предупредил Гаев, чувствуя, что товарища понесло в опасные воды. И оба они прекрасно знали, что есть темы, которых лучше не касаться в присутствии Горбовского. Гордеев прикусил губу и замолк.

– Мне это безразлично, – сказал Горбовский. – А вы бы лучше подумали о безопасности объекта, чем о собственном увеселении. Надоели жены? Сходите в стриптиз-бар, снимите проститутку, в конце концов. Только не путайте работу с развлечением. И не смешивайте. У нас слишком ответственная должность, чтобы успевать ухлестывать за слабым полом в рабочее время. К тому же женщине в науке делать нечего, тем более – в вирусологии. Сплетни, слюни, ненужные эмоции… – Горбовский скривился. – Нет. Женщин к этому подпускать нельзя – беда будет. Тем более – молодых. Дисциплина и субординация полетят к чертям. Женское дело простое – детей рожать. А все остальное и мужчина умеет. Так что закатайте губу. Наш мужской коллектив не пополнится ни на одного человека, это я вам обещаю.

Переглянувшись, Гордеев и Гаев не стали спорить. Оба знали, что переубеждать Горбовского тщетно. Продолжать эту тему дальше тоже было опасно. Все-таки они понимали, почему Горбовский так рассуждает. Лишний раз напоминать о том, как сложилась его судьба, совсем не по-дружески. Нужно было срочно перевести тему, но об этом не пришлось заботиться – у Горбовского клюнуло. Он с азартом поднялся, отбросив надкусанный огурец, и побежал к удочке. По-видимому, на крючок попался кто-то крупный и сильный, если даже такой мужчина, как Горбовский, прилагал усилия, подтягивая рыбину к берегу. В один миг ему даже показалось, что леска вот-вот порвется, и он испугался. Гордеев с Гаевым подбежали к нему и принялись помогать (в основном, бесполезными советами), обступив Льва Семеновича с обеих сторон.

Это оказалась щука – длиннющая, крепкая, зубастая и красивая, почти в руку от плеча до кисти. Она долго изворачивалась, била хвостом, даже было страшно, что пальцы откусит, но с ней все же справились. Не рискнув помещать ее в водак (щука могла просто напросто порвать сеть и уплыть), ее поместили в большой таз, припасенный как раз для таких случаев, и залили в этот таз речной воды.

– Пор-родистая, мерзавка! – оценил Гордеев, наклонившись и опасливо поглаживая щуку по спине. Рыбина без устали билась, разбрызгивая вокруг себя фонтаны воды. – И с характером. Надо бы ее накрыть, а то ведь, того и гляди, улизнет.

– Сеть накинь, – сказал Горбовский. – И таз подальше от берега.

Сам же он насаживал на крючок червя, и вид у него при этом был, как у человека, достигшего вершины Эвереста. Гордеев с Гаевым принялись перетаскивать таз к машине. Когда они возвратились, Горбовский спросил:

– Кто из вас заберет ее?

– Чужих трофеев не беру.

– Я тоже, Лев. Такому улову любой позавидует, но… Ты поймал – ты и забирай.

– Во-первых, вы мне помогли ее вытащить. А во-вторых, на что она мне, вы подумали? Готовить я не умею, живу один, – Горбовский резко прервался, как будто вспомнил о чем-то, о чем не хотел бы вспоминать.

– Женщину тебе надо, – не удержался Гордеев. Слишком жалко ему было одинокого друга-холостяка, над которым жизнь вволю поиздевалась.

Пожалуй, все трое в тот миг ощутили болезненный укол в груди. Горбовский прочистил горло – оно запершило без видимой причины. Гордеев успел тысячу раз пожалеть, что не удержал языка за зубами. Он так боялся затронуть эту больную тему, и вот – затронул. И теперь чувствует все то же самое, что и его товарищ, и ему больно, и ему тоскливо, несмотря на это прекрасное утро, несмотря на хорошую компанию и несмотря на неугомонную щуку.

Горбовский, однако, отреагировал совсем не так, как ожидалось. Бесцветным голосом он ответил:

– Обойдусь.

В тот момент Гордеев и Гаев как никогда прозрачно увидели истину, похороненную семнадцать лет тому назад под тоннами грубости, колкости, злости, эгоизма и замкнутости: Горбовский уверен, что не заслуживает больше никогда в жизни быть счастливым. И эту трещину в его панцире способны заметить лишь самые близкие. Гордеев и Гаев переглянулись и отвели взгляд – им было стыдно смотреть друг другу в глаза. Они так остро ощущали вину и обиду, но ничего не могли сделать. Ничего.

Глава 4. Японская вишня

«Если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу – дерьмо».

Аркадий и Борис Стругацкие – «Хищные вещи века».

Чувство озлобленности и отвращения не покидало Марину с того самого момента, как она стала свидетелем бесчувственности Горбовского. На всех остальных занятиях в тот день она ощущала себя так, словно ее обмакнули во что-то гадостное, липкое, скользкое, и теперь она вынуждена находиться в этом мерзком состоянии, и, что самое ужасное – искать в себе силы смириться с ним.

Мысли об утренней ссоре с отцом лишь время от времени всплывали в ее памяти. Теперь они выглядели такими легкими и несерьезными, что об этом даже не хотелось думать. Ее отец хотя бы жив – этого достаточно. Все остальное приложится, наладится, устаканится. Все можно исправить, пока человек жив. И эти мелкие дрязги, ссоры и перепалки не имеют никакого веса, пока живы мы и наши близкие.

Думать о практике Марине теперь и вовсе не хотелось. Любое воспоминание о Горбовском вызывало в ней дрожь негодования и омерзения, которая не позволяла ни на чем сосредоточиться. Она решила отложить этот вопрос на потом. Времени было предостаточно – хоть пятьдесят раз меняй свое решение.

Занятия кончились. Марина пообедала в столовой, затем несколько часов провела в библиотеке, листая толстые тома медицинских справочников. Она специально оттягивала тот момент возвращений домой, откуда ее выгнали. Нужно было дать отцу время, чтобы он одумался, успокоился, осознал, что погорячился. Раз уж он выгнал ее, то она не зайдет даже в подъезд, пока он сам этого не захочет. Марина уже придумала план, который обязан сработать.

Дорога домой была достаточно долгой, чтобы успеть поговорить по телефону. Марина позвонила тете – своей бессменной утешительнице, слушательнице и советчице на все случаи жизни. Родная сестра ее отца жила в другом городе, но была в курсе всей жизни Марины, заменяя ей близкую подругу и мать, когда к тому была потребность. Марина могла звонить ей раз в месяц, а могла и каждый день – графика не имелось.

– Привет, – послышался веселый женский голос, – как жизнь молодая?

– Ты старше меня всего на девять лет, неужели ты считаешь себя старухой?

В трубке рассмеялись, но смех этот сразу прервался.

– Что-то мне голос твой не нравится. Что случилось уже?

– Так… знаешь, вообще много чего, но…

– Много чего, говоришь? Давай-ка в таком случае по порядку.

– Тебе удобно разговаривать?

– Со своей племянницей? Всегда удобно! Рассказывай.

Пожалуй, тетя была единственным человеком, при общении с которым Марине приходилось разговаривать целыми текстами, да и вообще – подчистую высказываться, вываливая все, что накопилось внутри.

– Все началось еще с утра. Отец отчего-то был не в духе, ну и, слово за слово, в общем, обычная история. Ты мне не дочь, пошла вон.

– Ох, Леня… Ну, ты же знаешь его. Перебесится.

– Мне идти некуда, – напомнила Марина.

– Переночуй у друзей – пусть поволнуется. Сам потом прибежит с распростертыми. Всю свою военную часть на ноги поставит и отправит тебя искать.

– Было бы у кого. Ладно, на этот счет у меня уже есть план. Неважно. Сколько раз уже такое было.

– А что еще случилось?

– Матвей.

– До сих пор?

– Да.

– Просто стоит и курит?

– Угу. Провожает глазами. Потом идет за мной. На пары стал ходить чаще после разрыва. Думаю, из-за меня.

– Из-за кого же еще?..

– Садится в самом конце аудитории. Не видно его, не слышно. Не балагурит, как прежде.

– И ничего тебе не говорит?

– Словами – ничего. Его взгляд довольно красноречив.

– Пройдет. Он парень. Месяц-другой – встретит новую девушку. Своего уровня. Не переживай. Мужчины причиняют нам столько боли, обманывают и предают нас, а мы волнуемся из-за таких мелочей… Не бери в голову.

Марина кивала, но вслух не говорила ни слова, уверенная в том, что тетя может и так ощутить ее согласие и понимание. И это было действительно так. На том конце провода, в другом городе, ее тетя представляла себе, как племянница слушает ее и утвердительно качает головой, по привычке кусая губы.

– Появилась возможность пройти этим летом практику в лаборатории при институте, – сказала Марина, угнетенная тем, что пришлось вернуться к этой теме.

– Отлично! Попробуешь?

– Не знаю… правда, не знаю…

– Что это с тобой? Я тебя не узнаю. Мне казалось, ты мечтала об этом.

– Мечтала и мечтаю, но я, пойми, в каком-то замешательстве. Я боюсь, – призналась Марина и тут же постыдилась своего признания.

– Чего? или… может, кого?

– Кого, – подтвердила Марина. – Нужно будет пройти комиссию на профпригодность и стрессоустойчивость. В общем, туда кого попало не возьмут. Но меня пугает не это – это мелочи. Меня пугает то, что членом комиссии будет Горбовский.

– Тот самый! – воскликнула тетя, наслышанная о Горбовском во всех ужасающих подробностях.

– Тот самый. Теперь ты понимаешь?

– Нашли, кого поставить…

– Он сам объявил нам об этом, и, как я поняла, настроен очень враждебно к этой затее, так что не намерен кого-либо пропускать, будь то даже сам господь Бог. Мне кажется, он изначально был против, но его заставили в этом участвовать. Так что теперь он из чистого желания отомстить сделает все, чтобы проект не удался.

– Есть ли в таком случае смысл идти туда, если эта попытка заведомо обречена на провал?

– Вот и я задаю себе тот же вопрос! – оживилась Марина. – И никак не могу понять, чего во мне больше – сомнений или желания идти напролом.

– Если хочешь знать мое мнение, я бы не пошла. Зачем? Мне хватает с лихвой твоих рассказов, чтобы понять: Горбовской не из тех людей, которым свойственны снисходительность, понимание, доброжелательность и все в этом роде. Чудес не бывает. Он не изменится в лучшую сторону именно в этот день и в этот час.

– Сегодня он назвал нас инфузориями.

– Вот и я о том же. Вы для него не люди, а очередные микроорганизмы под микроскопом, в который он смотрит всю свою жизнь. Он никому из вас не пойдет навстречу. Так что… я не вижу смысла. Риск нажить себе врага не оправдан.

– Согласна. Да, я все это понимаю. Но… есть во мне и второй голос, который тоже находит доводы в свою пользу.

– Знаешь, Марин, если не можешь решить, да или нет, оставь все на волю случая. Бывают в жизни такие моменты, когда самое умное решение, которое ты можешь предпринять – это пустить все на самотек. Все само встанет на свои места, безо всяких людей и их принципов. Позволь спонтанности сыграть свою роль, если не можешь склониться к чему-то конкретному.

Марину словно осенило. Это был выход, который она искала полдня!

– Ты знаешь, именно так и поступлю, – сказала она тем голосом, которым люди говорят, когда пытаются ухватиться за какую-то очень важную мысль.

– Вот видишь – все решаемо. Стоит только тете позвонить!

Марина остро ощутила эти сильные узы родства, крепко связывающие ее с человеком, находящимся в этот миг за много десятков километров отсюда. Кровная связь умаляет любые расстояния. Она – универсальное средство преодоления любых препятствий. Марина каждый раз осознавала эту связь так явственно, словно тетя ее находилась с ней рядом, стоило только получить действительно дельный совет родственницы, которая зачастую решала проблемы племянницы, сама того не замечая.

Несмотря на то, что все вопросы, волновавшее ее, странным образом разрешились и ушли на второй план, Марине не хотелось прекращать разговора. Ее одолевало стол редкое желание поболтать. И почему-то поговорить хотелось о Горбовском. Слишком глобальные отрицательные эмоции вызвал в ней сегодня этот человек, и хотелось выговорить то, что тяготило душу.

– Знаешь, сегодня Горбовский очень сильно обидел одну студентку…

– Так-так?..

– Она подошла к нему после пары, чтобы отпроситься. Милая рыженькая девочка. По лицу видно, что совестливый человек.

– И что он?

– А он в своем репертуаре. Сказал, что ему плевать, даже если у нее кто-то умрет в семье. Только личная смерть освобождает от занятий.

– Скот, – сказала тетя и помолчала. – Совесть у него есть?

– Сомнительно. Но вся соль не в этом… После этого девчонка разревелась и пулей вылетела из аудитории. Выяснилось, что у нее действительно умерла мать совсем недавно.

– О, господи… А он это услышал?

– Думаю, что да. Но ему все равно.

– Ох, моя хорошая, теперь ты думаешь об этом, да?..

– И это не дает мне покоя. Как будто на моих глазах изувечили невиновного. А я просто стояла рядом, и… могла что-то сделать, если бы действительно захотела, но не сделала… Я поступила трусливо. Малодушно. Понимаешь?

– Ну-ну, девочка моя, не вдавайся в самобичевание. Жизнь жестока, а политику отношений нужно поддерживать всегда. Если бы ты высказала ему в лицо, что ты о нем думаешь, что бы ты изменила? Его характер? Или, может быть, мать этой девочки вернулась бы к жизни вследствие твоей смелости? Ты ничего не в силах изменить, как бы высоконравственна ни была. Мораль – это еще не всё. Должна быть стратегия. И то, что ты промолчала, вовсе не делает тебя малодушной. Ты поступила грамотно. Представь, что бы было, если бы ты не сдержалась и поведала ему все, что ты о нем думаешь? Как бы ты себя сейчас чувствовала? Гораздо лучше, как считаешь?

– Но все же мне… тяжело, когда я об этом вспоминаю.

– Иначе и быть не может. Это жизнь.

– Убедительно, – сказала Спицына и помолчала. – Сердце болит.

– Что же конкретно заставляет его болеть?

– Не знаю… – Марина задумалась. – Не знаю. Трудно разобраться.

– Только лишь то, что ты безмолвно позволила этому произойти? Или что-то еще?

– Что-то еще.

Несколько секунд они молчали, обе пытаясь докопаться до сути.

– Тебя волнует то, почему он такой? – предположила тетя.

Марина задумалась и…

– Нет! – ответила она резко, уже понимая, что врет.

– Зачем обманывать тетю? Словно я не пойму тебя, осуждать начну.

– Просто я задумалась и испугалась, что это и правда может быть так. Но пока что я сама не понимаю, что меня так тревожит. Надеюсь, не то, что ты сказала.

– В этом нет ничего постыдного. Каждый человек рано или поздно задается вопросом, в чем корень зла…

– Мне не стыдно, мне противно, – прервала Марина, – это разные вещи. Я снова и снова вспоминаю о нем, несмотря на то, что мне это омерзительно. Я хотела бы прекратить думать о нем и обо всей этой ситуации, а не могу. Словно болючая заноза засела под кожей… Меня просто тошнит от этого.

– Вот что: тебе надо отвлечься. Найди что-нибудь, что сумеет заглушить эти ощущения.

– Надеюсь, это само пройдет. Мне надо быть более терпеливой.

– Мари, ты такая впечатлительная! Как бы чего не вышло…

– Что ты имеешь в виду? – прищурилась Марина.

– Да нет, ничего, не забивай голову. Это не имеет значения, к тому же я не хочу сглазить.

– Ладно, я уже подхожу к дому.

– Хорошо, родная, позвони, когда сочтешь нужным.

– Позвоню, – пообещала Марина, замедляя шаг.

– Люблю тебя, девочка моя. Миритесь с Лёней – это самое главное.

– Знаю. И я тебя.

Марина сбросила и спрятала сотовый в карман. В нерешительности постояла у входа во внутренний дворик, переминаясь с ноги на ногу и периодически сжимая кулаки. Затем шагнула внутрь и направилась к детской площадке. Там, под цветущим розовым деревцем японской вишни, стояли новенькие ярко-зеленая качели. Марина села на них, подхватила ноги и стала легонько качаться, глядя перед собой и силясь очистить голову от ненужных мыслей. Ветерок приносил дурманящий запах сирени.

Через полчаса из подъезда вышел отец. Должно быть, он увидел дочь с балкона, пока курил, и теперь спустился (так и планировала Марина). Он медленным шагом подошел к девушке и встал напротив. Во всей его фигуре, рослой и крепкой, сейчас ощущалась приглушенная вина и скрытая неуверенность. Он прокашлялся, намекая на свое появление. Но Марина не подняла глаз. Она глубоко ушла в себя, и внутри нее сейчас происходили глобальные по масштабам процессы, в ней развертывались и угасали целые морально-философские вселенные, сияющие мириадами звезд и планет. Марина не видела ничего перед собой, поглощенная созерцанием этого действа, пока отец не вытащил ее из бессознательного космоса:

– Чего это ты тут сидишь, домой не заходишь?.. – спросил он странным, не своим голосом.

В этой интонации ощущалась готовность со всем смирением принять обжигающий, обвиняющий, карающий взгляд дочери, которого он, несомненно, заслуживал; и узнать в нем взгляд женщины, которая ушла от него, оставив ребенка, но все еще была любима, и ужаснуться этому дьявольскому сходству, и обрадоваться ему. Точно так же, как Леонид Спицын обожал и презирал бросившую его жену, он любил и ненавидел свою дочь, похожую на мать и внешне, и характером, хотя матери даже не помнившую.

Одним своим существом дочь напоминала отцу о той сердечной трагедии, которую ему пришлось пережить, и он бросался из крайности в крайность, проецируя на Марину свое противоречивое отношение к бывшей жене. Он был готов презирать беглянку, срываясь на дочери по мелочам, и в то же время готов был простить ее, если она вернется – в этом настроении он обычно шел мириться.

Любимая женщина покинула его, но не полностью – она оставила большую часть себя в их общем ребенке. Это было щедро, но недостаточно. Марина не помнила мать, а поэтому даже не догадывалась о том, что невольно напоминает ее почти каждым своим движением или взглядом, иначе поведение отца стало бы более понятно, и было бы легче принять все обидные слова, которые он в исступленном гневе бросал дочери в лицо, как огненные комки.

… Марина очнулась от думы и подняла испуганные глаза на отца. Он понял, что дочь не собирается его обвинять, что она уже простила его, и у него защипало в носу. Марина протянула ему слабую руку, Леонид взял ее, и их пальцы сплелись с вновь возникшей родственной нежностью. Не нужно было слов – все разногласия между ними уже остались далеко позади. Отец присел рядом с дочерью и обнял ее за плечи.

– Папа, почему люди так жестоки? – потерянным голосом спросила Марина, глядя в пустоту.

– Потому что несчастны, дочка, – без тени раздумий ответил отец, не осознавая, насколько был прав в этот момент не только относительно себя.

Глава 5. Кошмары

«Это же очень, очень человеческое. От бога отказались, но на своих собственных ногах, без опоры, без какого-нибудь мифа-костыля стоять ещё не умеем. А придётся! Придётся научиться. Потому что у вас, в вашем положении, не только друзей нет. Вы до такой степени одиноки, что у вас и врага нет! Вот чего вы никак не хотите понять».

Аркадий и Борис Стругацкие – «За миллиард лет до конца света»

Кругом, покуда видели глаза, тянулось море зеленой травы и бесконечность синего неба. Этот пейзаж простирался до самого горизонта, в какую сторону ни повернись, но не вызывал уныния своим однообразием. Даже наоборот – великолепное буйство чудилось в игре всего лишь двух цветов, таких ярких и сочных, таких концентрированных, что в душе любого человека зарождалась самозабвенная радость и страсть к жизни, желание дышать полной грудью и быть счастливым несмотря ни на что.

Мягко шелестела высокая трава, касаясь рук и перекатываясь крупными волнами от свежего ветра. Значит, где-то рядом море, подумал Горбовский и тут же услышал детский смех. Он обернулся и увидел бегущего ему навстречу мальчишку, лишь русая голова которого мелькала над травой.

– Там речка, папа! Настоящая речка! Пошли с нами! – задорно крикнул мальчик и обнял отца за ноги.

Горбовский привычным движением прижал мальчугана к себе, затем с легкостью поднял на руки.

– А где мама?.. – спросил Лев, ощутив первое прикосновение смутного беспокойства.

– Там! – мальчик протянул пухлую ручку и положил голову на плечо отца. Так он чувствовал себя как за каменной стеной, и Горбовский был необъяснимо горд этим. Он обожал сына, как только может обожать родитель своего ребенка.

Кирилл сопел у него на груди, крепко обнимая за шею, пока они шли к реке, и в этом было какое-то безграничное, необъяснимое, первобытное счастье. Горбовский держал мальчика одной рукой, а другую не отрывал от переливающихся зеленых волн. Ему казалось, что все это он уже когда-то пережил, но чем это кончилось, он никак не мог вспомнить. Сейчас он только смутно ощущал, что ему нужно найти жену, иначе произойдет нечто…

Нечто…

Мальчишка первым заметил женскую фигуру у реки, проворно соскочил на землю и помчался к маме. Горбовский ускорил шаг, понимая, что идет к неизбежному, но не в силах остановиться.

Даже издали молодая женщина была сказочно красива. Ветер развевал ее пшеничные волосы, речная вода омывала стройные ноги, легкий светлый сарафан колыхался, облегая фигуру то с одного бока, то с другого, но так и не очерчивая точного силуэта. Она обернулась, увидела Льва и тепло улыбнулась ему. Горбовский почувствовал, как слабеют колени, и застыл в немом изнеможении. Он не мог оторвать от нее глаз, как и в первый раз, когда увидел ее. Кирилл подбежал и обнял мать, но тут же отлип от нее и полез плескаться в воду. Он был так похож и на нее, и на Льва, что сердце замирало.

– Лёва, иди сюда, – позвала эта женщина, и голос ее манил и очаровывал подобно песням сирен, сгубившим сотни моряков.

– Алёна, – сказал Горбовский и словно поплыл навстречу ей. – Алёна… – каждое слово отзывалось долгим эхом.

– Смотри, какая здесь речка, – простодушно сказала она, протягивая руки к мужу.

Молочно-голубые ее глаза мягко светились неподдельно чистым чувством, и улыбка сияла, и волосы мерцали, и кожа слепила белизной. Горбовский обеими руками прижал молодую женщину к себе – ему не верилось, что он обладает таким сокровищем. Девушка приглушенно рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь.

– Лев, прекрати, – она наигранно отстранялась и с озорным выражением смотрела на него, и он смотрел на Алёну во все глаза и никак не мог насмотреться, и никак не мог поверить.

Она шутила с ним, не понимая, что скоро все это кончится, растрачивая бесценные моменты на всякую мелочь, и лишь Горбовский был серьезен, он почти все вспомнил и понял…

– Мам, смотри! – воскликнул Кирилл, указывая пальцем на небо.

Горбовский знал, что именно сейчас увидит. Он стиснул жену и позвал:

– Сынок, иди сюда, скорее.

– Лев, что такое? Что это?

Теперь Алёна не отстранялась – ей тоже было страшно. Пространство наполнилось глухим рокотом, и рядом возник огромный серо-зеленый вертолет. Зловеще зависнув в воздухе, он создавал порывы ветра, пригибающие траву к земле. С Алены практически срывало сарафан.

– Я боюсь, – прокричала она, и крик утонул в грохоте несущего винта.

Вертолет стал снижаться. Горбовский почувствовал, что у него снова хотят отнять родных, и сознание помутилось от гнева. Ему впервые было так страшно – он боялся за жизни близких, но точно не за свою.

– Бегите, – крикнул он жене и сыну, подталкивая их себе за спину. – Бегите со всех ног.

Тут начиналось самое страшное. Алёна и Кирилл внезапно падали на землю, лица их сковывали гримасы неведомого ужаса, и Горбовский начинал кричать, но не слышал себя из-за проклятого вертолета. Он знал, что сейчас они умрут, и не мог сдержать рыданий, рвущихся из горла.

… Горбовский открыл глаза и выдохнул. Лицо его было в испарине. Еще несколько секунд он лежал без движения, не вполне осознавая, что уже выпал из сна и находится в другом месте. События, происходившие несколько мгновений назад, казались гораздо более реалистичными. Оцепенение ужаса и отчаяния постепенно стало сходить на нет. Спустя минуту Горбовский мог разжать кулаки и пошевелить затекшей шеей. Простынь была смята в гармошку от беспокойного сна, одна подушка лежала на полу – мужчина ворочался, силясь проснуться, но не мог вырваться из тисков коварного подсознательного капкана.

Лев Семенович сел в постели, откинув одеяло, вслепую протянул руку и взял со столика наручные часы. Было обычное время, когда он поднимается на работу.

В ушах еще стоял грохот лопастей, но он становился все тише и тише, неохотно отступая перед звуками реальности и позволяя забыться, стряхнуть с плеч тяжелое ощущение неизбежности. Горбовский поднялся, раздвинул шторы и приоткрыл окно. Прохладный воздух весеннего утра робко проникал в комнату, еще населенную душными призраками ночных кошмаров.

Уже много лет – один и тот же сон в различных вариациях, и от этого нет спасения, кроме работы.

Почесав волосатую грудь, Горбовский подавил зевоту и поплелся в ванную. У зеркала, выпятив подбородок, он коротко осмотрел и ощупал зеленоватую щетину, обозначившуюся за ночь, но решил пока не бриться. Собственный внешний вид мало его интересовал. Запавшие от усталости, поблекшие глаза, окруженные, как очками, желтовато-коричневой тенью, четко выступающие скулы, резкая линия тонких бесцветных губ – все придавало его лицу осунувшееся выражение и еще более старило его, хотя он и так был немолод.

Проведя ладонью по белым вискам, Горбовский замер перед зеркалом и со странным выражением посмотрел себе в глаза. Он хотел бы спросить себя о чем-то, но за много лет задал уже все вопросы, которые мог, и не получил ни одного ответа. Больше не было смысла ни спрашивать, ни обвинять, ни требовать справедливости. Оставалось только угрюмо молчать и с головой уходить в работу, чтобы ничего не вспоминать. В его взгляде, которым он награждал себя каждое утро, была неумолимая жестокость и неприязнь к собственному «я». Горбовский не был самовлюблен или эгоистичен. Он относился к самому себе с той же холодностью и безжалостностью, что и ко всем окружающим людям. Он никогда не исключал себя из списка тех, кого следует ненавидеть и презирать по определению.

Этим утром Горбовский чувствовал себя морально разбитым даже более обыкновенного. События сновидения хоть и выветрились из памяти, но изнутри настойчиво продолжали обволакивать сердце ледяными щупальцами. Горбовский старался не обращать внимания на болезненный холодок в груди – он считал непозволительным поддаваться слабости и не прощал себе беспокойства о своем самочувствии.

Однако легкая апатия все же одолела Льва Семеновича. Так и не натянув домашних штанов, ни даже рубашки, отправился на кухню, чтобы закинуть в себя хоть что-нибудь перед долгим рабочим днем. Ему хотелось поскорей уйти из дома на ближайшие 12-13 часов, на две смены, чтобы не было и минуты думать о чем-то постороннем. Уже более десяти лет он поступал именно так, и поэтому любой человек, знавший его как сотрудника, мог бы без колебаний сказать, что у Горбовского, видимо, абсолютно не остается свободного времени, что он живет на работе и не имеет личной жизни. И все это было чистейшей правдой! Однако Лев Семенович поступал более чем осознанно. Он давно избрал такой образ существования, позволяющий без остатка отдаться делу, которому семнадцать лет назад, в переломный момент жизни, он решил посвятить себя.

Перед самым выходом из дома Горбовский случайно обратил внимание на фотографию в прихожей. Изображение в деревянной рамке висело здесь уже столь долгое время, что глаза привыкли к нему и практически не различали на фоне обоев. На фото был запечатлен молодой Лев и совсем еще девчонка Алена, держащая на руках грудного ребенка. Молодые родители сияли от счастья и прижимались друг к другу. Они словно уже тогда ощущали, что их может разлучить нечто намного более могущественное, чем их чувство – судьба.

Спустя час Горбовский вихрем летел по первому этажу института, игнорируя приветствия коллег и студентов. В стенах учебного заведения он всегда менялся в худшую сторону, но только внешне. Внутренне он не мог поменяться: хуже там быть уже не могло. Весь будто выточенный из дерева, прямой, твердый, на негнущихся ногах, он шагал быстро и размашисто, словно в гневе. Короткие темные волосы, белые на висках, были похожи на щетку ежовых иголок. Резкие, словно углем выведенные на белой бумаге черты лица напоминали резьбу по дереву, что наводило на мысль о древних идолах, которым приносили жертвы. Тонкая и прямая, как лезвие, полоска бледного рта почти не выделялась.

Студенты, как всегда, ждали его в полном составе. Он порывисто ворвался в помещение, и ветром открыло несколько тетрадок – все было как обычно. Первая ассоциация, которая возникала у Горбовского при виде забитой аудитории, была связана со способностью простейших образовывать колонии. Ему представлялось, что он читает лекцию большому скоплению амёб или других одноклеточных, и поэтому информация, которую он давал им, была в крайней степени понятна и легко усваиваема. Такой подход облегчал его преподавательские будни. Он специально не завышал своего мнения о студентах, а наоборот, максимально занижал его, чтобы даже самые безнадежные уходили с его лекций хоть с небольшим запасом знаний. И при этом он никогда бы не признал, что таким образом проявляет свое небезразличие к интеллектуальному росту обучающихся. Подход этот действовал. Несмотря на эмоциональную сухость и порой невыносимую официальность лекций, студенты понимали восемьдесят процентов данного им материала, разложенного чуть ли не на молекулы. И долго еще они дословно помнили большую часть того, что произносил уверенный и сухой голос того самого Горбовского.

Лев Семенович изначально установил между собой и студентами непреодолимо огромное ментальное расстояние и сократил все контакты до минимума. Читая лекцию, он никогда не смотрел на кого-то конкретно. Но если кто-то и пересекался с ним взглядом по жестокой случайности, этому студенту казалось, что он видел два тлеющих красных угля на темной остывшей золе, и некоторое время ощущение ожога не оставляло его. Впрочем, все избегали смотреть Горбовскому в глаза – боялись разгневать или напроситься на унижение. Точно так же не принято смотреть в глаза хищникам – это может заставить их почувствовать конкуренцию и спровоцировать нападение. К тому же во взгляде Горбовского была слишком большая палитра чувств: от гнева и презрения до печали и разочарования. Их смесь была так непривычна, так непонятна и так отталкивающе действовала на людей, что многие просто не хотели видеть этих глаз, потому что не понимали, чего они требуют, и требуют ли вообще, или приказывают, или ненавидят, или умирают от чего-то…

Три занятия прошли незаметно для самого Льва Семеновича. Вычитывая материал, он порой неосознанно углублялся, слой за слоем раскрывая основы молекулярной биологии вирусов как раздела общей вирусологии. Багаж его знаний, пожалуй, нельзя было бы уместить в какой-либо иной голове. Горбовский страстно любил свое дело, и не было области в этом разделе микробиологии, которая бы до сих пор была неподвластна его недюжинному уму во всех своих аспектах и специфических особенностях.

В два часа дня Лев Семенович отправился на обед. В столовой он сидел один, что естественно, так как отношения его с педколлективом тоже были далеко не радужными. Особенно после того решения о комиссии, принятое несмотря на его яростный протест. Горбовского до сих пор коробило при одной мысли о том, что в лаборатории может появиться посторонний человек, лишний и бесполезный винтик в давно отлаженном и строго работающем механизме. Он был уверен, что все сразу пойдет наперекосяк, и потому не собирался допустить этого.

Глава 6. Девятьсот девятый

«Великий стратег стал великим именно потому, что понял: выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет в нужный момент отказаться от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится – отказаться и от них».

Аркадий и Борис Стругацкие – «Град Обреченный».

По пути из институтской столовой в здание НИИ Горбовский уже предвкушал – вот-вот он окажется там, где чувствует себя как рыба в воде, где знакома каждая полочка и каждая колбочка, где кресло, стол и микроскоп – самые родные сердцу вещи. Он обожал свою лабораторию и подсознательно считал ее вторым домом, который был ему милее неуютной маленькой квартиры, где он коротал ночи – не более того.

Лев Семенович вошел в проходную и направился к своему личному шкафчику сменной одежды и обуви. Там он переобулся и переоделся в стерильные мягкие ботинки и специальный лабораторный халат. На лестнице он встретил пару знакомых из секции генной инженерии и поздоровался с ними коротким сдержанным кивком. Если в институте, среди студентов, он ожесточался и весь напоминал дикобраза, то в НИИ он немного смягчался. Здесь он контактировал с умными и адекватными людьми. Вместо того чтобы открыть дверь всем корпусом и ворваться внутрь, как получалось в институте, здесь Горбовский входил в помещения, как обычные люди, а не как порыв урагана.

Секция вирусологии занимала все восточное крыло здания и состояла из пяти просторных помещений. Лев Семенович вошел в первое из них – ученые шутливо называли его «комнатой отдыха», хотя на самом деле в нем никто никогда не отдыхал, кроме, разве что, обеденного времени. Именно здесь занимались самой скучной и нудной бумажной работой: составляли отчеты и сметы, заполняли анкеты, проводили расчеты и многое другое.

По комнате отдыха равномерно были распределены шесть компьютерных столов, на каждом из которых помимо «Пентиума» и принтера была навалена кипа документов. Метровые стопки бумаги почти никогда не разгребались по причине тонкой душевной организации вирусологов, полагающих, что в науке есть дела и поважнее макулатуры.

На бледных стенах важно значились портреты главнейших деятелей вирусологии: был тут и Дмитрий Ивановский, и Мартин Бейеринк, и Луи Пастер, и Фридрих Лёффлер… Вместо обоев все было оклеено масштабными плакатами с различным теоретическим материалом, начиная классификацией вирусов по Балтимору и заканчивая информацией о структуре, геноме, жизненном цикле вирусов и многом другом, что имело к ним прямое отношение. Стоило только какому-нибудь факту вылететь из головы, как можно было повернуть эту самую голову влево или вправо и освежить память. Плакаты были идеей многоуважаемого ученого-поляка, заведующего секцией, которого Горбовский и застал в комнате отдыха.

– Здравствуй, Лев.

Седой мужчина преклонных лет на мгновение оторвался от заполнения документов и окинул взглядом из-под спущенных очков человека, которого давно считал своей правой рукой.

– Здравствуйте, Юрек Андреевич. Все заполняете?

– Все заполняю, – кивнул дедушка-поляк и перевернул страницу. – Тебе тоже вон принесли, придется посидеть.

– Обойдутся, – хмыкнул Горбовский и прошел мимо своего рабочего стола, даже не удостоив его взглядом.

– Так я и предполагал, – улыбнулся Пшежень в длинные белые усы. – Твои товарищи уже там. Должно быть, обсуждают последнюю статью Колесника из Московского центра. Ты уже читал?

– Впервые слышу. А стоит?

– Понятия не имею, спроси у Гордеева, если рискнешь. Как ты успел понять, с этими проклятыми сметами мне некогда заниматься теорией. Из главного требуют строгой отчетности – только бы лишней копейки на науку не упустить.

– Возьмите себе практиканта, пусть заполняет, – мрачно посоветовал Горбовский, натягивая на руки белоснежные перчатки из тонкой резиновой ткани.

– Лев, ты же знаешь, в этом вопросе я полностью на твоей стороне, – примиряюще заговорил Пшежень, не упуская из внимания документы. – Ситуация остается в твоих руках, поступай, как тебе заблагорассудится.

– Знаю, – отозвался Горбовский. – Практикантов у нас не будет.

Пшежень одобрительно кивнул будто бы сам себе, все еще глядя в бумаги, и Лев Семенович оставил его одного. Он очень уважал Юрка Андреевича по многим причинам. Во-первых, тот был старше Льва не на один десяток лет. Во-вторых, нес ответственность за всю секцию и прекрасно с этим справлялся. В-третьих, Пшежень был на редкость мудрым и справедливым человеком, никогда не участвующим в конфликтах, но всегда разрешающим их. В-четвертых, в силу своего профессионального стажа он пользовался негласным авторитетом и имел колоссальный по объему запас научных знаний и опыта, что, пожалуй, более остального восхищало Горбовского. Помимо этого, Пшежень был просто добрейшей души человеком, адекватным этой реальности; немного мягким для ученого, но сохраняющим здравый ум, свежую память и тот самый стержень, который, единожды проявившись в человеке, направляет его на поприще точных наук.

Комната отдыха была сквозной, и за ней следовало помещение, где располагалось основное научное оборудование: микроскопы, вычислительные машины, стеллажи с химикатами, реактивами и биологическими образцами, колбы и пробирки разных размеров из кварцевого стекла и пластика, застекленные металлические вытяжные шкафы, продуваемые изнутри, центрифуги и прочая необходимая лабораторная мелочь. Здесь пахло стерильностью так, что с непривычки щипало глаза и слизистую носа. Яркий белый свет тридцати рядов длинных диодных ламп не оставлял в тени ни единого сантиметра помещения; под потолком функционировала мощная система вентиляции.

Лаборатория была сердцем секции вирусологии, и площадь этого сердца составляла приблизительно пятнадцать на десять метров. Но все пространство было так плотно заставлено различной мебелью и агрегатами, приборами и устройствами, что разгуляться было практически негде – изначальный простор помещения давно уже не был виден. Чтобы попасть из одного место в другое, ученые ходили по узким проторенным проходам, напоминающим разветвления лабиринта. Сеть этих «дорожек» была уже настолько привычна и настолько въелась в моторику машинальных движений, что любой из сотрудников мог бы ходить здесь с закрытыми глазами и ничего не задеть.

Горбовский замер на пороге на одно мгновение, в течение которого внутри него развернулось нечто, заставляющее обычных людей улыбаться, а Горбовского – смутно задумываться.

– Вот – Лев Семенович – прекрасно! – тут же воскликнул извечно возбужденный Гордеев, протягивая руку. – Иди сюда, побудь у нас третейским!

Гордеев и Гаев сидели каждый за своим микроскопом, занимаясь скрупулёзной работой, но ни в коем случае не прекращая при спорить ни на секунду. Как ни странно, а в их случае одно другому не мешало – никогда. Вмешиваться в их вечные пререкания было чревато – можно оказаться виноватым, так никого из них и не переспорив, потому что эти двое никогда не слушали чужое мнение.

Слава и Саша дружили настолько плотно, что ежедневно ссорились, причем безо всякого вреда своим теплым отношениям. Даже, наверное, можно сказать, что в этих спорах и была вся соль их дружбы. Они всегда имели противоположные мнения, идеи, суждения и взгляды на все, что существует, и могли бесконечно долго доказывать друг другу свою правоту. Иногда Горбовскому казалось, что оба они – просто две ипостаси одного и того же человека, как две стороны одной монеты, не похожие друг на друга, но являющиеся взаимодополняющими частями целого.

– А где Тойво? – спросил Горбовский, по привычке игнорируя просьбу о помощи и боком пробираясь по проходу вдоль шкафа у стены.

– На складе, – нетерпеливо и чуть недовольно ответил Гордеев, махнув себе за спину. – С новым оборудованием для ультрацентрифуг разбирается, сегодня утром привезли, завалили все под завязку, теперь там не пройти. Мы с Гаем повозились до обеда и поняли, что на это весь день уйдет, а мы сюда устраивались далеко не грузчиками. По специальности, знаешь ли, тоже хочется поработать. Нет, ты все же послушай и рассуди нас, Лев Семеныч… Ты читал? Читал Колесника?.. Это же просто нонсенс!

Горбовский, откинув полы халата, сел за свой стол и открыл журнал учетных записей. Он думал лишь о том, на чем остановился вчера перед уходом домой, и ему было не до безумных споров, не имеющих разрешения. Он слишком любил практическую сторону микробиологии, чтобы уделять время на чтение чьих-то там статей.

– Как девятьсот девятый? – спросил он вскоре, захлопнув журнал, и стал настраивать увеличительную дужку на матовом теле микроскопа, касаясь прибора с особенной нежностью.

– Он издевается над нами, – констатировал Гаев смиренным тоном.

Гордеев знал, что Горбовский не станет вмешиваться в спор и не поможет им решить вопрос, если его основательно не достать. Но мнение Льва Семеновича, редкого специалиста, было очень важно Гордееву, поэтому он и старался всеми путями достучаться до товарища. Ему казалось, если ответить на все вопросы Горбовского, он снизойдет до их спора и рассудит, кто прав.

– Да в полном здравии твой девятьсот девятый, – раздраженно ответил Гордеев, ерзая в кресле, и добавил:

– В отличие от пятьсот третьего…

– «Rhabdoviridae»? – уточнил Горбовский.

– Он самый. Деклассифицированный «Sigma virus», штамм-19. Вакцина №217 не оправдала себя. Но я не собираюсь сдаваться.

– И в чем дело?

– Дело в денатурации белка. Антивирус должен был повысить способность организма бороться с вирионами посредством ускорения обменных процессов. Поначалу пятьсот третий обнаруживал собой выздоровление, но я не учел того, что температура его тела все это время повышалась, что разрушало белковую структуру. Я должен был обратить на это особое внимание, но я решил, что это побочное действие стороннего влияния на скорость обменных процессов. В результате иммунная система «сломалась», произошел апоптоз… В общем, организм пятьсот третьего оказался слишком слаб, чтобы это перенести.

– Жаль, – сухо заключил Горбовский и клацнул зубами.

– Я сейчас занимаюсь этим вопросом. Новая вакцина будет учитывать все недостатки предыдущей. В этот раз я инфицирую самую крепкую особь. Так что не теряйте веры – я все еще близок к прорыву.

– Не ближе, чем Лев Семенович, – усмехнулся Гаев, спустив коллегу с небес на землю.

Гордеев от такого заявления даже оторвался от окуляров микроскопа. Испепелив взглядом Гаева, который сделал вид, что не заметил этого, он произнес:

– Я понял, это так ты мстишь мне за то, что я прав по вопросу Колесника. Однако, мой дорогой друг, ты этого никогда не признаешь, но твои колкости говорят все сами за себя, – с каждым словом он все более распалялся, совсем было позабыв о статье, по поводу которой уже было столько оговорено в тот день.

– Колесник напоминает мне человека с улицы, который случайно попал в здание микробиологии и принялся там всем указывать, – парировал Гаев.

– Вы второй раз уже кормили? – вклинился Горбовский.

– Тойво кормил, он у нас сегодня как служаночка носится по лаборатории, – ответил Гордеев, и тут же, без перехода, продолжил спорить с Гаевым, – научная новизна, коллега! Все дело в новаторстве! Всех, кто его проявляет, закидывают камнями! А, между прочим, когда-то было безумием опровергать то, что Земля плоская! Не будь дикарем и признай, что рано или поздно приходят люди, которые предлагают абсолютно иной способ решения насущного вопроса, и через сто лет этих людей признают гениальными!

– Но сначала их сжигают на костре, – заметил Лев Семенович.

– Колеснику далеко до этого, – отрицал Гаев. – Он отвергает труды гениальнейших ученых, закрывает глаза на аксиомы микробиологии, ему плевать на научное наследие, на котором базируются все современные принципы…

Дальше Горбовский уже не услышал, потому что вышел в одну из трех дверей, уводящих из лаборатории, прихватив с собой личный блокнот наблюдений, и оказался в виварии. Здесь находилось множество боксов с подопытными: крысами, морскими свинками, хомяками, кроликами. Выстроены они были так, чтобы образовывать между рядами длинные узкие проходы, похожие на коридоры. Особого шума здесь не было, впрочем, как и запаха, ведь современное оснащение боксов включало в себя и звукоизоляцию, и фильтрацию воздуха. Легкой поступью Горбовский направился к той клетке, где коротала свои дни черная крыса под опытным номером 909.

Три дня назад Лев Семенович инфицировал девятьсот девятого вирусом «Lyssavirus», вызывающим бешенство, и ровно через двенадцать часов инкубации вакцинировал собственной сывороткой № 201. Особь стала медленно идти на поправку. Анализ крови показывал, что ее собственные клетки ведут активную борьбу, но истребить вирионы полностью не могут. Все осложняется тем, что даже единственный выживший вирион вновь разрастается и подчиняет себе иммунную систему всего организма. Нужна была вакцина, способная убить вредоносные частицы, пока те не сломали иммунный механизм, не убив при этом саму особь и не навредив ей. Пока что такой вакцины найдено не было.

Девятьсот девятый смирно сидел в уголке одной из пластиково-металлических камер, которые по старой советской привычке назывались клетками, хотя давно ими не являлись. Черно-красные глаза крысы казались мутными и непонимающими, немного взбешенными. Животное судорожно дышало, и отсвет встроенной в камеру лампы играл на черной гладкой шерсти. Горбовский сделал несколько записей в блокноте, затем нажал на кнопку инфракрасного сканирования особи, сверил результаты со вчерашним днем и записал их в блокнот резким непонятными почерком. Положение девятьсот девятого заметно ухудшилось. Горбовский предполагал, что минимум через пять дней в организме животного произойдет лизис, и вакцина проиграет вирусу.

– Эй, девятьсот девятый, – Лев Семенович тихонько постучал по стеклу, но крыса не обратила внимания, все так же содрогаясь, будто в ней происходило нечто, стремящееся вывернуть ее наизнанку, – держись, парень, я в тебя верю, – тихо добавил Горбовский.

Он выпрямился и захлопнул блокнот. На самом деле ему не было жалко бедное животное – на его глазах за все время, что он работал, от инфицирования погибло достаточно много живых организмов, включая людей, чтобы к этому выработался психический «иммунитет». К тому же, Лев Семенович был не того склада характера, чтобы сожалеть о закономерном итоге существа, которое изначально выращивалось для лабораторных опытов. Смерть подопытных была для него настолько же привычным и неотвратимым явлением, как ежедневный восход солнца.

Горбовского интересовало только то, насколько успешен окажется изобретенный антивирус. Ради этого он работал – вакцина. Спасать жизни миллионов ценою жизней десятков – такая оплата была приемлема для него, прагматичного и рационального ученого.

Много лет назад он пошел обучаться в институт микробиологии с одной установкой – спасать жизни людей. Это стало его установкой, его кредо, его щитом, эта цель помогла выжить ему самому. Он давно позабыл, что работает не покладая рук ради людей и только ради людей, которых в течение профессиональной деятельности отвык считать чем-то важным. Разработка вакцины и прочая работа вирусолога стала для Горбовского машинальным, автоматическим занятием, без которого не проходило и дня, без мысли о котором уже не обходилось. Если бы его сейчас спросили, зачем он этим занимается, он бы глубоко задумался и обнаружил странный парадокс. Семнадцать лет назад он поклялся себе, что отныне будет спасать людей – сейчас он занимался этим упрямо и успешно, но напрочь позабыв свою клятву, которая и привела его на поприще вирусологии.

Проверив общее состояние вивария, систему биоконтроля камер, режим температуры, вентиляцию и наличие корма, Горбовский вернулся в лабораторию. Почти всегда, когда он входил туда, он заставал разговор коллег на самом интересном и непонятном месте. Было слышно, что Тойво вернулся со склада, а значит, уже не могло быть не весело.

Все дело в том, что Тойво Ли Кан был, как бы это попроще сказать, китайцем. И не просто китайцем, а китайцем, плохо понимающим национальную самобытность русского языка, но до жути любящим русские пословицы и поговорки, смысл которых зачастую знал лишь поверхностно либо искаженно. Естественно, это создавало свой юмористический эффект. И, разумеется, за это Тойво и любили. Работником он был хорошим, ответственным, серьезным, со своей должностью справлялся идеально, но всерьез его никто не воспринимал по причине мягкого характера и детской наивности.

Горбовский направился к своему столу. Троица его не заметила.

– А вот если бы наш Горбовский не упирался рогом, этим летом мы могли бы работать бок о бок с парочкой студенток из института. Понимаешь, о чем я, Ли? – говорил Гордеев.

– Работать, студенты, – повторил Тойво понимающе, – молодые? – он возился с новым фильтром Шамберлана-Пастера, которых во всем НИИ было дефицитно мало.

– Да-да, девушки, понимаешь? Красивые и молодые.

– Это хорошо, – сказал Тойво.

– Да уж ничего плохого, – заметил Гаев, глядя в микроскоп, – только Горбовский не хочет. Думает, здесь начнется бардак.

– Он считает, что женщине не место в науке, – добавил Гордеев, – эх… как жаль!

– Наверное, это правильно. Баба с возу – меньше навозу, – заметил Тойво с очень серьезным выражением лица.

Гаев и Гордеев коротко переглянулись. Раздался взрыв хохота. А когда они еще и заметили Льва Семеновича, смех стал неудержим. Слава отстранился от окуляров, снял очки и стал протирать глаза от слез, Саша просто закрывал рот одной рукой, не прекращая гомерически хохотать. Горбовский спокойно сел за свой стол, включил компьютер. Ему не было смешно – он слышал подобное уже сотни раз. Ли Кан тоже не смеялся, он был растерян и не понимал, где ошибся.

– Что? Что я не так… сказать? – волновался китаец.

– Все… все правильно, – задыхаясь, произнес Гордеев, – верно же, Лев Семенович?.. Меньше навозу… господи.

– Да-а-а уж, это необходимо, так сказать, записать, и – в массы, – говорил Гаев.

– Тойво, будьте добры в ближайшие пять минут представить мне полный отчет по регистрации и проверке нового оборудования, – строго сказал Горбовский.

– Так, Лев Симонович, так, точно, – заговорил Тойво, от испуга коверкая слова.

Спешно удаляясь в соседнее складское помещение, он все-таки спросил у Гаева, что он не так сказал. Гаев посоветовал ему почаще использовать русские пословицы и пообещал, что подарит ему идиоматический словарь Даля.

– А вы двое – потише тут, – посоветовал Горбовский. – Развращаете бедного Тойво.

– Ни в коем случае, – отнекивался Гаев, надевая очки, – ни в коем случае. Кстати, с утра приходил Крамарь. Очень просил тебя зайти к нему, как найдется время. Говорит, у него есть «преинтереснейший экземпляр, который Горбовского приведет в восторг», конец цитаты.

– Завтра. Все завтра, – медленно произнес Горбовский, уставившись в монитор и скорее разговаривая сам с собой, нежели с коллегами, – нужно брать кровь на анализ у девятьсот девятого, пока он жив. Возможно, на основе антител, выработанных его организмом, удастся создать новую вакцину… более сильную…

Гордеев и Гаев вновь переглянулись, взглядом сказав друг другу, что Лев Семенович снова забылся и говорит вслух, словно обращается к кому-то. Такое с ним бывает, когда он очень глубоко погружен в исследование и ни на кого не обращает внимания.

Глава 7. Белоснежные перчатки

«Вся беда в том, что мы не замечаем, как проходят годы, думал он. Плевать на годы, мы не замечаем, как все меняется. Мы знаем, что все меняется, нас с детства учат, что все меняется, мы много раз видели своими глазами, как все меняется, и в то же время мы совершенно не способны заметить тот момент, когда происходит изменение, или ищем изменение не там, где следовало бы».

Аркадий и Борис Стругацкие – «Пикник на обочине».

Утро было сумбурным, как и каждое утро 9 Мая в семье военного. Марина встала рано, чтобы приготовить отцу плотный завтрак, ведь во время парада ему будет негде перекусить. Когда проснулся отец, а проснулся он явно не с той ноги, выяснилось, что форма, вычищенная и выглаженная Мариной вчера, не устраивает его. Пока Леонид Спицын завтракал, девушка, еще ни крошки не евшая, заново чистила ярко-синий мундир и протирала до антрацитового блеска черные высокие сапоги. Она не роптала – привыкла. Иной жизни она не знала – отец никак не мог без нее, и каждый год повторялось одно и то же. Марине казалось, что она уже много лет замужем.

– Быстрее, Марина! – требовательно крикнул отец с кухни, – в девять утра я должен быть на месте!

Марина ответила, что все готово. Отец придирчиво осмотрел мундир и облачился в него не без помощи дочери. Он нервничал, и оттого, что старался это скрыть, нервничал ее больше.

– Перчатки, – коротко напомнил он, выправляясь перед зеркалом.

Марина сбегала в ванную и принесла отцу его сияющие снежной белизной перчатки, выстиранные вчера вручную со специальным отбеливателем. Важнейшая часть парадной формы военного нуждалась в особом уходе. Спицын взял перчатки в руки, осмотрел и вдруг с силой швырнул их прямо в лицо дочери. Марина подпрыгнула от неожиданности, но не растерялась и поймала два белых пятна, пока они не упали на пол.

– С ума сошла?! – прорычал отец. – Ты хоть видела, какие они мятые? Как будто их специально жамкали! Хочешь, чтобы я в таких на парад пошел? Гладить – бе-е-е-го-ом ма-арш!

Спешно удалившись, Марина безукоризненно выгладила перчатки, успев возненавидеть их за пару минут. Этот аксессуар, с таким презрением и раздражением брошенный ей в лицо, теперь вызывал у нее почти такое же отвращение, как любое воспоминание о Горбовском.

Старший лейтенант Спицын надел перчатки и щелкнул каблуками перед зеркалом, осматривая себя в полный рост.

– Ты подвезешь меня? – спросила Марина, по пятам следуя за отцом к двери.

– Еще чего. Я и так из-за тебя много времени потерял – могу опоздать. За мной вот-вот приедет служебная машина, а ты даже неодета.

– Естественно, ведь я все утро собирала тебя! – подавленно возмутилась дочь.

– Мне некогда. Иди пешком – не облезешь. Ты не участвуешь в параде, а на мне целый полк солдат, – строго ответил отец, взял фуражку и вышел.

Было без пятнадцати девять утра. Парад начинался в десять. Марина поплелась завтракать. К десяти она кое-как успела прибыть в центр города, но там уже собралось столько людей, что было не протолкнуться. Площадь оцепили, и вдоль оцепления выставили стражей порядка самых разных калибров – от ефрейторов до омоновцев.

Ажиотаж стоял колоссальнейший, и Марина, проникнувшись настроением масс – это бесформенной человеческой многоножки, стала пробираться сквозь поток людей ближе к ограждению. Ей хотелось увидеть военный марш и прогон бронетехники. Конечно, с этого расстояния отца разглядеть было практически невозможно, да и не особенно хотелось теперь.

Небо в то утро было удивительным: на одной половине громоздились темно-синие тучи на белом фоне, на другой – вспучивались крупные кучевые облака, белоснежные в синеве; и нельзя было четко определить границу, где стороны смешиваются и плавно переходят одна в другую.

После минуты молчания в честь павших в Великой Отечественной Войне солнечный свет затмили клины вертолетов и истребителей. Тысячи людей стояли, задрав головы, и рев железных турбин и несущих винтов военной авиации полностью заглушал говор тысячи ртов. Марину восхищало это небесное шоу – всё мощное и сильное, созданное человеком, было слабостью Спицыной и всегда приводило ее в восторг. В этом она унаследовала страсти и интересы отца, с которым на самом деле имела намного больше общего, чем могла бы себе представить.

Много лет сосуществуя с отцом-военным, Марина научилась у него точности мысли и действий, расчету поступков, практичному складу ума, четкости слова, ответственности и целеустремленности. Мораль равнялась уставу, приказы не обсуждались, а выполнялись, и мир в своей основе был предельно прост, распадаясь на отдельные составляющие, словно иерархия военных чинов. Специально отец ничего не прививал Марине – так сложилось самой собой, да и не могло сложиться иначе в отсутствие материнского воспитания. Ребенок всегда вырастает как продукт той среды и условий, в которых ему приходилось взрослеть.

Кончился марш – поехала бронетехника. Совершенно внезапно рядом с Мариной появился высокий и крепкий юноша, и толпа, сжимаясь к ограждению, сдавила их тела безжалостно и плотно.

– С праздником, – сказал Матвей.

– Спасибо, – Марина постаралась отстраниться, но Бессонов успел стиснуть ее и не давал высвободиться.

– Пусти, Матвей, ну? Не нужно этого.

– А помнишь, год назад, мы вместе ходили на парад? Стояли с тобой вот так, в обнимку, и украдкой целовались. Помнишь, как нам было хорошо?.. – мечтательно спрашивал Матвей, не обращая внимания на сопротивление.

– Хватит, – рванулась Марина, – все кончено. И уже давно.

Но Матвей был намного сильнее, к тому же стоял позади, в выгодной позиции для захвата.

– Да ты успокойся. Не дергайся. Вспомни, как ты меня любила. Я даю тебе время вспомнить.

Марине было противно, но и слишком стыдно, чтобы звать на помощь в огромной толпе людей. Из-за шума бронетранспортеров на ее брыкания мало кто обращал внимание.

– Пусти. Хуже будет.

– Откуда ты можешь знать, насколько мне плохо без тебя? Хуже не будет – мне и так паршиво.

– Отпусти, мне это гадко.

– Нет. Я хочу обнимать тебя, как раньше. Я хочу быть с тобой.

– Я не хочу!

– Ну и что?

– Я не люблю тебя!

– Ну и что?.. – почти безумно спросил юноша.

– Да пусти же ты меня! – крикнула Марина и стала отчаянно вырываться, размахивая ногами и задевая людей.

Возню в толпе заметил омоновец из оцепления. Покинув пост, он вошел в человеческое месиво, повторяя громогласно: «Дорогу, разойдись, разойдись!» Люди неохотно, но расступались перед человеком в форме, и тот быстро пробрался к нарушителям порядка. Увидев омоновца, Матвей разжал руки. Марина мгновенно развернулась и метко ударила его по лицу, затем сделала шаг назад, насколько это позволяла толпа. Бессонов схватился за нос и тоже отступил на шаг, но поток людей был слишком плотным, и сбежать не удалось. Омоновец, не нуждаясь в прояснении ситуации, отстранил девушку себе за спину. В два шага он оказался около Матвея, схватил его за шиворот, встряхнул как следует и куда-то увел.

Стиснув зубы, Марина Спицына покинула демонстрацию. Как она ни храбрилась, а теперь ей было действительно страшно. Она хорошо знала Бессонова, знала, что если этот человек переступает черту, то потом его уже нельзя будет остановить. И отныне эта черта пройдена, теперь-то точно надо начинать бояться и заботиться о своей безопасности. Матвей будет идти к своей бессмысленной цели любыми средствами. Он не сдастся вот так – это не в его стиле. Скорее он покалечит ее, лишь бы она к нему вернулась. И самое плохое во всей ситуации в том, что искать защиты не у кого. Отцу до этого дела нет. А кто остается?.. Она одна, сама по себе. Извечно – сама по себе.

По пути домой Марина позвонила тете и обо всем рассказала. Изначально она не собиралась этого делать, но эмоции взяли над ней верх. Та порывалась приехать, но Марина ее отговорила. Кое-как ей удалось подавить всхлипывания во время телефонного разговора. Бдительность тети удалось усыпить, но та всерьез настроилась позвонить брату и серьезно с ним пообщаться относительно племянницы. Разумеется, ничего хорошего Марине это не сулило – лишь очередную ссору с отцом, возможно, более серьезную, чем все остальные.

Леонид Спицын вернулся после полудня – веселый, добродушный. Он нежно обнял дочь и потрепал ее за плечо, как ни в чем не бывало. Марина смотрела на него исподлобья, понимая, где корни этой внезапной отцовской заботы. Леонид любил дочь только будучи в приподнятом настроении, в остальное время он готов был всячески измываться над ней. Сейчас он находился в светлом расположении духа, и Марина предположила, что он выпил. Она не стала ему ничего рассказывать – ей просто было противно, и никакие кровные узы сейчас не могли спасти ситуацию.

– Вот что, – сказал Леонид Спицын, – мы с сослуживцами хотим отметить День Победы вместе, поэтому собираемся за городом, на шашлыки.

Как и каждый год, – добавила Марина про себя, а вслух сказала:

– Хорошо отдохнуть.

– Ты ведь не обижаешься? Подумай сама – как я могу взять тебя в абсолютно мужское общество, которое, к тому же, ближе к вечеру превратится в пьяных свиней?

– Я не обижаюсь, – отрезала Марина, и отец ощутил таинственный холодок в этом голосе, так напоминающем сейчас голос ее матери.

– А что я, собственно, оправдываюсь тут перед тобой, – прищурился он и сжал губы. Затем развернулся на каблуках и ушел.

Марина вздохнула с облегчением. Она была очень рада, что этот вечер проведет дома в одиночестве и сможет посвятить свободное время на подготовку к комиссии. Да, Марина пока смутно, но решилась. Сейчас она скорее склонялась к «да», чем к «нет». Она и сама не понимала, чем вызван в ней этот кардинальный перелом – перейти от позиции невмешательства к четкому решению. Возможно, бессовестной выходкой Матвея. Возможно, накаляющимися отношениями с отцом. Возможно, чем-то еще, что размыто и нечетко связано с Горбовским. Пока было неясно. Но на всякий случай Марина решила готовиться – ведь хуже не будет. Знания не бывают лишними, а если все же с комиссией не сложится, то это поможет ей на экзаменах, да и в ближайшем будущем, когда предстоит работать по специальности.

Предстояло прочесть столько, насколько хватит времени, и запомнить наизусть столько, насколько способен мозг. Огромный объем материала не пугал Марину, а представлялся отличным способом убить сразу двух зайцев: сбежать от реальности и заполнить пробелы в знаниях.

Если в жизни что-то идет не так – загрузи себя работой. Труд вытащит из любой депрессии, развеет любое несчастье и сделает несущественными проблемы, изменит твое отношение к любой ситуации. Душа и ум обязаны трудиться, иначе человек погрязнет в апатии, которой не будет конца. В этом была уверена Марина. Примерно того же принципа придерживался и Горбовский. В его жизни «что-то шло не так» вот уже семнадцать лет, и он безжалостно топил себя в работе, не позволяя себе останавливаться и оглядываться назад.

В то время как Марина штудировала учебные пособия по микробиологии, читала диссертации и научные статьи, перелистывала толстую тетрадь с лекциями Горбовского (которые пока что были самым понятным источником), пытаясь систематизировать свои знания, Лев Семенович, не в силах оставаться дома, сидел в комнате отдыха секции вирусологии, один во всем НИИ в этот выходной день, и составлял список вопросов и практических заданий для комиссии. Ему хотелось бы, чтобы эти вопросы и эти задания стали камнем преткновения студентов на пути к практике, и он был максимально жесток, балансируя на грани субъективности.

Пока что никто из обучающихся не подал даже намека на желание проходить летнюю практику, и это радовало бы Горбовского, если… если бы не ощущалось так явственно и так точно, что вот-вот появится человек, который все нарушит. Лев Семенович кожей ощущал, что кто-то из студентов хочет провести его, и поэтому будет молчать до самого конца, чтобы не навлечь на себя гнев преподавателя. Как вывести их на чистую воду, Горбовский не знал. Зато как поставить потенциального зазнайку на место, знал замечательно.

Глава 8. Привкус железа

«Жизнь – болезнь материи, мышление – болезнь жизни».

Аркадий и Борис Стругацкие «Гадкие лебеди».

Горбовский был не в духе. И сегодня это осознавали не только люди, с которыми ему приходилось контактировать, но и он сам.

Накануне, ближе к двенадцати ночи, произошло событие предсказуемое, но оттого не менее печальное. Лев Семенович остался в лаборатории допоздна, так как не мог бросить незавершенным анализ крови инфицированной особи, клетки которой боролись с геномом вируса бешенства. Оставалось совсем немного, тем более что в образцах обнаружились антитела, способные послужить материалом для более сильной вакцины, чем №201. Горбовский воспрянул духом, но решил не бросаться в открытие сломя голову, а отложить это на завтра, так как время близилось к полуночи. Он мог бы остаться и работать всю ночь в любой другой раз, и этому бы никто не удивился, но сегодня он не чувствовал себя настолько работоспособным. Оставив биологические образцы в хранилище, Лев Семенович отправился в последний раз проверить состояние девятьсот девятого. Крыса была мертва. Подавив гнев, Льву пришлось утилизировать тельце, на которое возлагались такие надежды.

Помимо того, ночью вертолет снова забрал у него близких, и ничего нельзя было сделать, как и всегда. Как бы ему ни хотелось противостоять всемогуществу силы, заключенной в образе серо-зеленой металлической стрекозы, он не мог даже сдвинуться с места, будто застыл в киселе, сваренном из своих же страхов. Так бывает во многих кошмарах, когда тебе нужно бежать со всех ног, а ты не можешь даже сдвинуться.

Горбовского угнетала собственная беспомощность. Сон заканчивался, но каждый раз оставлял отвратительный осадок, будто на глаза оседала пелена, на зубы – песок, на кожу по всему телу – липкий белесый налет, видимо, следы того самого киселя, из которого невозможно было выбраться, чтобы спасти жену и ребенка.

А сегодня утром, для полноты картины, дома не обнаружилось никакой еды. Абсолютно ничего съедобного. Горбовский всегда забывал о таком важном деле как покупка продуктов и питался в основном где-нибудь и лишь бы чем. Как все ученые, помешанные на своем деле, Горбовский мало внимания уделял питанию, внешнему виду и прочим мелочам чисто бытового характера. Зачем ухаживать за собой и баловать себя, когда есть занятия посущественнее? Оттого и телосложение у него было далеко от упитанного, особенно это выделялось на фоне роста. Приятной внешностью Горбовский тоже не был наделен: все, что происходило у него в душе, без промедления отражалось на лице, придавая ему желчность и злобливость, вырисовывая глубокие морщины и резкие складки. От женщин бегать не приходилось – они сами сторонились Льва. И это отнюдь его не волновало – единственным его увлечением была вирусология.

Сегодня Лев Семенович планировал дать студентам небольшую работу на проверку знаний. Его все еще мучила мысль, что кто-то из инфузорий планирует обмануть его. Эта мысль становилась навязчивой. Горбовскому хотелось вычислить этого человека и наконец покончить с этим. Он без раздумий ударил бы того, кто скажет ему: «Лев Семенович, да ведь это паранойя!» Ему до одури надоели эти безмозглые недолюди, которых он тщетно пытался обучить и развить, не встречая с их стороны никакой инициативы, никакого интереса и никаких потенциальных талантов.

– Последние учебные дни приближаются, – мрачно сказал он, едва вошел в аудиторию, – никто из вас еще не передумал по поводу практики?

«Ну вот, снова пытать будет», – подумала Марина. Она сидела на первом ряду, как всегда, чуть поодаль от кафедры, и следила за тем, как преподаватель, будто белое привидение, проносится мимо нее. Она заметила, что Горбовский бледен и изможден, словно спал очень мало либо же не спал вовсе. Ей вдруг стало тошно оттого, что она рассматривает его, примечает и неосознанно пытается расшифровать какие-то мелкие детали, на которые все остальные просто не обращают внимания. Одновременно она хотела и не хотела понимать этого отталкивающего человека.

Аудитория затихла настолько, что не было слышно даже дыхания. Горбовский встал за кафедру и прищурился, протер переносицу, зажмурился на секунду.

«Да, и правда, красные глаза. Кажется, они у него всегда такие были? Почему я раньше не замечала?»

– Значит, нет. Мудрое решение, кстати. Что совсем не свойственно таким существам, как вы, – Лев Семенович помолчал, озадаченно глядя куда-то в сторону, потом опомнился. – Ну что ж. Сейчас мы проведем тест. Небольшой. Десять вопросов. Это поможет мне, а в большей мере вам всем, узнать свой уровень знаний и в очередной раз понять, что работу над собой никто не отменял.

Студенты зашелестели, вырывая листы из тетрадей и чуть слышно перешептываясь. Никто не мог понять, к чему понадобился этот тест – Горбовский не любил такого метода проверки и не считал его серьезным. Марина – догадывалась. Сдерживая усмешку, она смотрела на свои костлявые кисти и ждала, пока ее догадка оправдается.

– Можете не подписывать. Сдавать не будете. Проверите сами. Если у кого-то будет хотя бы пять верных ответов, вы уже меня удивите.

Льва уже давно не трогало, что аудитория предпочитает не отвечать ему. Как будто он не дает им слова, даже когда задает вопросы. Самым ясным ответом на эти вопросы всегда было молчание, и Горбовскому этого хватало. У него не было обратной связи со студентами. Говорил – он, они – молча внимали и фиксировали его слова либо в памяти, либо на бумаге. Мало кто осмеливался проявлять инициативу и спрашивать о чем-то Льва Семеновича.

– Действуем так, – Горбовский, заложив руки за спину, начал прохаживаться вдоль первого рядя парт, как тюремный надзиратель, – я высказываю утверждение – вы оцениваете его на правдивость, делаете вывод и записываете: «да» или «нет». Все предельно просто, вы должны справиться. Итак. Первое утверждение. Прионы – это инфекционные белковые молекулы, не содержащие ДНК.

На пятом вопросе взгляды Марины и Льва Семеновича случайно пересеклись. Самое странное было в том, что никто из них не отвел глаз. Они как будто оба ожидали, что глаза отведет другой, а когда этого не произошло, оба удивились, и оттого продолжали настойчиво смотреть. Прошло несколько секунд, и Горбовский стал догадываться, что именно это – она, она, та самая мерзавка, возомнившая из себя не пойми что. Неясно, как он это понял, скорее, он это почувствовал, вместе с презрением и глухим гневом где-то в недрах себя. Что-то было в выражении ее лица…

Горбовский отвернулся и продолжил диктовать.

Марина знала, что Лев Семенович затеял этот тест ради того, чтобы наглядно показать студентам, что в практической микробиологии они находятся где-то на уровне дна морского. Это было непосредственно связано с практикой.

«И что же он так уперся рогом? Неужели он настолько нас не переносит, что не сумеет стерпеть хоть одного студента в своей цитадели?»

Глядя в глаза Горбовского, синие, с оттенком стали, казалось, будто кусаешь зубами железо, а рот наполняется соленой теплой кровью. Это ощущение нельзя было долго терпеть. Марине очень захотелось доказать этой сволочи, что она – достойна. На секунду ей показалось, что преподаватель прочел ее мысли, догадался о ее намерениях.

Резкие и неприятные черты лица преподавателя при ближайшем рассмотрении странно гармонировали между собой, создавая правильное, почти аристократичное единство. Подобная эстетика отвратительного была чем-то новым для Марины. Это словно находить прекрасными самых мерзких насекомых – долго наблюдать за ними и вдруг заметить странную, прежде невидимую гармонию в их внешнем виде.

Высокий лоб, идеально прямой нос, длинные плавные изгибы темных бровей, глубоко посаженные большие умные глаза, обрамленные тенью, как черным кружевом. Страшные глаза, пугающие, слишком проницательные. Это два мощных фонаря, только они не освещают, а наоборот, затемняют область лица от бровей до носа, и воздух, находящийся перед ними, сгущается и дрожит подобно мареву над костром. Огромной силой обладает этот взгляд, силой, которую его владелец даже не ведает.

Утверждения кончились, и Горбовский назвал верные ответы. Великолепная память позволяла ему это.

– У кого хотя бы пять верных ответов? – спросил он, понимая, что сейчас, как и всегда, никто не ответит. Но внезапно ему стало интересно, как ответила подозреваемая, и он вновь направил на нее два фонаря, проецирующие не свет, а столб невидимого мрака. Марина смотрела на него и молчала, но ее взгляд всё сказал Горбовскому без слов.

– Сколько у Вас? – спросил он и клацнул зубами.

Аудитория замерла. Горбовский впервые обращался к кому-то лично, еще и «на Вы». Теперь все смотрели на Марину. Она покусывала губу и дразняще глядела в глаза Горбовскому, решая про себя, какой стратегии лучше придерживаться. Ей так хотелось проучить эту тварь, и сейчас у нее для этого как раз были все козыри на руках.

– Девять, – ответила она.

– Девять, – повторил он насмешливо.

Последовала короткая пауза. Лев Семенович подошел, взял листок и пробежал его глазами.

– Неплохо, – оценил он, выказывая чудеса самообладания. – Как Ваша фамилия?

– Спицына.

– Подойдите после занятия.

Всю пару Марину трясло от волнения. «Зачем он это сказал? Что он собирается сделать? Ну не убьет же он меня! Надо было соврать, необходимо было соврать, прикинуться такой же идиоткой, как все!» Марина корила себя за то, что выбрала не ту схему действий и раньше времени открыла Горбовскому свой ум. Теперь она чувствовала себя незащищенной, без джокера в рукаве, без запасного плана, без плана вообще.

Лев Семенович решил не впадать в ярость, а тихо и мягко постараться вывести студентку на чистую воду. Он собирался сдерживаться до тех пор, пока она не скажет правду. Не стоило пугать ее сейчас – можно спровоцировать на вранье. Обрушиться на нее можно и после, когда догадка подтвердится. Собрав волю в кулак, Марина подошла к его кафедре, когда все остальные спешили скорее уйти. Она предвкушала предстоящую беседу так же, как осужденный на смертную казнь предвкушает рассвета. Она дала себе слово не проговориться и все отрицать.

– Спицына, – констатировал Горбовский.

И так необычно было слышать свою же фамилию из уст этого человека, голос которого трещал, словно сухое полено в костре; губы которого, тонкие и прямые, как лезвие, почти не шевелились; глаза которого источали полосы черного света, направленные на нее.

Марина не сочла нужным что-либо отвечать, предоставив Льву Семеновичу сканировать себя. Горбовский молча смотрел на довольно высокую девушку, шатенку с густыми волосами, убранными в аккуратный хвост; одетую просто и неброско. Тут он понял, что молчание затянулось. Студентка не шла на контакт, глядя на него исподлобья карими с зеленцой глазами.

– Ваш результат впечатляет. С таким уровнем знаний Вы легко пройдете комиссию.

Марина снова молчала, как будто издевалась над ним. Горбовский решил спросить в лоб.

– Вы не думали об этом?

– Нет.

Горбовский почуял грубую ложь, и у него возникло сильное желание ударить студентку по лицу. Как она смеет лгать, глядя ему прямо в глаза, стоя вот так перед ним?

Он сдержался.

– Тем лучше для Вас.

– Это все?

– Все.

Марина по-военному развернулась и промаршировала к выходу. Горбовский остался один. Примерно минуту спустя, заполняя учебный план, Лев Семенович вдруг понял, что внешность этой студентки врезалась ему в память. Однако, как только он попал в лабораторию, все мысли, не касающиеся работы, выветрились из головы.

Сегодня весь НИИ шумел о том, что в Мозамбике дала о себе знать какая-то новая болезнь – несколько человек скончались в течение двух суток с одинаковыми симптомами. Пока что об этом было настолько мало известно, что не о чем было и говорить. Однако говорить хотелось, причем всем. Ученые из разных секций собрались в зале заседаний на импровизированный симпозиум, куда мгновенно привлекли и Горбовского. Они взволнованно обсуждали ситуацию, пока что в шутливой форме, изредка перекидываясь фразами типа: «Вот, скоро нам работки прибавится», или «Кажется, скоро весь НИИ будет заниматься одной вирусологией», и тому подобное. Напряженные улыбки не сходили с обеспокоенных лиц.

Горбовскому было не по себе. В отличие от коллег, он ощущал опасность сильнее и четче. К тому же эти слухи болезненно напоминали ему о прошлом. Вернувшись домой поздно, он долго мучился от бессонницы, а когда уснул, под утро уже, ему ничего не снилось.

Глава 9. Огненный шторм

«Среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чем именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же».

Аркадий и Борис Стругацкие – «Понедельник начинается в субботу».

Сам того не понимая, Горбовский своим тестом спровоцировал Марину действовать решительно. Он рассчитывал на противоположный исход, но девушка, опробовав свои силы и увидев, что ее результат близок к высшему баллу, внезапно поверила в себя и всерьез начала готовиться. Ее немного беспокоило то, что пришлось солгать Льву Семеновичу, но ведь это ее личное дело, тем более к нему в отдел она точно не пойдет. Нужно только очень постараться во время комиссии, а дальше беспокоиться будет не о чем. Главное – прорвать первый фланг, на котором будет ждать ее атаки проницательный Горбовский, готовый ответить на любое нападение. И как он догадался? Неужели выражение лица выдало ее?

«Подумать только. Я проведу это лето с пользой, я буду практиканткой в настоящем научно-исследовательском институте! Вершина моих мечтаний почти достигнута», – рассуждала Марина, и этим рвением напоминала героев советских книг, для которых самым лучшим вариантом траты свободного времени была научная деятельность. Людей с таким складом личности не могут остановить никакие трудности, так и Марину не мог остановить огромный объем информации, должный быть выученным как дважды два. На следующий день она записалась в претенденты, с удивлением обнаружив, что в списке уже имеются две фамилии. Как и она, эти два студента предпочли молчать перед Горбовским, а записаться у другого человека.

Жить после этого шага стало страшнее, но с другой стороны и легче. Теперь все было решено, все было точно и безоговорочно. Была ясная цель, к которой надо стремиться, ради достижения которой стоило тратить все свободное время. У Марины не оставалось ни сил, ни желания ругаться с отцом, и на его провокации в период подготовки она реагировала вяло. Скандалов не получалось.

Зато время побежало так быстро, как может убегать лишь раненый и сильно напуганный зверь. Май утекал сквозь пальцы, пока не настал день «Страшного Суда». Горбовский до самого конца ничего не знал, а потому был весьма удивлен, когда в аудиторию явилось четверо смельчаков. Он был уверен, что полностью владеет ситуацией, но оказалось, что студенты обошли его окольными путями, а из преподавателей никто не стал его оповещать. Лев Семенович сделал вид, что не удивлен. Однако скрывать свой гнев было намного труднее, чем удивление.

Кроме Марины, пришли еще два студента из параллельной группы: один рыжий и конопатый, другой – высокий, с породистым лицом. Четвертым был Матвей. Для Марины его появление стало неприятной неожиданностью. Бессонов предпринял этот смелый шаг из корыстных побуждений – он многое бы отдал, чтобы провести все лето бок о бок с Мариной, иметь возможность видеть ее, говорить с ней, может быть, даже помириться и все вернуть. Откуда он узнал ее планы? Ему были прекрасно известны амбиции и мечты своей бывшей девушки. Сопоставив факты, он здраво рассудил, что она, скорее всего, постарается не упустить такой великолепный шанс зарекомендовать себя и пробить себе дорогу вперед, к вожделенной карьере. Если бы он оказался не прав, он бы ничего не потерял. Но Матвей оказался прав, и теперь торжествовал, восхищенный своей догадкой, несмотря на то, что был практически не готов пройти это испытание.

Горбовский был взбешен. Он целый месяц допрашивал студентов, а они бессовестно обманывали его. Лев Семенович физически не переносил ложь наряду со многими другими признаками безответственности. Жизнь сделала из него жестокого циника, не верящего ни во что, кроме голых фактов, но не лишила морали, а возвела ее в абсолют, изуродовала и оставила в форме прокрученного через мясорубку мировосприятия.

Горбовского грела мысль о том, как он отыграется на беспечных глупцах. И только это позволяло ему держать себя в руках. Кроме Льва Семеновича, членами комиссии были три специалиста из НИИ, Юрек Пшежень (по личному желанию) и Борис Иванович, как организатор идеи. Не тратя времени на разговоры, каждому студенту раздали листы и пятьюдесятью вопросами и пятью практическими заданиями, которые были составлены самим Горбовским, и потому требовали нестандартного ума и большого опыта. Претенденты приступили к работе.

Внезапно Лев Семенович подорвался с места и принялся ходить между рядами, заложив руки за спину. Он следил, чтобы никто не списывал, а также изрядно действовал на нервы студентам, и без того взволнованным. Когда он натыкался взглядом на Марину, изнутри его обжигала ярость, он терял самообладание. «Мерзавка, гадина», – говорил он сам себе, лавируя между партами. Больше всего его раздражало, как эта Спицына сейчас была беспечна и до хамства самоуверенна. Горбовскому хотелось как можно скорее завалить ее, он был до глубины души возмущен ее дерзостью. Из всех четвертых он проникся лютой ненавистью только к той, которая нагло солгала ему прямо в глаза и теперь пришла сюда, не постеснявшись этого.

Прекрасно зная, как студенты его боятся, Горбовский решил извести Спицыной нервы: он ходил мимо нее чаще, чем мимо других, слегка наклонялся, заглядывал в лист с ее работой, желая сбить с толку, периодически задавал вопросы на счет ее готовности. Внешне невозмутимая Марина на самом деле чертовски нервничала. Ей было настолько страшно, что адреналин активизировал работу мозга и освежил память. Она вспоминала даже то, что вскользь пробегала глазами, и идеально отвечала на то, что помнила плохо.

Верно ответить на вопросы и безукоризненно решить все задания, которые составлял Горбовский, рассчитывая всех завалить, Марина не смогла бы, если бы не испытывала такого стресса. Сам того не желая, Лев Семенович, усердно нагнетающий обстановку, вторично помог девушке преодолеть себя.

Спустя час Горбовский в очередной раз спросил, готова ли Марина, и когда она тихо ответила, что готова, вырвал лист из ее рук и впился в него глазами, не сходя с места. Он жаждал разбить ее самоуверенность, сокрушить амбиции, приведшие ее сюда. Марина смотрела на него снизу вверх, почти теряя сознание – Горбовский возвышался над нею, он был накален докрасна, воздух перед лицом дрожал, как в знойный день дрожит над асфальтом. Марина держалась, повторяя себе, что если сейчас упадет в обморок, то точно не зарекомендует себя стрессоустойчивой.

Льва Семеновича трясло, он был в предвкушении того, как вот-вот унизит эту выскочку и навсегда растопчет ее самомнение. Он пробегал глазами строку за строкой и не находил ни одной ошибки. В отчаянии он обнаружил, что ему даже не к чему придраться, чтобы не выставить себя идиотом перед коллегами. Проверив работу Спицыной один раз, он не сдался, а стал проверять по-новой, подозревая, что в гневе мог что-то пропустить.

– Лев Семенович, позвольте, это неправильно. Проверять работы должны все члены комиссии, и на это отведено специальное время и место. Я требую соблюдения протокола, – сказал Зиненко, заведующий секцией генной инженерии.

Горбовский на миг обернулся к столу, за которым заседала комиссия. Этого хватило, чтобы Зиненко замолчал, стиснув зубы. Вирусолог перепроверял работу в третий раз.

– Лев Семенович, и все же, дайте же проверить остальным, – мягко попросил Пшежень.

Горбовский не реагировал. Началась какая-то сумятица, потенциальный ажиотаж. Заволновались студенты. Никто не понимал, что происходит, что на этот раз затеял Лев Семенович. Лицо у него вдруг изменилось.

– Я понял, – произнес он, оборачиваясь, – она списывала!

– Как можно было, Лев Семенович!

– Да что вы такое говорите, Лев Семенович! Ведь вы сами ходили по аудитории, наблюдая за ними.

– Списать было невозможно!

Все заговорили вразнобой. Кое-кто даже привстал от возмущения.

– Ну, это уж выходки. Помешался он, что ли?

– Лев Семенович, я требую, чтобы вы немедленно сели на свое место, отдали тест нам и спокойно дождались завершения работы других студентов, – сказал Борис Иванович.

– А я требую, чтобы она, – Горбовский показал пальцем, – ответила мне устно!

– Это не по протоколу!

– Не по правилам, Горбовский!

– А остальные студенты – как же?

Горбовский был ошарашен. Он не верил своим глазам. Как она могла ответить на все вопросы, составленные им? Как она смогла решить все задания верно? Откуда у нее такой запас знаний? Естественно, это невозможно. Следовательно, она списывала. Списывала, значит, обманывала. Вторично. Он понимал, что эту девушку могут утвердить на практику, и чтобы предотвратить эту ошибку, готов был нарушать все принятые порядки.

– Мне плевать на протокол, правила и других студентов, – процедил Горбовский.

Его ужасало, что может вот-вот случиться то, против чего он так яростно выступал все это время. И у него даже нет оснований не допустить ее, он и так уже пересекает последнюю черту субъективности. Председатель комиссии не должен так себя вести.

– Так нельзя, Лев Семенович. Вы забываетесь…

– Я проверю работы остальных! Проверю! В тесте этой девушки нет ни одной ошибки, и Я говорю вам – это невозможно честным путем. Но если вы настаиваете на обратном, тогда принимайте мои условия: три ошибки в тесте остальных – это недопуск.

Ошеломленная столь необъяснимой и острой реакцией Горбовского на происходящее, комиссия молчала. Ученые растерялись, не зная, что предпринять, чтобы побороть ярость этого урагана.

Горбовский выхватил лист Матвея, пробежал глазами, нервно рассмеялся.

– Первые же три ответа неверны. Есть ли смысл проверять дальше? – сказав это, он разорвал лист надвое и бросил на пол. – Вы свободны.

Бессонов поднялся и вышел, не сказав ни слова. Никто так и не узнал, сколько надежд он возлагал на это предприятие, и как сильно он расстроился, когда оно не удалось. Та же самая участь постигла и двух оставшихся парней – конопатого и породистого. Они тоже ушли молча, понимая, что воевать с Горбовским – себе дороже. Но, в отличие от Матвея, эти двое не расстроились неудаче, а наоборот, обрадовались тому, что этот ужас, наконец, кончился.

Глядя на все это бесчинство и ожидая исхода, Марина прониклась еще большим презрением к Горбовскому, чем ранее. «Он ненавидит людей и не дает им шанса. Сам как машина, и требует того же от остальных. Вредный самовлюбленный мерзавец. И кажется, его бесит один мой вид». И в этом приступе страха, омерзения и ненависти ей в голову пришла безумная идея.

В аудитории остались только члены комиссии (председатель стоял особняком) и дрожащая нутром Марина.

– Проверка остальных студентов лишь яснее доказывает мою правоту, – сказал Горбовский. – Итак, устный опрос решит все. Я знаю, что это не по протоколу, но я не верю ей. Пропускать в лабораторию ненадежного человека я не собираюсь. Устная беседа отбросит все мои сомнения.

Комиссия стала совещаться. Заранее все склонялись к тому, чтобы согласиться с Горбовским и дать ему ошибиться – это был однозначный способ угомонить его. Марина была абсолютно уверена, что ответит на все устные вопросы – гнев Горбовского пугал ее, но одновременно придавал сил.

– Решение председателя комиссии было рассмотрено, – сказал Борис Иванович. – Комиссия постановила: провести устный опрос по желанию самого студента. В случае отказа студент не получает допуска на летнюю практику в лабораторию, в случае соглашения и успешного прохождения студент будет допущен. Итак, Марина… Леонидовна? Да. Вы соглашаетесь действовать не по правилам, чтобы получить допуск и рекомендации комиссии?

Горбовский повернулся к парте, за которой сидела Спицына. Расправив плечи, девушка кивнула.

– Отлично, – Лев Семенович скрестил руки на груди и встал в позу, почти превратившись в камень. – Тогда, если уж мы действуем не по протоколу, покиньте помещение и оставьте нас с глазу на глаз – это мое условие как председателя комиссии.

Борис Иванович попытался запротестовать, но Горбовский осадил его:

– Прошу заметить, что не кто иной, как Вы сами, назначили меня председателем. Мое слово здесь – решающее. Так что извольте выйти, господа.

Пшежень попытался успокоить Горбовского, но тот еще больше взбесился и стал греметь мебелью. Пришлось действительно выйти всем. Спицына и Горбовский остались наедине. Стоит ли описывать, что Марина впервые в жизни испытывала такой животный, первобытный страх?

Коронным движением откинув полы халата, Горбовский сел напротив девушки. Так близко они еще никогда не находились. Марине казалось, что сама Смерть смотрит ей в лицо, и терять уже нечего. В ней проснулась запуганная наглость. Проигрывать надо так, чтобы вкус победы у победителя сделался горьким. Марина решила быть дерзкой, ведь отступать, дойдя до такого, просто глупо. Она смело и открыто посмотрела в лицо Горбовского с непреодолимым желанием довести его до предела ярости, чтобы он не сдержался и ударил ее, чтобы его уволили за это к чертовой матери.

Они долго смотрели друг на друга и не произносили ни слова. Их взгляды и без того выражали весь спектр эмоций.

– Обманывать плохо, – сказал Горбовский, разлепив сухие потрескавшиеся губы. Голос его был так же сух, и глаза были сухими. Весь он казался Марине иссушенной бездушной деревяшкой, не заслуживающей ничего, кроме презрения.

– Это не вопрос по теме. Не тратьте времени зря, – развязно посоветовала Марина.

Шокированный вирусолог отстранился, облокотился о спинку стула. Он впервые настолько ненавидел человека, что у него перехватило дыхание, а в голове не возникало никаких слов для ответа. Лев Семенович даже не подозревал, что в этот же момент сидящая напротив него грубиянка буквально умирает от страха, но искусно маскирует это.

Опомнившись, Горбовский устроил Марине жесткий допрос. Что характерно, Спицына на все отвечала, ибо чем больше она боялась, тем больше вспоминала. В это время Борис Иванович и заведующий секцией микробиологии подслушивали под дверью. Пшежень ходил назад-вперед, периодически изрекая, что девчонка, в принципе, умна, и надо ее брать. Остальные сидели молча.

Наконец Горбовский пулей вылетел из аудитории. Пшежень схватил его за рукав халата и остановил, тщетно пытаясь успокоить:

– Лева, Лева, стой, остановись же, говорю тебе, приди в себя, хотя бы ради субординации. Я тебе говорю, как начальник подчиненному: хватит, прекрати этот балаган.

Горбовский молчал. Скулы шевелились на его лице, как полуживые черви, ноздри гневно раздувались.

– Ну? Говори что-нибудь?

– Я не знаю, как она это делает. Не понимаю… все верно, верно. Абсолютно правильно.

Льву Семеновичу было не по себе – с ним довольно давно не случалось настолько сильных эмоциональных потрясений.

– Так что ж, собственно, – тихо сказал Борис Иванович, словно опасаясь, что Горбовский набросится на него, – значит, допускаем?

Прошло несколько секунд молчания. Лев Семенович потер переносицу, пытаясь прийти в себя.

– Да. Пропускайте, – сказал он, признавая свое поражение в интеллектуальной борьбе с этой наглой девчонкой и поклявшись себе, что это еще не конец. Проиграно сражение, а не война.

Крамарь, хлопнув в ладоши, поспешил заявить:

– Чур – моя!

– Нет, я ее себе беру! – повысил голос Зиненко, делая решительный шаг на Крамаря.

– Пусть решает сама, – авторитетно рассудил Пшежень. – Девочка приложила немало усилий, чтобы пробиться, и чего ради? Чтобы потом ей не оставили выбора? Ручаюсь, у нее есть личные предпочтения.

– Юрек Андреевич прав. Идемте.

Все возвратились в аудиторию, Горбовский плелся последним. Он был морально истощен, но самое интересное ему только предстояло узнать. И он, и Марина уже успели прийти в себя после вспышки ярости, пронесшейся между ними, словно огненный шторм. Сейчас они не глядели друг на друга.

– Итак, Марина, э-э, Леонидовна, – начал Борис Иванович, понимая, что председатель комиссии не в состоянии сейчас подвести итоги, – комиссия решила допустить вас к практике в одной из лабораторий НИИ имени Златогорова. Ну, долой формальности, скажите же, иначе за Вас подерутся, в каком отделе вы хотите провести это лето?

Не дав Марине ответить, Зиненко и Крамарь принялись наперебой описывать преимущества генной инженерии и микробиологии, не забыв также напомнить о теплых отношениях в коллективе. Иначе и быть не могло. Выслушав их, Марина окончательно решила реализовать свою безумную идею.

– А что на счет отдела вирусологии? – спросила она, помолчав, у Юрка Андреевича, подчеркнуто не замечая Горбовского.

Пшежень растерялся. Растерялись все. Лев Семенович впервые за весь диалог поднял голову, которую держал опущенной на грудь.

– Ну, в силу сложившихся обстоятельств… – забубнил Пшежень, – небезызвестных нам всем… я не могу гарантировать хорошего отношения к Вам, как мои коллеги, и в этом буду честен… Но, говоря за себя, я буду только рад, только рад… Кхм. Если Вы хотите в будущем посвятить себя спасению человеческих жизней, то должны прийти к нам. Однако предупреждаю, этой особый риск…

В ошеломлении Лев смотрел Марине в глаза. Он уже догадался, что она выберет, и снова чувствовал себя стукнутым обухом по голове. Лев Семенович не понимал, зачем она это делает, почему она не боится его после всего, что только что было. Пшежень заметил, что они смотрят друг на друга, и каждый чего-то выжидает.

– Я выбираю секцию вирусологии.

Этого не ожидал никто, кроме Горбовского. Пшежень улыбался, держа на уме что-то забавное и никому неведомое. Комиссия безмолвствовала.

Глава 10. Вживление

«Хороший, конечно, это был выход, но уж больно плохой».

А. и Б. Стругацкие «Дело об убийстве или отель «У погибшего альпиниста»».

Горбовский подскочил на кровати, взмахнув руками. Дыхание его было прерывистым, как после безостановочного бега. Одеяло свалилось на пол, в распахнутое настежь окно светила луна. Ее свежее бледно-голубое сияние выделяло контуры спальни, под завязку забитой вязким мраком. Лев Семенович сел, собираясь с мыслями. Сознание уже вернулось в реальность, но сердцебиение не успокаивалось. Он поднялся и пошел на кухню, попить воды.

Самое странное и страшное заключалось в том, что кошмар изменился, не перестав быть кошмаром. Впервые за столько лет. От этого было еще более не по себе, чем обычно. Горбовский прокручивал сюжет в голове, пытаясь осмыслить его. Он был уверен, что это имеет большое значение. Если его сон поменялся, значит, тому должна быть причина. «Все в этом мире имеет причинно-следственную связь».

Вот он, как всегда, возникает в поле. С этого начинался каждый сон. Что было не так? То же синее небо, та же зеленая высокая трава. Не было слышно детского смеха. Не прибежал Кирилл. Лев сам отправился на поиски сына.

Тот сидел с матерью у реки. Горбовский позвал их, но жена и сын не обернулись. Нужно было спасти их, вот-вот должен был появиться вертолет. Он крикнул сильнее, ускорил шаг. Никакой реакции. Будто бы они находились в разных мирах. Мало того, сколько бы Горбовский ни шел, он не становился ближе к родным. Словно они одновременно отдалялись от него. Но две изящные спинки сидели на прежнем месте, не двигаясь.

Лев ринулся быстрее. Увеличение скорости увеличило и расстояние к цели. Будто новые пласты почвы возникали прямо из-под земли. Пространство заполнялось травой, растягиваясь, а не сокращаясь. Казалось, это длится вечность. Но послышался шум. Над горизонтом затемнело пятно, возрастая в размерах с каждой секундой. Лев закричал:

– Алена! Кирилл! Бегите! Бегите-е!

Он мчался со всех ног, он падал, он полз, поднимался и снова бежал, но не мог приблизиться к семье более чем на двадцать метров. В отличие от вертолета. Слезы катились по его щекам, зубы скрежетали. Ничего нельзя было сделать. Почему они не слышат его?

Молодая женщина и мальчик продолжали беспечно сидеть у реки до тех пор, пока стальная махина не зависла чуть в стороне от них. Горбовский упал на колени, обессилев, и закрыл мокрое лицо руками.

– Сынок… дорогая… родные мои… – шептал он на грани слышимости.

Кто-то, сидящий в кабине вертолета, в упор расстрелял двух человек, держащихся за руки, из крупнокалиберного пулемета. Очередь была длинной и пробежалась по песку, по глади реки. Горбовский прекрасно видел, как пули насквозь изрешетили тела, вырываясь из спин вместе с фонтанами крови. Инерционная сила пуль отбросила тела в воду, а Лев, рыдая, упал на бок и утонул в траве.

Тут он проснулся. Как всегда, было самое время вставать на работу. Потребовалось немало, чтобы отойти ото сна. Через час он уже был в лаборатории. Коротко пообщавшись с коллегами, он раздражился от их взбудораженности и ушел проводить диагностику хранилища. Льву Семеновичу очень не нравилась особенная воодушевленность Гордеева и Гаева, а также вопрошающие взгляды Юрка Андреевича. Причиной этого ажиотажа была Спицына и ее первый день на практике.

Наслышанные о том, как прошла комиссия, Слава и Саша жаждали увидеть ту умницу, что довела каменного Горбовского до трещины, заставив его капитулировать. Все утро они только об этом и разговаривали, будто позабыв о своих важнейших обязанностях, да еще и успели посетить другие отделы, поднять волнение там. Улей НИИ был растревожен. Крамарь и Зиненко все еще не теряли надежды переманить студентку к себе, а потому стерегли момент, когда она появится, чтобы перехватить ее и использовать случай.

– Горбовский у нас сегодня поистине лев – угрюмый, мрачный и величественный, – услышал Лев Семенович снаружи, копаясь в хранилище. Дверь была приоткрыта.

– Все из-за Спицыной. Ему нелегко пришлось. Он не хотел ее пропускать.

– Ой, как бы чего не вышло, Юрек Андреевич. Найдет коса на камень…

– Уже нашла, Слава. Девочка с характером, да еще с каким.

– И вот вопрос – кто из них коса, а кто – камень?

Горбовский слушал, потихоньку выкручивая реле на амортизаторе большой центрифуги. Понятно, что за спиной товарищи не станут говорить о нем дурно, но было интересно услышать их отношение к ситуации.

– А как она выглядит, Юрек Андреевич?

– Слава, все увидишь скоро. До девяти осталось всего ничего.

– Да не могу я больше терпеть!

– В таком случае тебе лучше заняться работой.

Послышалось недовольное ворчание.

– Все лето впереди – еще насмотришься.

«Да она из них веревки будет вить, – с отвращением подумал Горбовский. – Еще не явилась, а они уже от нее в восторге. Неужели мне одному видно, какая она на деле лживая тварь?.. И Пшежень туда же, все поглядывает на меня. Что ему нужно?»

Лев Семенович коротко глянул на запястье, откинув рукав. Уже пять минут после девяти, а возгласов ритуального поклонения снаружи еще не слышно. Это показалось ему вызывающим – опаздывать в первое же утро своей практики. Горбовский терпеть не мог непунктуальных людей, но у него и без этого было предостаточно причин невзлюбить Спицыну.

В то утро Марина вынуждена была готовить завтрак дважды, по велению Леонида Спицына, который посчитал, что каша пригорела. Из-за этого оба задержались дома, хотя могли позавтракать бутербродами. Но Спицын, по своему обыкновению, пошел на принцип. Когда отец, наконец, уехал, Марина побежала на остановку – идти пешком уже не имело смысла. Ее автобус попал в пробку на полпути к НИИ, и девушке пришлось идти оставшуюся часть пешком. Точнее сказать, не идти, а бежать, проклиная отца за капризы, из-за которых она попадет в лабораторию не вовремя, что явно произведет нехорошее первое впечатление на будущих коллег.

Все складывалось как нельзя хуже. Плюс ко всему Марина волновалась, что было вполне естественно в ее положении. Первый день. Страшнее и приятнее ничего не может быть. Сегодняшнее ее появление решит очень многое. По меньшей мере, определит отношение коллектива к ней на все лето. А что касается Горбовского… Придется стиснуть зубы покрепче и держаться за кровью и потом добытое место изо всех сил. Обязательно будут провокации и издевки, и нужно их игнорировать, чтобы не потерять полученного такой ценой. В конце концов, она могла пойти в любой другой отдел, и ее бы взяли туда с руками и ногами. Но почему она сделала этот необъяснимый выбор?..

У входа в НИИ с половины девятого патрулировали внимательные Крамарь и Зиненко. Первый был жгучим брюнетом фантастического роста, второй выделялся своей истинно славянской внешностью. Едва они завидели Марину, как набросились на нее.

– Спицына, это – Вы!

– А мы уж заждались!

– Пойдемте, пойдемте. Мы вам НИИ покажем…

Под локти ученые ввели Марину в проходную. Девушка растерялась.

– Простите, мне нужно в свою секцию… я и так… опаздываю, я опаздываю.

– Так мы Вас доставим, не волнуйтесь, – проворковал Крамарь.

– В целости и сохранности, – добавил Зиненко.

– А Вы нам за это окажете кро-ошечную, буквально мизерную услугу, – дополнил брюнет.

– Какую услугу? – не поняла Марина.

– Всего ничего – прийти к нам в гости, в наши отделы. Как-нибудь, может, не сегодня… – понимающе заговорил Зиненко.

– Но, возможно, за-автра, – подхватил Крамарь ласковым голосом.

– Мы же понимаем, как много дел будет у Вас сегодня, в первый день практики.

Они остановились, Марина тоже. Дверь в двух шагах от них вела в лабораторию вирусологии. Крамарь и Зиненко выжидающе глядели на нее, словно готовые исполнить любое ее желание. «Зачем я им понадобилась?» – спрашивала себя Марина и не понимала.

– Обязательно, как-нибудь… – сказала она и ускользнула.

– Пре-лест-на-я, – резюмировал Крамарь, глядя, как дверь за спиной девушки закрылась, и цокнул языком.

– Идемте, коллега. Работа – ждет.

– Идемте, товарищ Зиненко. И все-таки она будет у меня.

– Размечтались, Сергей Иваныч…

Спицына вошла в так называемую комнату отдыха, когда на часах уже было тринадцать минут десятого. Здесь никого не оказалось. Внутри у нее только сейчас все сжалось от страха. Марина почти не обратила внимания на то, как выглядит и чем наполнено это помещение. Ее взгляд выделял только следующую дверь, за которой, возможно, ей предстоит встретиться лицом к лицу с Горбовским, столь ненавистным, что…

Марина толкнула дверь от себя и вошла.

Взгляды четырех человек мгновенно поднялись на нее. Последовали улыбки, но не у всех. Кто-то неуверенно поднялся.

– Здравствуйте… – почти прошептала Марина.

Горбовский был здесь, и страх сковал ее.

– Почему Вы опоздали? – сухо осведомился Лев Семенович.

Марина опустила глаза в пол, не имея сейчас достаточно смелости, чтобы принять на себя этот взгляд двух черных прожекторов, обжигающий и обвиняющий.

– Прошу простить меня, форс-мажор, больше не повторится.

– Я надеюсь, иначе Вы здесь долго не протянете, Спицына.

С какой же ненавистью, с какой же неподдельной и глубокой ненавистью он произнес ее фамилию! У Марины даже челюсть свело. Она решила оставить это едкое замечание без ответа и поднять, наконец, взгляд. Первое, что она увидела, это добрая улыбка старенького усатого Юрка Андреевича.

– Мариночка, не стойте же на пороге, проходите, – сказал Пшежень. – Знакомиться будем.

Делая первый шаг к своим новым коллегам, Спицына перевела взгляд на двух мужчин, смахивающих друг на друга, словно братья. Оба они тепло улыбались ей, привстав со своих мест, с выражением некой торжественности на приятных гладко выбритых лицах. Один был чуть выше другого, вот и все отличие на первый взгляд. Но тут стало заметно, что у первого – и глаза, и волосы светлее, и губы полные, и лицо скуластое, благородное. Он понравился Марине с первого же взгляда. Второй, не такой симпатичный, смотрел на Марину почти влюбленными глазами. И только Горбовский смотрел в свой микроскоп, делая вид, что совершенно не относится к происходящему.

– Присаживайтесь, Марина, – Пшежень подвинул ей свой стул.

Двое из ларца сели на свои места, вид у них был крайне взволнованный.

– Спасибо, Юрек Андреевич, – сказала Марина и замолчала.

Присутствие Горбовского в помещении было физически ощутимо, даже если он не попадал в поле зрения. Лев молчал и даже не глядел на них, но он подавлял их всех, включал их всех в себя, он контролировал ситуацию, он один был здесь главным, и все, что происходило в лаборатории, происходило с его позволения и согласия, даже если это не устраивало его. Марине стало душно от этого ощущения. Какой же отвратительный человек. Но все же здесь у него немного другое лицо, нежели в университете. Не менее отталкивающее, но менее жестокое, что ли.

– Как Вас зовут и кто Вы такая, известно уже почти всему НИИ, – улыбаясь, заговорил Пшежень, – так что представлять Вас своим коллегам я не считаю нужным. Зато представлю Вам тех, кого Вы еще не знаете. Вот этот молодой человек – Вячеслав Гаев, вирусолог, биоинженер, – Юрек Андреевич указал на менее симпатичного, и тот учтиво кивнул в духе кавалеров девятнадцатого века, – справа его верный товарищ – Александр Гордеев, микробиолог высшей категории, а также наш биомеханик. Со Львом Семеновичем Вы, кхм, знакомы, со мною тоже… но где же Тойво?

В этот момент китаец-вирусолог буквально вывалился из двери, ведущей в виварий. Что-то с грохотом упало за его спиной.

– Легок на помине, – хохотнул Гордеев.

– Что? – спросил Тойво.

– Это наш ценный экспонат – Тойво Ли Кан, специалист из Китая, – улыбнулся Гордеев.

– Я не понять, что есть легкий на поминке, – волновался Тойво, думая, что упустил нечто очень важное, и русские снова посмеются над ним.

– На помине, а не на поминке, Тойво! Типун тебе на язык.

– Типун? – еще более удивился китаец.

– Забудь. Познакомься лучше, а то уж неприлично.

Ли Кан кивнул девушке, слегка поклонившись корпусом.

– Приятно, Марина… э…

– Просто Марина.

– Гм, так мы тоже можем звать Вас просто Марина? – осведомился Гаев.

«Да он же заигрывает с ней!» – пронеслось в голове у Горбовского.

– Марина Леонидовна, – поправила Спицына с улыбкой.

Она решила быть холодна с этими двумя, потому что кожей ощущала, что они могут начать недвусмысленно липнуть к ее особе. А это будет только мешать.

– Какая Вы строгая, Марина Леонидовна. Только наш Лев Семенович все равно построже будет, мы привыкли к ежовым рукавицам.

Марина взглянула на Горбовского, чтобы увидеть его реакцию на эту смелую реплику в его адрес, но никакой реакции не было. Ей казалось крайне странным, что вот так запросто коллеги могут говорить о Горбовском в его же присутствии, а тот на это никак не реагирует. Какие же у них здесь отношения? Она посмотрела на него и внезапно вспомнила, что он ей снился, и сон был отвратительным, как опарыши в разлагающейся плоти.

– Что ж, если позволите, я ознакомлю Вас с лабораторией, введу в курс дел и объясню обязанности, – добродушно сказал Пшежень.

– Нет, посидите еще, Марина Леонидовна! Мы ведь едва-едва узнали друг друга. Поговорим немного, а после я и сам могу устроить Вам экскурсию хоть по всему НИИ, – предложил Гордеев.

– Это совершенно ни к чему, – произнес Горбовский, поднимаясь из-за своего стола, – есть дела поважнее. Кстати, почему Вы не в спецодежде, Спицына? Уже второе нарушение за сегодня, – заметил он, обратив на Марину взгляд, колкий и меткий, как ядовитый дротик.

Марина не нашлась, что ответить, но решила без паники реагировать на замечания. Она была готова к этому, она настраивала себя на то, что Горбовский неизбежно начнет придираться по любому поводу.

– Пока в этом нет ничего страшного, Лев Семенович, – сказал Пшежень. – Дело поправимое.

Горбовский сердито смолчал. Немного погодя он достал из выдвижного ящичка стола белые перчатки и мастерски натянул их на ладони. Марина еле удержалась от вздоха. Она тут же вспомнила отца, и холодок заскользил у нее по шее. Лев Семенович поднялся и ушел в соседнее помещение. Диалог с коллективом продолжился в более теплых тонах.

– Не реагируйте на него слишком болезненно, Марина Леонидовна, – посоветовал Гордеев заговорщически. – Это пройдет. Он просто не любит посторонних.

Но Спицына и без этого совета избрала своей стратегией благоразумие и хладнокровие. Это была уже не та студентка, которая грубила Горбовскому на комиссии и разговаривала с ним развязно и грубо. Теперь она как будто проникла в недоступное ранее логово паука, и выяснилось, что не так страшен черт, как его малюет собственное воображение. Сейчас осталась только тихая ненависть, которой нельзя давать волю.

«Не любит посторонних, – подумала девушка, – да он вообще никого не любит».

– Даю голову на отсечение, что вас подкараулили и перехватили как минимум двое ученых сегодня утром, – загадочным голосом произнес Гаев.

– Абсолютно так.

– Зиненко и Крамарь?

Марина кивнула.

– Ох, бойтесь Крамаря, юная леди, – наставительно помахал пальцем Пшежень. – Вот, кого стоит опасаться молоденьким девушкам вроде Вас.

– Пусть только попробует, – вспыхнул Гордеев, – мы Вас никому не отдадим, Марина Леонидовна. Так что на счет экскурсии по НИИ? Сразу после того, как Юрек Андреевич вычитает вам ваши обязанности, разумеется. Ведь долг превыше всего.

Марина прикинула в уме и согласилась, к великой радости двоих из ларца.

Приходить сюда она должна была ежедневно, работать с девяти утра до трех дня с обедом. Работа ее заключалась во многих мелких вещах, напрямую связанных с вирусологией. В основном ей предстояло делать то, что ей скажут, покажут и объяснят. В общем, даже дурачок способен справиться, что уж говорить о Спицыной. Пока что все шло довольно неплохо, и даже Горбовский не показывался наружу с того момента, как вышел. Его отсутствие несказанно радовало глаз.

После долгой и тщательной инструкции Марине решили сначала показать всю секцию вирусологии, а потом уже вести по другим отделам. Гордеев и Гаев рассказывали вместе, не перебивая друг друга, а великолепно дополняя, как две части одного целого. Вообще у Марины было ощущение, будто она общается с одним человеком, настолько Слава и Саша были схожи в речи, в манерах, в поведении, в отношении к ней. Спицына получила халат и спецобувь, и теперь могла быть свободна в течение часа.

– Марина Леонидовна, почему Вы выбрали нашу секцию? – спросил Гордеев ни с того ни с сего, хотя до этого увлеченно рассказывал ей об устройстве электромикроскопа.

– Это опасно.

– Вот как! Любите опасности?

– Кто не рискует, тот не проходит комиссии, где председатель – Горбовский, – усмехнулся Гаев.

– А вот это – фильтр Пастера… Знаете, кто такой Пастер?

– Разумеется. Его портрет висит в первом помещении, которое я прошла. Среди прочих других.

– Да, что это я. Вы бы вряд ли попали сюда, если бы не имели понятия о том, кто такой Луи Пастер. Будьте так великодушны и простите меня.

– Не стоит того. Так что вы там говорили о конденсоре с ирисовой диафрагмой?

Гордеев и Гаев были в восторге. Их ожидания относительно девушки в полной мере оправдались. Она была умна, знала себе цену, схватывала все не лету и порой позволяла себе маленькие дерзости, которые действовали на двух коллег, как пылкие женские взгляды. Не помня о женах, они увивались вокруг Спицыной, рассказывая и показывая ей все, что только можно было рассказать и показать, вплоть до компьютерных штепселей и содержимого личных блокнотов наблюдений.

Марина почти не слушала их, одновременно вникая во все, что слышала. Ее мысли были заняты важным вопросом. Как эти люди, такие добрые, отзывчивые и приятные, могут работать в одном коллективе с такой бесчувственной сволочью, как Горбовский? Как они терпят его? Видно ведь, что между ними всеми довольно теплые отношения, но как в эту картину вписывается Лев Семенович? Как? Да, несмотря на обычную сухость и резкость, здесь он будто бы мягче голосом и плавнее движениями, но от этого он не перестает быть собой.

На самом деле Горбовскому было очень тяжело держать себя в руках. Он холодно ненавидел Марину и только и ждал случая, чтобы на ней отыграться. Пока все ее обхаживали, он проводил диагностику оборудования в хранилище образцов и скрежетал зубами, вполголоса высказывая проклятия в адрес ненавистной практикантки.

– А животных Вы любите? – спросил Гордеев, открывая перед Мариной толстую стальную дверь в виварий.

Девушка шагнула внутрь и ахнула. Десятки боксов с подопытными заполняли просторное помещение. Марина двинулась между двумя рядами, заглядывая внутрь каждой клетки, Гордеев и Гаев последовали за ней, гордые и довольные собой. Неожиданно вошел Лев Семенович. Не задерживаясь, он проследовал в дальний угол, за образцами, к подопытному № 910.

– Сюда нельзя посторонним, – разозлился он, заметив Спицыну.

– Да мы только показываем, Лев Семенович, – отмахнулся Гордеев, не особенно придавая значение недовольству Горбовского, что снова удивило Марину. – Да и какая же это посторонняя, теперь она будет здесь часто бывать.

Сдвинув брови на переносице, Лев Семенович выразительным взглядом посмотрел на троицу. Внешне он был более чем холоден, но внутри весь пылал от гнева. Эта девчонка… ее хотелось за шкирку выбросить вон, за порог, пнуть ногой, чтобы больше она никогда не смела сюда войти… Он заметил, что у него трясутся руки и дергается левая сторона лица.

– Гордеев и Гаев! – Горбовский властно повысил голос, – немедленно разойтись по рабочим местам! Хватит прохлаждаться! – он подождал, пока коллеги поймут, что сейчас его лучше послушаться, и добавил, – а Вы, Спицына, останьтесь.

У Марины сдавило в горле. Она замерла на месте, сцепив руки за спиной. Гордеев и Гаев помялись вначале, но, встретив суровый и бескомпромиссный взгляд коллеги, удалились из помещения. Горбовский остановился в метре от Марины.

– Ты хоть понимаешь, на что идешь?

– Даже лучше, чем Вы, – практикантка не упустила случая съязвить, чтобы еще больше разозлить ненавистного вирусолога.

– Даже так? – он поднял брови, скрестил руки на груди. – Думаешь, все знаешь. Ну я тебе устрою практику, м-мерзавка. Вылетишь отсюда, как пробка. Сама сбежишь.

– Посмотрим.

– Я тебя…

– Лев Семенович! – позвал со стороны входа Тойво.

Горбовский резко повернул голову, белый воротник халата откинулся набок, обнажив шею. Марине стал виден крупный выпуклый шрам в виде большой кляксы. Это было похоже на старый ожог.

– Что, Тойво?

– Вас зовет Юрек Андреевич.

– Подождет. Закрой дверь снаружи, – прорычал Горбовский.

Ли Кан, испугавшись, скрылся. Лев Семенович взглянул на Марину, как смотрят на надоедливую вещь, которую обязаны терпеть поблизости.

– Пшежень объяснил тебе твои обязанности?

– Так точно, – отчеканила Спицына.

– Забудь напрочь все, что он сказал, и слушай меня: ежедневно, без опозданий, ты появляешься здесь в девять утра. Будешь мыть полы и бегать по НИИ посыльной, ясно? Большего ты не заслуживаешь.

– Что?.. – девушка опешила.

– За нарушения будешь оставаться здесь сверхурочно. Работу я для тебя найду. С этого момента ты поступаешь в личное подчинение каждого ученого в нашем отделе, а это значит, ты должна выполнять любые поручения, которые на тебя возложат. О накоплении профессионального опыта можешь забыть, я тебя и близко к микроскопу не подпущу, – четко и ясно проговорил Горбовский, и, не дожидаясь реакции практикантки, стремительно вышел из помещения.

Полы халата развевались за ним, как шлейф. Едва он скрылся, Марина приложила ладонь к сердцу – оно выпрыгивало из груди.

Глава 11. Две новости

«Жизнь дает человеку три радости. Друга, любовь, работу. Каждая из этих радостей уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!»

Братья Стругацкие – «Стажеры»

Как бы Марине ни было противно, а фигура Горбовского в ее восприятии подвергалась все более тщательному анализу, причем неосознанному. Девушка не могла управлять этим процессом – он происходил сам по себе. Избежать его было невозможно, так как юная практикантка отныне должна была видеться с предметом ее подсознательного интереса каждый день.

С чувством тяжести на душе Спицына отслеживала градацию личного видения Горбовского, и эта градация, к ее сожалению, шла на повышение. Сначала девушка видела его лицо как мутное пятно, фигуру – как негнущуюся деревяшку. Затем, помнится, стала различать черты лица Льва Семеновича, цвет глаз, выражение во взгляде. А сейчас наступила стадия, когда Марина видела все, вплоть до ресниц, морщин и родинок. С Горбовского как будто слой за слоем смывался мутный налет, и каждый раз этот человек становился для Марины более ясным, более четким, более отличным от всех других. Она как будто разглядывала Горбовского в микроскоп.

После тяжелого разговора в виварии Марине было, мягко говоря, не по себе. Она весь оставшийся день ничего не ела, хотя и ощущала смутные позывы голода, и почти ничего не пила, хотя во рту все пересохло. Ее дух, такой амбициозный и пробивной, как будто бы отстранился на время от тела, оставив оболочку инертной и апатичной.

Гордеев и Гаев, потерпев неудачи при попытке выяснить, что случилось между Горбовским и Мариной, когда они остались наедине, решили развлечь погрустневшую девушку и устроили ей экскурсию по НИИ, чтобы похвастать ею перед коллегами. Не без гордости они повели Спицыну по смежным секциям, где все давно мечтали посмотреть на нее.

Несмотря на ажиотаж, вызванный ее появлением, Марина не ощущала почти никакой радости. Да, несомненно, она была в восторге от места, где ей предстоит работать, от людей, с которыми ей предстоит работать, и все здесь ей очень нравилось, и она ни о чем не жалела, но… в каждой бочке меда есть своя ложка дегтя. Среди множества хороших, умных, объективных людей, с которыми она познакомилась в тот день, ей предстояло терпеть одного-единственного самодура. А вместо того, чтобы набираться опыта на будущее и приобщаться к вирусологии, Марина должна будет протирать полы и курьером носиться по зданию. Бесподобная перспектива карьерного роста. Именно об этом она мечтала!

Так или иначе, а думать о Горбовском во время посещения других секций было бы грехом. Там было слишком интересно, чтобы позволять себе расстраиваться из-за вражды с кем-то. Марине показали множество интересных вещей, начиная новейшими бинокулярными микроскопами и ультрацентрифугами типа УЦП-65 и заканчивая шипастыми ящерицами с вживленными генами кактуса.

Девушка еще никогда не попадала в такое теплое общество, где каждый человек полон доброжелательности к другому, особенно к новичку. Ученые стремились показать и рассказать ей как можно больше, как будто видели ее первый и последний раз, но обязаны были передать ей все свои знания. Марину буквально разрывали на части, утаскивая в разные стороны, увлеченно объясняя суть своей новой статьи, проекта, научной работы. Все кружились вокруг нее, оживленные и возбужденные. Крамарь и Зиненко так распускали хвосты перед девушкой, что многие стали посмеиваться над ними. И, тем не менее, это была добрая усмешка. Ощущалась между этими людьми особенная аура, основанная на одинаковых интересах и одинаково сильной страсти к своей работе. Эта аура возвышалась над всем НИИ подобно полусфере и куполом накрывала здание. Марина была внутри, под куполом, и могла только восхищаться тем, как здесь все утроено и какие отношения здесь царят.

И чем больше Спицына тонула в бочке этого сладкого меда, тем горше становилась ложка дегтя, которую ей предстоит съедать ежедневно. После экскурсии она возвращалась в лабораторию не без дрожи в коленях. Пшежень ласково осведомился, как все прошло, а Гордеев с Гаевым пустились в пересказ, приукрашивая действия Крамаря и недвусмысленно намекая, что Марина Леонидовна уже завоевала чье-то сердце. К счастью, Горбовского в лаборатории не оказалось. Тойво тоже не было.

До трех часов Марина и Лев Семенович так и не пересекались больше, будто находились не в соседних помещениях, а в разных зданиях. Гордеев тайком позволял практикантке пользоваться микроскопом, вчетвером они обсуждали неоднозначные вопросы вирусологии и микробиологии в целом, вместе обедали. Время от времени появлялся Тойво, отпускал какие-то очень смешные и очень глупые фразы и снова пропадал. Горбовского не было, но Марина все поглядывала на дверь, морально настраиваясь на его внезапное появление, на встречу с его ожесточенным взглядом.

Спицыной не хотелось уходить. Ее все держало здесь: искренний интерес к науке, дружеские беседы, адекватные коллеги, нежелание видеть отца… Она задержалась на десять минут, желая послушать, как Гордеев и Гаев спорят о природе возникновения и проблемах классификации вирусов. Их споры не могли не доставлять удовольствия. Во-первых, и тот, и другой являлись людьми образованными и, мало того, крайне умными. Ведь все мы знаем, что образование – еще не признак природного ума. Во-вторых, оба имели большой опыт за плечами. В-третьих, это было похоже на то, как если бы человек спорил сам с собой и никак не мог переспорить. Слушая их очередную словесную баталию, завязавшуюся буквально на пустом месте, Марина никак не могла принять конкретно чью-то сторону. Казалось, они оба одинаково правы. Но после трех в лабораторию вошел Горбовский, с очень усталым лицом, немного ошалевшим взглядом и опущенными плечами. Поначалу он не заметил Марину, так как был задумчив и ни на кого не смотрел. Но буквально минуту спустя, сев за свой стол и раскрыв блокнот записей, он вдруг вскинул голову.

– Вы что здесь делаете? – моментально вспылил Лев Семенович, и Гордеев с Гаевым тут же смолкли, позабыв о споре. – Ваше время истекло, удалите себя из помещения, будьте так любезны.

– Лев Семенович, ну нельзя же так… – покашлял Юрек Андреевич.

– Это меня не волнует, – более спокойно ответил Горбовский, обратив голову к Пшежню, и посмотрел на запястье. – Пятнадцать минут, как ее не должно быть здесь. Я хочу спокойно поработать.

– Чем Марина Леонидовна мешает тебе, Лев?

Горбовский поморщился. Марина поняла, что самое время действительно уйти.

– Ладно, извините меня, – сказала она, привставая. – Я опоздала на чуть-чуть, я и задержалась на чуть-чуть. Уже ухожу, – Марина старалась придать своему голосу спокойствие и уравновешенность, но он дрожал от обиды.

– Я провожу Вас, Марина Леонидовна, – вызвался Гордеев.

Когда они вышли из секции и отправились на первый этаж, чтобы сдать спецодежду и обувь и расписаться на вахте, он заговорил:

– Не стоит принимать его агрессию близко к сердцу, Марина Леонидовна. Уверяю Вас, не стоит. Я же вижу – на Вас лица нет.

– Александр Данилович, я… просто не понимаю, чем заслужила. Все так прекрасно, кроме…

– Не в Вас тут дело, поверьте мне, – особенно печальным тоном произнес Гордеев.

Марина тут же поняла – он знает. Он и, возможно, Гаев тоже, они в курсе, почему Горбовский такой. Но не скажут. По крайней мере, так скоро. Да, она произвела на них впечатление, но они знают ее несколько часов, а Горбовский – их товарищ, коллега, они давно знакомы.

– Хотелось бы мне знать, в чем, – вздохнула Марина, понимая, что не получит прямого ответа, но, может быт, Гордеев даст ей наводку, пищу для размышления.

Они шли рядом, специально замедляя шаг. Одному хотелось высказаться, другой – послушать. Гордеев смотрел в пол и думал. Спицына ждала.

– Он хороший человек, – вымолвил, наконец, ученый, с таким удивленным видом, будто его насильно вырвали из беседы с самим собой. – Хороший, – повторил он, – и очень умный. Не расстраивайтесь, первый блин комом. Завтра будет не так тяжело.

– Надеюсь на это. До завтра, Александр Данилович.

– До завтра. Не опаздывайте, не давайте ему повода, – предупредил Гордеев и пошел обратно.

Марина сдала халат и обувь на вахту, расписалась в журнале. Пока у нее не было собственного шкафчика, но обещали, что скоро выделят. Скоро в России – понятие растяжимое, да и мелочи все это. Однако, как Гордеев задумался, опечалился. Переживает, видимо, что Лев Семенович ее не принимает. И вряд ли примет. Марина решила, что позже, когда между ней и Гордеевым установятся более доверительные отношения, обязательно все у него выведает. Все возможное. Вероятно, имеется нечто, должное объяснять поведение Горбовского. Но, черт возьми! Что бы с ним ни случилось, это его не оправдывает! Ведь люди вокруг него не виноваты! Почему они должны страдать?

По пути домой Марина позвонила тете. Та еще не знала, что ее племянница удачно прошла комиссию. Она находилась в счастливом неведении до сих пор, потому что Марина не хотела раньше времени радовать ее. Мы все изначально стремимся первым делом крепко встать на ноги, а потом оповещать близких о своих успехах.

Разговор с тетей быстро перетек из бурных оваций в очередное обсуждение Горбовского. Как все дороги ведут в Рим, так и все пути беседы о личных делах Спицыной рано или поздно стекаются в одно русло – это русло ведет непосредственно к фигуре Льва Семеновича. После десяти минут, в течение которых досконально описывалась комиссия и первый день в лаборатории, а также упоминались такие яркие фигуры как Гордеев и Крамарь, поток речи наполнился пресловутой фамилией, произносимой с презрением и неприкрытой ненавистью. «Горбовский», – произносила Марина так, как будто ее заставляли жевать жидкую грязь и запивать рыбьим жиром.

– Знаешь, девочка моя, а не слишком ли много ты думаешь о человеке, которого так не любишь? – намекнула тетя.

– Что ты имеешь в виду? – возмутилась Марина в сердцах. – Как я могу промолчать о том, как эта сволочь издевается надо мной?

– Конечно, не можешь, не злись, моя хорошая. Все дело в том, что ты говоришь о нем действительно больше, чем оно того требует. Проследи за собой, сколько раз в минуту ты произносишь его фамилию. Все, о чем ты рассказываешь, рано или поздно приходит к нему.

Марина испугалась, что замечание тети может оказаться правдой. Это было бы отвратительной правдой для нее. Ей не хотелось принимать это.

– Я думаю, ты ошибаешься, – спокойным и убедительным голосом сказала Спицына. – Разумеется, я не могу не употреблять его фамилию часто, особенно на фоне событий первого дня в НИИ. Это логически объяснимо – ведь все, что теперь будет со мной происходить ежедневно, напрямую связано с ним и его волей. Он – мой враг. Так что привыкай, я буду говорить о нем. Уверена, что он даст повод.

– Ладно, дорогая, я признаю, что не права. Расскажи мне, как он выглядит?

Задавая этот вопрос, тетя лукавила. Она заподозрила нечто, о чем еще никто не догадывался, и хотела проверить свою гипотезу. Попросив племянницу описать Горбовского, она была почти уверена, что сейчас получит детальное описание внешности человека, на которого, по идее, Марине должно быть противно смотреть. Спицына не заподозрила подвоха.

– Он, наверное, на голову выше меня, – начала она, и образ Горбовского, так приевшийся глазам, моментально возник в памяти во всех подробностях. – Неплотного телосложения. Темный шатен, седые виски, короткая стрижка. Идеально прямой нос, губ почти нет, страшные неприятные глаза… сине-серые. Много морщин и глубокие тени вокруг них. Длинные темные брови. Бледное и озлобленное лицо. От его взгляда болит голова. И еще есть кое-что, я только сегодня заметила. Шрам от ожога на шее. И мне почему-то очень интересно, как он там появился…

Если бы Марина могла сейчас видеть свою тетю, она бы увидела, как та улыбается со светящимися глазами, и чем дольше Марина описывает Горбовского, тем шире становится ее улыбка и тем тверже становится ее уверенность в собственной правоте.

– Послушай меня, Мариша. Сложные люди будут попадаться всю жизнь, но они не должны менять путь, по которому ты идешь. Надо быть стойкой. Препятствия существуют для того, чтобы их преодолевать.

– Я это понимаю. И все же тебе не понять в полной мере, что это такое – находиться рядом с ним в одном помещении.

– Не жалуйся, ты сама выбрала эту секцию.

– Я поступала ему назло.

– Зная, чем тебе это обернется.

– Зная, но…

– А теперь никаких «но». Теперь терпи. Я уверяю тебя, все еще изменится. Станет легче, надо только подождать.

– Откуда такая уверенность?

– Я просто это знаю. У меня, скажем так, опыт есть. Вот увидишь. Не провоцируй его, и он к тебе привыкнет.

– Да ты его оправдываешь, или мне кажется?

– Не совсем. Просто… Марина, ты же взрослая девочка. Просто так человек не становится сволочью. Ты ведь понимаешь это. Такие люди обычно очень несчастны и одиноки.

– Что бы там ни было, а это его не оправдывает! – высказала Спицына чуть более чувствительно, чем следовало.

– Откуда тебе знать, что там было. Нельзя ничего утверждать наверняка, не имея достаточно фактов, – веско заявила тетя.

– Знаешь, что! – рассердилась Спицына, недоумевая, почему единственный человек, который ее всегда поддерживал, теперь не на ее стороне, как всегда было ранее. – Не думала я, что буду слышать подобное от тебя.

Было крайне неясно, почему тетя пытается навести племянницу на мысль о том, что Горбовский, возможно, не так плох, как кажется. Испытывая крайнее раздражение, Спицына быстро распрощалась с тетей и положила трубку.

В это же время, буквально сразу после того, как Марина ушла, в НИИ стали известны новости из Москвы, по поводу которых все собрались в большом зале на первом этаже, взволнованные и возмущенные одновременно. Во-первых, Московский центр микробиологии изобрел вакцину против «Lyssavirus-24-01», новейшего штамма вируса бешенства, с которым работал Горбовский. Узнав об этом, Лев Семенович сохранил спокойствие, пожал плечами и сказал, что очень рад, несмотря на то, что сам находился на пороге открытия. Он действительно был близок к разработке антивируса, близок как никогда: еще день-два – и право на патент было у него в кармане. Но Лев не успел совсем немного, и лавры первенства принадлежали теперь некоему Фадею Александровичу Стропило, доктору наук, который, вероятно, вел разработку вакцины параллельно с Горбовским, но более преуспел.

Льва Семеновича сочувственно похлопывали по плечу, искренне сожалея, что так вышло. Все понимали, сколько это значит для ученого такого уровня и квалификации. Ситуация к тому же осложнялась тем, что Московский центр и НИИ имени Златогорова были извечными соперниками в научной деятельности. Теперь НИИ проигрывал Москве, и виноватым в этой неудаче неофициально был Лев Семенович.

Вторая новость заставила всех забыть о первой. Зараза в Мозамбике разрасталась. Северный район государства уже оцепили военные кордоны, вводили карантин. Неизвестный вирус убивал людей за двое суток. Известно было, что болезнь выглядела как обыкновенный грипп, но люди умирали, задыхаясь от образования жидкости в легких. Это происходило стремительно, еще ни одного человека не удалось спасти. Местные ученые уже приступили к разработке вакцины, но успехов пока не наблюдалось, даже мельчайших. Вирус распространялся с огромной скоростью – через воздух, воду, пищу. Он был крайне живуч, особенно в жарком климате Мозамбика. Предполагали, что зараза проникла на материк из Мадагаскара. Обещали держать в курсе всех событий и делать все возможное, чтобы пресечь скорость распространения эпидемии.

– Пока это все, что известно, – закончил Евгений Викторович, один из самых авторитетных ученых в НИИ.

Зал заволновался: шепоток и вдохи, переглядывание блестящих очков, платки протирают вспотевшие высокие лбы. Начали выкрикивать вопросы, сразу все, вразнобой. Иногда ученые были словно дети.

– И прошу вас, не шумите. Что? Да, сначала Международный центр оповестил Москву, Питер и Владивосток. Москва оповестила нас и сейчас связывается со всеми крупными НИИ микробиологии по стране. Естественно, Борис Иванович, дело серьезное, все должны быть в курсе.

Посыпались восклицания из толпы:

– Точно ли это вирус? Может быть, очередная чумная палочка? Все-таки Африка, товарищи…

– А каковы симптомы?

– Они рассчитали коэффициент скорости распространения?

– Вот именно! Надо знать, какова будет территория заражения через неделю, через месяц!

– Нам нужно больше данных!

– Да! Как они могут молчать об этом?!

Возгласы смешались, их стало слишком много, и утонули в поднявшемся гомоне, ведь каждый хотел высказаться. Встал Горбовский, повернулся к залу лицом.

– Коллеги, тише. Вам же ясно сказали – это все, что известно на данное время. Паниковать еще рано. Сохраняйте разум в трезвом состоянии. Мы – как раз те люди, на которых все полагаются в таких ситуациях. И мы должны выказывать абсолютное хладнокровие. Потому что если даже мы начнем волноваться и паниковать, что останется простым гражданам?

Его доводы были как всегда убедительны и подействовали успокаивающе.

– Спасибо, Лев Семенович. Что бы мы без Вас делали? Так вот, я говорю, что ситуацию держат под контролем, к тому же юг Африки, товарищи, слава богу, не в пятидесяти километрах от России. Будем на связи, и в нужное время предпримем меры. Пока что, я считаю, рано оповещать население нашей страны об опасности, которая, я полагаю, не доберется до нас.

– Напрасно Вы так полагаете, – сказал Горбовский. – Нельзя недооценивать врага. Лучше его переоценить и остаться в выигрыше.

– Вы предлагаете в ближайшее время оповестить население с помощью СМИ? Вы представляете, что начнется в стране?

– Не сейчас, – Горбовский предупредительно поднял ладонь, – а когда вирус выйдет за пределы Мозамбика.

– «Когда» или «если»? – уточнил Евгений Викторович.

– «Когда», – подтвердил Лев Семенович. – У меня нет твердых оснований доверять африканским властям. Они никогда не отличались ответственностью в сфере таких вопросов. Сколько раз за последние пятьдесят лет Африка становилась очагом какой-нибудь инфекции? И сколько раз им удавалось сдержать эту инфекцию в пределах своего государства? Кто не в курсе, пусть идет и полистает архивы. Статистика говорит сама за себя. Ответственность – на нас. Нужно быть наготове. И уж если такое случилось, население имеет право знать в первую очередь.

Многие слушали речь Горбовского, ощущая прилив сил и воодушевления. «Все-таки он настоящий лев, лидер от природы, способный вести за собой людей», – думали ученые каждый сам про себя. Лев Семенович всегда был столь умен и рассудителен, что к его авторитету не могли не прислушиваться. Когда начинался переполох, он один оставался спокойным, потому что как никто другой осознавал бремя, лежащее на его плечах. И он держал его, как атланты держали небо. Стиснув зубы. Понимая, что остальные слишком слабы для этого.

Когда дело касалось серьезных вещей, кандидатура Горбовского была одной из самых надежных во всем НИИ. Это был прекрасный человек, несмотря на некоторые склонности характера, приобретенные в течение жизни. Его побаивались, но уважали. С ним всегда считались и боялись спорить, потому что в девяноста процентах случаев Лев Семенович оказывался прав. И как можно было не закрывать глаза на его суровый, своевольный нрав, на его строгость к окружающим, на его жестокость и нежелание прислушиваться к чужому мнению, когда это был один из самых умных, серьезных и ответственных людей, которых его коллегам доводилось знать? Как можно было не ценить Горбовского за то, что в любом деле он отдает себя на сто процентов, всегда готов быть первопроходцем в новом роде деятельности, несмотря на то, что не знает уступок, поблажек и снисходительности, никогда никого не хвалит, замкнут, скрытен и глубоко убежден в своей правоте?

В НИИ Горбовского все же любили. Тихо, негласно, в глубине души. Об этом не разговаривали и не кричали, все выражалось в поступках и отношении коллег. Внеплановое совещание закончилось через час. Ученые разошлись по своим секциям, и у каждого в голове звучали последние слова Горбовского: «Ответственность – на нас. Нужно быть наготове». Принимая их на личный счет, люди наполнялись воинственным духом борьбы, который поможет им, если дело примет серьезный оборот.

Вирусологи временно забыли о Спицыной. Теперь и без этого было, что обсудить. Пшежень, планировавший провести с Горбовским беседу относительно практикантки, решил отложить разговор на потом. В свете свежих новостей было бы совершенно неуместно упрашивать Льва смягчиться к девушке.

– Как вы думаете, – сказал Гаев, – Марине стоит говорить об этом?

– Ни в коем случае. Она здесь чужой человек, – строго-настрого запретил Горбовский.

Больше до самого вечера никто не обмолвился и словом о Спицыной, хотя никто о ней не забывал, включая самого Горбовского. Он работал до самой ночи, и между делом ему вспоминалось то жгучее желание, посетившее его сегодня, когда он остался с Мариной наедине. Желание… ударить ее по лицу. Схватить за шкирку и выбросить за порог лаборатории. Лев Семенович и сам понимал, что в присутствии практикантки плохо себя контролирует, и как вспыльчивый человек подумывал о том, как бы устроить так, чтобы как можно реже видеть ее в рабочее время.

Ближе к ночи волнение поутихло. Каждый занимался своим делом, молча и задумчиво. Горбовского даже посетило нечто вроде хорошего настроения – его новый подопытный выказывал признаки выздоровления. Вакцина, разработанная им на основе образцов крови девятьсот девятого, активно боролась с вирусом бешенства, только в этом уже не было никакого достижения и успеха. Стропило, будь он неладен, каким-то образом опередил Льва Семеновича. По всем расчетам девятьсот десятый должен был полностью излечиться в течение пары суток, и такое совпадение наводило на не слишком приятные догадки.

Горбовский, как человек подозрительный и привыкший учитывать любой вариант развития событий, решил в ближайшее же время поговорить с Юрком Андреевичем по этому поводу. Не может быть так, чтобы двое ученых из разных городов, работая параллельно над разработкой одной и той же вакцины, достигли успеха почти в одно и то же время, при этом не связываясь и не делясь опытом друг с другом. А в совпадения Горбовский не верил.

Глава 12. Подозрения

«Делам надо поклоняться, а не статуям. А может быть, даже и делам поклоняться не надо. Потому что каждый делает, что в его силах. Один – революцию, другой – свистульку. У меня, может, сил только на одну свистульку и хватает, так что же я – говно теперь?…»

Братья Стругацкие «Град обреченный»

Горбовский распахнул глаза.

Сжатое спазмом горло. Паническая атака. Белый потолок.

Вновь злополучный, треклятый потолок, чтоб ему обрушиться! Это уже напоминало какой-то день сурка. Еженощно видеть одинаковый сон, ежедневно одинаково просыпаться и с первой же секунды пребывания в реальности ненавидеть этот мир за его несправедливость.

Чистить зубы, нависнув над раковиной и угрюмо глядя на себя в зеркало, и вспоминать, как Алена не давала к себе притронуться, то и дело задавая один и тот же вопрос: «Как ее имя? Скажи, как ее зовут?»

Вспоминать, как не понимал, что ей нужно, хотел только обнять, предупредить об опасности, спасти, но не мог.

Одинаково паршиво видеть во сне близких, которых у тебя отнимают и которые сами от тебя уходят. Прошли те времена, когда Лев мог быть счастлив во сне хотя бы поначалу. Теперь он не держал сына на руках – сын убегал от него и прятался за матерью, как от чужого человека. А сама жена не привлекала его к себе, как ранее, ласково называя «Лева», а с ненавистью глядела на него, отталкивала, как последнего негодяя, и все кричала:

– Как ее зовут?!

Не было уже ни вертолета, ни речки, ни страшной смерти родных. Все изменилось и застыло на месте, превратилось в вечную статику, сводя Горбовского с ума. Вспоминать и мучиться. Срывать злость на других. И так день за днем.

В то утро, последнее утро рабочей недели, Лев Семенович, входя в НИИ, стал свидетелем того, как Матвей Бессонов пристает к Спицыной, не позволяя ей войти внутрь. Видимо, он специально подкараулил девушку здесь. Практикантка отбивалась и вырывалась, невнятно вскрикивая. Горбовского зрелище позабавило. Он прошел мимо этой неравной борьбы нарочито замедленным шагом, словно ничего не замечал.

«Поделом ей, – думал Лев Семенович, заметив ужас в глазах Спицыной. Ужас оттого, что он не помог ей. – Раз она такая пробивная и самостоятельная, пусть сама решает свои проблемы».

Марина была шокирована. Она и так была не слишком хорошего мнения о Горбовском, но не настолько. Неужели он ненавидит ее так, чтобы не заступиться даже в такой ситуации? Неужели вообще все человеческое ему чуждо? Она была слишком горда, чтобы окликнуть его. Ей не нужна была помощь такого негодяя.

Матвей, потерявший голову от безответной страсти, бессовестно тискал Марину, грубо и больно прижимал к себе, горячо и сухо нашептывая что-то ей на ухо. Спицына пыталась избавиться от него всеми правдами и неправдами, но парень будто с ума сошел от отчаяния, обезумел от неразделённой любви. Он уговаривал ее вернуться, начать все с чистого листа, попробовать с самого начала, без ссор, без недопонимания, без ревности с его стороны. Он уверял ее, что все будет иначе, и он изменится, он больше не допустит того, что было, будет любить и оберегать ее, станет ей поддержкой и опорой. Он почти рыдал, выкрикивая, что без нее ему не нужна жизнь, что мир изменился с их расставанием, и больше он не выдержит всего этого.

Марина ни за что не хотела возвращаться к Матвею. Их отношения были чудовищной ошибкой, которую допустила именно она. Эта ошибка до сих пор влекла свои последствия. Девушка не знала, лжет ли Матвей или говорит правду. Преследует ли он корыстные цели, стремясь утолить уязвленное мужское самолюбие, или действительно все еще испытывает к ней что-то? Самое привлекательное поначалу и самое отвратительное сейчас, что было в этом человеке, – это его настойчивость, переходящая всякие разумные границы. Своей настырностью и упорством Бессонов однажды покорил Марину, но со временем эти качества стали лишь отталкивать ее. Настырность стала откровенной наглостью, а упорство превратилось в тупое упрямство. Хуже всего, что теперь от Матвея невозможно было отделаться.

Однако на этот раз девушке повезло. Не позавтракавший дома с утра из институтской столовой в здание НИИ шел Крамарь. Заметив неладное, он кинулся бегом и в два счет отогнал Матвея от Марины. Бессонов отступил – глаза его горели, как у маньяка, но разумом он трезво понимал, что бросаться в драку пока что не стоит. Поэтому он просто ушел. Он проиграл сражение, но не войну. Он обязательно вернется и победит. Несмотря на то, что опасности больше не было, Крамарь настоял, что проводит Марину до самой двери ее отдела. Наспех смахнув слезы с ресниц, Спицына была не в силах ему отказать.

– Да что же это такое! – истово возмущался Крамарь по пути. – Средь бела дня! Утра! И неужели никто! Ни одна сволочь не помогла бы Вам! Если бы я не проходил мимо! Кто этот гад?!

– Мой однокурсник.

– И что ему было нужно от Вас? Черт возьми, как чешутся кулаки! – бушевал Сергей Иванович.

– Мы расстались, и он уверяет, что все еще любит меня, – Марина, расслабившись от пережитого страха, позволяла себе рассказывать слишком многое. Обычно она придерживалась правила: чем меньше люди знают о тебе, тем лучше тебе живется.

– Любит! – возмутился Крамарь. – Тоже мне. Разве в этом любовь выражается?

Вопрос повис в воздухе, Марина не стала отвечать. Крамарь отчего-то смутился и решил, что впредь лучше не будет ничего говорить, пока тщательно не обдумает. Молча они подошли к отделу вирусологии, где им предстояло расстаться. Оба остановились, обратились друг к другу, два взгляда с опаской встретились. Крамарь нервничал и кусал губу, а Марина хотела поблагодарить его за помощь, но не могла разлепить губы. Странное волнение овладело ей. С несвойственной ей кокетливостью она часто заморгала и смущенно отвела глаза.

– Марина, – Крамарь взял ее за плечи, голос его был спокойный и отрезвляющий. Девушка вновь подняла глаза, так как Крамарь был чуть ли не на две головы выше. – Необходимо, чтобы кто-то Вас встречал, если так и дальше продолжится.

– Сергей Иванович, спасибо Вам большое, – невпопад ответила она, с трудом сдерживая волнение. – Если бы не Вы…

– Марина, Вы слышали, что я сказал? – Крамарь легонько встряхнул ее за плечи. – Он ведь придет снова, не так ли? Он и по вечерам может Вас караулить.

– Может, – кисло согласилась Спицына.

Больше всего ее расстраивало то, что она сама не может решить эту проблему. Крамарь понял, что она пока не в состоянии всерьез говорить о личной безопасности. Он решил ненадолго отложить этот разговор.

– Мне пора, Сергей Иванович, – Спицына аккуратно сняла с себя мужские руки и виновато посмотрела Крамарю в глаза. – Извините.

– Марина Леонидовна, давайте Вы зайдете ко мне в обед, идет? Тогда и поговорим об этом. Я не оставлю этот вопрос нерешенным, – сухо сказал Крамарь, сложил руки по швам и ушел, недовольный чем-то.

Марина запустила руки в волосы, размяла кожу лица, похлопала себя по щекам, глубоко вдохнула и выдохнула. Если не считать плакатов с портретами известных вирусологов, в комнате отдыха находились Гордеев и Пшежень. Оба вносили информацию из журналов в память компьютера, негромко и привычно переругиваясь.

– Здравствуйте, – голос Спицыной предательски дрогнул. Она поспешила заняться чем-нибудь, чтобы им не было видно ее лица, и принялась тщательно надевать халат.

Ученые вскинули голову, с подозрением переглянулись.

– Что-то случилось, Марин? – спросил Гордеев беспокойно.

Прошла уже неделя, как Спицына работала вместе с ними, и многие официальности опустились. Плюс к этому все, кроме Горбовского, научились отличать по внешнему виду и голосу девушки, когда что-то ее огорчает или идет не так.

Марина молчала, остервенело застегивая пуговицу, норовившую оторваться от халата. Она не хотела показаться им слабой, особенно – Юрку Андреевичу. Было бы обидно потерять приобретенное уважение и симпатию, разрыдавшись прямо сейчас.

– Мариша, у тебя все в порядке? – осведомился Пшежень, приспустив очки на носу.

– Да, просто… с отцом немного повздорили, – солгала Марина и вымученно улыбнулась, – бывает, это не в первый раз.

Ей поверили. Гордеев заверил ее, что все устаканится, что ругаться с родителями даже необходимо для нормальных отношений, а Юрек Андреевич предоставил ей список дел, которыми ей сегодня нужно заняться, убедив в том, что лучшего отвлечения от неприятностей, чем работа, не существует. Пока Марина перечитывала список, чтобы задать вопросы, если таковые образуются, в помещение вошел Горбовский. Обменявшись с Мариной недобрым взглядом, он с молодцеватой легкостью взял тяжелую стопку документов и ушел в лабораторию. Этот невербальный обмен «любезностями» остался незаметен для Пшежня и Гордеева.

Список дел на сегодня как всегда был маленький, состоял он не более чем из пяти пунктов. Пшежень не позволял себе перегружать Марину работой, понимая, что Горбовский-то ее точно щадить не станет, если ему вдруг вздумается поиздеваться над девушкой. А такое желание возникало у него довольно часто за эту неделю, причем его поручения были настолько же сложны, насколько и бессмысленны. Чаще всего Лев Семенович просто отправлял Марину куда-нибудь подальше, с глаз долой, чтобы не видеть ее и лишний раз не злиться. Спицына безропотно подчинялась. Такие задания позволяли ей побывать в чужих отделах и поближе познакомиться со многими интересными учеными, а также с их не менее интересными исследованиями.

Исполнительность и серьезность, с которой Спицына относилась к работе в лаборатории, очаровали Пшежня сразу же. Он полюбил Марину, как внучку, и часто заводил разговор с Горбовским о том, что девочка не так и плоха, что он должен перестать придираться к ней. Лев только отмахивался, а порой начинал злиться, но объяснять свое поведение не собирался, менять его – тоже. Не только Юрек Андреевич, но и все остальные вирусологи в течение недели не раз замечали, как поглядывают друг на друга Горбовский и Спицына. Их взаимная неприязнь все не ослабевала, и на это обратил внимание даже Тойво, как всегда выдав неподходящую к ситуации пословицу: «Муж и жена – одна сатана», причем значения слова «сатана» Ли Кан, как выяснилось, не знал.

– Есть вопросы, Мариша?

– Пока что нет, Юрек Андреевич. Разрешите приступить к исполнению?

Гордеев улыбнулся, но промолчал. Его безумно забавляли эти военные выражения, слетавшие с уст юной и хорошенькой девушки.

– Разрешаю, боец. Но прежде позови мне сюда Горбовского.

– Есть.

У Марины немного похолодело внутри. Еще ни разу за эту неделю она первой не обращалась к своему мучителю и непосредственному начальнику. Она вышла в лабораторию, но Горбовского там не оказалось, только Тойво и Гаев сосредоточенно работали с образцами. Их просторные столы были завалены ретортами, бюретками, мензурками, перегонными кубами, штативами с пробирками и кватчиками, бумажными фильтрами и прочим необходимым оборудованием. В целом рабочие места вирусологов находились в состоянии хаоса и нагромождения, как и полагается рабочим местам ученых, любящих свою работу больше, чем порядок и системность.

– Доброе утро. А где Лев Семенович?

Гаев поднял на нее удивленный взгляд.

– Приветствую. А зачем он тебе?

– Не мне, Юрек Андреевич попросил.

По идее, Горбовский мог находиться только в трех местах: склад, хранилище или виварий. Марине было позволено заходить только в одно из этих помещений – на склад. Чаще всего ее туда и загоняли: проверить или принести что-нибудь.

– Он в «зверинце», – сказал Гаев и тут же забыл о существовании Марины, заглянув в окуляр электрического микроскопа:

– Тойво! Скорее! Ты только взгляни!

Спицына только сейчас поняла, как ей не хочется видеться с Горбовским. Нет, еще не было дня, чтобы это чувство покинуло ее, но сегодня оно было особенно острым из-за происшествия с Матвеем. Ей предстоит посмотреть в глаза человеку, который оставил ее на произвол случая, хотя мог помочь, и эта помощь ничего бы ему не стоила. Он целенаправленно поступил так гадко, так не по-мужски!.. Размышляя об этом, Марина замерла на пороге вивария, но сжала кулаки и вошла внутрь.

Горбовского видно не было, но практикантка приблизительно знала, в какой части помещения находится бокс с подопытным Льва Семеновича, а значит, и он сам. Очень тихо ступая по мягкой обивке пола, Спицына направилась в северо-западное крыло. Она шла медленно, намеренно оттягивая такую неприятную для нее встречу и разглядывая здоровых и инфицированных животных в удобных современных клетках. Они были оснащены цифровой системой регулировки среды и состояния подопытного, ультразвуковыми и инфракрасными сканерами, датчиками движения и температуры, а также многими устройствами, новизну и функцию которых Марине тщетно пытался объяснить Гордеев, разбирающийся в электронике не хуже, чем в вирусологии.

Спустя минуту Марина услышала странный, незнакомый голос, напевающий что-то очень тихо и вкрадчиво. Она замерла и прислушалась. Слов было не разобрать – шумела система вентиляции и регуляции температуры в самом виварии. Она пошла дальше, миновала очередной ряд боксов, вышла на перекресток и обнаружила у дальней клетки широкую спину Горбовского, обтянутую белой тканью халата. Марине никогда не удавалось как следует оценить фигуру этого мужчины, она всегда отвлекалась на лицо и вскоре отворачивалась, скривившись. Сейчас ей предстала такая возможность, ведь их разделяло всего лишь два-три метра, и Лев Семенович не смотрел на нее.

Горбовский был высок и, несомненно, хорошо сложен, хоть и носил мешковатые, просторные вещи. Марина смотрела на длинные ноги, широкие плечи, крепкую шею и почти полностью поседевшую, правильной формы голову. Звук незнакомого голоса исходил от Горбовского, и Спицына впала в ступор, отказываясь осознать, что Лев Семенович может петь. Она даже позабыла, как злилась на него пару мгновений назад.

Вирусолог возился с панелью бокса, время от времени постукивал пальцем по стеклу и говорил со своим подопытным, прерывая неразборчивый напев. Внезапно он резко обернулся на каблуках, вероятно, заметив отражение девушки на стекле, либо ощутив чье-то присутствие. Полы халата картинно взлетели и опали, Горбовский сделал шаг и застыл, сцепив зубы так, что острые углы скул выступили еще больше. Марина вскинула руки и прижала их к груди, неосознанно отступив на шажок. Она перепугалась, увидев, что за выражение запечатлелось на лице ученого.

– Какого черта, Спицына! Я сто раз говорил: тебе сюда нельзя! Запрещено, Спицына! Не хватает ума понять?

Он кричал так, что жилы вздулись у него на шее.

Сама от себя не ожидая, Марина вдруг сказала то, чего говорить совершенно не планировала:

– Почему Вы прошли мимо, Лев Семенович? Почему?.. – голос ее был очень тихим.

Горбовский опешил. Как и Марина, он не ожидал этого вопроса и был застигнут врасплох.

– Ты пришла сюда только за этим?

– Вообще не за этим.

– Не испытывай мое терпение, Спицына, оно и так на пределе. И тебе об этом известно лучше всех.

Горбовский буравил Марину взглядом исподлобья. Когда они были наедине, он не церемонился с ней: обращался на «ты», грубил, как хотел, повышал голос, унижал. Не то что бы он боялся делать все это при коллегах – делал, и довольно часто, но в пределах разумного, чтобы не бросалось в глаза. Зато, когда они оставались один на один, он мог выпустить на волю все эмоции, которые наглухо запирал в присутствии остальных. Барьер между ними падал, и оба вели себя по-другому, никого не стесняясь, ни перед кем не играя и выражаясь так, как того требовало сердце. Они и сами не понимали, что в такие моменты становятся все ближе, и все сильнее подтверждают некую тайну между ними, некую общность, одинаковость, которую никогда бы не признали. Все плотнее они подходят к прозрачной стене между ними, все скорее наступит момент, когда они, наконец, смогут разглядеть лица и души друг друга и сделать большое открытие, самое важное открытие в их жизни.

– Юрек Андреевич попросил позвать Вас, – ответила она и опустила глаза в пол, понимая, что зря задала вопрос, мучивший ее, и ответа не будет.

– Эта информация не настолько важна, чтобы нарушать правила, – Горбовский подошел к Марине на расстояние вытянутой руки, облизнул сухие губы, поиграл желваками. – Я не помог тебе. Потому что. Это твои. Личные. Проблемы, – ядовито высказал он. – Прочь из помещения, ошибка эволюции! – Лев Семенович резко махнул рукой, вызвав у Марины реакцию защищаться.

Спицына развернулась и побежала, точь-в-точь маленький ребенок, на которого накричали. Вылетев из вивария со слезами на глазах, она тут же бросилась на склад, где и должна была провести почти весь рабочий день, выполняя задания из списка Пшежня. Расстояние от одной двери до другой она преодолела с такой скоростью, что ни Гаев, ни тем более Тойво, даже не заметили, что девушка плачет. Двое ученых, с головой ушедшие в работу, не способны обнаружить проявления тонкой женской чувствительности.

Горбовского немного трясло, но основная злость уже сходила, лицо разглаживалось, пелена перед глазами рассеивалась. Подумать только, он снова был близок к тому, чтобы ударить ее. В этот раз он почти замахнулся. Откуда в нем столько несдержанности? Но разве возможно контролировать себя в таком состоянии? Тем более, он обо всем ее предупреждал. Сейчас все равно было не до этого. Интересно, зачем он понадобился Пшежню? Неужели стало известно что-то новое о мозамбикском вирусе? Подумав об этом, Лев Семенович ускорил шаг.

Когда он явился в комнату отдыха, там находился только Юрек Андреевич. Гордеев несколько минут назад ушел к Зиненко, чтобы поделиться какими-то важными наблюдениями.

– Что-нибудь из Мозамбика, Юрек Андреевич? – взволнованно спросил Горбовский.

– Нет-нет, Лева, оттуда пока никаких вестей. Либо все очень плохо, либо слишком хорошо.

– Будем надеяться на второе, но и не исключать первого. Зачем я нужен Вам?

– Присядь, Лев Семенович. Давай поговорим. Я же чувствую, ты сам к этому стремишься уже несколько дней, но не находишь момента.

Горбовский сел. Серьезный и тяжелый для обоих разговор, который Лев откладывал всю неделю, должен был случиться сейчас. Удобнее времени нельзя было найти – все заняты своим делом, они одни.

– Вы правы, Юрек Андреевич, – он сделал паузу. – Помните Стропило? Изобрел вакцину на несколько дней раньше меня. Угу. Вот так вот. Без связи со мной, без моего опыта, сам по себе. Внезапно, ни с того ни с сего. Так не бывает, Юрек Андреевич. В жизни, в быту – еще да. Но не в вирусологии. Слишком узкая область знания. Во мне говорит не обида, Вы сами знаете. Таких совпадений не бывает, когда дело касается науки.

Горбовский смолк, они помолчали. Пшежень снял очки, сложил дужки и положил на стол. Затем, насупив густые седые брови, с отеческим выражением взглянул на Льва, на своего дорогого Леву, которого знал столько лет, которому так доверял во всем.

– Мне тоже пришла в голову эта мысль, – признался старик, угрюмо вздохнув. – Но я не позволил себе ее развивать, не посоветовавшись с тобой. Я знал, что ход твоих мыслей будет аналогичным.

– Что ж, хм, я рад услышать от Вас подобное. Значит, Вы хотя бы не решите, что это паранойя или просто ущемленное тщеславие ученого, которого опередили накануне открытия.

– Высказывайся, Лев. У тебя ведь, в отличие от меня, уже есть предположения.

– Юрек Андреевич, весь НИИ знает, что творится там – в Московском центре. Полное гниение научной мысли, сплошной саботаж и плагиат. Никто не удивится, если выяснится, что у них есть агенты в других центрах и институтах по стране, которые сливают им информацию. По чуть-чуть, методично и хладнокровно, чтобы не вызывать подозрений. В столице ведь уже много лет главное – не научные прорывы, не знания, не любовь к своему делу, а только лишь деньги. Да, воровать чужие идеи и достижения – отвратительно, и сама мысль об этом противна. Нам. Нам она отвратительна и противна, Юрек Андреевич, и не смотрите на меня так. Да, я категоричен! Но я хотя бы реалистично смотрю на всю эту систему! В наши дни иначе и нельзя. Это мы здесь живем и работаем, как в Советском Союзе – энтузиазм размером с Эверест, задержки до ночи по личному желанию, огонь в глазах, безумное желание улучшать жизнь и помогать людям, продвигать науку! Да! От нас так и веет рвением коммунизма, только боремся мы за другое. Между тем вся страна уже живет иначе. Вместо колбы они хотят держать в руках купюры, а заработать их можно и чужим умом, если своего не имеется. Мы здесь, только подумать, даже допустить не можем, чтобы жить и работать так же, как они. Нам это гадко, а им – привычно. Человек привыкает ко всему, Юрек Андреевич. Это мы – фанатики своего дела. Они – фанатики капитализма.

– Я понял твою мысль, Лева. Все, что ты говоришь, обычно крайне убедительно.

– Потому что это правда, – заметил Горбовский.

Они вновь помолчали, не испытывая особого желания переходить к самой неприятной части разговора.

– Ну что же, насколько я понимаю, ты хочешь сказать, что в нашем НИИ есть человек, который работает на Москву? – медленно и с расстановкой спросил Пшежень, глядя Горбовскому в глаза.

Лев Семенович чуть приподнял подбородок и пошевелил скулами, чтобы придать себе убедительности.

– Да, Юрек Андреевич. Я так считаю.

– Но немногие ученые нашего института имеют доступ к твоим разработкам. Нужно быть глубоко осведомленным, чтобы передавать такую информацию вирусологам из другого города. Все твои записи, дневники наблюдений, расчеты, цифровые материалы… Это же не просто бумажки, которые валяются в коридоре и доступны всем желающим.

– Понимаю, к чему Вы ведете. Мне тоже крайне неприятна эта мысль. Этот человек из нашего отдела, Юрек Андреевич. Скорее всего, это вирусолог.

– Безумие! – отмахнулся Пшежень, как от мухи.

– Нельзя исключать.

– Да брось, Лев! Сколько лет мы работаем вместе?

– Это ничего не значит.

– Неужто? Как это так, Лева? Наши теплые рабочие отношения для тебя – пустое место? Вот уж не поверю.

– Вы знаете лучше меня, как в жизни бывает. Можно знать человека десять лет, а он всадит тебе нож в спину. Предательство всегда исходит именно с той стороны, с которой его менее всего ожидаешь.

– Сколько цинизма, Лев Семенович. Как у тебя язык повернулся? Ума не приложу. Ну кого, кого у нас можно подозревать? Гордеева? Гаева? – Пшежень сипло засмеялся. – Насмешил.

Предположение о том, что кто-то из двух самых близких товарищей Горбовского может оказаться кротом, действительно было безумным и нелогичным. Такие помешанные на науке люди как Гордеев и Гаев, такие фанатики вирусологии не способны продаться за деньги.

– Я знаю их слишком давно, чтобы допустить мысль об этом. По натуре они не предатели.

– Остальные кандидатуры еще менее подходят на роль информатора.

– Просто Вы слишком добродушны, чтобы подозревать кого-то конкретно.

– А ты подозреваешь кого-то конкретно? Ты серьезно, Лев?

– Сначала я решил, что это Спицына. Не смейтесь, Юрек Андреевич! Дайте договорить. Я руководствовался тем, что начал замечать наличие информатора сразу после ее появления в лаборатории. Время совпало, понимаете? К тому же ее стремление попасть сюда было настолько же сильным, насколько необъяснимым было ее решение работать именно в нашем отделе, не находите? Вспомните, как все мы удивились. Ненавидя меня и зная, что это взаимно, она все равно идет на практику под мое руководство. Зачем?

– Однако… – призадумался Пшежень, прежде только усмехавшийся. – Раньше я как-то не думал об этом.

– Согласитесь, ее поступок наводит на размышления. И то, как она всеми силами хочет задержаться здесь, остается до вечера, хотя может уйти после обеда, и так далее.

– И терпит тебя? – кольнул Пшежень, приподнимая брови шутливо. – И безропотно исполняет твои самодурские приказы?

– И это тоже. Но предположение относительно Спицыной надолго не задержалось у меня в голове, несмотря на то, что у нас с ней не слишком хорошие отношения. И мне было бы лестно подтвердить свою неприязнь к ней подобным образом. Однако я подумал и решил, что она слишком бестолкова для должности информатора.

Юрек Андреевич не выдержал и в голос засмеялся.

– За что ты с ней так, Лева? Девочка просто прелесть. Серьезная, исполнительная, увлеченная…

– И слышать не хочу. Вы все ее не знаете, – отрезал Горбовский, крайне недовольный тем, что тема разговора в очередной раз уплывает в сторону столь ненавистной ему особы.

– А мне кажется, Лев, что это ты один у нас до сих пор ее не знаешь и не стремишься к этому. Ты до сих пор судишь о ней только по первому впечатлению.

– У нас не об этом разговор, Юрек Андреевич.

– Хорошо, я знаю, как ты не любишь эту тему, но рано или поздно… Эх, Лев… – Пшежень усмехнулся в усы. – Все рады видеть молоденьких девушек, кроме Горбовского… Ладно-ладно, не хмурься ты так. Если Спицына отпадает, то кто остается? Уж не подозреваешь ли ты меня? – спросил Пшежень с открытой улыбкой.

– Почему Вы обходите стороной Тойво?

– Тойво? – переспросил Юрек Андреевич. – Этого чудака?

– Вот именно. Прикрытие у него просто замечательное. Никто и в жизни не подумает, что китаец, путающий значение русских слов, может оказаться информатором. Он слишком прост и наивен, чтобы его подозревать, не так ли? А может быть, он настолько умен, что притворяется смешным.

– Лев, ты любого человека можешь заразить своей паранойей. Не могу я… просто не могу на кого-то из наших ребят подумать дурное. Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю пока ничего не предпринимать, кроме усиления бдительности и внимания. Если крот в нашем коллективе, то мы выследим его сами и возьмем с поличным.

– А пока что ты будешь изводить бедную девочку своей подозрительностью? Ладно Тойво, но она и так от тебя многое терпит. Нет, не позволю!

Горбовский скривился. Ему совершенно не хотелось вновь возвращаться к теме, на которую его то и дело наводил Пшежень.

– Она сама выбрала, куда идти практиковаться. Ее никто не заставлял. Наоборот, я предупреждал, что ее тут ждет. Так что пусть теперь терпит. Она с этим хорошо справляется.

Не желая больше ничего слышать, Лев Семенович оставил Пшежня одного и вернулся в виварий. Спустя некоторое время в отдел возвратился Гордеев. Как всегда после разговоров с Зиненко, он был всклокочен, возбужден и слишком энергичен, чтобы усидеть на месте хотя бы полминуты. Он усаживался за стол, настраивал микроскоп, постоянно что-то бормоча сам себе, через пять минут подскакивал, ходил по помещению от переизбытка энергии, пытался сесть обратно, но не находил в себе сил. Работа с документами была бы для него пыткой, и он решил проведать Спицыну, находящуюся на складе по поручению Юрка Андреевича. Но когда Гордеев пришел туда, он уже с порога увидел, что Марина и так не одна.

Глава 13. Лед тронулся

«У человека должна быть цель, он без цели не умеет, на то ему и разум дан. Если цели у него нет, он ее придумывает…»

Братья Стругацкие «Град обреченный»

Помимо Спицыной на складе был Горбовский. Это было крайне удивительно, учитывая еще и то, на каком расстоянии друг от друга находились эти двое. Если бы Гордеев не был таким наивным, он бы заподозрил, что между Мариной и Львом Семеновичем намечается что-то романтическое, либо уже существуют, но тщательно скрывается и маскируется под радикально противоположное чувство.

Два человека, на дух друг друга не переносящие, оказались наедине. Что было между ними, прежде чем в помещение вошел Гордеев? Марина и Лев одновременно увидели коллегу и одинаково сильно смутились. Как будто их ненависть могла попасть под сомнение. Но нечего было опасаться – внезапному гостю и в голову не могло прийти, что враги оказались здесь не случайно.

Горбовский, растерянный от двусмысленности положения, в которое попал, тихо рыкнул (это услышала только Марина) и спешно, но величественно, ушел, ничего не объясняя. Опешивший Гордеев вовремя освободил проход, иначе Горбовский неминуемо задел бы его плечом.

– Так-так, и что здесь уже приключилось? – обеспокоенно спросил русый мужчина в белом халате, войдя и прикрыв дверь.

– Ничего такого, что можно было бы предположить, – поспешила объяснить Спицына.

– У меня нет предположений, – пожал плечами Саша. Его простодушие умиляло. – Я поэтому и спросил.

– Вы ничего такого не подумали? – уточнила Марина.

– Какого – такого? – искренне не понимал Гордеев. – Что случилось?

– Я работала, а он вдруг пришел. Ему было что-то нужно здесь. Мы и словом не обменялись, и Вы вошли.

– Главное, что не поругались в очередной раз, – хмыкнул вирусолог и присел. – А я пришел тебя проведать. Может, помочь чем-нибудь. У меня, знаешь ли, какой-то мозговой всплеск после беседы с Зиненко. Впрочем, как и обычно. Представляешь, он полагает, что вирус… – тут Гордеев осекся, вспомнив, что Марине не положено знать о Мозамбике, а он чуть не проговорился. – Что вирус, – продолжил он, – вирус – это высшая форма жизни на Земле. Будто бы паразитирование – это самая удобная форма существования… Ну так что, тебе помочь?

– Не нужно, я справляюсь. Не так-то сложно заполнять бумаги, сверяясь с характеристикой оборудования, – она улыбнулась, помолчала и вдруг помрачнела.

– Что тебя тревожит?

– Ничего, так…

– Так? Говори уж.

– Вообще-то, Лев Семенович уже испортил мне настроение. Дважды, – призналась она.

– Что? Горбовский? Когда он успел?

И Спицына рассказала Александру Даниловичу о том, что было утром, хотя не планировала этого.

– Не может быть, – не верил Гордеев. – Ты уверена, что это был он? Не может быть, не может быть! – он только и мог, что повторять эту фразу, взмахивая руками и совершенно позабыв о Зиненко.

– Уверена. Второй раз, когда я пошла позвать его по просьбе Юрка Андреевича, мне пришлось зайти за ним в виварий. И он наорал на меня. Снова обзывал, и… Я взяла и спросила, почему он мне не помог с утра.

– И что он? – Гордеев поднял голову, глядя с надеждой.

– Сказал, что это мои личные проблемы, – горько усмехнулась Марина.

– Не может этого быть, – вновь повторил Александр.

Весь его вид выражал полнейшее недоумение, он был шокирован и выглядел так, будто его стукнули по голове.

– Почему он так меня ненавидит? – у Марины задрожали губы, но ошеломленный Гордеев не заметил, что девушка находится на грани слез.

– Мы все… мы все считали, что так и будет поначалу, учитывая то, как ты сюда попала. Но чтобы – вот так… Нет, ты точно уверена? Черт, зачем я спрашиваю, ведь ты не слепая. Мне просто не верится в это. Это не похоже на него! Горбовский, которого я знаю, никогда бы так не поступил!

– Мы знаем двух разных Горбовских.

– Странное дело, ведь он говорит то же самое о тебе. Убеждает нас, что мы тебя совсем не знаем, что у тебя есть другая, истинная сторона, скрытая от нас.

Спицына пожала плечами, предоставляя Гордееву право верить в это или не верить. Девушка считала ниже своего достоинства оправдываться.

– Уже неделю я работаю с вами, – начала она смиренными голосом. – Мне безумно приятно получать опыт в такой славной компании. Даже несмотря на вечные придирки и уколы Горбовского. Я даже начала привыкать к нему и ко всему, что идет с ним в комплекте. Наблюдая за его работой, слушая его, я прониклась уважением к нему, но лишь как к ученому.

Гордеев внимательно слушал ее, не перебивая.

– Знаете, как преподаватель Лев Семенович иной. Со студентами он обращается гораздо хуже, чем с коллегами по лаборатории. Та же сухость, та же бесчувственность, но я ощущаю, что он привязан к вам. Вы как одна семья. А он – просто угрюмый и молчаливый ребенок, который в глубине души ценит всех вас. Но не меня. Я – ребенок со стороны, удочеренная девочка, которая никогда не станет для него своей.

– Марина… – устало произнес Гордеев.

– Я хочу узнать, – твердо сказала девушка, – почему вы терпите его отношение к вам? Почему вы просто не поговорите с ним? Он же любит вас. Разве нельзя измениться ради друзей? Быть чуточку теплее, добрее, душевнее? Как вы можете, зная его истинное отношение к вам, ежедневно принимать с его стороны эти лавины презрения, гордости, высокомерия, безразличия?

Гордеев еще несколько мгновений сосредоточенно смотрел Марине в глаза, лицо его все мрачнело, затем он моргнул и опустил взгляд в пол, едва склонив набок голову. Некоторое время он сидел, молча и задумчиво, терзаясь чем-то.

– Горбовский – хороший человек, – с непоколебимой уверенностью в голосе произнес он.

– Я это уже слышала. Факты говорят иначе.

– Марина, – почти злобно сказал Гордеев, и такого тона по отношению к себе Спицына еще не слышала. – Я тебе говорю, что он – прекрасный человек. Я знаю его чуть более семнадцати лет. Принять его характер – дело привычки. Но это возможно, и все давно смирились. Его поведение – проекция того, что случалось с ним в жизни. Бледная тень, едва слышимый отголосок. Поверь мне, он имеет право быть таким, каков он есть, и даже хуже, чем он есть.

– Имеет право? Кто дал ему это право – унижать других людей, морально уничтожать их? – Спицына поняла, что болтает лишнее, но было уже поздно. Слишком долго в ней сидело это невысказанное возмущение.

– Он сам морально уничтожен, Марина. Вот, откуда у него это право.

Гордеев поднялся, Марина испуганно следила за каждым его движением, проклиная себя за то, что распустила язык и только что потеряла такого хорошего приятеля, как Гордеев, неосторожно оборвала тонкую связь между ними, восстановить которую уже вряд ли удастся.

– Я не могу тебе объяснить, почему он так плохо к тебе относится. Ты должна знать это лучше, чем я, – Александр направился к выходу, но в последний момент задержался, чтобы договорить, – я бы хотел рассказать тебе то, что знаю, но я не могу. Пойми. Это было бы аморально и некрасиво по отношению ко Льву. И если моя помощь тебе не нужна, то мне лучше уйти, иначе, боюсь, я могу наболтать лишнего. Хотя я уже и так много лишнего сказал.

– Вы знаете его лучше, чем я, – взмолилась Спицына, поджимая губы, – дайте мне совет, пожалуйста! Как остановить это?

– Совет? – задумался Гордеев. – Я думал об этом. Знаешь, видимо, ты его чем-то сильно разозлила. Он защищается от тебя броней, она у него толстая и прочная, можешь поверить. Но в любой броне найдется брешь. Ты не должна избегать его. Будь поблизости. Всегда находись где-нибудь рядом с ним, особенно в те моменты, когда он сам этого не хочет. Чем дольше времени ты будешь проводить в его обществе, тем быстрее нащупаешь трещину. Он будет очень зол, когда это случится, и всё, что ты пока получала от него, покажется тебе цветочками. Зато его панцирь раскрошится и рухнет, и ты, наконец, сможешь увидеть его тем же Горбовским, каким видим его мы. Я очень на это надеюсь.

– Спасибо… Большое спасибо… – Марина села на место, Гордеев с озабоченным видом вышел.

Нет, этот день был уже явно переполнен потрясениями. Как для практикантки, так и для ее руководителя. Направляясь на склад, Горбовский и правда не знал, что встретит там Спицыну. Но, увидев ее там, взглянув в ее испуганные глаза, осознав, что поблизости никого нет, и они уже вторично остались наедине, он впервые ощутил нечто похожее на угрызения совести. После того как он накричал на Марину в виварии, Горбовскому стало стыдно за то, как бессовестно он поступил утром. Он был полон решимости приблизиться к Спицыной и сообщить, что сожалеет, он сжал всю волю в кулак, чтобы произнести это. Девушка настороженно смотрела, как Лев подходит к ней все ближе, ничего не говоря, но со странным выражением вечно озлобленного лица. Вдруг он замер, и они продолжали буравить друг друга взглядами. Как раз в этот момент на пороге склада и появился Гордеев. Горбовский взбесился, что товарищ пришел так не вовремя, не дав ему довести начатое до конца, но через время остыл, понимая, что чуть не унизился перед этой выскочкой. Если бы он попросил у нее прощения, он бы навсегда разрушил свой авторитет в ее глазах.

И все же оставшееся до обеда время Горбовский размышлял о том, что сегодня впервые почувствовал к этой девушке нечто помимо неприязни. Некое чувство с положительным оттенком. Возможно, личную вину? Он не мог сказать наверняка, но он был рад, что не позволил этому чувству развиться и окрепнуть. А точнее сказать, этому помешал Гордеев. Мысли о Спицыной занимали Горбовского, возможно, на треть или четверть. Помимо этого, он размышлял о разговоре с Пшежнем, о том, что стоит повысить наблюдение за Тойво, которого он подозревал всерьез, а также о Стропило и о странном молчании властей Мозамбика. Лев Семенович, с присущим ему чутьем, понимал, что это молчание не говорит ничего хорошего. Скорее всего, назревает катастрофа, и никто не заботится о том, чтобы к ней подготовиться. Все, как и всегда.

Обстоятельства этого дня Горбовский пока что никак не связывал со своими снами, хотя стоило бы. Кем являлась эта девушка, имя которой так настойчиво требовала озвучить Алена? И почему эти сны начались после того как Горбовский стал ежедневно видеть Спицыну, ежедневно придираться к ней, изливать на нее свой негатив? Но Лев Семенович слишком четко разграничивал дневное бдение и ночные кошмары, чтобы обнаружить между ними тонкую связь, которая ясна любой женщине, но невидима для мужчины. Сны – отражение действительности. Самое прямое и неискаженное отражение. В темное время суток они обличают наши желания, покрытые стыдом, и обнажают помыслы, в которых мы не можем себе признаться днем. Только ночью можно заглянуть в бурлящий котел своего подсознания и обнаружить там довольно удивительные вещи, о которых и не подозреваешь. Например, то, что ненавистный тебе человек начинает играть немаловажную роль в твоей жизни, а ты этого еще не понял или отказываешься принять.

Наступил полдень. Вирусологи стеклись в комнату отдыха, чтобы пообедать и обсудить что-нибудь, как случалось каждый день. Раздавались запахи разогретой еды, слышалось шуршание бумажных пакетов, не смолкал мерный гул голосов. Гордеев, находясь в прекрасном настроении, что было крайней неожиданностью для Марины, с неистовым воодушевлением рассказывал всем собравшимся о своих научных достижениях. Горбовский пришел через пару минут, но сохранял молчание, в рассказ коллеги не вмешивался, и, наверное, даже не слушал его, и в целом выглядел спокойно.

– А где же Гаев? – воскликнул Гордеев, осмотрев присутствующих и не обнаружив своего самого верного оппонента.

– В лаборатории остался. Сказал, что задержится, – сообщил Горбовский.

– То-то я думаю, слишком тихо, никто мне не возражает, не перебивает, не спорит, – усмехнулся Гордеев и продолжил свое повествование.

Было только начало первого, и Марина, вопреки полученному совету, решила отправиться на обед в отдел микробиологии, вспомнив о просьбе Крамаря, которому она обязана. Спицына не знала, как сообщить о своем решении коллективу, чтобы на нее не затаили обиду или подозрение. До этого дня она обедала здесь и получала от времени, проведенного с вирусологами за одним столом, лишь удовольствие. Но сегодня… сегодня она не могла вынести присутствия Горбовского, как делала это всю неделю. Слишком многое, невидимое, но ощущаемое, произошло сегодня между ними за какие-то несколько часов.

Марина молча взяла свой пакет с едой, поднялась из-за стола, виновато осмотрела коллег. Все, кроме Горбовского, подняли головы ей вслед. Она не решалась заговорить первой и ждала, пока ей зададут вопрос.

– Ты куда это, Мариша? – нахмурился Пшежень.

– Я обещала Сергею Ивановичу…

– Как! Уходишь к Крамарю! Негодяй! – замахал руками Гордеев. – Наглый Кощей похищает нашу красну девицу, братцы!

– Он очень помог мне сегодня утром, – Марина посмотрела на Горбовского и встретилась с его потерянным взглядом. Наконец-то и он поднял глаза, услышав, о чем разговор, – и попросил меня пообедать в его отделе. Я должна его как-то поблагодарить, вот и иду. Он хотел поговорить со мной.

Она все еще мялась на месте. Молчаливый взгляд Горбовского удерживал ее на месте прочнее, чем громкие уговоры остальных.

– Ну что же, ладно, иди, – отпустил Пшежень, немного нахмурившись.

– Спасибо, Юрек Андреевич. Надеюсь, вы понимаете, что мне было бы приятнее остаться с вами. Но сегодня так нужно. Я обязана этому человеку.

Никто не стал уточнять, чем Крамарь так помог Марине, что она должна теперь обедать с ним. У вирусологов было достаточно чувства такта, чтобы предположить степень интимности вопроса и благоразумно промолчать. Только Гордеев знал, в чем дело.

Марина ушла, и отчего-то все замолкли, будто расстроились. Горбовский чувствовал себя неуютно. Гаев пришел только к середине обеда и сообщил, что у него все идет как нельзя благополучно, и что он, так сказать, на пороге открытия. Он выглядел очень довольным, несмотря на то, что Марины за обедом не было. Ему словно и не было дела до ее отсутствия.

Сказать, что Крамарь был рад встрече, значит, промолчать. Зная своенравие молодой практикантки, он вовсе не ожидал, что она действительно придет к нему на обед. Микробиологи были приятно удивлены новым лицом в коллективе и безропотно приняли Спицыну за стол. Обед прошел шумно и весело. Выражая свое гостеприимство, ученые завели речь именно о том разделе микробиологии, в котором была заинтересована Марина. Обсуждали в основном три основные гипотезы происхождения вирусов. Буквально на днях Пшежень как раз подробно рассказывал Марине о методах молекулярной филогенетики.

– Видите ли, коллеги, – вещал Крамарь, жуя бутерброд, – я склонен быть уверенным, что вирусы произошли из сложных белковых комплексов и нуклеиновых кислот, причем в то же самое время, что и первые живые клетки на Земле. Миллиарды лет вирусы зависят от клеточной жизни. Об этом пишет сам Ремизов, а мы все знаем, что его авторитет невозможно пошатнуть.

– Ремизов – Ремизовым, но ты и правда думаешь, что надо разграничивать вирусы и другие неклеточные формы жизни?

– Говоря таким образом, мы их уже разграничиваем.

– Но постой, вирусы и вирионы…

– Вирионы невозможно рассматривать как вирусы – у них нет белковой оболочки…

– Зато есть молекулы РНК! К тому же ряд характеристик все же позволяет сблизить вироиды с вирусами.

– Сблизить! – поднял палец Крамарь. – Но не отождествить, заметьте. Вы можете называть их даже субвирусными частицами, но это – не вирусы.

– Но ведь вирус гепатита D имеет РНК-геном, схожий с геномом вироидов, – вмешалась Марина, понимая, что может блеснуть кое-какими знаниями.

На нее посмотрели по-новому.

– Однако он сам не синтезирует белок. Для этого он использует белок капсида вируса гепатита B и может размножаться только в клетках, заражённых этим вирусом.

– Именно поэтому вирус гепатита D является дефектным.

– Я считаю, – начал один из ученых, Стриженов, – что каждая теория несовершенна. Послушайте, ведь гипотеза коэволюции, которую мы так обсуждаем, противоречит определению вирусов как неклеточных частиц, зависимых от клеток-хозяев.

– А регрессивная – не объясняет, отчего даже мельчайшие клеточные паразиты никак не походят на вирусы, – сказала девушка.

– Вот именно, – закивал Стриженов.

Крамарь был горд, ведь именно он пригласил Спицыну. В отделе она нравилась всем с самого момента знакомства, с первого дня ее пребывания в НИИ, с первой экскурсии. Особенно девушка импонировала самому Крамарю. После обеда он провожал ее обратно и заговорил о том, ради чего и позвал ее.

– Марина, ты подумала о том, что я предлагал тебе утром?

– Подумала. И я не знаю, что ответить. Я не хочу отнимать у Вас время.

– Если все зависит только от моего времени, то я готов отбросить это и услышать положительный ответ. Я беспокоюсь, Марин, – они во второй раз за день остановились у входа в секцию вирусологии и обратились друг к другу. – Я провожу тебя сегодня вечером. Это не обсуждается. Как я могу позволить, чтобы он напал на тебя еще раз.

Марина ничего не отвечала. Вдруг дверь открылась, и им пришлось отступить на несколько шагов. Это был Горбовский. Увидев Марину и Крамаря вдвоем, он, как ему показалось, ничего не испытал, кроме раздражения: кто-то тратит время на воркование, вместо того, чтобы работать. Коротко пожав руку Сергею Ивановичу, Горбовский пошел прямо по коридору и вскоре скрылся за поворотом. В руках у него была его синяя папка, а походка как всегда была деревянной, размашистой.

– Хорошо, – решилась, наконец, Спицына. – До вечера.

Ей нравился Крамарь, но сердцем она ощущала довольно остро, что это не ее человек. К тому же Марина была против служебных интриг. Согласиться на предложение Сергея Ивановича ей было непросто. Но она сделала это из благодарности к нему и из опаски, что Матвей действительно будет ее преследовать.

– Во сколько тебя ждать?

– В шесть.

И они расстались. Марина вернулась на склад, доделала все, что от нее требовалось, и часам к двум дня освободилась. Она вышла в лабораторию, отчиталась Пшежню о проделанной работе и осталась вместе с вирусологами, несмотря на то, что ее время уже кончилось: она могла идти домой.

Каждый день Спицына оставалась сверхурочно, потому что домой ей вовсе не хотелось. В НИИ было интереснее, к тому же, здесь к ней хоть кто-то относился дружелюбно, в отличие от отца. Таким образом, практикантка подстроилась под общее расписание и покидала научно-исследовательский институт вместе с основным потоком ученых, не считая тех, кто любил засиживаться до ночи. Никто не препятствовал ей в этом. Завершив свои дела, девушка вела себя тихо и никому не мешала, соблюдаю позицию наблюдателя.

Вернулся Горбовский, прищуренным взором окинул Марину, раздраженно швырнул свою папку на стол.

– Спицына, вы можете быть свободны. Ваше время вышло, идите домой.

– Я хочу остаться, Лев Семенович.

– В вашей помощи больше никто не нуждается, уходите.

– Лев Семенович, помягче, пожалуйста, – встрял Юрек Андреевич. – Она имеет право остаться. Пусть посидит с нами, она никому не мешает.

Горбовский чуть склонил голову и стиснул зубы, бросив гневный взгляд на свою ненавистную подопечную. Он сам не понимал, почему был так взбешен. С того момента, как Марина ушла обедать к Сергею Ивановичу, и особенно с того момента, как он чуть не пришиб ее и Крамаря дверью, он места себе не находил. Ему казалось, что эта девушка старается расширить свои связи в НИИ, чтобы всех склонить на свою сторону и настроить против него. Здравым умом он понимал, что это полнейший бред, но паранойя мучила его.

Теперь ему снова казалось, что информатор – именно Спицына. Кто знает, может, она просто прикидывается бестолковой, чтобы усыпить его бдительность? К тому же она постоянно остается в лаборатории сверх своего времени, несмотря на то, как он к ней относится, а это уже странно. Либо она информатор, либо мазохистка.

Лев Семенович понимал, что его ненависть к девушке начинает ослабевать, и искал пути искусственно усилить столь привычное чувство. Его злоба не могла не начать истощаться, ведь время шло, он привыкал к присутствию Спицыной, его товарищи относились к ней замечательно, да и она не давала реальных поводов себя ненавидеть. Горбовский специально создавал эти поводы.

С горем пополам он досидел до шести часов в одном помещении с Мариной, насильно заставляя себя не смотреть на нее. Несколько раз девушка ловила его взгляды и, удивленная, отводила глаза. Все занимались своими делами, доделывая дневную рабочую норму, и разговор шел не слишком активный, потому что работа с практическими данными требовала высокой концентрации внимания и точности. Естественно, ситуацию в Мозамбике пока обсуждать нельзя было – присутствие Марины накладывало на эту тему прочное табу.

Речь шла о паразитической природе и химическом составе вирусов, о «юности» вирусологии по сравнению с другими науками, о том, как быстро в наше время вирусы продуцируют штаммы, чтобы выжить. Иногда ученые затрагивали темы, пока что малопонятные девушке в силу низкого уровня ее профессиональных навыков. Что самое странное, Горбовский не принимал участия в обсуждении и даже не изрекал редких язвительных замечаний, столь характерных ему. Зато Тойво время от времени выдавал очередные перлы, не способные, однако, вызвать улыбку на губах Льва Семеновича.

В свободное время в лаборатории Марина читала старые отчеты и рылась в архивах. Пшежень разрешал ей возиться с информацией, полезной для саморазвития, и практикантка, вместо того, чтобы сломя голову бежать домой, как сделал бы любой другой, брала старенькую шитую папку и перечитывала отчеты и наблюдения ученых, составленные десять, пять лет назад. Она читала все это, как читают исторические романы, с неподдельным интересом к тому этапу развития вирусологии, который был зафиксирован в тексте.

Попадались отчеты очень познавательные, а попадались и пустышки, ознакомиться с которым следовало бы только ради развития личной научной мысли. Никто никогда не спрашивал Марину, чей отчет она сейчас держит на руках, и она никому не рассказывала этого. Такие документы просто уходили в архив и напрочь забывались, к ним не относились всерьез, пока не возникало срочной надобности обратиться к мелкому факту, сокрытому в далеком прошлом. Если бы, например, Гордееву показали его же записи хотя бы двухлетней давности, он бы не узнал ни свой почерк, ни манеру изложения.

В настоящее время Марина читала дневник наблюдений одиннадцатилетней давности Льва Семеновича Горбовского и находила его крайне любопытным. Забавно было в настоящий момент видеть перед собой этого человека и одновременно перечитывать то, что он писал одиннадцать лет назад, находясь, судя по всему, близко к открытию новой вакцины. Пока Гордеев рассуждал о недостатках научной статьи Илларионова из Костромского НИИ «Вирус как вершина эволюции», Спицына то и дело поглядывала на Горбовского, читая строки, написанные его рукой много лет назад. Ей доставляло удовольствие узнавать что-то об этом человеке против его воли, проникать в его личные мысли, пусть и устаревшие, понимать его волнения и радости того периода научной деятельности, нащупывать его слабости. Лев Семенович сидел за своим столом и даже не подозревал, что Марина копается в его голове, нащупывая ту самую трещину в броне, о которой ей говорил Гордеев.

Лев думал о том, что сегодня уйдет пораньше, вместе со всеми. Впереди выходные, и нужно купить продуктов в супермаркете, куда он не мог добраться уже всю неделю, чтобы завтра утром хотя бы было чем позавтракать. Гаев оставался на работе, Гордеев уезжал домой, Тойво ушел еще в половину шестого, Пшежень шел в другой отдел, чтобы просидеть там до ночи, а Спицына ускользнула незадолго до шести. Помедлив немного, никак не желая расставаться с рабочим местом, Горбовский отправился на вахту – сдать спецодежду и расписаться. Его подпись в журнале расположилась прямо под стройными буквами Марининого почерка. Судя по времени записи, она покинула НИИ на 23 минуты раньше него.

Все это было действительно так. А прямо над подписью Спицыной значилась подпись Крамаря: они покидали здание вместе. Бессонова видно не было, но Сергей Иванович настоял на том, чтобы проводить Марину до самого дома. И только между ними завязался оживленный разговор, как погода испортилась. Пришлось бежать под крышу – на ближайшую автобусную остановку. Было принято срочное стратегическое решение отправиться по домам на общественном транспорте. Крамарь посадил Марину на автобус, пришедший минут через семь и идущий почти до ее дома, и мог быть спокоен относительно безопасности девушки, которая становилась все более ему небезразлична.

Кто бы мог подумать, что в этот вечер Спицыной придется еще раз побывать в компании Горбовского, пусть она даже об этом и не подозревала. Оказывается, автобус, на который она села, ехал как раз в сторону супермаркета, куда держал путь и Лев Семенович. И именно в этом автобусе оказался ученый, в данный момент с расширенными глазами наблюдающий, как Спицына протискивается мимо, не замечая его, не замечая вообще никого вокруг, отыскивает свободное место (кажется, ей уступил какой-то парень), садится и прислоняет голову к окну. Да, это точно она. Прошла мимо на таком расстоянии и даже не узнала. Словно отключена от реальности. Она сама по себе, а все остальные – отдельно.

Ошеломленный Горбовский смотрел на Спицыну, недоумевая, как такое могло произойти, чтобы они встретились вне института или лаборатории. Это было слишком непривычно – видеть ее в обыкновенной обстановке. Девушка прислонила голову к оконной раме, чтобы не удариться о дребезжащее стекло, и прижала к груди толстый зеленый советский справочник по микробиологии, скрестив на нем руки. В тусклом освещении ее лицо приобрело теплый бежевый оттенок, мягким кружевом вышитый поверх выражения вымученности, усталости, даже какой-то робости. Глаза были прикрыты, словно она дремала, а губы – наоборот – полуоткрыты, как у спящих детей. Только сейчас Горбовский разобрал тонкие черты ее лица, цвет аккуратно уложенных волос; он видел, как дрожат ее веки, испещренные нежно-голубыми сосудами; как красивые пальцы лениво ползают по обложке справочника, то зябко сжимая, то поглаживая его; и как время от времени Марина открывает глаза и щурится, всматриваясь в окно, проверяя, не проехала ли свою остановку.

Она его так и не заметила. Так же, как и не заметила никого в автобусе. Зато Горбовский глядел на нее, ощущая то самое свежее положительное чувство, которое уже испытал сегодня, но которого испугался. Теперь это ощущение чуть окрепло, вызывая у Льва Семеновича улыбку. Он ощущал к Марине что-то хорошее, смутное, но хорошее. Девушка вызвала в нем умиление, даже не подозревая об этом. В сонном, беззащитном состоянии Спицына казалось Горбовскому другим человеком – не той лживой и дерзкой студенткой, которую он так ненавидит. Поэтому он не разозлился на себя, когда понял, что смотрит на девушку и улыбается. Он сказал себе, что это была не Спицына, а приятная незнакомая девушка, и вскоре вышел на своей остановке, совершенно обескураженный, но с непривычным умиротворением на сердце.

Темнело. Улица, по которой Горбовский шел домой с огромными пакетами, утопала в неровных слоях летнего сумрака. В клумбах стрекотали сверчки, воздух был плотно пропитан запахами позднего жасмина и молодой липы. Лев Семенович шагал, ни о чем не думая, что случалось с ним крайне редко. Голову будто опустошили, но это было приятное ощущение. И вдруг…

– Папа?.. – как будто эхо звонкого мальчишеского голоса пронеслось мимо и стихло.

– Что?! – Горбовский быстро осмотрелся.

Сердце похолодело, но он готов был дать руку на отсечение, что вокруг не было ни одной живой души. Переложив оба пакета в одну кисть, Горбовский прочистил горло.

– Повторите, – потребовал он неизвестно от кого, понимая, что это звучит глупо.

Никто ему не ответил. Тогда он решил, что услышал обрывок разговора из открытого окна какой-нибудь квартиры, и продолжил путь без всякой задней мысли. Как человек науки, Горбовский был очень далек от мистики. Но еще спустя минуту, когда кроме звука своих шагов он услышал детский смех прямо поблизости, он немного оторопел. Рядом не было никого. И тем более рядом физически не могло оказаться ребенка, которому этот смех принадлежал. Горбовский узнал голос своего сына. В этом не было никаких сомнений. Пусть прошло семнадцать лет, но он прекрасно помнил, как смеялся его маленький Кирилл.

Смех повторился еще несколько раз и стих, когда Горбовский пришел домой. Наскоро поужинав, Лев Семенович вымылся и лег спать, опасаясь, как бы детский смех снова не начал звучать у него в голове. Когда он понял, что уснуть не получается, он выпил снотворного. Этой ночью ему ничего не снилось, чему Горбовский был несказанно рад.

Глава 14. Переполох в НИИ

«Нет ничего невозможного, есть только маловероятное».

Братья Стругацкие «Стажеры»

Марина все выходные думала о словах Гордеева.

«Быть ближе к Горбовскому».

Разве это возможно, когда она всеми силами старается избегать с ним контактов, чтобы лишний раз не раздражать его своим присутствием? Да и он сам не особенно к ней стремится, мягко говоря. О чем вообще речь, если они не переносят друг друга? Как можно разрешить такую взаимную антипатию с помощью постоянного нахождения рядом, если оно лишь усугубит ситуацию?

Тем не менее, спустя некоторое время размышлений, во всем этом Спицыной открылось здравое зерно, где-то там, в глубине. Логика в совете Гордеева, несомненно, присутствовала. Не просто так же все вокруг твердят о благородных качествах Горбовского, несмотря на то, что он зачастую злобен, ядовит, жесток, безразличен, строг, безжалостен, список можно продолжать бесконечно. Но не сошли же с ума все эти люди, которые видят в Горбовском хорошее. Выходит, есть что-то в нем, нечто масштабное и грандиозное, что пока не открылось Марине, но за что остальные прощают Льву Семеновичу весь его негатив, мирятся с его невыносимым характером. Спицына и раньше об этом догадывалась, и тетя не раз уже наводила ее на мысль о скрытых достоинствах Горбовского, узнав которые, племянница кардинально изменит свое отношение к вирусологу.

Может быть, и правда, то, что Спицына видит и ощущает по отношению к Горбовскому – лишь крошечная верхушка айсберга, а самая массивная часть скрыта под водой? Марина и сама стала замечать за собой все большее желание посмотреть на Льва Семеновича под тем же углом, под каким его видят коллеги, разглядеть в нем, наконец, не только отрицательное. Но где гарантия, что, даже если это вдруг случится, это улучшит ее положение? Где гарантия, что и Горбовский станет относиться к ней иначе? Такой гарантии нет, и никто не может ее дать. Значит, нужно самой доказать ему, что и у нее есть не только оболочка, но и содержание. И, чтобы заставить Льва Семеновича увидеть это содержание, действительно необходимо как можно чаще находиться рядом с ним. Что и требовалось доказать. Гордеев прав.

В подобных размышлениях прошли выходные. Настроение Леонида Спицына наводило на мысль о затишье перед бурей. Марина старалась не давать отцу повода выйти из себя. Она только и делала, что безропотно исполняла его поручения, порой даже более глупые и бессмысленные, чем поручения Горбовского. Однако в глубине души дочь военного знала, что очередной скандал с каждым часом все ближе, и его неумолимое приближение не зависит от того, как она будет себя вести. Буря неизбежна, ее тучи уже маячат на горизонте.

Гром грянул в понедельник утром. Ночью Марину мучило болезненное состояние бреда, когда мечешься между сном и реальностью, раздваиваясь, не успевая полностью присутствовать ни там, ни здесь. Ей чудилось, что она оказалась в огромном поле зеленой травы, под слепяще-синим небом, и наблюдала за тем, как каких-то людей очередями расстреляли из вертолета. Марина стояла поодаль и не имела возможности шевельнуться, как это часто бывает в кошмарах. Из-за почти бессонной ночи под утро Марина погрузилась в глубокое и тяжелое состояние, не позволившее ей услышать звонок будильника. Она проспала. С этого все и началось.

Как будто кто-то нажал на курок. И вот уже у отца глаза наливаются кровью, и все валится из рук, и еда на сковороде подгорает, и пальцы трясутся, и дом полон криков и оскорблений. У Марины не было времени вспоминать об увиденном ночью полубреде, ровно как и вообще думать о чем-то, кроме неутолимого отцовского гнева. В это утро он был особенно свиреп, ему как будто давно не позволяли как следует проораться, и теперь он на всю мощность забирал воздуха в легкие.

– Мелкая гадина! – кричал Спицын, сметая со стола посуду. – Думаешь, это смешно? Хочешь, чтобы меня уволили? Я тебя спрашиваю! Говори, чем ты там занимаешься в своем НИИ? И так мозгов не слишком много, так тебе их там еще больше запудрили! Лучше бы дома сидела – пользы от тебя никакой!

В сердцах он ударил ее по лицу. Марина остолбенела и уронила сковороду на пол. Горячее масло брызнуло ей на руки и на ноги и больно обожгло кожу огненными точками. Она вскрикнула, правда, больше от неожиданности, чем от боли, и немая сцена, словно кисель, растеклась по комнате.

Негодующе посмотрев себе под ноги и заметив капли масла на брюках, Спицын испытал кульминацию своего бешенства. Дочь настолько надоела ему своей безалаберностью, молчаливостью, неуклюжестью, замкнутостью, она всегда была такая непонятная, с самого детства, невыносимая, не такая как все дети, ненормальная! И сейчас она, глядя на него испуганными глазами, так напоминала ему жену, что он ударил бы ее еще раз безо всякого сожаления. Но что-то сдержало его. Вместо этого Спицын просто оттолкнул дочь к столу, грубо схватив ее за локоть, и приказал ей выметаться отсюда навсегда, сдобрив все крепкой военной трехэтажной руганью.

Ошеломленная и онемевшая от обращения отца Марина побежала к себе в комнату, схватила сумку, телефон, кошелек, и – бросилась к выходу. Пока она обувалась, на кухне стоял грохот, изредка прерываемый ядовитыми возгласами:

– Пог-ганка! Иждивенка!

Пока отец не вышел в коридор, Марина быстро обулась и сбежала. Почти не спавшая, голодная, с пульсирующей головой, облитая кипящим маслом, разбитая и получившая по лицу тяжелой рукой, практикантка, глотая слезы, направилась в НИИ, надеясь хотя бы там обрести долгожданный покой. Понедельник еще никогда не задавался таким суровым. Спицына чувствовала себя так, как будто ей дали сокрушительного пинка прямо с порога дома. Зато прибытие в НИИ и встреча с Горбовским теперь не казались такими ужасными, как прежде. Фигура Льва Семеновича в это утро для Марины была чуть ли не святой. Воистину все познается в сравнении.

Между тем, выходные Горбовского, собственно, как и утро понедельника, аналогично не выдались удачными. Начать следует с того, что его сны исчезли. Начисто исчезли. Теперь по ночам Лев Семенович, если ему удавалось заснуть, погружался словно бы в глубокий темный колодец. Как вода, он стекал вниз по его скользким стенкам, погружался все глубже, не зная, как остановиться. Его воображение будто отключалось, отказываясь заполнять время и пространство сна хоть какими-нибудь образами. Там было темно и пусто.

Но все это не было бы такой бедой, если бы не следующий факт. Подсознание Горбовского, целый мир с живущими и умирающими в нем людьми, неким образом просочилось в реальность. Ранее, сжатое в пределах черепной коробки, оно могло включаться только по ночам. Теперь же Лев Семенович думал, что сходит с ума, потому что стал слышать голоса жены и сына не во сне, а в действительности. Явление это происходило не постоянно, иначе Горбовский не вынес бы этого и лично отправился ложиться на лечение в клинику. У него еще оставалась надежда, что все это пройдет, что у него на нервной почве шалит воображение и так далее. Но вирусолог уже не сомневался в том, что действительно слышит голоса именно своей жены и своего сына. Даже спустя сорок лет он мог бы узнать их с той же легкостью, будто слышал вчера.

В субботу, когда Алена позвала его по имени, Горбовский снова решил, что ему послышалось. Ведь рано утром он открыл все окна настежь, чтобы проветрить квартиру. Так что звук женского голоса мог запросто проникнуть с улицы, а имя могло просто совпасть. Лев Семенович принялся за уборку: вымыл полы, починил шатающийся стул и только хотел приступить к мытью оконных рам, как отчетливый голос из-за спины, из глубины комнаты, требовательно позвал его снова:

– Лева!

Отложив мокрую тряпку, Горбовский без спешки обернулся. Естественно, комната была пуста. Он не знал, что и думать, поэтому думать ничего по этому поводу просто не стал. Научный склад ума физически отказывался принимать все эти мистические штуки как нечто реально существующее. Впервые в жизни Горбовский столкнулся с таким явлением, которому пока еще не мог дать научного объяснения. Но и сдаваться без боя он не собирался.

– Если сны перетекли в реальность, – говорил он себе, – то теперь хотя бы спать можно спокойно. А голоса – либо пройдут, либо привыкнем.

Он брызгал на стекло очищающим средством и протирал его до блеска множество раз, как помешанный.

– Что человек? Он привыкает и к более жестоким условиям, чем какие-то голоса. Плод моего воображения. Не более.

Льву было необходимо поговорить с самим собой, потому что ему надоело уже вслушиваться в тишину, опасаясь вновь услышать голос жены или смех сына. Требовалось забить эфир, молчать нельзя было. Но беседовать с самим собой Горбовский не привык.

– Если семнадцать лет удерживать в памяти живые воспоминания о людях, которых больше нет, возможно ли материализовать их образы? – спросил он у ведра с водой и вдруг понял, что ему нужен собеседник. Живой собеседник, способный поддержать разговор и развить его собственную мысль.

– Мое одиночество… – продолжил он и замолчал. – Неужели я и правда схожу с ума? Сумасшедшие свято верят в свою адекватность. Я тоже верю. Но что за чертовщина происходит? Может, мое подсознание намекает мне, что оно больше не справляется? Что я не могу больше быть постоянно наедине с собой и своей памятью. Можно взять это за рабочую гипотезу. Итак, дано: мужчина средних лет ни с того ни с сего начинает терять рассудок. При этом он чувствует себя здоровым. С небольшими психическими отклонениями, приобретенными, если честно, много лет назад, – тут он неосознанно поскреб ногтями по шраму на шее. – Наверняка предпосылка есть, но какая? Это и есть неизвестное в нашей задаче. Хотя неизвестных тут слишком много для решаемой задачи. Как это остановить? Что делать? Можно ли вообще остановить этот процесс?

Горбовский замолчал, решив, что беседы с самим собой – верный способ подтвердить свое сумасшествие. Ему стало стыдно. Взрослый человек, мало того – мужчина, с развитой логикой и интеллектом, ученый, вирусолог, разговаривает сам с собой в одиночестве. Нет, это явно ниже его достоинства.

После обеда, во время чтения, он снова услышал смех Кирилла, на этот раз почти над ухом. Невидимый ребенок засмеялся так задорно и неожиданно, что Горбовский, глубоко погруженный в свои мысли, резко отшвырнул от себя книгу и подскочил в кресле.

– Черт возьми! – Лев Семенович бодро поднялся на ноги, задыхаясь от неясного чувства. Раскрытая книга лежала на полу обложкой вверх, занавески гуляли по ветру. Больше – ничего. Горбовский прищурился. – Так больше не может продолжаться! – обозлился он и уехал на работу.

Воскресенье прошло аналогично.

И вот, утро понедельника, такое спасительное для Льва, настало. Можно было находиться в коллективе и уходить в работу, отключая воображение. И коллеги, и научная деятельность неплохо отвлекали его семнадцать лет, так почему бы им не справиться и теперь? Теперь, когда все чувства Горбовского, рука об руку с которыми он шел по жизни – ненависть к себе, презрение к окружающим, чувство вины, самобичевание, самоуничижение, самокопание, уничтожение в себе человеческого – обострились до предела из-за активности уже почти осязаемых воспоминаний.

Они встретились на пороге НИИ – Спицына и Горбовский, коса и камень. Оба замученные, ошалевшие от недосыпа, оцепеневшие от событий, происходящих с ними по отдельности. Оба взглянули друг на друга с удивлением и немного отшатнулись, когда поняли, что находятся рядом. Они успели друг о друге забыть. Заминка длилась недолго, но Марина рассмотрела, что лицо у Горбовского осунулось, глаза горят, как шальные, волосы взъерошены, и нет того обычного кислого выражения всезнайства и превосходства. Лев Семенович, восприятие которого четко обострилось, заметил, в свою очередь, что у Спицыной глаза на мокром месте, а вид не менее потерянный, чем у него. Они посмотрели друг на друга, как будто виделись впервые, и мысль о глупой вражде между ними пришла им в голову одновременно.

– Здравствуйте.

– Доброе утро.

Бесцветные, уставшие голоса. Ни радости, ни гнева. Горбовский открыл перед Мариной входную дверь и пропустил внутрь. Девушка машинально вошла в холл, не успевая удивиться галантности, которая на нее обрушилась, как снег на голову. «Хоть не опоздала», – подумалось Льву Семеновичу.

Дальше события закрутились необыкновенно динамично для размеренной жизни организма под названием НИИ. Еще на первом этаже Горбовского перехватил необычайно оживленный Крамарь. Лев Семенович сразу понял – Мозамбик заговорил, и в груди у него настороженно ёкнуло.

Сергей Иванович увидел его издалека, окликнул, сначала пошел быстро, затем перешел на бег. Марина была поблизости и видела, как Крамарь, испуганный, всклокоченный, с бешеными глазами, плюнув на субординацию, подскочил к Горбовскому и схватил его за плечи. Горбовский и сам плевал на профессиональную этику, причем делал это постоянно, поэтому несколько раз встряхнул коллегу за плечи, чтобы тот смог говорить внятно.

– Лев! – Крамарь сглотнул, проморгался. – Только что, Лев Семенович! Идем! В большой зал, всех собирают! Идем же! – он потянул Горбовского за рукав, тот не сопротивлялся. Только, обернувшись мельком, велел Марине отправляться в свой сектор и ждать всех там.

Спицына заволновалась и наконец-то пришла в себя. В стрессовой ситуации начинаешь воспринимать этот мир удивительно четко и ясно. Туман рассеялся, и Марина вспомнила, что отец ударил ее и выгнал из дома, а Горбовский впервые повел себя как нормальный человек, да еще и дверь открыл, чтобы она вошла. Такое положение вещей было очень непривычным. Будто кто-то перевернул песочные часы.

Поднялась жуткая суматоха, свидетелем которой Марина была все время, пока шла в отдел вирусологии, как и приказал ей Горбовский. Ученые, возбужденно переговариваясь друг с другом, на ходу натягивали халаты, роняли папки, подбирали листы с пола, трясли друг друга за плечо. Поток людей в белом утекал на очередной спонтанный симпозиум. О чем шла речь, догадаться было трудно – никто вокруг не замечал практикантку и не заботился об исключении из своей речи высоконаучных терминов и понятий. Слово «Мозамбик» Марина услышала два раза, но, так как ничего об этом не знала, то и не обратила особого внимания. Мало ли, о чем могла идти речь. Предположить себе реальный ход событий Марина не могла. Однако любопытство подстегивало ее ослушаться Горбовского и просочиться в зал, где сейчас собрался весь ученый ум этого заведения.

В отделе вирусологии не было никого, но вещи сотрудников лежали, значит, все уже побывали на рабочем месте. Поборов желание узнать, что происходит, обнадежив себя тем, что ей все равно расскажут, когда вернутся, Марина открыла недочитанный дневник наблюдений Горбовского одиннадцатилетней давности и углубилась в чтение. Несколько раз она привставала и прохаживались по помещению. Хотела пойти в большой зал и все послушать, но сдерживала себя, понимая, что Горбовский слишком разозлится.

Ей пришлось ждать довольно долго. Ученые вернулись только через два часа, и вид у них был крайне удрученный. Входя в помещение вместе с Пшежнем, только Горбовский улыбался. Марину это ошеломило – впервые она видела эти ровные, похожие на жемчужины, зубы. Но это была не улыбка радости, а оскал злорадства. Спицына поняла, что улыбаться таким образом может только человек, который вдруг общепризнанно оказался прав, хотя раньше ему не верили. И теперь он упивается своей правотой.

Марина поднялась, встречая коллег. С ней поздоровались только Пшежень и Гордеев, да и то вяло. Гаев просто кивнул, чем-то очень недовольный. Марина забеспокоилась.

– Юрек Андреевич, Лев Семенович… Что произошло?

Ученые озадаченно переглянулись. Впрочем, эта растерянность во взгляде Горбовского моментально перетекла в решительность.

– Я совсем забыл о Вас, Спицына… – устало произнес он, плюхаясь в свое кресло и запрокидывая голову. – Сегодня Вы отправляетесь помогать в соседний отдел, к Зиненко. Можете идти прямо сейчас, мы не задерживаем… Вас.

Марина сжала губы и слегка вздернула подбородок. Ей ничего не расскажут. Потому что не доверяют? Не уважают? Не считают за равную? Или просто ей не положено это знать? Если здесь она ничего не добьется, то может, хотя бы Зиненко приподнимет завесу тайны, ведь он ужасный болтун.

– Так точно, – откликнулась Спицына, придавая голосу бодрость и сложив руки по швам.

Горбовский приоткрыл глаза и окинул ее недоверчивым взглядом.

– Что, даже не будет вопросов и возмущений?

– Никак нет, – коротко ответила она. – Разрешите идти.

Гордеев усмехнулся и тихо произнес себе под нос:

– Бесценный сотрудник. Золото…

– Идите, идите, Спицына, – задумчиво произнес Горбовский, вновь прикрывая глаза и откидывая голову на спинку кресла.

Марина была в дверях, когда Пшежень неуверенно окликнул ее:

– Мариша, когда Зиненко отпустит Вас, можете вернуться.

«Ясное дело, – подумала Спицына, – просто им нужно обсудить кое-что без меня. Они меня в чем-то подозревают? Но что я сделала не так? Сейчас я уйду, а у них начнется совещание, содержание которого мне знать запрещено. Потому что я практикантка? Потому что я девушка? Потому что Горбовский меня не любит?»

Марина ушла с чувством гордости и независимости, уязвленная, как и любая девушка на ее месте, но никак не выказав этого. Ей многое не давало покоя, но среди этих вещей уже давно не было воспоминания о ссоре с отцом. Утреннее происшествие, каким бы ужасным оно ни было, выветрилось из памяти, стоило только попасть в НИИ – в эту обитель бурной научной деятельности, вечно бурлящую знаниями, идеями, жизнью и новостями, открытиями; обитель, наполненную людьми, которым не безразлично развитие человечества; работающую, как большой и слаженный механизм, за которым любопытно наблюдать, но и винтиком которого так хотелось бы стать Марине.

В отделе Зиненко она пробыла до вечера. Главный генный инженер нашел для Спицыной занятие, причем не одно, и загрузил ее по самую голову. К сожалению, ничего об утреннем переполохе узнать не удалось. Зато этот переполох, как было видно, продолжался и набирал обороты. Зиненко почти не разговаривал с практиканткой в течение дня. Он дал ей задания, познакомил со своим заместителем, к которому можно обратиться, если возникнут вопросы, и после этого его как будто бы сдуло. Не то он неуловимо бегал по всему НИИ из отдела в отдел, не то по отделу, но так проворно, что никто не мог его припоймать и задержать хоть на минуту.

Свою работу Марина закончила к четырем часам, затем полчаса разыскивала заместителя Зиненко, чтобы доложить об этом. Все вокруг были так заняты и так сосредоточены, как будто от них зависело спасение человечества. Заместитель Зиненко нашелся в местном хранилище, где отдавал распоряжения по поводу климат-контроля «клеток» для вивария.

– Извините, – обратилась Спицына, но он даже не узнал ее и прогнал из помещения, топнув ногой.

Марина решила, что такое поведение можно воспринимать как знак ее освобождения. Она совсем не обиделась, понимая, что это было не со зла. Еще немного она беспрепятственно побродила по секции, где никто ее не замечал. Ей подумалось, что, если бы она покинула НИИ еще утром, это тоже осталось бы незамеченным. Сегодня у всех был какой-то сумасшедший день, а она была просто не посвящена в происходящее. Впрочем, она уже начинала привыкать к этому.

В отдел вирусологии возвращаться не хотелось – все равно она уже отработала свое и может прямо отсюда пойти домой. Вот только… идти ей было некуда. Да и находиться в обществе людей, которые обсуждали нечто такое у нее за спиной, не импонировало совсем. Остался неприятный осадок глубоко на дне. И кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем он исчезнет.

– Гектор! Гектора сюда! – взревели в соседнем помещении, где целый день копалась основная масса ученых.

Голос был громовой и очень требовательный, почти так же кричал и Маринин отец на своих солдат, и Марина настолько перепугалась, что, если бы она была этим самым Гектором, она бы скорее сбежала отсюда, чем пошла туда, откуда раздался крик.

Из помещения брызгая пеной у рта выбежал заместитель Зиненко и уставился на Марину. Казалось, он вот-вот спросит ее, куда она спрятала искомого Гектора.

– Мне нужен Гектор Стивенсон, – заявил заместитель, поправляя сбившийся галстук.

– Я не знаю, кто это, – почти безразлично пожала плечами Марина.

– Это неважно. У меня нет времени его искать. Здесь происходит отвратительная путаница с подопытными, это просто сумасшедший дом, – мужчина вдохнул. – Мне нужен Гектор Стивенсон, – с нажимом повторил он.

– Чем я-то могу помочь?

– Приведите его, черт возьми!

– Но где мне его искать? Как он выглядит?

– В микробиологии, американец он, – информировал заместитель и скрылся.

– Умереть можно от энтропии, – проворчала Марина, замечая в своем голосе те же нотки, которые слышала порою в голосе Горбовского.

Полученное задание, несмотря на сложность, освежило и воодушевило. Появилось занятие, на которое можно потратить время и отсрочить свое возвращение домой. «Микробиология, американец», – этого, разумеется, достаточно, чтобы найти человека, которого никогда в глаза не видел. Но заместителя это мало волновало.

Минут через десять по прибытии в южное крыло Спицына отыскала Сергея Ивановича Крамаря, чтобы узнать у него о местонахождении искомого Стивенсона. Точнее сказать, Крамарь сам ее нашел – они столкнулись лоб в лоб, во всеобщей суматохе не замечая, что движутся навстречу. Неожиданная для обоих встреча чуть не началась с ругани, но они тут же узнали друг друга. Крамарь – свою любимицу, Марина – мужчину, который внешне пока что нравился ей больше всех. Не работая с ним, она не могла оценивать его как ученого, но что-то подсказывало ей, что до Льва Семеновича Крамарю далеко. По уму они, может, и равны, только один относится к своим знаниям серьезно и умеет рационально их применять, причем жизнь этому посвятил. А второй… второй просто среднестатистический, особо не выдающийся сотрудник научно-исследовательского института, усердный, но не обладающий талантом.

«Поистине, Горбовскими рождаются», – время от времени думала Марина, подмечая неоспоримый профессионализм, всю глубину ума и непосредственность своего начальника. Точно так же она подумала и сейчас.

– Марина! Ты разве еще здесь?

– Да вот – слоняюсь, – она пожала плечами, растерявшись.

Крамарь выглядел обеспокоенным, как, собственно, и все в этот бешеный день. Заметив, что он торопится, Марина вспомнила о задании.

– Мне нужен Гектор Стивенсон.

Ничего более подходящего, кроме как повторить пресловутую фразу, с которой к ней обратился бестактный заместитель Зиненко, Марине в голову не пришло. Но Крамарю такой тон не показался странным.

– Сейчас скажу, он… – микробиолог задумался, – пять минут назад я видел его в нашем «зверинце», но тебе очень повезет, если он все еще там. Погоди, а зачем он тебе? Откуда ты его вообще знаешь? Он же только на днях прибыл, по обмену, так сказать.

– Американец, знаю. Меня за ним послали. Сергей Иванович, может, хотя бы Вы мне объясните, что за сутолока творится в НИИ весь день?

– У меня столько дел, Марина… я бы и рад, да только… – он замялся, вздохнул, расправил полы халата. – На самом деле я не могу, Марин. Это государственная тайна. Все очень серьезно, я расписался о неразглашении. Как там «Три-Г»?

– Не знаю. Меня на весь день отослали к Зиненко. Они тоже не хотят посвящать меня в происходящее. Лучше бы уж отпустили. Идите, я же вижу, Вы спешите, – улыбнулась Спицына и направилась в сторону вивария, не дожидаясь ответа.

Она бывала здесь много раз и могла бы с закрытыми глазами пройти, куда нужно. Невозможно было не узнать Стивенсона, и на то было несколько причин. Во-первых, новое лицо в прочном каркасе коллектива всегда бросается в глаза. Во-вторых, с первого же взгляда было ясно, что этот человек – типичный янки. Никто не мог быть более похожим на американца, чем он. В-третьих, чисто внешне это был самый настоящий Гектор, сошедший со страниц «Илиады» Гомера, только без шлема и доспехов. Высоченного роста, крупный, крепкий, смуглый и чернявый, с волосами по плечи, бородой и усами, с грозными бровями и пронзительным взглядом – вот таким предстал перед Мариной Гектор Стивенсон в самый первый раз.

Несколько секунд Спицына находилась в оцепенении. Сомнений в том, что именно этот человек – искомый американец, совершенно не осталось. Но Марина не могла двинуться с места, со стороны наблюдая за движениями и жестами этого могучего мужчины, фигурой напоминающего скалу. Затем она опомнилась, сделала шаг вперед, и Гектор обратил на нее внимание.

– Кто есть Вы? – спросил он, поднимая голову и хмурясь.

– Мое имя – Марина Спицына, – девушка пыталась говорить как можно более простыми фразами, чтобы не вызвать коммуникативного диссонанса, ведь ей было неизвестно, насколько хорошо Гектор владеет русским языком. – Вас ищет помощник Петра Павловича Зиненко, – Гектор сложил руки на груди и внимательно слушал, с головы до ног осматривая девушку, которая на его фоне выглядела, как тростиночка рядом с дубом. – Произошла путаница с подопытными, нужна Ваша помощь.

– Мое имя – Гектор Стивенсон, – сказал Гектор и протянул Марине ладонь-лопату.

– Я знаю, – Спицына пожала ему руку, – идемте.

И Гектор молча последовал за ней. Марине было крайне неловко, так как она пока не знала, как к нему можно обращаться. Товарищ Гектор? Звучит глупо. Отчества у него нет. Коллега? Ну какой он ей коллега, она просто проходит здесь практику!

– May I call you Mr. Stevenson? – озарило ее.

– Sure, – коротко ответил Гектор. – Но Вы можете называть меня просто Гектор, идет?

– Sure, – улыбнулась Марина. – Вы хорошо знаете русский?

– Так же хорошо, как и немецкий, – ответил Стивенсон.

– Освоились?

– Это не составило труда. Как Ваше отчество?

– Леонидовна.

– Марина Леонидовна Спицына. Все верно?

– Так точно, – по привычке ответила практикантка.

– Ваш отец – военный?

С каждой секундой Гектор нравился Марине все больше. Он умел располагать к себе, был приветлив и обладал приятным глубоким голосом. Они шли быстрым шагом, и девушка внутренне сокрушалась тому, что беседа не будет долгой.

– Вы очень проницательны, – усмехнулась она.

Вокруг то и дело сновали ученые из самых разных секций, и откуда ни возьмись на них выпрыгнул сам Петр Павлович.

– Ага-а-а, Сти-ивенсон! – осклабился он, хватая Гектора за грудки, хотя ростом был ниже на голову. – А ну-ка пойдем со мной, негодяй ты этакий!

– Jesus Christ, Петр Павлович! – от неожиданности Стивенсон перешел на английский. – What happened?

– Пойдем, пойдем, я тебе покажу, вот хэппенд, – злорадно пообещал Зиненко. – Разводят тут беспорядок, когда в мире такое творится! Не ученые – дети малые! Безобразие! Всех ответственных – наказать! – он обратился к Спицыной, – благодарю за содействие, Марина Леонидовна. Можете быть свободны.

И Зиненко, несмотря на то, что уступал Гектору в физическом плане, властно увел американца за собой, даже не позволив тому попрощаться с новой знакомой.

Не зная, чем больше себя занять, Марина решила отправиться домой и попытаться помириться с отцом. Упоминание о нем в разговоре со Стивенсоном нагнало на девушку тоску. Да что же это? Неужели родной отец, единственный близкий человек, не пустит ее домой? Возможно, что он уже не злится, сидит дома и ждет ее возвращения, чтобы выразить ей свое молчаливое «извини». Отец ее вообще человек сложный и непонятный. Предсказать его дальнейшее поведение крайне затруднительно.

Более часа Спицына добиралась домой, но ее благородная попытка увенчалась неудачей. Отец даже не открыл ей дверь, осыпав ее проклятиями из глубины квартиры и отослав дочь на все четыре стороны. Действительно, доброты в этом человеке еще меньше, чем в Горбовском, подумалось Марине. Но она слишком устала за сегодня, чтобы злиться или расстраиваться. Мозг ее мыслил рационально, не подмешивая эмоций. Нужно было найти, где переночевать. Кроме здания НИИ, подходящих вариантов не было.

Уже стемнело, и Спицына возвращалась на общественном транспорте, который не преминул застрять в пробке. Только к девяти часам вечера она приехала на место. Ей казалось, что этот день длится целую вечность. Надеясь все еще застать на рабочем месте кого-нибудь из знакомых и попроситься переночевать (в каждом отделе имелась комната отдыха, где обязательно стоял диван или старая раскладушка), Марина направилась сначала в свой отдел.

Лаборатория была пуста, но из вивария раздавался подозрительный неразборчивый голос, который не был знаком Спицыной. Девушка решила, что сюда забрался посторонний, возможно, чтобы украсть дорогостоящее оборудование или еще более ценную информацию. Дабы не спугнуть вредителя, Марина на цыпочках подкралась к двери, тишайше заглянула внутрь и увидела… Горбовского. Вирусолог стоял спиной к выходу и разговаривал с подопытной крысой. Марина не могла разобрать слов, но могла бы поклясться, чем угодно – прежде она никогда не слышала таких теплых интонаций в голосе Льва Семеновича.

Горбовский не заметил ее, и она отправилась побродить по НИИ, что можно было делать беспрепятственно, имея при себе пропуск. Нужно было перекантоваться где-нибудь, пока Лев Семенович уйдет. Ясно как божий день, что он прогонит ее отсюда, как и отец, и тогда точно придется ночевать на улице. Некоторые ученые были еще на работе. Уставшие от суматошного дня, словно умирающие мухи, они перемещались по коридорам, сонно позевывая и вяло переговариваясь. На Спицыну никто не обращал внимания.

Ближе к одиннадцати, полностью уверенная в том, что Лев Семенович уже покинул здание, Марина вернулась в отдел вирусологии и к несчастью столкнулась с начальником лицом к лицу. Она перепугалась, а он крайне раздражился. Как могли эти двое еще сегодня утром забыть о своей вражде? Сейчас все снова было как прежде, и даже крепче обычного.

– Вы что здесь делаете? – спросил он почти с яростью, а сам наступал на девушку.

– Мне негде ночевать, Лев Семенович, – она решила быть честной, может, хоть это его проймет.

– Здесь не гостиница.

– Отец выгнал меня, мне действительно больше негде. Поймите…

– Мне плевать. Убирайтесь.

– Но Лев Семенович! – от возмущения Марина почти всхлипнула, и этот звук подействовал как разорвавшийся снаряд.

– Вы плохо слышите или плохо понимаете? Это Ваши проблемы!

– Но Вы же здесь… – она вжала голову в плечи, ей стало страшно от голоса, который рокотал прямо над ней подобно громовым раскатам.

– Я – работаю. А Вы для этого не годитесь, – Горбовский подошел почти вплотную и исподлобья обжег Спицыну своими глазами-прожекторами; от злобы перед его иссушенным лицом сгущался воздух. – На что Вы вообще способны, кроме вранья, а, Спицына? Выметайтесь отсюда. Таким, как Вы, здесь не место. Даже не мечтайте стать вирусологом.

– Вы мерзавец, – в сердцах произнесла Марина и замолчала, ошарашенная своей смелостью. В ушах у нее зашумело от прилившей крови, голова пульсировала, руки тряслись. Прошло несколько секунд.

– Продолжай, – прищурился Горбовский, почти улыбаясь.

Стиснув зубы и вздернув подбородок, с дрожащим лицом, но твердым голосом, Спицына послушалась и высказала ему ВСЁ. Она бросала короткие фразы, меткие и ёмкие, словно стреляла из автомата короткими очередями. Голос ее был полон отвращения. Каждое слово она выговаривала, наполняя его ядом, и пристально смотрела в глаза своего противника.

– Кусок льдины. Вас все ненавидят. Только уважают. И то – от страха. Да и за что Вас любить? Вы только и делаете, что постоянно унижаете и оскорбляете. Всех без разбора! Вам никто не ровня. Вы у нас «идеал». При этом подлец невиданный. А самомнение! Вы сами-то никого не любите. И никогда не любили. Кроме самого себя! Поэтому Вы – одинокий и никому не нужный, на всех озлобленный кретин!

Толкнув Марину к стене, Горбовский замахнулся, но огромным усилием воли сдержался. На лице у него застыла гримаса невообразимой боли, и он медленно опустил руку, глядя, как Марина жмется к стене, зажмурившись и выставив ладони перед лицом. Несколько мгновений он смотрел на нее, затем отступил, встряхнул головой, собрал свои вещи и молча ушел, хлопнув дверью так, словно хотел снести ее с петель.

Марина ни секунды не пожалела о сказанном. Но теперь она была уверена – наступил апогей их противостояния. Теперь либо пан, либо пропал. С этого момента даже непонятно, что думать и чего ожидать. Либо Лев Семенович сделает все, чтобы уничтожить ее, либо, наоборот, начнет уважать за проявление характера. Ох уж этот Горбовский! У Марины бешено колотилось сердце.

Глава 15. Тревога

«Разум есть способность живого существа совершать нецелесообразные или неестественные поступки».

Братья Стругацкие «Пикник на обочине»

Горбовский был приятно удивлен тем, как повела себя Спицына, когда потребовалось срочно избавиться от нее во избежание риска распространения государственной тайны. Он был уверен, что стоит только намекнуть на ссылку в другой отдел, как девушка станет упираться рогом. Но покорность Марины буквально обезоружила Льва Семеновича. Затем он отнесся к этому с подозрением. С чего это такой человек, как его практикантка, любящий все контролировать, беспрекословно подчиняется ему, обладая минимумом информации? Может быть, на самом деле она знает гораздо больше, чем ей положено? Поэтому и ушла так покорно? Или она ведет не двойную, а даже тройную игру?..

Так или иначе, а размышлять на эту тему долее, чем несколько минут, не было времени и желания. На носу теперь висели проблемы гораздо серьезнее, чем выходки этой странной девицы. Горбовский быстро забыл о ней, отягощенный информацией, которая обрушилась на него на экстренном совещании.

Борис Иванович, собравший всех в срочном порядке, для начала заострил внимание на том, что Московский центр уже в который раз обгоняет НИИ в разработке вакцины на несколько дней, и просил ученых быть осторожнее и серьезнее относиться к безопасности данных. Горбовский торжествовал. Молча глядя на Пшежня, он почти плотоядно улыбался тому, что догадался о наличии крота задолго до остальных. Ему было лестно найти подтверждение своим догадкам и доказать Юрку Андреевичу, что это не просто паранойя.

Предположение Бориса Ивановича об агенте московского центра среди научных сотрудников вызвало взрыв возмущения и даже гнева. Еще бы – ведь никто из присутствующих и допустить подобного не мог, привыкший считать НИИ большой семьей, каждый член которой предан единому великому делу. Параноидальная мысль, пущенная в коллектив, проникла в умы, как жук в муравейник, но пока что еще мало кто мог принять ее на веру. Легче было списать происходящее на совпадения, чем на предательство кого-то из товарищей.

Но все это было только цветочками. Гвоздем программы стали вести из Мозамбика, не подлежащие огласке среди гражданских. Стало известно о том, что прежние уверения мозамбикских властей не имели под собой веса, и приостановить распространение вируса оказалось им не по силам. Если ранее вспышки заражения рассеивались по югу страны, подступая к центральной части, то теперь смертоносное щупальце дотянулась до севера, до самой границы с Танзанией. А это далеко не маленькое расстояние для столь малого срока.

– Итак, коллеги, выводы неутешительные. Во-первых, вирус распространяется очень быстро. Во-вторых, он идет к экватору, то есть, движется все ближе к Евразии, а значит, и к России. Кто знает, может быть, в то время, пока мы тут с вами разговариваем, он уже распространился по всей Танзании, а может, и по соседнему государству! Карантин, как я понял, там либо не соблюдается, либо совсем не помогает.

– Когда поступила информация?

– Сегодня ночью, товарищи.

– Не нагнетайте, и без того тошно. Предположения нам не нужны, излагайте факты, только факты! – трясли кулаком из толпы собравшихся ученых.

– Факты таковы, послушайте, послушайте!

Но научным сотрудникам уже было не до начальника. В зале поднялся необычайный шум – все спешили обсудить опасность ситуации, не дослушав подробности. Перебить гомон необъятной толпы было невозможно. Борис Иванович, опустив плечи и понимая, что не имеет влияния на подчиненных в состоянии паники, встретился взглядом с Горбовским.

– Лев Семенович, пожалуйста… Только Вы способны их угомонить, – попросил он скорее взглядом, чем голосом.

Горбовский, недолго думая, перехватил инициативу. Взобравшись на кафедру, он громогласно гаркнул:

– Товарищи!!!

С такой глоткой даже рупор не нужен. За пять секунд все окончательно смолкли.

– Дело серьезное, – уже спокойным голосом продолжал он. – Рекомендую вам сначала выслушать всю информацию, которой мы владеем, а потом обсуждать. Здесь не песочница. Прошу Вас, Борис Иванович, – и Горбовский спустился в зал, к своим коллегам.

Как всегда, его тон и манера выражаться произвели нужный эффект, народ набрался терпения, хаос прекратился. Борис Иванович прокашлялся, прежде чем заговорить о самом главном:

– По существу. Э-э. Сдерживать заразу власти Мозамбика не в силах. Вирус проник в соседнее государство менее чем за две недели. Поправьте, если я ошибаюсь. Такими темпами, друзья мои… Впрочем, факты. Инфицированные умирают в течение двух суток. Зараза поражает легкие и дыхательные пути. Каким путем распространяется вирус, вы прекрасно понимаете. Откуда он вообще взялся, пока загадка. Но есть предположение, что он с Мадагаскара, уж больно подходящее географическое положение относительно Мозамбика. Власти Танзании сообщили о своем решении остановить вирус, но садиться на карантин отказываются. Они еще не поняли, насколько все серьезно, и будут предпринимать какие-то меры, как и соседнее государство. Меры, по сути, бессмысленные и безрезультатные, на что мы здесь, друзья, повлиять не в силах. У меня все.

Вопросы посыпались лавиной. Впрочем, возмущенные возгласы и резкие заявления относительно интеллекта представителей власти Танзании и Мозамбика не уступали им по количеству. Дали возможность высказаться абсолютно каждому. Озвучили миллион предположений. Обсудили право на вмешательство и пришли к выводу, что это право должно быть приведено в исполнение сегодняшним же днем. Поспорили на счет того, как поступит министр биологической безопасности, какую стратегию примет наше правительство. В общем, наговорились и накричались так, что многие охрипли. По окончании совещания расписались в договоре о неразглашении и в изнеможении разошлись по своим секциям.

Благополучно отослав Спицыну к Зиненко, Горбовский вызвал Пшежня на tet-a-tet, чтобы обсудить ситуацию с кротом. Теперь сомнений в его существовании не осталось, теперь сомнения были только по поводу количества московских агентов в НИИ. Если даже Борис Иванович заострил на этом внимание, значит, утечка информации происходит не только в отделе вирусологии. Следовательно, сливщик может находиться в каждой секции, в каждом коллективе, и его считают за близкого друга, ему доверяют, от него не ожидают зла.

– Твои взгляды относительно подозреваемых изменились? – тихо спросил Юрек Андреевич, положив сухую руку на плечо Горбовского.

Горбовский смотрел куда-то мимо него, и даже мимо стены, в которую должен был упираться его взгляд.

– Я не знаю, – ответил он, наконец, и болезненно скривился. – Не знаю, кто. Но он есть. И это точно.

Они решили ничего не предпринимать, кроме наблюдения. Они решили допускать, чтобы тень подозрения падала даже на них самих.

День пролетел незаметно. Весь НИИ готовился к возможному переоборудованию под центр разработки вакцины. Со дня на день власти могли объявить о таком решении, и все лаборатории следовало привести в полную готовность. Именно поэтому в научно-исследовательском институте имени Златогорова целый день творился такой сумасшедший бардак. А когда все заняты делом, время проходит быстро.

В течение дня Горбовский не вспоминал о Спицыной, но на ночь глядя она сама напомнила ему о себе, неожиданно появившись в лаборатории. Лев Семенович тут же ударился в паранойю – что она делает здесь так поздно? Зачем ей быть именно здесь в такое время? Она подозревала, что лаборатория давно пуста, и ей не составит труда добыть то, что ей нужно? Он не на шутку разозлился. Не помня себя, Горбовский был очень близок к нанесению тяжких телесных повреждений беззащитной девушке. Благо, что он вовремя опомнился и остановился.

И она вновь за сегодняшний день поразила его! Сначала – покорностью при коллегах, теперь – дерзостью и невиданной смелостью один на один. Как относиться к ней после того, что она ему высказала? Сил ненавидеть уже просто не было. Да и в чем-то она была, несомненно, права. Ну конечно, откуда ей знать о нем всё? Если бы она знала, она бы так никогда не сказала.

По дороге домой Горбовский думал о Спицыной. Он обнаружил в себе стремление к тому, чтобы эта девушка как можно дольше ничего не знала о распространяющемся вирусе. «Сомнений нет, она должна оставаться в неведении. Но почему, Горбовский? Ты все еще подозреваешь в ней шпиона, или просто хочешь оградить ее от всего этого? Крот никогда бы не пошел на такие прямые провокации и конфликты. Никогда. А она показывает характер, причем абсолютно искреннее. И это не двойное дно, я чувствую. Значит, второе. Ты хочешь выгнать ее за пределы лаборатории, чтобы оградить от надвигающегося ужаса. Чтобы обезопасить. Это как работа над ошибками. У тебя не вышло в тот раз, и теперь ты хочешь доказать себе, что в этот раз сможешь. И неважно, что она тебе никто. Просто девчонка, которая тебе неприятна. Однако твое личное отношение к ней еще не значит, что можно подвергать ее опасности».

Всю ночь Лев Семенович беспокойно ворочался. Не то переволновался за день, не то высказывание Спицыной так на него повлияло, не то мучило дурное предчувствие. А может, и все сразу. Одно можно сказать точно – ни голоса, ни видения, ни дурные сны уже не преследовали его, не нагнетали, не давили на психику. Все прошло, а Горбовский, отягощенный новыми заботами, даже не заметил этого.

Следующий день расставил все по своим местам.

Как известно, Спицына ночевала в НИИ, но кроме Горбовского об этом никто не знал. Марине пришлось проснуться до прихода Пшежня, – старый поляк всегда появлялся на рабочем месте раньше остальных – чтобы все выглядело так, будто она только что пришла. Вряд ли дедушка разозлится, узнав правду, но отчего-то Марине было стыдно. Пусть лучше все думают, что ночевала она дома. А то начнутся всяческие допросы, предложения помощи и так далее. Не дай бог, информация дойдет до Крамаря, так тот вообще предложит практикантке у него пожить. Этот за словом в карман не лезет. А такое развитие событий Марине было не нужно.

Все пошло по плану, никто ничего не заподозрил, и даже Горбовский, немного опоздавший в это утро, не разгласил тайны, в которую были посвящены лишь двое. Марине оставалось только гадать, в какую сторону изменилось отношение Льва Семеновича к ней после вчерашней перепалки. Но он более не выглядел ни взбешенным, ни раздраженным. Презрительность в его взгляде куда-то испарилась. Даже голос больше не был сухим и бесчувственным. Он как будто бы перегорел от ненависти. Неужели даже такой человек, как он, не может испытывать неприязни вечно? Или ему просто сейчас не до открытой конфронтации. Кто знает, что произошло вчера на совещании, да и время, пока Марина была у Зиненко, оставалось пробелом.

Ближе к обеду Горбовский лично зашел к Спицыной на склад, где она, как обычно, выполняла легкие поручения Пшежня, мало относящиеся собственно к вирусологии.

– Марина Леонидовна, – обратился он, остановившись на входе. В руках у него была толстая зеленая папка.

Девушка вскинула голову и чуть не отшатнулась. Она не поверила своим глазам.

– Лев Семенович! – вскочила она, чуть не опрокинув старый, вышедший из строя микроскоп.

– Спокойно, – нахмурился Горбовский, испытав внезапное… странное чувство, похожее на смущение, – сядьте, точнее… черт. В общем, у меня для Вас поручение, Спицына, – он придал голосу строгость, заметив, что практикантка начинает улыбаться, слушая его.

– Да, Лев Семенович? – она вся подалась вперед, выражая искреннее желание сделать что угодно, о чем он попросит.

Глядя на нее новым, необычным взглядом, Горбовский помолчал, затем отвел глаза, словно застеснялся того, что так открыто рассматривает ее, стиснул зубы и нахмурился еще сильнее. Он действительно не понимал, что с ним происходит.

– Вот что, Спицына, – «чего ты с ней сюсюкаешься, Горбовский?! Все же просто – отдал папку, назвал фамилию, ушел! Ты уже добрых полминуты к делу подобраться не можешь!» – Эту статистику за прошлый месяц нужно отнести Петру Павловичу, – Горбовский подошел к столу и тихо положил папку, не зная, что еще сказать. Он выбрал неверный тон и теперь ощущал себя не в своей тарелке. – Вот. Собственно. Да.

И он вышел, оставив Марину в недоумении. Впрочем, он и сам был немного ошеломлен своим поведением. И это из-за того, что она высказала ему в лицо все, что думает о нем? «Да неужели, Горбовский? Тебе в первый раз, что ли, гадости говорят? Нет, здесь что-то другое. Я ведь не считал ее слабохарактерной. Я просто даже и не думал, что у такого ничтожества может быть характер, свои мысли и желания, свои нравы, воззрения. Стыдно. Сорок два года, а робеешь как мальчик. Стыдно, Горбовский».

Спицына взглянула на край стола. Зеленая папка, обычная. Макулатуры в ней килограмма два, не меньше. Ладно. Но кто принес ее сюда? Кто этот мужчина? Тот самый Горбовский, который совсем недавно с ухмылкой прошел мимо, когда Бессонов пристал к ней у самого входа в НИИ? Тот самый, что придирался и унижал? Неужели совет, данный Гордеевым, действительно работает? И переломный момент наступил? Ощутив смутное чувство победы, проникнувшись глубиной момента, Марина со всей серьезностью взяла в руки папку и отправилась исполнять поручение Льва Семеновича, размышляя о том, как будут развиваться их отношения дальше. Каким-то женским чувством она теперь ощущала, что при желании у нее получится даже смутить Льва Семеновича. А уж если у девушки получается смутить мужчину, то все остальное, как правило, тоже не за горами.

Примерно через пятнадцать минут, когда все вирусологи находились непосредственно в лаборатории, занимались своими делами, слушали уморительные рассказ Тойво о своем походе в торговый центр, подходило время обеда и ничто не предвещало беды, сработала аварийная система тревоги. Протяжные сигналы сирены ударили по ушам настолько неожиданно, что поначалу никто даже не понял, в чем дело.

– Что происходит? – нахмурился Пшежень, окинув взглядом наручные часы.

Все переглянулись в недоумении.

– ЧП, – сказал Горбовский не своим голосом и начал медленно вставать с места, поднимая глаза на пластмассовую коробку селектора. Много лет подряд она пылилась без дела, уже давно никто не пользовался таким устаревшим средством связи, но Лев Семенович знал – сейчас именно тот случай.

– Внимание! – ожил селектор. Голос был испуганный и запыхавшийся. – Внимание всем! Общая тревога! Это не учение! Повторяю: общая тревога! Не учения! Из секции микробиологии сбежала инфицированная вирусом бешенства особь! Агрессивна и крайне опасна! Подопытный вырвался из вивария – сломал клетку и напал на сотрудников! Есть жертвы! – уже на этих словах Горбовский выпрямился. Он понял все и все успел решить. – Всем немедленно забаррикадироваться в своих отделах и не выходить до приезда специалистов! Их уже вызвали! Чтобы не подвергать риску граждан, по правилам системы безопасности здание НИИ изолировано от внешнего мира – все входы и выходы перекрыты! Особь не должна попасть наружу ни в коем случае! Повторяю: все должны немедленно закрыться в своих секциях и не покидать их до приезда специалистов!

Сирена звучала оглушительно, истерично, просто-таки завывала, как будто уже оплакивала пролитую по чьей-то безалаберности кровь. Вирусологи не успели прийти в себя и осмыслить услышанное, а Горбовский уже стоял у выхода с пистолетом-транквилизатором на пять зарядов в руке. Такие пистолеты были в каждом отделе, где предусматривались крупные подопытные. На крайний случай. Пули усыпляли мишень, позволяя избежать смерти инфицированного, если он являлся слишком важным биологическим материалом. Никто даже не заметил, когда Горбовский успел достать оружие из щитка.

– Лева! – бросился Пшежень и чуть не упал, задев собою стол.

– Всем оставаться здесь, – приказал Горбовский.

– Лева, не ходи! Может, она в безопасности! Не геройствуй! Давай свяжемся с ними и узнаем? – кричал Гордеев, перебивая сирену.

– Потеря времени! Пусть не она, а кто-нибудь точно не успел! И он безоружен! Заблокируйтесь изнутри и ждите нас.

– Лев! – крикнул Пшежень в бессильной ярости, но было уже поздно – Горбовский вышел без промедления, плотно закрыв за собой дверь.

– Я не могу отпустить его одного, черт возьми! – Гордеев громыхнул по столу кулаками.

Еще только услышав сирену, Лев Семенович знал наперед, как поступит в ближайшую минуту. Предчувствие беды не обмануло его. Он был готов даже к подобному повороту событий, поэтому, когда остальные еще не осознали тяжести ситуации, Горбовский, ни мига не раздумывая, помчался за транквилизатором и кинулся ловить сбежавшего пса. Он смутно и неосознанно беспокоился не столько о здоровье кого-то из коллег, сколько о Спицыной, которую он сам же отослал, подвергнув такой опасности.

Непоправимое могло случиться в любой миг, если уже не случилось, поэтому Горбовский бежал со всех ног по белому пустому воющему коридору. Стерильно сияли стены, под потолком мигали лампы, короткие гудки сирены уже стали привычны для слуха. Нет времени думать, когда каждая секунда на счету. Промедление смертельно. Лев Семенович, держа палец на спусковом крючке, не испытывал страха. Все, что играло в нем – это беспокойство и азарт. Безумная ядерная смесь влекла его в сторону секции генной инженерии, и даже тени боязни, сомнения или промедления не пало на Льва.

Только сейчас Горбовский ощутил все расстояние, отделяющее его от цели. Он надеялся, что Спицына умудрилась спастись, оказаться в безопасности, например, не успеть расстаться с Зиненко, когда все произошло. Это было бы грандиозной удачей. Но по селектору сказали, что есть жертвы. Среди них, возможно, и Марина. Горбовский остановился и прислушался.

– Мари-ина-а!!! – проревел он во всю мощь своей глотки.

Ничего, кроме сирены. Ни криков, ни рыков взбесившегося зверя, ни стонов раненых или умирающих. Добравшись, он принялся колотить в дверь секции. Открыл бледный заместитель Зиненко. Горбовского схватили за халат, втащили внутрь и захлопнули дверь.

– Спицына! – крикнул он требовательно.

– Была!

– Где?! – прорычал Горбовский.

– Она пришла! Зиненко тут не было! – орал заместитель в ответ, перекрикивая сирену.

Лев Семенович понял и ужаснулся.

– А Зиненко был у Крамаря? – спросил он, зная ответ наперед. – Ну конечно! Он как всегда был у Крамаря! В самом центре беды!

– Да, да, да!

– И ты отослал ее туда!!! – Горбовский схватил мужчину за грудки и приподнял над полом.

Помощник Зиненко виновато закрыл лицо руками, не сопротивляясь праведному гневу Льва.

– Почему вы все сидите здесь? Почему не вооружились и не пошли за ней?

– Связь, Лев Семенович, – ответил какой-то молодой ученый из глубины зала. – Мы пытаемся наладить обратную связь и узнать подробности. Приказано было оставаться на своих местах.

Горбовскому все было ясно. Если бы он не пошел, никто бы не пошел. Ослушаться приказа! Подумать только! Трусы, вот и все. Лабораторные крысы!

Резко развернувшись, он кинулся к выходу.

– Лев, куда Вы! Вернитесь, это же опасно!

– Задрайте люки поплотнее и отсиживайтесь здесь, пока другим нужна помощь, – холодно бросил Горбовский напоследок.

Он вновь оказался в пустом коридоре и кинулся в сторону секции микробиологии, к эпицентру трагедии. И вот теперь он стал испытывать страх. Но боялся он не столкнуться с особью, не за свою жизнь переживал Горбовский. Он опасался в каждую последующую секунду увидеть за поворотом растерзанное тело… Марины. Он выбежал в длинную широкую рекреацию и в интервалах замолкания сирены звал Спицыну по имени или прислушивался. Либо она уже пострадала, либо молчит, не желая криками привлекать внимание особи.

– Ну конечно! – воскликнул Горбовский, поразившись своему тугодумию. – Кричать! Привлечь его на себя!

И он принялся орать и колотить по стенам.

Уже через минуту Лев Семенович услышал где-то поблизости собачий рык. Ни один нормальный пес не мог бы издавать таких звуков. Палец на курке напрягся, Горбовский замедлился, и не зря. Следующий же поворот налево вывел его к цели. Он оказался в тылу противника – самая удачная позиция, в которой он только мог оказаться.

Марина стояла в тупике у закрытой двери в служебное помещение, которым давно никто не пользовался, в самом конце коридора. Всем телом она прислонилась к стене и не шевелилась, чтобы не провоцировать пса на агрессию. Он был огромный, более полутора метра в холке, матово-черный и словно бы облезлый местами. Пес припал к полу на мощных лапах, оскаленную клыкастую морду обратив к Марине, и с интервалом в несколько секунд срывался на угрожающий рев, который напоминал помесь рысьего, львиного и волчьего. Между особью и девушкой было около трех метров. Непоправимое могло произойти прямо сейчас, но Лев подоспел и теперь уже не волновался. Главное – он увидел Марину живой. Он уберег ее. Уберег.

Заметив Горбовского, Спицына приоткрыла рот, взгляд ее помутился. Не теряя времени, Лев Семенович неслышно (благодаря сирене) подкрался к особи как можно ближе для максимальной точности выстрела. Капсульные пули вошли в черную матовую шкуру как раз в тот момент, когда пес в последний раз припал к полу перед прыжком, которого так и не совершил, а, пошатнувшись, сделал два шага и мягко повалился на бок, как желе. Из горла бешеной особи вырвались судорожные хрипы, лапы еще несколько мгновений дергались, затем все стихло.

От напряжения Марина втягивала воздух носом, почти срываясь на рыдания. Ее трясло. Минуту назад она была уверена, что доживает последние мгновения своей жизни, и сожалела только о том, что умрет так страшно, оставаясь в ссоре с родным отцом.

– Цела?

Оторвав взгляд от измазанной кровью морды пса, Спицына посмотрела на Льва и коротко кивнула. Говорить у нее не получалось. Сирена продолжала выть.

Горбовский расстегнул халат и сбросил его с плеч. Затем он сел на корточки перед псом и принялся заворачивать его в белую одежду, завязывая узлы рукавами и полами халата. Получились искусственные носилки, больше напоминающие гамак. Догадавшись, что Горбовский лично хотел транспортировать тушу животного, Марина бросилась к нему, чтобы помочь. И Лев Семенович молча принял ее помощь.

Не разговаривая друг с другом, они подняли усыпленного пса на полметра над полом и понесли его к выходу из НИИ. Специалисты приехали как раз вовремя, чтобы принять тяжелый белый сверток. Двери разблокировали. Сирену выключили. Передав «посылку» экспертам, облаченным в костюмы безопасности, и отказавшись от медицинского осмотра, Марина и Лев Семенович, не сговариваясь, бросились бежать в секцию микробиологии.

Оказавшись на месте, они не обнаружили никого, кроме Стивенсона. Он был безнадежно мертв. Этот крупный мужчина, этот атлант, лежал в огромной луже собственной крови, раскинув руки и уставившись оловянным взглядом в потолок. Ему перегрызли горло. Черная борода, массивная шея, грудь – все было в стылой багровой жиже. Марина закрыла лицо руками и всхлипнула. Еще никогда прежде она не видела такого количества крови, и даже подумать не могла, что в человеческом теле ее может быть так много. Казалось, красная лужа заполнила все помещение. Горбовский смело шагнул и наклонился над телом, чтобы прощупать сонную артерию.

– Гектор… Гектор… – произнесла Марина, и неожиданные слезы, преодолевая шок, покатились по щекам. – Мы только вчера с ним… говорили. Вчера. Еще вчера был живой… Мы только познакомились…

– Успокойся, – сказал Горбовский очень мягким голосом и выпрямился. – Он мертв. Эта тварь раздробила ему трахею.

Марина захлебнулась слезами, отворачиваясь.

– Успокойся, такие несчастные случаи имеют место быть в каждом НИИ. Это была одна из причин, по которой я был против студенческой практики здесь. Я сказал – отставить! – Горбовский повысил голос.

Это подействовало. Спицына тут же стиснула зубы, подавляя рыдания.

– Судя по всему, сигнал тревоги был подан отсюда, – Лев Семенович нашел взглядом селекторную коробку, здесь она была не под потолком, а между двумя шкафами. – Смотри туда, – он показал пальцем, все еще стоя в луже крови. – Этот прибор осуществляет внутреннюю связь в здании. Иди к нему. Я пойду и осмотрю виварий и хранилище, а ты оповести всех о том, что ЧП позади.

Сорвавшийся вслед за Горбовским Гордеев вернулся ни с чем, когда отключили сирену. Какая-то неведомая сила отвела его от места основной опасности и заставила разминуться с Горбовским. Пшежень, заложив руки за спину, ходил по помещению вперед-назад; Гордеев сидел, положив локти на колени, ладонями закрывая лицо; Гаев дергал ногой и кусал губы; бедный Тойво не знал, куда себя деть, и время от времени выдавал бессмысленные фразы на полурусском-полукитайском. Внезапно затрещал селектор, и ученые в едином порыве вскинули головы к потолку.

– Внимание. Сбежавшую особь нейтрализовал Горбовский. Опасности нет. Повторяю: опасность позади.

Гордеев подскочил с места.

– МАРИНА!!!

– Ее голос, ее!

– Жива, господи!

– Дослушайте! Говорит…

– Всем разблокировать… – послышался всхлип, – секции. Погиб наш сотрудник… всем собраться у отдела… микробиологии.

Голос Спицыной так дрожал, что вирусологи подумали – погиб Горбовский, спасая ее. Со всей возможной прытью они бросились туда же, куда стекался весь НИИ.

С первого этажа пришли медики с носилками и забрали тело Стивенсона. Между Мариной и Львом осталась гигантская лужа крови. Бывшие враги молчали и старались не смотреть друг на друга. Внезапно ворвавшийся в помещение Гордеев чуть не влетел в лужу, но у самой кромки остановился, расширив глаза.

– Живы! Оба!!! – крикнул он так, чтобы было слышно всем коллегам, бегущим за его спиной.

Тут же быстро вошел Юрек Андреевич, замер, глядя на пол.

– Кто? – спросил он очень сухим, непохожим на свой, голосом.

– Стивенсон, – ответил Горбовский. – Пусть никого пока не пускают. Увидят это – начнутся истерики. Нужно все привести в порядок и продезинфицировать. Проверьте пока что, нет ли раненых, выясните, кто подал сигнал тревоги, и вообще, как все произошло. Мне нужна информация, как можно больше и точнее. И еще… посмотрите запись с видеокамер.

Пшежень как главный исполнитель воли Горбовского вышел, прихватив за собой Гордеева, хоть тот и сопротивлялся. Как всегда, только Лев Семенович, несмотря на обстоятельства, оставался самым собранным и думал наперед. Когда остальные только входили в состояние шока, он раздавал команды и указания, не позволяя окружающим потерять себя, а заставляя их чувствовать себя полезными. Горбовский знает, что нужно делать, думала Марина, наблюдая за ним и внутренне восхищаясь. Горбовский – великий человек. Он всегда знает, что нужно делать. Он всегда держит все под контролем и не даст системе пошатнуться.

Восторг, вызванный поведением Горбовского, вытеснил из Марины почти все остальные чувства. Наконец-то она увидела его под тем самым углом, о котором ей говорил Гордеев. Но какой ценой! Стоило ли оно того? Как случилось, так случилось, ничего не исправить. Это не вина Спицыной, и уж тем более не вина ее спасителя. Марина смотрела на высокую, непоколебимую фигуру своего кумира, ощущая желание броситься к его ногам и исполнять любой его указ. Вот, о чем они все говорили, называя Горбовского неоспоримо хорошим человеком… Вот, что имелось в виду… Если бы Спицына знала раньше, какая прекрасная душа скрывается под этим толстым панцирем злобы и язвительности!

Прошло только десять секунд с момента, как Пшежень и Гордеев покинули помещение. Горбовский поймал на себе взгляд Спицыной и насторожился. Еще никогда она на него не смотрела вот так. Так могли смотреть на него только… только Кирилл и Алена. Он ничего не сказал ей. Слова были лишними.

Понимая, что теряет время, Марина кинулась на склад – она прекрасно знала, где взять ведро, воду, тряпки, растворы для дезинфекции. Вместе они принялись отмывать пол. Это немного отвлекало от случившегося, как всегда отвлекает физическая работа, если психическое состояние оставляет желать лучшего. И Марина, и Лев были настолько ошеломлены случившимся, что даже мыслить в обычном порядке не могли. Горбовский по достоинству оценил безмолвную, беспрекословную помощь практикантки, ее сообразительность, небрезгливость, собранность, несмотря на слезы. Ему всегда нравились люди со стойкой психикой, но ранее он и не помышлял относить Спицыну к этому разряду. Пару раз он замечал, как Марина неотрывно смотрит на его шею.

Покончив с полом, они стали проверять остальные поверхности, куда могла попасть кровь. Спицына заметила приоткрытый ящик стола, в котором лежал транквилизатор. На белом покрытии ручки алело пятно крови. Остановившись, практикантка постаралась воспроизвести в голове хронологию событий. Заметив это, Горбовский повернул к ней голову.

– Он не успел, – сказала Марина на грани слышимости. – Совсем немного.

Лев Семенович не ответил. Справились они быстро – еще пять минут, и все было кончено. Не осталось никаких следов, нигде. Только два ведра с багровой водой и багровыми тряпками в окровавленных чуть ли не по локоть руках. Вместе они вышли в коридор, где их с волнением и трепетом ожидали. Весь НИИ уже собрался здесь, но никто не рисковал войти в помещение, где началась трагедия. И все смотрели на Спицыну и Горбовского, как на героев. Кто-то отнял у них ведра, кто-то начал протирать руки спиртовыми салфетками. Ни Марина, ни Лев ничего не видели, не слышали и не хотели. Их хлопали по спине, гладили по плечам, задавали вопросы, но долгое эмоциональное напряжение дало свои результаты.

После того как Пшежень отчитался, что больше никто не пострадал в физическом плане, откуда ни возьмись, появился Леонид Спицын. Марина не удивилась этому – она была слишком не в себе, чтобы удивиться. Вполне естественно, что военным уже известно о ЧП, и Спицын поспешил сюда, наконец-то вспомнив, что у него есть дочь. Практически вырвав Марину из рук Горбовского (в которых она непонятно как оказалась), Спицын яростно пригрозил всем, что «закроет эту лавочку», заслужил гневный взгляд Льва Семеновича, узнал, кто спас его дочь, сухо извинился и выразил желание увезти Марину домой.

– Отец, я хочу остаться здесь, – воспротивилась дочь, освобождаясь и делая шаг к Горбовскому, который смотрел на нее и вот-вот протянул бы свою руку.

– Ты с ума сошла! Я сказал – ты поедешь домой.

– Марина, иди домой, твой отец прав, – сказал Горбовский. – Нечего тебе здесь больше делать. И ближайшие дни, я так подозреваю, тебе тоже не придется являться на практику.

Марине хотелось бы попрощаться с Горбовским наедине. Но это было невозможно. Он спас ей жизнь, а она ему еще ни слова не сказала об этом…

– До свидания, Лев Семенович, – она протянула ему ладонь, не столько чтобы пожать его руку, сколько чтобы коснуться его на прощание. Он протянул ладонь ей навстречу. – Спасибо Вам, – шепнула она, и ее палец скользнул по его длинным пальцам.

Отец увел Марину за локоть, а Горбовский еще долго стоял, глядя на лестницу.

Глава 16. Цепь порвалась

«Ничего не получают даром, и чем больше ты получил, тем больше нужно платить, за новую жизнь надо платить старой жизнью».

А. и Б. Стругацкие «Хромая судьба»

С момента инцидента в НИИ прошла неделя. В течение всего этого времени происходило расследование ЧП. Одна за другой по крупице собирались подробности и детали происшествия, проводились собрания, совещания, советы. Привлекая полицию и военных, разбирались, как подобное вообще могло случиться, какое ответственное лицо допустило оплошность. Опросили всех сотрудников, просмотрели записи наблюдения, провели необходимые экспертизы. Восстановить хронологию событий оказалось не так уж просто, учитывая то, что два дня подряд в НИИ наблюдалось не что иное как броуновское движение, и мало какие протоколы и правила соблюдались во время этого хаоса. Это повлекло за собой все новые и новые разбирательства.

Спицыной было настоятельно указано сидеть дома и не появляться в НИИ. Посоветовавшись с коллегами, сам Горбовский изъявил желание, чтобы Марину не привлекали к допросам и вообще ко всему происшествию. Да, все в лаборатории знали, кого спасал Горбовский, рискуя жизнью, знали, с кем он напару обнаружил тело Стивенсона и отмывал полы от крови. Но Марина – всего лишь практикантка, случайно замешанная в трагическую историю, и было бы неплохо исключить ее из выяснения обстоятельств хотя бы документально. Горбовский из лучших побуждений хотел, чтобы «девочку никто не трогал», не мучил допросами. Его рассуждения удивили коллег, привыкших к вечному презрению в сторону Спицыной. Теперь было видно, что отношение Льва Семеновича перевернулось с ног на голову.

Целую неделю Марина словно бы провела в изоляторе. Ей было неизвестно, как протекает процесс расследования, и это крайне угнетало. Спицына успела ощутить себя винтиком сложного механизма, из которого ее теперь вытащили, будто ненужную шестеренку тонкими длинными щипцами, и отложили в сторону. Марина считала себя вправе быть в курсе событий после того, как ей пришлось непосредственно в них поучаствовать. Но она не собиралась нарушать запрет на посещение института, установленный Пшежнем в тот же вечер. Она понимала, что о ней заботятся, и смиренно ждала вестей.

Благо, Спицыной было, над чем поразмышлять. Стоило только вспомнить день самого происшествия, пища для раздумий являлась сама собой, да в огромных количествах. Как же это случилось? До сих пор Марине было трудно восстановить события и мысли в правильном порядке. Это был обыкновенный день. Ее послали с документами в другой отдел, такие задания она выполняла уже сотню раз. Послал не кто иной, как Горбовский. И вдруг – она слышит сирену, ничего не понимает, кругом паника. А потом… этот жуткий инфицированный, при виде которого возникает только одна ассоциация – «Кладбище домашних животных» Стивена Кинга. И мысль о том, что тебе вот-вот перегрызут глотку.

…Шерсть на загривке дыбом, кровавые слюни, горящие бешенством глаза. Желто-бордовый оскал, истеричное, с присвистом рычание…

Так могла выглядеть только взбесившаяся собака. Под рукой не было ничего, чтобы хоть как-то защититься. Пришлось использовать ноги, чтобы отсрочить свою смерть, которая казалась уже решенным делом.

Но в самый страшный момент, когда девушка оказалась в тупике и готовилась к смертельной боли, «deus ex machina» за спиной у инфицированного пса материализовался Горбовский. Невозможно описать ни словом, ни десятком слов, что Марина ощутила в тот момент. Это чувство понятно только людям, которые возвращались с того света.

«Спасена!» – подумала она и ощутила удар слабости. Лихорадочная дрожь, бившая тело, сконцентрировалась в коленях, и ноги отказывались держать девушку вертикально. Но нельзя было шевелиться – особь готовилась к прыжку, свирепо брызгая слюной. Уши накрыла волна прилившей к голове крови, в висках ломило от страха.

Несколько шагов вперед. Вытянутая рука. Выстрел.

Черная туша мягко валится на бок. Отныне она неопасна.

Лев Семенович расправился с угрозой так профессионально, как будто делал подобное каждый день. Затем Марина, поддавшись какому-то необъяснимому, но сильному желанию, осознав, что опасность позади, что вот он – спаситель, перед ней, принялась безмолвно помогать ему. И никаких мыслей не было в ее голове, когда она неосознанно восхищалась этим мужчиной, помогая ему перетащить тушу усыпленного подопытного и отмывать пол от крови.

Спицына была уверена, что после такого испытания ей неминуемо начнут сниться кошмары. Она ошибалась. Ей снились приятнейшие сны. Ей снился Горбовский. Момент их прощания, когда она коснулась его руки. Руки, которая прежде казалась деревянной, бесчувственной, сухой, а теперь излучала заботу, добро, силу, доверие – все самое лучшее, что есть в этом мире. Подолгу Марина не могла уснуть, прокручивая в воображении все, что пережила в тот ужасный день, задаваясь сотней вопросов, вздыхая, ворочаясь в постели. Но затем, напоследок сказав себе, словно аксиому, фразу «Горбовскими не рождаются», она благополучно засыпала и видела во сне Льва Семеновича, таким, каким видела его в последний раз – потерянным и задумчивым, но, несомненно, стойким и уверенным, каким он был всегда.

«Он не отнял руки, когда я коснулась его. Он был в здравом уме. Он единственный не пребывал в шоке от происходящего, не поддался панике, страху. Неужели между нами все так радикально изменилось? Почему меня спас именно он? Не может быть, чтобы, услышав предупреждение по репродуктору, он кинулся за мной. Ведь именно он послал меня отнести те злополучные документы. Возможно ли, чтобы он настолько испугался за мою жизнь, чтобы поставить под угрозу свою собственную?»

Такие мысли будоражили, от них по телу разливалось тепло и сладость. А еще – необъяснимо светлое предчувствие. Невозможно было не думать о Горбовском после подобного. Он стал ее кумиром, ее иконой. Это человек, на которого нужно равняться всем, теперь в этом не осталось никаких сомнений. Марина перебирала в уме все положительные качества людей, которые только знает, и – странное дело – теперь все они подходили под образ Льва Семеновича, а все негативное, что исходило от него ранее, совершенно потеряло значение на фоне приобретенного сияющего ореола.

Практикантка вспоминала, как Гордеев несколько раз пытался убедить ее в том, что Горбовский – хороший человек, и как она этому не верила, как насмехалась над таким неправдоподобным утверждением, как глупо оно для нее звучало. Сейчас ей хотелось ударить себя по лицу. Насколько же слепа, насколько глупа была она раньше. Лев Семенович, не раздумывая, кинулся спасать ее, и если бы не он, Марина была бы… мертва. Как просто, как все просто. Жив – мертв. Добрый – злой. Хороший – плохой. Виновный – невинный. Жаль, что в человеческой жизни всегда найдется и третье, и четвертое звено… Жизнь проста и сложна одновременно, в этом ее суть и загадка.

Гордеев позвонил Марине и предложил приехать к ней домой по собственной инициативе. Спицына хоть и удивилась, но возражений не имела. Не все ведь можно обсудить по телефону, а знать подробности хотелось уже невыносимо. Александр Данилович приехал вечером. Шел дождь, и пришлось посидеть в его машине.

– Да я вот, собственно, запарился от всей этой кутерьмы. Голова трещит, – ничтоже сумняшеся заговорил Гордеев и для наглядности с силой протер глаза кулаками. – Только и делаешь, что по допросам бегаешь. И каждый раз – все заново, все одно и то же. Насточертело уже. Слава богу, Горбовский приказал тебя во все это не впутывать.

– Горбовский? – удивленно прищурилась Спицына.

– А то кто же? – передразнил ее Гордеев. – Они с Пшежнем держали совет, и Горбовский строго-настрого запретил, чтобы тебя вмешивали.

– Почему? Ведь я чуть ли не самое главное действующее лицо в произошедшем… Не помешает ли это достоверности следствия?

– Ты же не видела, как вырвался подопытный, как умер Стивенсон, как вообще все случилось. Так что – нет. Зато твои нервы и психическое здоровье это очень даже сохранит, поверь мне. Лев Семенович об этом и заботится.

– Не знаю, радоваться мне или плакать. Всю неделю живу как в колодце.

– Я поэтому и приехал. Все по тебе соскучились, все измотались в край… Я как кожей ощутил – нельзя тебя больше держать в неведении, предел. Ну, и позвонил.

– Соскучились? По мне? Правда?

– А как иначе, Мариночка. Как-никак, ты стала частью коллектива. Все шлют тебе большой и пламенный, спрашивают, как ты тут?

«И Лев Семенович тоже?» – хотелось спросить ей, но она сдержалась.

– Я в норме, что мне будет? Так что же, как обстоят дела?

– Уфффф… не знаю, с чего и начать… Семье Стивенсона выплатили компенсацию, виновных нашли и оштрафовали, кое-кого отстранили, но ты не знаешь этих людей. Борис Иванович тоже оштрафован, причем крупно. Это происшествие внесли в его личное дело сидящие выше дядечки. Так что, можно сказать, начальник наш опозорен. Хотя, как обычно, виноват далеко не он. Кстати, среди виновных и сам Гектор, но о мертвых либо хорошо, либо ничего. Помнишь, незадолго до ЧП началась по НИИ суматоха? В тот день стали известны кое-какие новости, не совсем чтобы хорошего плана, поэтому разглашать их нельзя. Так вот. Тогда и началась вся эта путаница с подопытными, безалаберность и прочая. И вот к чему приводит реорганизация любого НИИ – к таким вот трагедиями. Мда, – Гордеев замолк и задумался. Марина не мешала ему, понимая, что он еще не все сказал. – А знаешь, я тогда не на шутку за тебя испугался. И за Льва тоже. Отпускать его не хотел, да ведь разве его удержишь, если он что-то решил? Не знаю, кто способен отдавать приказы самому Горбовскому! Без начальства человек живет, воистину. Никто ему не указ. Услышал, что подопытный сбежал, тут же за транквилизатор – и ходу! И нам говорит, чтобы на месте оставались. Ты не против, если я закурю? Как вспомню, так глаз дергается, – Гордеев обстоятельно закурил, приоткрыл окошко и выдыхал дым на улицу, чтобы не рассеивать его по салону.

– Такое из памяти не стирается. Сама всю неделю вспоминаю.

– А я ведь за вами кинулся, да только… – Гордеев прикусил губу, стряхнул пепел. – Разминулись, видимо. А ты… ты героиня. Я и представить себе не могу, что ты там пережила, когда рядом никого не оказалось. Тебе сначала не повезло, зато потом как привалило! Сам Горбовский на подмогу прибыл, а это, знаешь ли, уже повод не волноваться, что бы там ни было. Ну вот, вот так. Собственно… следствие закрыли, и вроде на следующей неделе НИИ будет возвращаться к обычному распорядку. Усилили охранную систему, оснастили каждый отдел транквилизаторами, новую селекторную установили, будут переоборудовать все виварии. Все еще в шоке, конечно. Практически об этом только и говорим.

– Ну а как там Лев Семенович?

Гордеев посмотрел Марине в глаза и улыбнулся.

– Этот-то – лучше всех. В плане психики. Разве не помнишь, каким хладнокровным он умеет быть? Любую ситуацию возьмет в свой железный кулак. Ну а вообще, устает очень сильно, больше нас всех вместе взятых. Ты же знаешь его – он и прежде жил на работе, а теперь вообще… – Гордеев махнул рукой, якобы, что с него взять, с этого трудоголика.

– Ничего мне не передавал? – рискнула спросить Марина и пожалела об этом.

Гордеев снова улыбнулся очень загадочно, выбросил окурок, посмотрел на свои ладони. Затем положил их на руль.

– Ничего, Марин. Слушай. Что между вами происходит?

Отчего-то Спицына очень смутилась, и это был самый красноречивый ответ.

– Помните, Александр Данилович, Вы меня убеждали в том, что Лев Семенович – хороший человек? Вы мне давали советы быть к нему ближе, чтобы он меня принял, перебесился, перестал меня ненавидеть. Вы говорили, что наступит момент, когда я увижу его с другой стороны, и тогда я все пойму… Еще накануне ЧП дело уже шло к этому, как мне казалось. Но самим переломом стало это страшное происшествие. Я не знаю, как он теперь ко мне относится. После того, как мы вместе отмывали пол от лужи крови Гектора… нас это… сблизило, что ли, если это не прозвучит кощунственно.

– Враги, объединенные общей проблемой, перестают быть врагами. В сущности, все понятно. Когда два человека вместе оказываются в такой ситуации, в какой оказались вы – их потом связывает кое-что более прочное, чем вражда.

– Знаете, – теряя всякое самообладание и не устояв перед соблазном раскрыть все свои мучительные чувства, Марина продолжила, – ведь я накануне наговорила ему… всякого, – девушка скривилась, испытывая отвращение к самой себе.

– Не понял? – Гордеев прочистил горло и свел брови над переносицей.

– Ну, сорвалась, если хотите. Высказала ему все, что думаю о нем. Все, до чего он довел меня своим отношением. Меня отец выгнал из дома, да и вообще день не задался. Я вернулась в лабораторию, чтобы переночевать на диванчике, потому что больше было негде… ну, и там был он. Стал меня выгонять. Я объяснила ситуацию, он все равно за свое. Я даже умолять его стала, он ни в какую. Ну, Горбовский… Вы понимаете, – она вздохнула. – Я ему и выдала. Много обидных слов, чтобы сделать больно в ответ. Теперь… теперь так жалею. Словами не передать. Не знаю, простит ли он. Забудет ли это. Боюсь, несмотря на то, что я стала видеть его иначе, сама я останусь для него прежней.

– Ну, это вряд ли. Все наши видели, как он стал на тебя смотреть. Да и его решение не вмешивать тебя во всеобщую заваруху – разве не забота? Впрочем… так что же ты сказала ему? Расскажи подробнее, если тебе не трудно. Это может иметь большое значение.

– В каком смысле? – не поняла Марина. – Обидные слова есть обидные слова. Я сказала ему, нечто вроде, Вы бесчувственная льдина, Вас никто никогда не любил, потому что Вы сами на это чувство не способны, не заслужили его, в таком ключе… вот… еще рассказала, как к нему студенты относятся. Александр Данилович, мне так стыдно! Я не знаю, не знаю, что на меня нашло тогда!

– Так, это еще ладно, а про семью говорила что-нибудь?

– Про семью? Вроде нет. Только сказала, что он всю жизнь любил одного себя, боже, не смотрите так на меня, я понимаю, какой это бред… но я в тот миг сильно разозлилась на него. Мне казалось непозволительным, непонятным, что он ведет себя так по отношению к окружающим… кто дал ему право… но сейчас я уже так не считаю, естественно, – Марина сбилась с мысли окончательно. – Что я несу, извините.

– Понимаю, стресс. Со всеми бывает, все сейчас на нервах. Точно о семье ничего не упоминала?

– Да точно! А почему вы так дотошно об этом спрашиваете?

Повисла неловкая пауза, в течение которой Гордеев решался на отчаянный шаг, глядя Спицыной прямо в глаза. Она молчала, но это молчание было слишком требовательным. И Гордеев решился.

– Марин, Горбовский потерял семью.

Спицына молчала, но ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Вспомнились слова тети о том, что люди просто так такими не становятся. Жар и озноб чередовали друг друга, в виски как будто бился молоток.

– Я могу узнать подробности? – как можно более сухо спросила она и стиснула зубы так, что казалось, скулы вот-вот прорвут кожу и вылезут наружу.

– Да чего уж теперь. Я проговорился. Я виноват. Мне и попадет.

Марина внутренне сжалась, зная наперед, что сейчас услышит нечто, что перевернет с ног на голову ее представление о мире.

– Это будет звучать странно и необычно, но поверь моим словам – так все и было. Я знаю Льва с института. Я получал первое образование, он – второе. Когда мы с ним познакомились, мне было 18 лет, а ему – 25. И он решил кардинально изменить свою жизнь, поступая на наш факультет. Мечтал стать вирусологом. Я потом узнал, почему.

В таком молодом возрасте в его жизни успело случиться большое горе. В те годы там, откуда он приехал, прошлась страшная эпидемия мутировавшего вируса гриппа. Его жена и маленький сын умерли в страшных муках, а у него оказался иммунитет. Их невозможно было спасти: долго не могли создать вакцину. Лев не хотел жить, Марин. Мне кажется порой, он до сих пор не хочет жить. А ведь сколько лет прошло. Теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда ты спросила, кто дал ему право быть таким, а я ответил, что сама судьба дала ему право?

– Теперь я понимаю, – как зачарованная, повторила Марина и вытерла слезы, выступившие на глазах. – Что же я натворила. Что же я натворила, – повторяла она сквозь зубы. Ей хотелось рвать на себе волосы от досады. – Почему Вы не рассказали мне раньше?

– Он запретил нам кому-либо говорить об этом. Мне и Гаеву. Больше никто не знает. К тому же, ворошить его прошлое у него за спиной… Я его слишком уважаю.

– Даже Пшежень не знает?!

– Юрек Андреевич умный человек, думаю, догадывается в общих чертах. Но мы никогда не говорим о прошлом Горбовского, это своего рода табу.

– Я должна срочно извиниться перед ним. Как можно скорее.

– Марин, тебе нельзя пока что появляться в НИИ. Пока все не уляжется. Прошу тебя. Это решение Горбовского, прояви к нему уважение. Послушание – это лучшее, что ты можешь для него сделать.

Вскоре Гордеев уехал, оставив Марину в беспросветном ступоре.

Как это так: Горбовский был молод и счастлив? Как это так: Горбовский был женат, имел сына, любил свою семью? Как так? Неужели он был обычным человеком, как все? Любил и был любим? Как это так: ему пришлось в этой жизни невообразимо тяжело, и страдания, горе от утраты ближних сделали его моральным уродом? Все от любви, все от большой любви, все беды на земле. Как это все вдруг сложилось так, и почему эта информация наотрез отказывается укладываться в голове?

Оставалось только сокрушаться о том, что эти сведения стали известны слишком поздно. Если бы Марина знала об этом раньше, она бы прощала Горбовскому все его выходки, закрывала глаза на его характер, пропускала мимо ушей самые обидные слова… Но она ни черта о нем не знала, и потому ненавидела на основе собственных выводов. Как низенько и подло. Осуждать человека, даже не представляя, какую страшную трагедию ему довелось пережить. Да еще утверждать: что бы ни случилось с человеком, он не имеет права быть таким!

Почему ей не рассказали раньше? Ну почему ей никто даже не намекнул?

Неужели действительно больше никто, кроме Гордеева и Гаева, не знает всей правды? Уму непостижимо, сколько людей ненавидят Горбовского, считая его последней мразью, сколько студентов в институте заблуждается. А рассказывать никому нельзя. Табу. Да оно и понятно, почему Горбовский скрывает свое прошлое, хотя ничего криминального там нет, даже наоборот. Он не из тех, кому нравится вызывать сочувствие и жалость, он слишком сильный человек.

Все, что Марина говорила о Горбовском, все, что делала относительно него, теперь виделось совершенно в ином свете. Человек с тяжелой и непростой судьбой имеет право быть жестоким и несправедливым, как сама жизнь. Вероятно, он очень любил своих близких, если после их смерти решил стать вирусологом, посвятить жизнь науке. Спасать других людей, несмотря на то, что однажды никто не спас его родных, никто не помог. Естественно, он их любил, как и любой другой нормальный человек. У Марины сердце обливалось кровью, когда она представляла себе, что пришлось пережить Льву Семеновичу. Их вражда теперь казалась Спицыной не то что бы глупой, а разрушительной, бессмысленной, беспочвенной.

Наверняка этот несчастный человек в глубине души очень ранимый, думалось Марине. Ведь чем глубже рана внутри, тем прочнее панцирь снаружи. И все, что я ему наговорила и сделала ему назло, автоматически становится грубее и злее, чем я того хотела. Больше всего Спицына мечтала попросить прощения у Льва Семеновича, которого все знают скрытным, жестоким, бескомпромиссным человеком, но которого все интуитивно боятся и уважают, даже не зная его истории. Монументальная фигура этот Горбовский, нечего сказать, просто глыба.

Ночью Марине не спалось. Она бредила образами погибших жены и сына Горбовского, мучилась, ворочалась и старалась наладить дыхание. Она ощущала себя облитой грязной водой и понимала, что это чувство не пройдет, пока она хотя бы не увидит Льва Семеновича, хотя бы глазами не вымолит его прощения и не выскажет свои соболезнования. Наутро все было окончательно решено, ждать дольше было невыносимо. Несмотря на запрет появляться в НИИ, Спицына отправилась туда на следующий день после визита Гордеева.

Институт успел измениться, но сотрудники остались прежними, знакомыми, родными. По коридорам метались озадаченные работой, в крайней степени напряжения лица ученых, для которых их дело – самое главное и самое интересное в жизни. Спицыну почти никто не замечал, но не со зла и не от пренебрежения, а от сосредоточенности на иных вещах. Оказавшись в НИИ, Марина прослезилась от счастья. Для нее много значило вновь ощущать себя изнутри этого огромного механизма. Самого важного механизма в мире – средоточия любви к труду, моральной чистоты, развитого интеллекта, страсти к своей профессии.

С появлением Марины в лаборатории вирусологии всем пришлось сразу же оставить работу. Усатый седой Пшежень обнял ее, как внучку, прижал к себе, погладил по голове. Тойво слегка поклонился, и его узенькие глаза сияли от счастья, словно он смотрел на цветущую сакуру. Гордеев и Гаев тоже были рады, осыпали девушку вопросами, но никто не спросил ее, зачем она пришла, если ей запрещено. Все это и так понимали.

– Он на складе, собирает новый микроскоп, – сказал Пшежень серьезно, без улыбки. – Сходи к нему, уверен, вам есть, о чем поговорить.

Марина кивнула и пошла. Она понимала, что им никто не будет мешать. И вдруг не на шутку разволновалась.

Действительно, Горбовский возился на складе – на большом столе были разложены крупные и мелкие детали, лежал длинный мятый лист инструкции, стояла кружка чая, наполовину пустая. Сборка агрегата была в самом разгаре. Войдя, Марина прикрыла за собой дверь и сиротливо осталась стоять у входа. Ей хватило половины секунды, чтобы по-женски окинуть Льва Семеновича, склонившегося над столом, цепким взглядом, и понять, что он совершенно изменился в ее глазах. Теперь это был высокий мужчина хорошего сложения, с жесткой и угрюмой внешностью, но все же с неким проблеском жизни, чувства, человечности на лице.

– Марина? – спросил он удивленно, когда заметил ее, и замер с металлической деталью в руках.

Он выглядел устало, измученно. Он сутулился и почти валился с ног, но он работал. Спицыной показался странным его тон, его взгляд, как и то, что он назвал ее не по фамилии. Все в Горбовском стало другим, понятным и близким.

– Лев Семенович, – сказала Марина и решила выиграть время, пока подойдет к столу. Но, оказавшись с ним рядом, она поняла, что все слова выветрились из ее головы. Да еще и Горбовский, нахмуренный и недоумевающий, теперь был слишком близко. Зачем же она здесь?..

– Зачем ты пришла? – спросил Горбовский прямо.

Его жесткие черты лица смягчились, глаза потеряли былое выражение, но все еще сияли, источая вокруг себя бархатный синий мрак. Оттенок стали пропал из них, и даже губы были расслаблены, а не сжаты в тонкую полосу, напоминающую лезвие. Да и сам тон голоса показался слишком мягким, без обвинения, без претензии.

– Я хочу узнать, когда мне можно будет продолжить практику, если это возможно, конечно, после инцидента.

– Думаю, на практику тебе больше ходить не придется, но мы что-нибудь придумаем, чтобы закрыть ее досрочно.

– Почему именно так?

– Видишь ли, сейчас в институте начнутся дела государственной важности, так что нечего тебе будет здесь делать. Во-первых, это не твоя компетенция, во-вторых, ученым будет не до практикантов.

– Значит, кончилась моя практика…

– Кончилась, Марина, – он особым тоном выделил ее имя, и особым взглядом посмотрел на нее сверху вниз. – Возвращайтесь домой, с Вами свяжутся. После придете за документами, когда все будет готово. Я распоряжусь лично.

Сказав это, Горбовский отвернулся от девушки и вернулся к прежнему занятию, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Но Спицына не собиралась заканчивать разговор так быстро. Все, что она сказала пока что – было лишь подготовкой к самому главному.

– Лев Семенович, как Вы себя чувствуете? Ну, после того случая?.. – сказала она и больно прикусила нижнюю губу, глядя в белое плечо выше уровня своего лица.

Горбовский повернул голову, посмотрел на нее, увидел опущенные глаза, перевел взгляд на ее нервно сжатые губы. Он стал догадываться – она хочет что-то сказать ему и смущается, боится.

– Я в порядке, Спицына, – грубо ответил он. – Что Вам нужно, говорите сразу.

– Я хочу… хочу… попросить у Вас… прощения.

– Прощения? Говорите громче. За что?

– За то, что высказала Вам в тот вечер, когда Вы не разрешили мне остаться в лаборатории на ночь.

– А что же случилось, изменили свое мнение? – устало усмехнулся вирусолог, понимая, что он и сам изменил к этой девушке отношение, но вот прощения просить ни за что не будет.

– Изменила, Лев Семенович, да и как не изменить… Вы меня спасли, но не только это послужило причиной…

– Так. Говорите по существу. Мне не нужны слезы.

– Я узнала о Вас… о вашем… прошлом. Я была крайне не права относительно Вас, я очень, очень ошибалась, считая Вас плохим человеком.

– Что? – переспросил Горбовский с таким чувством в голосе, что по Марининой спине и рукам побежали крупные мурашки. Он массивно подался вперед, на девушку, требуя немедленного ответа, и ей пришлось сделать шаг назад, иначе бы они стояли вплотную друг к другу.

– Откуда Вы узнали, Спицына? – громовым голосом произнес Лев, и Марина закрыла глаза руками.

– Неважно, неважно, откуда! – так и заговорила она с закрытыми глазами, потому что только так, не видя его перед собой, она могла высказать то, что хотела. – Важно то, что я хочу Вам сказать! Послушайте! Я восхищаюсь Вами, Вы – великий человек! Да, я Вас ненавидела, но Вы себе представить не можете, как я теперь сожалею об этом, как я хотела бы знать все с самого начала, чтобы… чтобы… никогда, ни одним словом и поступком не обидеть Вас! Больше всего на свете я бы хотела, чтобы Вы простили меня за все! – единым порывом выкрикнула Спицына.

А потом она отняла руки от своего лица и увидела пораженные глаза Горбовского прямо рядом с собой. И вдруг, сама не понимая, как, она обнаружила, что целует его в губы, встав на носки, чтобы дотянуться, и он отвечает на ее поцелуй. Испугавшись того, что будет дальше, Марина резко отпрянула и со всех ног бросилась к выходу. Бедром она задела стол, и металлические детали звонко отозвались на удар. Она ни с кем не попрощалась, а пулей вылетела из лаборатории, и уже сбегая по лестнице, проклинала себя за этот поступок. Она слишком боялась увидеть его реакцию, чтобы остаться.

Только оказавшись на улице, Марина осмотрела себя и почувствовала жар и тяжесть на талии – ее тело до сих пор помнило тепло рук, касавшихся ее несколько минут назад. Спицыну затрясло от одной мысли, что Горбовский держал ее за талию, а она даже не заметила этого.

КАК ЭТО СЛУЧИЛОСЬ???

В состоянии, близком к нервному срыву, Марина набрала тетю и быстрыми шагами пошла в сторону дома.

– Привет, молодежь! – откликнулся вечно оживленный и радостный голос на той стороне провода. – Как поживаешь?

– Неплохо, спасибо.

– Чего звонишь, что с голосом?

– Помнишь Горбовского?

– Как забыть! Пф! Ты мне все уши о нем прожужжала. А что случилось, снова эта сволочь к тебе придирается?

– Мы поцеловались. Только что.

Молчание в трубке тянулось долго. Марина тоже ничего не говорила, приходя в себя.

– Ты сейчас не шутишь? Серьезно?

– Серьезно.

Раздался заливистый смех, слушая который, Спицыной тоже захотелось смеяться, чтобы выпустить нервное раздражение.

– Ну наконец-то! – воскликнула тетя и хлопнула бы в ладоши, если бы не держала телефон в одной руке.

– В смысле – наконец-то?! – опешила Марина. Почему ее тетя реагирует на это так странно?

– Да наконец-то вы пришли к консенсусу уже! Что-то вы долго тянули.

– Как это понимать?! – вспылила Марина, совершенно не понимая, что происходит.

– Как понимать? – усмехнулась тетя злорадно. – А как же еще понимать, когда два человека долго ненавидят друг друга, а потом вдруг целуются? Такое с бухты-барахты не происходит, милая моя.

– Хочешь сказать, что для тебя это не шок? Что ты и так предполагала такой исход?!

– Ну, разумеется, Мариночка! А как иначе? Не просто так ведь ты столь обширно и пространно говорила о нем, так интересовалась его персоной. Не просто так же ты пошла на практику именно в его отдел! Все ведь было понятно с самого начала, всем, кроме вас двоих. Так обычно и бывает, Марин, в этом нет ничего удивительного.

– У меня просто слов нет… у меня тут мир перевернулся, а ты реагируешь так, будто ничего не произошло!

– Да я очень рада за тебя, дурочка! Ну и как он? А ты что? Вы объяснились?

– Что? Объяснились? Я сбежала оттуда, потому что боюсь узнать его реакцию!

– Ну он хотя бы ответил на твой поцелуй?

– Ответил…

– Так чего тогда бояться? Ну ты даешь…

– Не могу понять, как ты могла догадаться о таком?

– Я сейчас тебе расскажу нечто вроде притчи, а ты сама извлеки мораль. Жили-были две собаки в соседних дворах. Они знали о существовании друг друга, но никогда одна другую не видели. Несмотря на это, каждая из них испытывала сильную ненависть к соседу: постоянно скалилась, рычала, рвала себе глотку. Но при этом они не могли порвать цепь и добраться друг до друга, да и забор был слишком высок, чтобы каждый из них хотя бы увидеть мог своего врага. В один прекрасный день цепь порвалась, и они увиделись. Но не убили друг друга, потому что смысл их вражды потерялся в момент разрушения цепи. Точно так же и ваша вражда не имела смысла, вы использовали ее как прикрытие, а понять самого важного не хотели.

– Что понять?

– Что ты влюбилась в него, дуреха, – снова захохотала тетя. – Перезвони, как все осмыслишь. Поговорим.

Марина сбросила вызов, ошалело посмотрела на сотовую трубку и сердито сунула ее в карман. Ей крайне не нравилось находиться в таком беспомощном состоянии. Она покусала губы, снова ускоряя шаг. Неожиданно пришло осознание того, насколько сладким был этот спонтанный поцелуй, вкус которого все еще был на ее губах.

Глава 17. Прощание

«Не существует единственного для всех будущего. Их много, и каждый ваш поступок творит какое-нибудь из них».

А. и Б. Стругацкие «[битая ссылка] Понедельник начинается в субботу»

Тем временем, пока наши герои разбирались в отношениях друг к другу, мозамбикский вирус не сидел на месте, как, впрочем, и крот, поселившийся в НИИ. И один, и второй продолжали с расстановкой, методично вредить. Первый – человечеству, второй – развитию науки.

Несмотря на все усилия, штамм вируса оказался слишком живуч, летуч и устойчив в самых различных атмосферных условиях. В жаркой Африке он распространялся с огромной, даже пугающей скоростью, и когда оказался уже на севере материка, правительство всерьез запаниковало.

Сдерживать заразу не получалось даже карантином. Люди, испуганные резким скачком смертности среди населения, острым смрадом, стоящим на улицах, бежали из городков, бежали из стран, селений, бежали туда, где еще не было Смерти, не подозревая, что несут в себе вирус. Зараженные находили любые лазейки, любые пути, буквально под угрозой расстрела сбегали из зон карантина, помогая вирусу распространиться, протягивать свои смертоносные щупальца все шире и шире. Так разрастался очаг эпидемии.

Точных данных о новых очагах заражения не было, но ближайшие к Африке страны уже были предупреждены и готовы принять неожиданный удар. Члены правительства и госбезопасности в срочном порядке отдавали указы о мобилизации всех вирусологических лабораторий и реорганизации научных центров под разработку вакцины. России это тоже коснулось. Нужно было начать это дело как можно раньше, ведь африканские вирусологи и бактериологи не справлялись. Все, чем они могли помочь – это предоставить образцы, необходимые для изобретения антивируса.

Большая часть этой информации стала известна в тот день, когда в нашем родном НИИ собралось экстренное утреннее совещание. Остальное выяснялось с каждым последующим днем. Реорганизация всех лабораторий института под вирусологические базы как раз и привела к чрезвычайному происшествию, имевшему место быть. Несколько дней длившаяся суматоха, путаница, ошибки, – все было виной не одного человека, а руководства в целом, не сумевшего вовремя вернуть коллектив к дисциплине. Но Горбовский подозревал, что к известному исходу событий была приложена рука пресловутого крота, действующего в интересах Московского центра. А неудачи «коллег по цеху» были, несомненно, интересны Московским вирусологам. Печально то, что чья-то гонка за славой привела к таким прискорбным последствиям.

Еще неделю Горбовский и Спицына не виделись, затем девушке позвонил Пшежень и сообщил, что она может прийти за своими документами о прохождении практики. Было действительно решено, что в такой ситуации НИИ сейчас не до практикантов, и соответствующие люди отдали распоряжение составить документы о досрочном прохождении практики безо всякого вреда профессиональной репутации студента.

Стоит ли говорить, насколько это расстроило Марину? Слова о моральном состоянии девушки здесь излишни. Она подозревала, что ей приходится проститься с институтом не только из-за ЧП. Должна быть еще какая-то причина, которую Марина ощущала на чисто интуитивном уровне.

Спицына явилась в НИИ после обеда. Стены уже родного здания встретили ее, как и всегда – здесь сразу начинаешь ощущать себя нужным, значимым, необходимым, даже если пришел просто так. Сердце щемило от одной мысли о том, что через короткий промежуток времени придется уйти отсюда навсегда. Навсегда. Кроме того, было огромное волнение перед встречей с Горбовским. Оно пульсировало в висках и сводило колени.

Как он посмотрит на нее, что скажет, как обратится? Захочет ли заговорить о том, что случилось, или оставит без внимания? И что делать, что предпринимать, если он вдруг вызовет ее на серьезный, взрослый разговор? Ни стратегии поведения, ни какого-либо плана действий у Марины на уме не было. Она просто шла туда, и будь что будет.

Когда Спицына вошла в комнату отдыха, за компьютерами напряженно работали практически все, только Тойво как всегда не было.

– Всем добрый день.

Марина нащупала глазами Горбовского, сидящего дальше всех. Ей было важно увидеть его реакцию, проанализировать ее. В один момент ей показалось, что сейчас он просто встанет и выйдет в другую комнату, но этого не случилось. Пока все остальные оживленно вертели головами, здоровались, задавали вопросы, привставали со своих мест, Лев Семенович спокойно поднял голову, спокойно посмотрел и спокойно кивнул Марине. В его синем взгляде либо не было совсем ничего, либо было такое выражение, которого Спицыной еще не доводилось видеть.

– Ну что, Марина Леонидовна, дорогая Вы наша, – начал Юрек Андреевич, привставая.

– Ну что вы, ну, товарищи, не нужно этих прощальных речей… – грустно заулыбалась девушка.

– Возьмите Ваши документы, – Пшежень подал ей тонкую папку. – Характеристики на Вас мы все написали, – он заговорщически подмигнул и добавил, – писали только правду, о том, какая ты у нас умница. Я думаю, никто не против, если ты у нас немного задержишься? Негоже прощаться так быстро.

Вопрос был риторическим. Гордеев и Гаев поочередно, дополняя друг друга, стали о чем-то говорить. Вероятно, о том, как им было приятно работать с Мариной, и как грустно им расставаться с ней по вынужденным обстоятельствам, и прочая, и прочая. Спицына почти не слушала, потому что заранее знала, что сейчас будет сказано. Нет, у нее не возникало и тени сомнения в искренности коллег, но Горбовский своим спокойствием и молчанием, своим терпением затмевал ВСЁ.

Он остался в этом же помещении, остался за работой и просто пытался не отвлекаться, молчаливо и смиренно ждал, пока его товарищи попрощаются с практиканткой. Он не злился и не выглядел даже раздраженным. Впрочем, никакого интереса к ритуалу прощания, как и к персоне девушки, которую целовал неделю назад, он не проявлял.

Отвечая на вопросы и обмениваясь любезностями, Спицына все больше убеждалась, что Горбовский уже обо всем забыл. Ему все равно. Он работает, у него есть дела поважнее, чем какая-то соплячка, у которой произошел неожиданный всплеск гормонов. Прижав папку к груди, Марина ненадолго присела на край диванчика, на котором недавно ночевала здесь. В тот вечер она поругалась с Горбовским, и он со злобой толкнул ее к стене. Помнится, что поднял на нее руку, но не довел начатое до конца.

– Марина, как ты относишься к тому, что мы с коллегой устроим тебе прощальный, последний тур по НИИ? Ты же должна успеть попрощаться со всеми, кого знаешь? – предложил Гаев, игриво улыбаясь.

– Я не против, если это дозволительно… – Марина взглянула на Пшежня, ожидая разрешения или запрета. И к тому, и к другому она была готова. – Самой не хочется уходить просто так, знаете, я как будто стала… частью. Частью этой большой семьи.

– Мариша, ну разумеется, можно, – почти с умилением произнес Пшежень, и его глаза в глубокой сетке старческих морщин загорелись особенным теплом, которое бывает лишь у людей, которые прощаются с близкими.

И у Гордеева с Гаевым взгляды были похожие. А вот Горбовский… Он просто был умиротворен и не испытывал никакого сожаления. Возможно, наоборот, он умело скрывал свое глубокое моральное удовлетворение из-за очищения рабочего коллектива от бесполезного мусора, присутствие которого его так долго изводило.

Перед тем, как коллеги ушли в последний вояж по НИИ, Горбовский обратился к девушке:

– Марина, не забудьте сдать форму и пропуск, прежде чем уйти.

Спицына не посчитала нужным на это отвечать.

Так получилось, что прощальное турне затянулось до самого вечера. Слишком многие изъявили желание лично попрощаться со Спицыной, в особенности – Зиненко и Крамарь. Всех ученых, которых Марина перевидала за несколько часов, она неосознанно начала сравнивать с Горбовским. А у этого рост ниже. А у этого плечи уже. А у этого глаза не такие выразительные. А этот постоянно улыбается, и его жизнерадостность кажется фальшивой. А у этого вообще неправильные черты лица, некрасивая походка, манера говорить неприятная. Не то, что у Горбовского… такими рождаются, Марина, рождаются, и только!

Спицыну сковала тяжелая, апатичная грусть. Еще немного – и она покинет такие родные стены НИИ, перестанет ощущать себя шестеренкой массивной и мощной, всем нужной машины, главная цель существования которой – сделать человеческую жизнь лучше, помочь больным и обеспечить здоровое будущее следующих поколений. Быть ученым, а в частности вирусологом, безумно приятно. Работать в коллективе, где каждая личность – персонаж, с которого хоть героя книги срисовывай; где все относятся друг к другу так, как будто мир давно живет в светлой и доброй утопии под названием коммунизм, доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие. Однако всему хорошему однажды приходит конец.

Когда Марина прощалась с Крамарем в его секции, а вкруг толпой распределились ученые, и каждый из них предлагал написать практикантке свою рекомендацию, отзыв, рецензию, почти вырывая папку из рук, Спицына была счастлива. Счастлива от осознания того, что в ее жизни были такие люди, что ей довелось с ними работать, пусть недолго, но все же, какой неизгладимый след все они вместе и по отдельности оставили в ее душе! Именно такими и должны быть ученые в представлении амбициозной, энергичной юности: добродушные, талантливые, увлеченные люди, пренебрегающие всякими формальностями и документацией, не терпящие чего-то, что мешает им работать, любящие свое дело так, как можно любить только хобби, которое с тобой с детства.

«Неужели через несколько минут я уйду отсюда, и больше мы с ним не увидимся… Неужели даже в коридоре не встретимся один на один?»

Через секунду после того, как Марина задала себе эти вопросы, в помещение вошел Горбовский.

– Лев Семенович, дорогой! – обрадовался Крамарь нежданному гостю. – А мы тут как раз вашу практикантку домой провожаем!

Марина рассеянно обернулась и коротко встретилась глазами с человеком, которого раньше ненавидела, а теперь – боготворила. Горбовский держал в руках стопку папок и быстро отвел глаза, думая о своем.

– У меня к вам дело, Сергей Иванович, – сказал он упавшим голосом, когда приблизился к микробиологам.

– Что-то неотложное? – нахмурился Крамарь, принимая папки.

Горбовский не ответил.

– Ну что ж, товарищ Спицына, был рад знакомству, – проговорил Крамарь ту самую фразу, которая означала конец всего хорошего, и в наступившей тишине протянул Марине красивую большую ладонь.

Девушка протянула руку в ответ, но Сергей Иванович неожиданно нежно, при всех, притянул ее к себе обнял по-отцовски. Марина не могла увидеть реакции Горбовского, да и сам Лев Семенович был рад, что этой реакции не заметил никто.

– Приходите к нам следующим летом на практику, приходите к нам работать, Спицына. У Вас большой потенциал. До свидания, – сказав это, Крамарь позволил Гордееву и Гаеву увлечь девушку за собой, а сам ушел вместе со Львом Семеновичем в соседнее помещение.

День подходил к концу. Последний день в НИИ, последние минуты. На улице уже стемнело. Вернувшись в секцию вирусологии, Марина еще раз попрощалась с Юрком Андреевичем, с Тойво, и почти плача, запретила кому-либо себя провожать. Горбовский все еще не вернулся от Крамаря, и Спицына пошла домой. На первом этаже она, скрепя сердце, в последний раз сдала рабочий халат, обувь и пропуск, в последний раз расписалась о посещении в журнале на вахте. Вахтерша сочувственно посмотрела на нее и промолчала. За все время практики Марина не перекинулась с этой пожилой женщиной ни одним словом, но, как водится, между ними установилась молчаливая взаимная симпатия, не требующая даже общения.

Снаружи пришлось некоторое время свыкнуться с опустившейся на город темнотой, постояв некоторое время на ступенях и утирая слезы, а потом уж двигаться дальше. Но Марина не успела пройти и десяти метров, как из-за ближайшей разлапистой ели сделал шаг на свет Матвей Бессонов. Девушка замерла и почувствовала, как подгибаются колени. В данный момент она совершенно не ожидала встретить его.

Бессонов был особенно страшен в желтом свете фонаря – он выглядел морально уничтоженным, психически нездоровым, и весь его облик, выражение лица, положение тела и конечностей выражали готовность к нападению.

– Вернись ко мне, – сказал Матвей угрожающе, будто предупреждал в последний раз, и двинулся на девушку.

– Да оставь же ты меня в покое! – в сердцах выкрикнула Спицына, не успевая отступить.

Испуг сковал ее сильнее, чем руки Матвея.

Пока наша юная практикантка мучилась от безразличия Горбовского, сам Лев Семенович, как настоящий мужчина, просто старался не думать о том, что между ними произошло, списывая все на нелепую случайность. Конечно, первое время это беспокоило его, но отнюдь не долго. Ему быстро удалось отбросить далеко в сторону все волнующие его мысли, чтобы целиком посвятить себя работе. И появление практикантки в тот день совсем не нарушило его душевный покой.

В некоторой степени Лев Семенович был даже рад, что Марина с этого дня больше не появится в НИИ. Да, она перестала его раздражать, но и не особенно радовало ее присутствие. Да, он перестал испытывать к ней злость, ненависть, презрение, как было ранее, но и на смену исчезнувшим чувствам не пришло ничего радикально противоположного. Горбовский мыслил слишком рационально, и ему нравилось так жить. Но он ощущал, что находится на краю пропасти под названием «эмоции» и боялся в нее упасть, поэтому отходил как можно дальше от края. Ведь если бы он дал волю эмоциям, он бы убивался от горя из-за нелепой смерти Гектора, он сходил бы с ума от невозможности что-то исправить в этой истории, он стал бы питать симпатию к Марине, увидев, как она ведет себя в стрессовой ситуации.

Поистине, то, как Спицына помогала ему, молчаливо и беспрекословно слушаясь, не устраивая истерик, не задавая лишних вопросов, а порой даже и соображая лучше него, не могло не поразить Горбовского, который ничего хорошего о девушке не мыслил. От бесконечного минуса его отношение к ней перешло на ноль, но не стало даже на единицу плюсом. Поэтому Льву Семеновичу было не жаль прощаться со Спицыной. Наоборот, такая перспектива представлялась во всех смыслах удачной. Теперь Марина не будет ничего знать о мозамбикском вирусе, да и присутствовать при реорганизации НИИ ей ни к чему.

Неосознанно Горбовский хотел, чтобы Марина находилась как можно дальше от этого места, когда здесь начнется серьезная работа по изготовлению вакцины. Ей не нужно это видеть, ей не стоит в этом участвовать и даже знать об этом. Особенно, когда привезут биологические образцы, ей здесь точно делать нечего.

Когда Горбовский пошел к Сергею Ивановичу, он думал, что Марина уже покинула стены института. Но нечто теплое пробежалось по его шее, когда он увидел, что ошибался. Чуть позже, наблюдая, с какой нежностью Крамарь прощается с ЕГО практиканткой, Горбовский слегка поиграл желваками. Он решил, его задевает то, что в критической ситуации, когда все ученые должны быть мобилизованы, вместо того, чтобы полностью посвящать себя работе, его коллеги тратят столько времени на такие глупости, как прощание с ЕГО практиканткой. Но, думая так, Горбовский ошибался. В нем на мгновение заговорило чувство собственности, испытывать которое он настолько отвык, что даже не опознал, когда ощутил его снова.

В целом, Горбовский так ничего и не осмыслил по поводу того поцелуя за все это время. Он просто избегал думать об этом, и это у него получалось. Случайно или нет, но голоса родных, беспокоившие его до сих пор, исчезли, как и кошмары. Ему снилась работа, коллеги, иногда – Спицына. Однако шрам на шее изредка начинал гореть ни с того ни с сего, заставляя с дрожью вспоминать момент, когда он был получен. А еще Горбовскому снились раздутые трупы чернокожих людей, которые действительно имели место быть в больших количествах, правда, за тысячи километров от него.

У Крамаря Лев Семенович пробыл совсем недолго. То, что нужно было обсудить, при рациональном подходе без примеси эмоций укладывалось в семь минут. Речь шла о размещении нового оборудования и скором прибытии образцов в НИИ, нужно было осмыслить практическую часть вопроса. Когда Горбовский возвращался в свою секцию, своей обычной, грубой походкой пересекая рекреацию первого этажа, то ли черт, то ли необычное предчувствие заставило его повернуть голову в сторону выхода, за стеклянные двери.

Свет фонарей обрисовал у ступеней НИИ картину, которую вирусологу уже доводилось однажды видеть. Но в этот раз картина вызвала у него совершенно иные чувства. В тот раз он прошел мимо, насмехаясь над беспомощностью Спицыной, попавшей в руки хамоватого и наглого ухажера, но теперь… Горбовский словно вернулся в себя. До этого момента его сознание бродило где-то поблизости, а теперь встало на законное место, и Лев Семенович кинулся на улицу.

Схватив Матвея за шиворот, Горбовский одним резким движением отшвырнул его от Марины. Это не составило особого труда – Бессонов был для вирусолога не больше, чем щенком. Но, несмотря на то, что парень отлетел достаточно далеко и был ошарашен этим, Лев Семенович испытал сильный прилив гнева, ревности и жадности. Марина инстинктивно спряталась за его спину.

– Не подходи к ней, – почти прорычал вирусолог, не помня себя.

– В прошлый раз Вас это не особо волновало, – усмехнулся Бессонов, бодро поднимаясь с земли. Он был готов к драке. – Какое Вам дело?

– Проваливай и больше к ней не приближайся.

Марина не верила ни своим глазам, ни своим ушам. Она продолжала находиться за спиной внезапного защитника, которая оказалась неожиданно широкой и родной, и лишь выглядывала из-за плеча с опаской.

– Да она же Вас ненавидит! – вызывающе крикнул Матвей, чтобы раззадорить противника, и сделал широкий шаг вперед.

И вроде бы этот факт был давно и хорошо известен многим, включая и самого Горбовского, но Лев Семенович страшно разозлился, почти перестал соображать. Как смеет кто-то со стороны указывать ему на то, какие у него отношение с ЕГО практиканткой! Единственное, чего ему захотелось – это демонстрировать свою силу, власть, проявлять агрессию, буквально рычать и скалиться. Энергия первобытного охотника забурлила в нем, энергия, которой он столько лет не давал выхода. Мужские инстинкты брали свое.

– Ненавидит? Это у нас взаимно. Она – МОЯ, и только Я имею право мучить ее.

С этими словами Горбовский обернулся, схватил Марину за талию и плотно прижал к себе, как вещь, которой не собирался ни с кем делиться. Девушка вскрикнула. Ему неожиданно понравилось это давно забытое ощущение близости женского тела. И еще больше ему понравилось то, что это тело ни капли не сопротивлялось его грубой силе.

Лев Семенович так резко дернул Марину на себя, что от встряски все в ее голове перемешалось и улеглось по-новому. Все идеи, догадки, образы, мысли – ранее разрозненные, приросли друг к другу, как родные. И от резкой смены мировосприятия девушка впала в состояние, близкое к шоковому.

Бессонову было больно видеть столь маниакально любимую девушку в объятиях другого мужчины, и он тоже взбесился. Лишь мельком Спицына видела, как Матвей кинулся к Горбовскому, чтобы отобрать девушку, отбить ее. Но Лев Семенович одной рукой остановил его порыв, вновь откинув Матвея от себя. Парень поднялся и в этот раз. Даже не отряхнувшись, он с низкого старта бросился на Горбовского, и тому пришлось оттолкнуть Марину, чтобы принять удар.

Спицына знала, что Горбовский сильнее и опытнее, но и за Матвея не переживала – в его глазах плескалось такое безумие, что становилось страшно. Он был в состоянии аффекта. Уже через десять секунд Лев одним точным ударом повалил охамевшего поклонника своей практикантки на асфальт, набросился сверху и сдавил ему горло, прижимая корпус к земле и не позволяя приподняться.

– Она – моя, – сказал он и надавил локтем и коленом со всей своей недюжинной силой.

Матвей застонал от боли, и лишь тогда Горбовский опомнился, что бьет собственного студента, а это не слишком педагогично. Лев Семенович поднялся на ноги и отошел на несколько шагов. Гнев, злость, агрессия – отхлынули, как вода после прилива. Разум очищался, странное затмение рассеивалось. Бессонов тяжело поднялся на ноги, держась за лицо обеими руками. В этот раз у него не было сил лезть на рожон, и парень решил убраться подобру-поздорову. Шатаясь, он в полусогнутом состоянии побрел прочь.

Горбовский повернулся и обнаружил, что Марина сидит на корточках, уткнувшись головой в колени, обхваченные руками, и плечи ее вздрагивают. А еще она плакала, что окончательно поставило защитника в тупик. Спицына плакала, потому что, наконец, осознала, как давно и как крепко она любит Льва Семеновича. Похожая мысль посетила и Льва, но ему пока что было трудно ее принять.

– Марин, поднимайтесь, – сказал он погрубее, стараясь голосом и поведением сейчас загладить тот всплеск эмоций, когда он прижимал ее к себе, и, протянув руку, помог Марине подняться на ноги.

Спицына наскоро вытерла лицо, виновато, как побитая собака, посмотрела в глаза Горбовскому и так ничего и не вымолвила. Не сумела.

– Я провожу Вас домой. Не факт, что он действительно ушел.

И они двинулись по аллее, чуть поодаль друг от друга, оба взбудораженные, ошеломленные, анализируя случившееся. Они шли и молчали, молчали тем же молчанием, которое возникло между ними, когда они отмывали пол от крови Гектора. За такое молчание можно полжизни отдать, ведь оно умеет роднить людей в разы сильнее, чем всяческие слова.

Шаг за шагом Лев Семенович с ужасом понимал, что больше не может вспомнить голоса покойной жены, не может воскресить в памяти ее образ. Еще недавно она попрекала его во снах, и теперь было понятно, за что. Алена чувствовала, что муж скоро забудет ее, и не хотела его отпускать точно так же, как он не отпускал ее целых семнадцать лет…

Только когда они подошли к Марининому дому, девушка заметила кровоподтек на скуле Горбовского, а также намек на рассечение брови.

– Господи, – остановилась она, поворачивая его к себе поврежденной частью лица. – Да у Вас же тут кровь! Как я сразу не увидела!

Лев Семенович провел рукой по лицу, но даже не посмотрел на ладонь.

– Чепуха, – заверил он.

Они стояли у входа во дворик под ярким фонарем и очень отчетливо видели друг друга.

– Прошу Вас, идемте за мной, присядьте и подождите меня, – Марина потянула его за собой, втаскивая во двор и двигаясь по направлению к той самой японской вишне. Было ощущение, что все преграды между ними просто разрушились. – Присядьте вот здесь, Лев Семенович, я сбегаю домой и принесу хотя бы перекись! Вы только не уходите никуда, ладно?

Горбовский отпирался, тем не менее, позволяя себя вести, якобы насильно. Все его сопротивление умещалось в словах, а не в действиях.

– Что Вы, не стоит, не нужно, я лучше пойду домой, – говорил он уверенно, но все же следовал за тонкой Марининой фигуркой.

Сев на качели, он остался ждать, когда Спицына ускользнула в подъезд, не переставая что-то щебетать без остановки и на ходу оборачиваться.

Неизвестно, какой мощности внутренний переворот произошел с Мариной за те несколько минут, что она взбегала по лестнице, носилась по пустой квартире в поисках льда, ваты и перекиси (отец уже уехал в ночную смену), возвращалась во двор. Но когда она вернулась, Горбовский понял, почему ему не хочется уходить отсюда.

Лев Семенович молча смотрел на Марину снизу вверх, когда она медленно подошла и приложила лед к его лицу. Он не улыбался, но и не был печален. Он думал, напряженно думал о происходящем, и вдруг ему расхотелось слушать только голос разума. Настолько необычной, непривычной была ситуация, в которой они оба в тот вечер оказались: сгущалась темнота, и он почему-то оказался во дворе своей практикантки, сидя на детской качеле под японской вишней. И Спицына, которую он несколько раз чуть не ударил, теперь с опаской смотрела ему в глаза и водила кубиком льда по поврежденной скуле и надбровной дуге. Горбовский не знал, что она ощущала, но мог поручиться, что ему-то уж точно все это крайне приятно.

Растопив льдинки о кожу Горбовского, Марина смочила ватку перекисью и приложила ее к ранке. В ответ последовала гримаса неприязни – защитник пошевелил бровью и чуть скривился. Стало слышно, как тихо зашипела перекись.

– Тебе больно, Лёв? – шепотом спросила Спицына, глядя ему в глаза и понимая, что они оба уже находятся в иной реальности, где старые взаимоотношения не имеют значения.

Горбовский молча перехватил и поцеловал ее ладонь.

Глава 18. Похороны

«Я заметил тогда, что чувство утраты и печали особенно сильно в дни прекрасной погоды, в особенно легком и прозрачном воздухе».

Г. Газданов «Вечер у Клэр»

Обычно в таких случаях бывает дождь, или хотя бы собираются на небе тяжелые хмурые тучи, чтобы выразить свое особое, природное сочувствие. Но в этот день было очень тепло и солнечно, небо было чистым, слепяще-синим, широким и просторным, как душа ребенка. Воздух стоял по-летнему прозрачный, невесомые солнечные лучи грели всё, до чего дотягивались. Строптиво шелестела жесткая листва в кронах тополей, роняющих остатки пуха.

Погода и пейзаж как будто специально, по чьей-то злой шутке, не соответствовали случаю. Как это возможно – такая прекрасная погода во время похорон? У всех собравшихся обстановка вызывала сильный когнитивный диссонанс. И это еще больше повергало в смятение и шок. Мало кому верилось в реальность происходящего. Провожали в последний путь Гектора Стивенсона.

Его богатырское тело, побывавшее на многих экспертизах после ЧП, наконец, отдали приехавшим из Америки родным. Отец и брат – такие же дородные, как и Гектор при жизни, черноглазые, крупные, бородатые, похожие на канадских лесорубов, – решили похоронить родственника здесь, в России. По их словам, Стивенсон «очень любил вашу страну».

На могиле собрался почти весь НИИ. Прощальные речи произносили Зиненко, Южный, Пшежень и несколько младших научных сотрудников, работавших с Гектором бок о бок и хорошо его знавших. Последнее слово произнес отец, Айзек Стивенсон. Младший брат Гектора – Броуди – на протяжении всего времени оставался угрюм, замкнут, и так и не произнес ни единого слова. Он был талантливым физиком, таким же неординарным, как и его покойный брат в микробиологии.

Скорбели молча, никто не плакал и не стенал. Замолкла в безветрии и сама ясная и солнечная погода, наконец проникнувшись трагичностью момента. Взгляды людей были устремлены вникуда. Они не видели ни друг друга, ни самих себя, физически все еще пребывая здесь, на кладбище, а сознанием находясь уже где-то за пределами познанного, в высоких материях, где-то вне бытия и даже вне собственных мыслей. В общем, там, куда попадает каждый человек, стоит ему столкнуться со смертью лицом к лицу, заново понять, что есть предел у человеческой жизни, и все равны перед этим пределом.

Весь отдел вирусологии стоял чуть особняком от остальных. Пожалуй, эти люди были наиболее шокированы происходящим, если можно вообще говорить о степени шока в подобной ситуации. Особенно двое из них, первыми обнаружившие погибшего в день ЧП. Те двое, кого крепко сплотила эта трагедия, чьи судьбы, если можно так выразиться, в какой-то мере она связала.

Марина и Лев стояли рядом, плечо к плечу; он подставил ей свой локоть, и она держалась за него с тем выражением лица и с тем достоинством, будто была его законной женой не менее двадцати лет. Лев тоже выглядел уверенно и строго. Они смотрелись вместе очень экзотично, но в то же время и обыкновенно, почти привычно. Это чувство трудно было объяснить. У каждой медали две стороны.

Отношения между ними с самого момента завязки не были ни для кого секретом. Марина и Лев ничего не стали скрывать и даже не задались мыслью о необходимости умалчивания, создания некой тайны из их общего решения. Но и напрямую заявлять о себе тоже не стали. Узнав о них, Пшежень, старый мудрый человек, предугадавший исход долгой взаимной ненависти почти как Маринина тетя, лишь утвердительно кивнул головой. Он уже давненько ожидал чего-то подобного, по опыту долгой жизни зная, как крепко связывает людей взаимное негативное чувство.

Подобно Юрку Андреевичу все были рады такой неожиданной перемене, и эта радость была молчалива и искренна. Никто не задавал никаких вопросов. Как так вышло, ведь они друг друга терпеть не могли? И вдруг – бац! Как снег на голову. Конечно, кто-то и мыслил поначалу подобным образом, но большая часть научных сотрудников института быстро смирились с сенсацией, и теперь союз Горбовского и Спицыной казался им самой естественной вещью в мире. Будто так и было всегда.

Отныне Горбовский был полностью безоружен перед Мариной. У него не было от нее никаких секретов. Он делился с ней каждым своим соображением, и это неожиданно и несказанно облегчало ему жизнь.

«Прежде моя голова была слишком заполнена. Настолько, что приходилось говорить с самим собой. Мне крайне необходим был кто-то, кому я смог бы настолько довериться, чтобы выложить свои мысли безо всяких опасений и паранойи», – говорил Горбовский Марине, затем задумывался, уходил глубоко в себя, а потом внезапно широко раскрывал глаза, перехватывал и целовал ее ладонь, скупо улыбаясь. Больше всего он любил неожиданно брать в руку ее кисть и прикасаться к ней губами, на мгновения забываясь от прилива счастья, от очередного осознания: она – моя!

Сказать о том, что Горбовский ощущал себя иначе, нежели прежде, значит, промолчать о его чувствах. В нем переменилось решительно многое. Если разделить его на оболочку и содержимое, то оболочка изменилась с минуса на плюс, а содержимое, то самое великое содержимое великого человека, теперь стало видно гораздо явственнее, чем раньше. Теперь не требовалось нащупывать трещину в панцире, давить на больное, наклоняться под определенным углом, чтобы увидеть настоящего Горбовского. Он наконец-то сбросил с себя этот панцирь, усеянный иглами, рогами и шипами. И все увидели его в новом свете, все заметили, как он переменился, едва Марина вошла в его жизнь как любимая женщина.

Горбовский, наконец, обрел душевное равновесие, и весь резонировал спокойствием и жизнелюбием. Его походка, прежде механическая, угловатая, нервная, стала более размеренной и уверенной. Ему незачем было больше срывать на ком-то злость или показывать всем своим видом – не подходи ко мне. Глаза потеряли стальной оттенок, взгляд более не колол и не уязвлял. Голос перестал звучать подобно сухой деревяшке – Горбовский вкладывал в каждое слово часть своей необъятной души, которую столь долго ото всех скрывал. Он начал улыбаться, жмуриться от счастья и щуриться, когда приходилось задуматься, и даже смеяться.

Новое поведение самому Льву не казалось чем-то ненормальным. Все эти годы он знал, он помнил, что внутри него таится человек, который однажды был способен радоваться жизни. Теперь он вышел на свободу. Однако смех Горбовского ошеломлял коллег, которые никогда прежде его не слышали. Первое время они даже растерянно переглядывались, стоило Льву засмеяться – настолько это был необыкновенный звук, и им казалось, что сейчас произойдет нечто безумное, если Лев вдруг захохотал. Его смех навевал мысли о древнерусских богатырях, в которых духу было столько же, сколько в десятерых обычных мужчинах. И весь этот дух расходился вокруг него во время смеха, ни капли при этом не растрачиваясь.

Теперь паранойя не мучила его, он не опасался, что Марина предаст его, сделает ему больно… С того самого момента, как он неожиданно понял, что влюблен, с того момента, как он перехватил ее руку и поцеловал, и все между ними прояснилось, лишилось цепей и оков недопонимания, с того самого момента Марина приобрела в глазах Горбовского венец неоспоримой идеальности, несравненности, единственности. Это было настоящим чудом – в один вечер так круто переменить свое отношение к человеку, осознать, что теперь вдруг, почему-то, любишь того, кого ненавидел, никому не отдашь того, кого презирал и гнал от себя.

Потрясающее осознание нового чувства постигло их обоих, ударило в головы. Горбовский не пытался даже разобраться в сути и причинах этого процесса, ему хватало того, что он произошел и какие последствия это повлекло. Впервые он переживал столько необыкновенные чувства, и теперь его больше всего удивляло, как же он мог ненавидеть такую прекрасную девушку, как Марина? Ведь с высоты настоящего дня он ясно осознавал, как детально его все устраивает и восхищает в ней. Это, бесспорно, его женщина, и она не могла достаться кому-либо еще, кроме него. Думая об этом, Горбовский испытывал гордость.

За короткое время новый Лев посвятил Марину во все свои мысли, абсолютно доверившись ей, отдавая всего себя, все свои драгоценные знания в ее власть (ибо Лев был крайне убежден, что он – это его мозг, и ничего более). Он приподнял завесу тайны над ЧП, рассказал о подозрениях относительно крота, и даже о мозамбикском вирусе был длинный подробный разговор. Спицыной льстило такое отношение. Вроде бы она не сделала ничего особенного, а ненависть Горбовского к ней вдруг испарилась, уступив место более сильному чувству, но с положительным оттенком. Все в мире перевернулось и встало на свои места, встало на этот раз крепко, устойчиво, надежно.

«Мне не верится во все это и хочется верить одновременно. Временами это сводит с ума», – признавалась Марина, когда изменившийся Лев совершал какие-то поступки, которых прежний Лев никогда бы не совершил.

«Если бы я тогда струхнула и не рискнула сдавать комиссию на практику, разве была бы я так счастлива с ним сейчас?» – этот вопрос Спицына задавала себе чуть ли не каждый день. Последствия ее смелого поступка были такими непредсказуемыми, такими удивительными, что все чаще Марина задумывалась о малой доле вероятности всего случившегося между ней и Горбовским, которого она теперь имела право называть просто Лев или даже Лёва. Он же, наконец, перестал фамильничать, называл ее при всех Мариной, а наедине – Маришей, и презрительные интонации навсегда пропали из его голоса, уступив место нежности и заботе.

Их отношение друг к другу как будто всегда и было таким. По крайней мере, им самим так казалось. Воспоминания о ссорах и злобных мыслях друг о друге выветрились с первым же длинным серьезным разговором, произошедшим еще тогда, во дворе ее дома, на качеле. Сейчас они вели себя как муж и жена, которые давно в браке и все друг о друге уже знают, до мельчайших привычек: спокойно, без демонстративных действий и фраз, достойно, уверенно. Оба не делали акцента на том, что связали свои судьбы после всего, что было. Такой исход казался естественным даже им самим.

По их внешнему виду никто бы и не сказал, что они влюблены, но скрытые от всех чувства бушевали внутри них, и все об этом догадывались. Когда сходятся два хороших человека, одного из которых так и хочется назвать великим, то уж явно они совершают это не по глупости. Оказалось, они были очень похожи по характеру и по взглядам на мир. Они нашли друг друга, и большего счастья от жизни им не требовалось.

Естественно, Марина теперь жила у Льва. Горбовский предложил ей это буквально на следующий день после того, как они раз и навсегда выяснили отношения. Затягивать с переездом не стали, разделяя взаимное стремление быть вместе уже постоянно, без отрыва друг от друга.

– Встречаться, словно два подростка – глупо и несолидно в моем возрасте, – сказал тогда Горбовский. – Давай пропустим эти детскости и поступим как взрослые люди. Надеюсь, ты понимаешь меня.

Немного ошарашенная быстротой событий, Марина согласилась, что, раз уж все уже выяснили и постановили, конфетно-букетный период ухаживаний выглядел бы действительно глупо и бессмысленно в их ситуации. Это был совершенно иной уровень отношений между мужчиной и женщиной. Они оба это понимали абсолютно точно. Ничего похожего не испытывали ни они сами прежде, ни их друзья и знакомые. Это была духовная близость даже сильнее кровного родства. И в это состояние они оба погрузились моментально, едва поняли, что ненавидеть друг друга больше не сумеют, а образовавшийся вакуум надо чем-то заполнять. Так они за одну минуту решили, что сразу перейдут к самому серьезному – совместному быту. Оба были более чем готовы к этой проверке, которая впоследствии сделала их еще более счастливыми.

Отец отнесся к переезду дочери очень странно. Сначала он взбесился не на шутку, что останется без женской руки, затем, когда понял, что дочь уже взрослая, и все равно сделает по-своему, смирился. Взял себе в два раза больше суточных смен, чтобы реже бывать на опустевшей квартире. С Горбовским он не изъявил желания знакомиться, да и сама Марина не хотела этого. Мало ли, что может выкинуть ее отец в очередной раз. Связи они не поддерживали. И Марине, и Леониду это казалось лишним. Спицын понял, пусть и не сразу, что дочь выросла и оторвалась от него. Пытаться вернуть ее казалось отцу унизительным, и ничего подобного он не собирался совершать. Леонид Спицын – военный. Он прекрасно обойдется и без помощи дочери, в конце концов.

Спицына теперь знала то же, что знал Горбовский и вирусологи. Обладая таким количеством информации, которая раньше тщательно от нее скрывалась, она стала ощущать себя более уверенно среди коллег. В НИИ она появлялась довольно часто, теперь в качестве внештатного сотрудника. Никто не был против ее визитов и бескорыстной помощи. Никто бы не прогнал Марину из НИИ, даже если бы они с Горбовским не сошлись столь внезапно, казалось бы, на пике своей неприязни друг к другу. Механизм, шестеренкой которого Марина успела себя ощутить, незаменимой частью которого она стала в день побега инфицированного пса, больше не мог работать слаженно без ее присутствия. Нутром это ощущала не только девушка, но и вся большая научная семья.

К угрозе из Мозамбика Марина отнеслась, как видавший виды вирусолог – спокойно и по-рабочему. Никакой паники не было, не было даже сиюминутного шока, и это покоряло Льва в ее характере. Спицына, точно так же, как он, умела принимать самое страшное без слез, испугов и истерик – она сразу начинала думать о том, как можно исправить дело, чем можно помочь, а не о том, как такое могло случиться и кто виноват. В этом сказывалось суровое воспитание Леонида Спицына – человека, не терпящего излишней эмоциональности, вырастившего дочь в лучших традициях солдатской казармы.

…На памятник Гектору скидывались всем НИИ. Теперь монументальная плита из мрамора с гравировкой лица покойного торжественно возвышалась над могилой.

Все было кончено. Еще некоторое время люди постояли на своих местах, размышляя о несправедливости и жестокости судьбы, которая позволила так глупо погибнуть молодому и здоровому мужчине, начинающему микробиологу с многообещающими научными перспективами. В ушах все еще звучали слова Пшежня и Зиненко о том, каким был Стивенсон при жизни. «Поистине умный и талантливый человек с неординарным мышлением». И такая нелепая смерть… Как досадно, как горько от этого на душе.

Но вот – какое-то таинственное неслышное мановение, движение воздуха – и все очнулись от своих печальных, тягучих дум, и все как один задвигались, зашевелились. Группами по 5-10 человек люди начали медленно удаляться в сторону служебных автобусов, выданных на сегодняшний день с легкой руки Бориса Ивановича.

Узкая и длинная аллейка, выложенная мелкой мозаичной плиткой розовых, бежевых и оранжевых пастельных тонов, принимала очередных скорбящих в свои кленовые объятия. Последними на светлую плитку вышли вирусологи. Сначала Пшежень с Тойво, затем Лев Семенович под руку с Мариной, замыкали процессию Гордеев и Гаев, даже в этой ситуации похожие друг на друга как две капли воды – молчаливые, с опущенными головами, они еле переставляли ноги, не зная, куда деть свободные руки и взгляды, словно они оба только и были виновны в случившемся.

Расстояние между тремя парами по пути выросло настолько, что они могли спокойно переговариваться между собой, не заботясь о том, что их кто-то услышит.

– Мариша, это было тяжелое утро. Езжай домой, прошу тебя.

– Домой? – Спицына плотнее сжала локоть собеседника и заглянула ему в глаза. – Что ты говоришь, Лев? Я останусь с вами.

– Послушай, я всего лишь хочу…

– Чтобы я была в безопасности, знаю. Но ведь пока никакой угрозы нет. В НИИ, рядом с тобой, мне будет спокойнее, чем где бы то ни было.

– Хорошо, но только сегодня. Завтра ты останешься дома.

– Лёва, но почему?

– Ты прекрасно это знаешь.

– Не надо меня от этого огораживать, я не дитя.

– Нет, я обязан тебя от этого оградить, – голос Горбовского стал жестче, но взгляд остался нежным, любящим.

– Лев…

– Марина. Я не хочу, чтобы ты находилась хоть где-то поблизости, когда в НИИ привезут биологические образцы. Это очень, очень опасно. Предоставь это профессионалам.

– Тебе?

– Допустим, и мне.

– Но я тоже за тебя боюсь.

– Только за себя ты не боишься.

– Можно подумать, ты у нас особо заботишься о своей жизни.

– Теперь – да. Забочусь. После того, как у нее появился смысл.

Они улыбнулись, не глядя друг на друга, но плотно прижавшись. Немного помолчали, слушая свои шаги и тихие разговоры коллег. Первые группы в конце аллеи уже заходили в автобус.

– Все утро вспоминаю, как это случилось.

– И я. Безумно жаль Гектора. И его родных тоже. Такие хорошие, образованные люди.

– Согласен. Броуди – светлая голова.

– Ты говорил с ним?

– И с Айзеком тоже. Рассказал им подробно, как это произошло. Они попросили, когда ты отходила. Мариша, – Горбовский схватил ее ладонь и поднес к губам, – что было бы, не отправься я тогда тебе на помощь…

– Сегодня хоронили бы двоих. Вот, что было бы.

– Если б я только знал, ни за что не отправил бы тебя с теми документами.

– Бедный, бедный Гектор. Зачем это случилось с таким хорошим человеком.

– Я думаю, в этом кто-то замешан.

– Недоброжелатели?

– Конечно. Агент из другого НИИ. Конкурент.

– Подстроили ЧП?

– По всей видимости. Но это мои подозрения.

– А что случилось после с тем псом?

– Усыпили.

– Его нельзя было вылечить?

– Неисправимая гуманность, – безнадежно произнес Горбовский.

– Но ведь я вирусолог.

– Пока еще нет.

– Не имеет значения. Ты и сам очень гуманен.

– Ну, уж ничего подобного.

– Ты любишь людей, Лев.

– Кто сказал тебе такое?

– Надо быть дураком, чтобы этого не заметить. Ты всеми силами это скрываешь, но правда всегда оказывается на поверхности. Ты любишь людей, Лёва. Иначе ты не был бы вирусологом. Наше призвание – спасать жизни, когда бессильны даже врачи.

– Смотри, вот мы и подошли, – Горбовский, как всегда, ловко увернулся от ответа с помощью обстоятельств.

– Вечно ты выкрутишься, – прищурилась Марина.

Когда все погрузились, автобусы отвезли ученых в их родной НИИ. Стивенсоны уехали на своем автомобиле – шоколадном пикапе «Dodge Heavy Duty». Айзек и Броуди тепло распрощались с бывшими коллегами своего сына и брата. Раз в несколько месяцев они планировали прилетать в Россию, чтобы навещать Гектора. Айзек не мог бросить свою огромную ферму, да и без Броуди там, за границей, не могли обойтись долгое время.

– С любой потерей приходится мириться, – произнес старший Стивенсон напоследок. – Мы должны вернуться к тем, кому мы необходимы.

Марине врезались в память эти простые и в то же время такие мудрые слова. Она была рада, что у родственников погибшего действительно найдется мужество смириться с этой тяжелой потерей. Она знала, что у нее бы такой силы не нашлось, и боялась даже допустить мысль о том, что лишится Льва. Ведь он стал самым родным ей человеком на всем свете. Как и она ему. И если у Марины еще оставались отец и тетя, то у Горбовского не было вообще никого.

По прибытии в НИИ все, не сговариваясь, направились в столовую. Только Тойво уехал домой, потому что плохо себя чувствовал. После напряженного и морально тяжелого утра многих одолел голод, едва они вернулись в приветливые и родные, как дома, стены лаборатории. Вирусологи сдвинули два стола вместе, чтобы не пришлось тесниться, взяли побольше еды – макароны с котлетой, гречка с сосиской, пюре с рыбой, – все как в старых советских столовых. И, разумеется, компот и черный хлеб.

– К вам можно?

Все подняли головы, продолжая жевать. Это был Крамарь с синим подносом в руках.

– Садись, Сергей Иваныч, – Юрек Андреевич сделал широкий пригласительный жест.

Крамарь сел напротив Горбовского и Марины и взялся за ложку.

– Всем приятного аппетита. Все так проголодались после того, как вернулись…

– Организм восстанавливает силы после стресса. А как иначе, – сказал Гордеев.

– Любое упоминание о конечности жизни приводит к тому, что мы спешим пожить и насладиться всем, чем имеем возможность, – произнес Гаев.

Все посмотрели на него.

– Считаешь, мы все испугались, вспомнив, что тоже смертны? – спросил Крамарь.

– Именно. И этот импульс заставил нас испытать в усиленной форме все чувства, присущие именно живому организму. Например, голод. Прилив энергии. Повышенная эмоциональность. Разве вы сами не ощущаете, как захотелось жить? Ценить все то, что имеем. Взглянуть на все заново.

Почему-то от этих слов Марина и Лев смутились.

– Обыкновенная психология, – вклинился Гордеев. – Азы. Этим уже никого не удивишь, так устроен человек. А людям свойственно ценить жизнь хотя бы по своей природе.

– А кроме природы? – спросила Спицына.

Все посмотрели на нее и с готовностью отложили вилки и ложки в сторону.

– Что ты имеешь в виду? – ехидно прищурился Гордей.

– Очевидно, то, что человек – существо не только лишь биологическое, – весомо заметил Юрек Андреевич. – Я прав, Марина Леонидовна?

– Как и всегда, – кивнула Спицына. – Я намекаю на духовно-нравственную сферу жизни человека.

– В контексте смерти? – быстро уточнил Гаев, пока его никто не перебил.

– Работает только инстинкт самосохранения, или что-то еще?

– Элементарно! Привязанность к этому миру, к родным и близким.

– Нет. Нечто индивидуальное.

– Вне связи с социумом?

– Чтобы не касалось никого другого?

– Чтобы было личным?

– Да, – ответила Марина на поток уточнений, хлынувший от коллег.

– Такого нет, – уверенно заявил Гордеев и махнул рукой. – Кто считает иначе?

– Верующие, – хмыкнул Крамарь. – Спасение души.

– И опять – эгоизм! Сплошной эгоизм!

– Нет, подожди, Гордей. Эгоизм ли это или забота о будущем? Во имя сохранения своей чести и безгрешности. Спасать свою душу и спасать свое тело – не одно и то же.

– Согласен, – вставил Пшежень. – Это не имеет ничего общего с инстинктом самосохранения.

– Так-так, хорошо. Товарищи ученые, а кто из вас верит в бога?

– Надо полагать, что ты, Саша, не веришь.

– Не хочу никого обидеть, Юрек Андреевич, а в меньшей степени Вас и Льва Семеновича, но мне видится, что верить в некого «бога» может только человек с недостатком естественнонаучных знаний. Те, кто понимают устройство мира яснее остальных – физики, химики, мы с вами – не могут так глупо обманываться религиозно-идеологической ловушкой для масс. Это ведь манипуляция, это же… Я никого не обидел? Верит кто-нибудь здесь или нет?

– Я придерживаюсь мнения агностиков, – заявила Марина.

– Очень разумно для юной девушки, – похвалил Пшежень. – А я вот заявляю вам как старый человек: я не знаю. Я просто не знаю. Многое в жизни было. В юности, разумеется, не верил. В зрелом возрасте стал все чаще об этом задумываться. Иногда и в науке случаются такие уникальные вещи, которые не поддаются никакому закону, порядку, логике, системе. Они совершенно необъяснимы, и никак, кроме как чудом, их не назвать. Так что я не знаю, друзья.

– О! Один ответ гениальнее другого! – завелся Гордеев, уязвленный тем, что его атеистическую позицию пока что не поддержали. От обиды его речь стала грубовата и быстра, фразы стремились задеть собеседника, руки выписывали резкие жесты, мимика на лице играла, как напряжение во взбесившемся трансформаторе. – Я знаю лишь то, что ничего не знаю!

– И знать не хочу, – спокойно добавил Гаев. Он, как всегда, дополнял своего морального «близнеца», оканчивал его фразы, завершал его мысли, делился с ним своей невозмутимой энергетикой, когда Гордеев начинал беситься.

– Ну а ты-то, Слава, еще не отказался, надеюсь, от радикального атеизма? – чуть более спокойно спросил Александр и посмотрел другу в глаза.

– Не отказался, – ответил Слава после недолгой паузы, которую взял, словно чтобы прислушаться к себе.

– Гордеев так вспылил, что чуть нам стол не опрокинул. А Вячеслав Кириллович, как обычно, хладнокровен. Забавно, ведь они придерживаются одного и того же мнения, – с улыбочкой подметил Крамарь.

Гордеев покраснел, взял вилку и стал запихивать в себя еду.

– Сергей Иваныч, полно Вам, – миролюбиво произнес Пшежень. – Какова же Ваша позиция? Давайте уж все выскажемся, чтобы было честно, по-людски.

– Умеренный атеизм.

– Напоказ не выставляешь? Боишься кары? – в отместку заулыбался Гордеев.

– А ты так кричишь о своем неверии в бога, чтобы он услышал об этом? – парировал Крамарь. – Грош цена в таком случае твоему неверию.

Александр Данилович поднялся, Сергей Иванович тоже.

– Прекратить. Немедленно. М-мальчишество.

Всего три слова. Но с какой же подчиняющей, властной интонацией они были произнесены! Пораженные голосом и взглядом Горбовского, как два ребенка, пойманные на шалости, потупив взоры, опустив расправленные плечи, Гордей и Крамарь сели на свои места.

– Простите нас, товарищи. Как нелепо. В такой день – ругаться. Я всем все испортил, забудьте, я вспылил, и… Не знаю, как это вышло. Сергей Иваныч, Вы тоже извините дурака.

– И ты меня извини. Не знаю, что на меня нашло, – Крамарь покачал головой, провел ладонью по лицу, снимая напряжение.

– Все мы люди, все мы не железные. После кладбища всегда так. Скандалы какие-то беспочвенные, нервозность, – вздохнул Юрек Андреевич. – Лев Семенович, здорово Вы их приструнили.

– Опыт, – коротко откликнулся Горбовский, поведя плечом.

– И все же, Вы у нас один, получается, не высказались.

– Относительно веры?

– Да-да. Всегда боялся у Вас об этом спросить. И думаю, не я один. А сейчас – как раз такой случай. Подходящий.

Все замерли. Марина затаила дыхание, чуть повернула голову, чтобы видеть лицо Горбовского.

– У меня с верой тяжелые отношения. Если есть бог, то он очень жесток, и ему совершенно плевать на то, что происходит с людьми. Если его нет, то так было бы лучше. Стало бы некого обвинять, кроме самих людей. А человек слишком слаб, чтобы винить в мировом зле самого себя. Наверное, поэтому бог и прячется. Чтобы мы сами несли ответственность за все, что происходит в мире.

– Думаешь, он все-таки есть? – спросил Крамарь очень осторожно.

Горбовский сжал кулаки, нахмурился.

– Я знаю то, что в мире гибнет множество людей от нового вируса. Все это происходит в настоящий момент. Люди умирают. Десятками. Сотнями. Прямо сейчас кто-то умер, а кто-то только заразился, чтобы умереть, потому что вакцины нет, – его голос становился все более злым, но и беспомощным. В нем слышалось отчаянье. – А кто-то страдает, находясь между жизнью и смертью. Кто допустил это? Божьей воле нужно, чтобы умерли тысячи? Дети, женщины! Это его промысел? Ни одна благая цель не может быть достигнута такими средствами! Если бог есть, то он тот еще ублюдок, – он помолчал, успокоился. – Они умирают за два дня. И остановить этот ужас не смогут никакие боги. Остановить это может только человек. Мы. Мы остановим это.

От того, насколько эмоциональной была речь Льва Семеновича, во время всего разговора молчавшего, у некоторых увлажнились глаза. Марина промокнула глаза без стеснения, а вот Крамарь и Гордеев поспешили скрыть постыдные слезы так, чтобы никто не успел заметить. Никто и так не заметил бы, все были слишком ошарашены только что услышанным.

– Мы остановим это. Мы справимся, – подтвердил Гордеев, медленно кивая в приливе гордости за себя, за коллег, за вирусологов вообще. – На нас сейчас ложится большая ответственность. И мы оправдаем ее. Даже ценой своих жизней.

– Вот, за что я полюбила этот НИИ, – тихо произнесла Марина.

19. История шрама

«В нашей душе есть что-то такое, что непреодолимо влечет нас к безумию. Каждый, кто смотрит вниз с края крыши высокого здания, чувствует хотя бы слабое болезненное желание спрыгнуть вниз. И каждый, кто хотя бы один раз приставлял заряженный револьвер к виску…»

Стивен Кинг «Баллада о блуждающей пуле»

В тот же день между Мариной и Львом произошел серьезный разговор.

Ближе к ночи они вернулись из НИИ – вымотанные и утренним мероприятием, и неутихающими обсуждениями вируса в течение всего оставшегося дня. НИИ без устали гудел о предстоящем завтра событии, о чести, оказанной вирусологам, о том, как это будет волнительно и важно для всех. Пока не будет изобретена вакцина, их исследовательский центр станет частью всемирного механизма, запущенного во спасение человечества. Речь шла уже об очень серьезных вещах, возможно, даже о будущем людского рода. Огромная ответственность ложилась на плечи ученых, и это тяжелое бремя они были готовы принять беспрекословно.

Марина и Лев вошли в квартиру, молча разулись, молча прошли в прихожую, бросили сумки. Фотография в рамке все еще висела на своем законном месте, но Марина не спешила спрашивать Льва о тех, кто был запечатлен на фото. Ясно, что это жена и сын, которых упоминал Гордеев. Но пока что говорить о них девушка боялась, словно бы они могли нарушить их счастье. Пусть Лев сам о них расскажет, когда ему будет не больно о них вспоминать, когда он будет готов к этому.

Спицына кожей ощущала, что назревает продолжение прерванного утром на кладбище диалога, но сама помалкивала со свойственным женщинам коварством. Она отвлекала себя бытовыми вещами. Марина знала, что Лев голоден (с того времени, как они сошлись, он стал есть как зверь, чего раньше за ним не наблюдалось), что он мечтает искупаться, переодеться, отдохнуть после долгого рабочего дня. Она буквально чувствовала его духовное и физическое состояние в любой момент времени, и потому всегда знала, как надо позаботиться о своем мужчине.

– Давай в душ, я пока подогрею поесть, – вкрадчиво сказала она, остановившись по пути на кухню.

Лев посмотрел на нее с таким видом, словно она прочла его мысли, улыбнулся, на мгновение прижал Марину к себе, погладил волосы и молча ушел в ванную. В такие моменты (а подобное случалось довольно часто, особенно на работе) они могли общаться без слов. Действия, которые он только что совершил, расшифровывались как «спасибо за заботу, я так рад, что ты у меня есть». Но, естественно, Горбовский не мог этого произнести, даже будучи влюбленным. Все же он оставался взрослым мужчиной, а им свойственна некоторая суровость и редкая склонность к сантиментам.

Спустя время Лев пришел на кухню в бледно-синем выцветшем банном халате на голое тело и сразу же кинулся к горячей еде. Марина, как правило, не садилась без него. На широких тарелках дымилось овощное рагу, нежная тушеная свинина и вареная картошка с маслом и укропом. Они принялись за еду. Мыча от удовольствия, Лев вспомнил, как совсем недавно на рыбалке он смотрел на яства товарищей, приготовленные их женами, и немного завидовал. Тогда он отдал им пойманную щуку, потому что сам готовить не умеет. И тогда же произошел разговор о том, что Льву не хватает женской руки. Он думал тогда, что обойдется и без этого. Как многое изменилось с того утра, когда, казалось, Горбовский никогда не найдет себе спутницу жизни. Заботливая женская рука теперь готовила ему такие блюда, вкуснее которых он нигде и никогда не ел. И он понимал, что без этого уже не обойдется. Теперь он заслуживал женской заботы, заслуживал счастья и простого домашнего быта, всего того, чего был лишен (лишал себя) долгие годы, но к чему привык за пару дней.

Опустошив тарелку за несколько минут, Горбовский блаженно откинулся на спинку стула и взял Марину за руку. Он поел и теперь мог смотреть только на нее, ни на что не отвлекаясь. Девушка съела только половину своей порции, но отложила вилку. Она прекрасно знала, как многого стоят такие моменты, когда мужчина находится на пике благостного расположения духа оттого, что его накормили, и как недолго длятся такие моменты. Спицына смотрела на Горбовского и внутренне умилялась. Сейчас, когда они были один на один, и рядом не было ни коллег, ни прохожих, лишь взгляд в сторону Льва вызывал в ней колоссальный душевный подъем, бурю эмоций и ощущений, и девушка вздыхала полной грудью, губы ее поджимались, а глаза зачастую начинали блестеть от слез.

Насколько же необыкновенным было то, что сейчас видела перед собой Марина. Кто бы мог подумать, что человек, который однажды чуть не ударил ее по лицу, спустя время будет рисковать своей жизнью ради нее, а теперь вообще – вот он, сидит перед ней за столом, в одном халате, широко расставив уставшие ноги, да с блаженной улыбкой на губах, которые, как она раньше была уверена, не умеют улыбаться.

– Марина, я не верю в происходящее.

– И я, Лёва. Этого просто не может быть, – сказала Марина и игриво засмеялась.

В тот же миг Лев потянул ее за руку, заставил встать и сесть к нему на колено.

– Ну-ка, идите сюда, Спицына.

Он обнял ее за талию обеими руками, а ей пришлось положить одну руку на плечи Горбовского.

– Лев Семенович, ну что Вы, – подавляя смех, Марина закрыла лицо ладонями, отчего Горбовский еще крепче прижал ее тело к своему.

– Вы, Спицына, выполнили то, что я Вам задал сегодня, негодная Вы девчонка? – спросил Горбовский наигранно жестким голосом, да еще и нахмурился для пущей убедительности.

Едва он договорил, оба расхохотались. Они обожали шутить на эту тему. Воспоминания о былом позволяли им заново осознавать чудо, случившееся с ними. Им нравилось оглядываться назад и наглядно видеть, как сильно изменилось все между ними.

– Лёва.

– Мариночка. Я так счастлив.

С закрытыми глазами они прижались головами друг к другу. Марина гладила Льва по лицу, медленно водя пальцами по острой скуле и чуть впалой щеке. Но когда ее ладонь плавно перешла на шею Льва, Марина вспомнила то, о чем давно хотела у него узнать.

– Откуда у тебя это? – она остановила пальцы на выпуклом шраме.

Горбовский вздохнул без тяжести, но с явной безысходностью. Теперь ему придется рассказать. С минуту он молчал, собираясь с мыслями и не глядя на Марину, лишь поглаживая ее талию, затем заговорил:

– С тех пор, как у меня появилась ты, мне не хотелось бы об этом вспоминать уже никогда. Но нужно. Ты имеешь право знать всё. Ведь я весь перед тобой, открыт, как книга. Всё во мне для тебя, – он сделал паузу. Марина гладила его по голове. – На фото, которое висит там, ты видела, я его специально не снял, да и никогда не сниму, на фото молодая семья – я и мои погибшие близкие. Жена и сын – Алена и Кирилл.

Семнадцать лет назад, ты тогда еще была маленькая, и, наверное, жила не здесь, по югу России прокатилась страшная волна гриппа – это был новый, только что мутировавший штамм. Было страшно. Вакцины нет, людям недели хватает, чтобы умереть, ни о какой изоляции и речи не велось. Они заразились. У меня… я был в малом числе тех, у кого обнаружился иммунитет, и я ненавидел себя за это. Я бы все отдал, чтобы устойчивость к вирусу была у них. Я бы умер с чистой совестью, зная, что они останутся жить. Но все вышло наоборот. И я не мог ничем помочь, абсолютно ничем. Не мог совершенно ничего сделать, чтобы спасти их.

В своем бессилии я только наблюдал, как они умирают, время от времени облегчая их последние муки. Я мог без опаски находиться в лазарете, в полном лазарете инфицированных, один такой на триста человек, которому не страшно заражение. Я и сам от происходящего мучился страшно. Алена умерла раньше, она была очень хрупкая девушка, ее организм сдался за 6 дней. Сынок продержался еще немного. Он был совсем маленький, но уже сильный, крепкий малыш. Оба скончались у меня на руках. Перед смертью они говорили, как им больно, а я шептал им, как люблю их, и как никогда, ни за что их не забуду и не предам. Я был так молод тогда, только что завел семью, любимая жена родила мне сына, о чем еще было мечтать? Но счастье у меня отняли. Внезапно и бессовестно. Кого в этом винить, я не знал. Поэтому винил одного себя.

В двадцать пять лет я лишился семьи из-за неизвестного вируса гриппа. Я тогда думал: лучше бы я умер вместе с ними, зачем я остался жить, когда их больше нет? Дальнейшая жизнь казалась невозможной, немыслимой. Ненужной. Я не хотел жить. В бога я не верю с тех самых пор. Если бы он существовал, он бы не позволил произойти этому безумию, я убежден в этом. Ну вот. Жить я не хотел, не было ни малейшего желания, но я заставил себя жить, глядя на других людей, которые тоже потеряли близких. Знание того, что я не один такой в своем горе, придавало мне сил.

Это было существование без радости и без эмоций. В то время и закалился мой суровый своевольный нрав, моя озлобленность, жестокость, вспыльчивость, самоуверенность, свирепость… Я не считал, что должен как-то угождать этому миру, этим людям, которые живы, когда в моей жизни случилось такое. Я сам хотел диктовать правила, а не наоборот. Я не хотел подчиняться обстоятельствам, и не планировал больше никогда чувствовать хоть долю той беспомощности, что однажды испытал. Не привязываться к людям, приказал я себе. Быть безжалостным, замкнутым, скрытным, эгоистичным. Заставлять всех уважать и бояться себя. Не прощать ошибок ни себе, ни окружающим. Быть одинаково жестоким к себе и к людям. Не знать уступок, снисходительности, поблажек, никогда никого не хвалить, быть упертым, упрямым, никогда не отступать от своего.

Я поступил на факультет микробиологии по двум причинам. Во-первых, после пережитого ужаса я яснее ясного осознал, как хрупка человеческая жизнь, как легко ее разрушить. Причем причиной тысяч смертей может стать всего лишь вирус гриппа, невидимый, но смертельно опасный враг. Через время, кстати, вакцину изобрели, и весь этот кошмар постепенно прекратился. Но слишком много людей тогда погибло, дело приобрело всемирную огласку. Я, одинокий, битый жизнью человек, решил посвятить себя вирусологии. Я загорелся желанием спасать человеческие жизни, противостоять фактору, который может их неожиданно загубить. Однажды моих близких не спасли, и я хотел стать тем, кто будет спасать чужих родных в будущем, когда случится подобное. Это трудно объяснить.

Во-вторых, мне надо было чем-то заполнить свой новый образ существования, и факультет микробиологии прекрасно с этим справлялся, думаю, ты меня понимаешь. Свободного времени совсем не оставалось. Там же я познакомился с Гордеевым и Гаевым. Им было по восемнадцать, кажется. Поступил я без проблем, желание было слишком сильное, с тех пор я всегда добивался своей цели. Достаточно отбросить всё человеческое, чтобы приобрести эту способность. Кстати говоря, до этого я получил образование архитектора, но, естественно, эта профессия опустилась в моих глазах до самого бесполезного уровня. Чем может помочь архитектор, когда речь идет о жизни и смерти?

Славе и Саше я открылся, больше никто не знал о моей судьбе. С тех пор так все и было. Вместе выучились, вместе стали работать. И только они знали, почему я такой, каким был. Я прекрасно знал, как ко мне относились окружающие. Мало кто стерпит подобного хама, это ясно, я бы и сам на их месте недоумевал, как таких земля носит. Но все дело в том, что меня совершенно не заботило их мнение. Мне было настолько на всех плевать… Я просто шел к своей цели. Я отдавался делу на 100%, я не знал усталости и пощады к себе. Я должен был стать вирусологом во что бы то ни стало. Мне было необходимо заполнять свою жизнь этим делом, лишь бы не вспоминать о былом.

Но сколько бы я ни старался, а обмануть память у меня все же не вышло. Через три года после того, как Алены и Кирилла не стало, я чуть было не сдался. Три года мне удавалось настолько изматывать себя, чтобы как можно реже вспоминать об их смерти. Но собственные усилия вдруг показались мне такими жалкими… Я был как щенок, которого выбросили посреди моря, а он надеется доплыть до берега и выжить. Как же мне стало жаль себя и свою никчемную, бессмысленную жизнь. Такая волна накатила… даже не знаю, чего. Но это было страшно. И это было нереально пережить в здравом уме. Я понял, что три года обманывал себя. Я не сумею их забыть, не смогу научиться жить, никогда уже не буду счастлив. Я так измучился, я… отчаялся.

Горбовский умолк, покачал головой, сконцентрировав взгляд где-то на стене и глядя в свое прошлое невидящими глазами. Он не заметил, что Марина плачет, стараясь, чтобы он не увидел ее слез.

– Я решил покончить с собой, – произнес он так, словно решил сделать это прямо сейчас, а не много лет назад, и Марина испугалась решительности в его голосе, но Горбовский продолжил. – Планировал выстрелить себе прямо в висок, и дело с концом. Не эстетично, зато надежно. Приобрел пистолет. Не стану подробно рассказывать тебе, как я провел тот день, какие мысли блуждали в моей голове… Я думал, что свихнулся окончательно. Приходилось вести себя, как обычно, чтобы не вызвать ни у кого подозрений в своих намерениях.

Вечером, на съемной квартире, я не стал терять времени. Решимость моя в течение дня никуда не делась, только утвердилась окончательно. Я сел за стол, держа пистолет в руках, и понял, что три года мечтал об этом мгновении. И я не стал тянуть, сразу же взвел курок. Не помню, почему, и сколько бы себя ни спрашивал, не могу понять, отчего я направил пистолет не к виску, а под подбородок. Тогда мне казалось, какая разница – все равно в голову. Но это спасло мне жизнь. Не прошло и двух секунд, как я спустил курок. Но за миг до этого моя рука дёрнулась, будто ее кто-то толкнул. Пуля прошла почти по касательной с шеей и опалила ее сгорающими газами выстрела. Не знаю, отчего так случилось, но точно не от страха. Бывает, перед тем, как уснуть, вздрогнет рука или нога – мышцы сокращаются. Вот, это было нечто подобное. Я отшвырнул пистолет от себя и обеими руками схватился за шею. Естественно, после этого мне было не до суицида – пришлось оказывать себе первую помощь. Всю ночь я думал, почему мне не позволили покончить с собой. Уверен, мне просто не позволили этого сделать. И я даже не хочу думать, кто именно. Я понял: умереть мне не дадут, и больше не предпринимал попыток суицида. Хотя хотелось часто.

Горбовский замолчал и только теперь посмотрел на Марину. Она тут же зарыдала в голос, уже не сдерживаясь.

– Ох, дорогая… – Лев прижал к себе дрожащее и всхлипывающее женское тельце. – Ну что ты. Ведь это было так давно.

– Лёва, Лёва… – Марина содрогалась от волны ужаса и жалости, захлестнувшей ее. – Лёва, мой бедный Лёва…

Пришлось успокаивать ее несколько минут, уговаривая и гладя по спине. Марина отстранилась ото Льва, посмотрела ему в глаза строго и прямо, словно только что ее посетила такая необычайная мысль, что удерживать ее в себе было просто невозможно.

– Как ты мог, Лев, как ты мог? А если бы твоя рука не дрогнула? Я вообще не могу в это поверить, не могу. Ты – идеал силы духа в моих глазах. Ты, человек со стальным характером, привыкший подминать жизнь под себя… я отказываюсь верить! Горбовский, гроза и страх студентов, самый талантливый ученый, которого я знаю, самый непреклонный человек… Даже когда я ненавидела тебя, я восхищалась тобой как вирусологом! Восхищалась твоим интеллектом, твоими знаниями. Я читала твой дневник наблюдений, из архива, одиннадцатилетней давности, и это чувство лишь возрастало. Да, я не переносила тебя, как и многие, однако не слепо. Презрение к человеку, но – светлые чувства к специалисту. А после того случая, когда ты единственный пошел спасать меня… Ты не знаешь, что я ощущала, стоя у той двери, в тупике. Я была на 200% уверена, что это КОНЕЦ, понимаешь? А после, когда мы вместе выносили пса в твоем халате, и когда обнаружили Гектора, и особенно – когда отмывали помещение от крови, я… испытывала такой переворот в сознании, находясь рядом с тобой! Я увидела, каким ты можешь быть. Точнее, какой ты есть на самом деле. Мне открылась твоя истинная суть, которая заслуживает всяческого уважения, даже поклонения, восхищения. Я тогда яснее ясного поняла, почему Гордеев без устали повторял мне, что ты – хороший человек, несмотря на твое поведение, характер, привычки, манеры. Ты стал моим героем. Я готова была броситься тебе в ноги и умолять о приказах.

– Неожиданное признание, – помолчав, произнес Горбовский. – Я и сам радикально поменял отношение к тебе после того случая. Не думал, не мог и предположить, что ты окажешься такой… Не струсила, не побрезговала кровью, не вела себя как идиотка. Стала молча помогать мне, и в тот момент я впервые ощутил некое единение между нами. Это казалось невозможным, ведь я терпеть тебя не мог. Пусть на тот момент уже не так сильно, как в самом начале. Когда я пришел отдавать тебе папку, я уже понимал – моя ненависть почти иссякла. Думаю, ты помнишь, как я себя вел. Как мямля. Я, кажется, сбился с мысли.

Они взглянули друг на друга и чуть улыбнулись.

– Лева, я люблю тебя. Представить себе не могу, какие муки ты перенес. Ты, несомненно, имел право вести себя так, как только тебе угодно. А я-то считала, что ничто не может оправдать тебя… Как я была глупа.

– Знаешь, Алена и Кирилл все эти годы снились мне в одном и том же кошмаре. Но когда мы с тобой стали сближаться, кошмар изменился. А потом исчез. Насовсем.

Марина замерла.

– Постой, – она поднялась, и выражение ее лица стало крайне озадаченным. – Сиди здесь.

– Марин, куда ты? – с беспокойством спросил Лев, предчувствуя нечто нехорошее.

Но Спицына уже была в коридоре, смотрела на фотографию, закрыв рот ладонью и выкатив глаза.

– Невозможно!

Она вернулась на кухню и села на прежнее место. Вид у нее был крайне ошарашенный, и Лев обеспокоенно взял ее за плечи, стараясь заглянуть ей в глаза.

– Марин?

– Послушай, это похоже на бред, но послушай. Не так давно мне приснился сон, и я почти уверена, что там были твои близкие.

– Не может быть.

– Серьезно.

– Но ты их никогда не видела.

– В этом все и дело. Ту ночь мне так плохо спалось, я бредила, постоянно находясь на грани реальности и сна. Это было накануне того утра, когда мы встретились у входа в НИИ, и ты открыл мне дверь. Я только сейчас, взглянув на них еще раз, поняла, что там, во сне, это были именно они…

– Стой! Говори, что тебе снилось, – у Льва застыло сердце.

Марина прищурилась, глядя в только ей видимую даль.

– Я уже плохо помню, но там… там точно был вертолет.

– Ты уверена? – спросил Горбовский изменившимся голосом.

– Абсолютно. И знаешь, что еще? Их убили. Расстреляли с вертолета. Я вспомнила. Я стояла поодаль, наблюдала. Не могла шевельнуться.

– Ты не помнишь, где это все происходило?

– В каком-то… поле, что ли. Вокруг ничего больше не было. Трава. Небо. Все.

Горбовский в бессилии откинулся на спинку стула, прикрыв глаза рукой. Марина догадалась.

– Лёва? Тебе снилось то же самое? – почти шепотом спросила она.

– Марин. Во время той эпидемии по городу каждый день ездили танки и бронетранспортеры. Военные собирали трупы прямо с улиц, закидывая их, как мусор, в кузов грузовиков. Вертолеты тоже не были редкостью. На них прилетали военные врачи в биокостюмах, забирали безнадежно больных. Такой вертолет забрал Алену и Кирилла. Все эти годы мне снилось, что я и мои близкие находимся в поле, затем прилетает вертолет и расстреливает их, а я, сколько бы ни бежал к ним, не мог приблизиться, и сколько бы ни кричал им, они меня не слышали. Все эти годы сон не позволял моему чувству вины хоть немного ослабнуть… Он каждую ночь напоминал мне о случившемся.

После этого Марина и Лев долго молчали. Девушка боялась пошевелиться, отчего-то ощущая вину в том, что по мистическим обстоятельствам стала причастна к тайне Горбовского, увидела сон, предназначенный ему, а не ей.

– Как такое может быть, – произнес Лев металлическим голосом.

– Я не знаю. Лев, я виновата в чем-то? Скажи мне сразу.

– Когда сны исчезли, я стал слышать их голоса наяву. Сын звал меня, а жена… постоянно злилась на меня. Спрашивала, как ее зовут.

– Кого?

– Не знаю. Она задавала мне один и тот же вопрос. Как ее зовут. Как ее имя. Я тогда не знал ответа. Не понимал, о ком идет речь. Еще не догадывался. Зато Алена догадывалась, что моя ненависть к тебе уже перерастает во что-то иное.

– Нечто невообразимое.

– Марин, умоляю, останься завтра дома. Меньше всего я хочу рисковать твоей жизнью. Ты должна понимать мои чувства. Однажды я уже потерял самых близких людей. Я не вынесу еще одной потери. В этот раз моя рука не дрогнет.

Как скупо это было сказано, но сколько неподдельной боли было в этих неумелых словах, сколько уже пережитых и еще только предчувствуемых страданий!

– Я только что нашел тебя и не собираюсь лишаться.

– С чего ты взял, что обязательно лишишься? Это паранойя.

– Марина! – Лев крепко сжал ее за талию. – Это не паранойя, а здравый смысл. Я хочу уберечь тебя. Нельзя исключать…

– Ты с самого начала был против того, чтобы я попала в вирусологию. Ты оберегал меня, даже когда ненавидел?

– Не знаю, вполне возможно, что неосознанно… Старался вышвырнуть тебя оттуда, потому что уверен – женщинам там не место.

– Лев, а я ведь тоже за тебя переживаю. Ты не думал об этом? Хочу быть постоянно при тебе. Особенно в этот ответственный момент. Неужели ты не ощущаешь, что я стала частью НИИ? Я чувствую, что должна быть там. Это мой долг. Я всегда знала, что вирусология – это опасно. И я мечтала быть вирусологом, понимаешь?

– Послушай, это не игрушки. Случиться может все, что угодно. Я не хочу, чтобы был хоть мельчайший риск твоего заражения. Понимаю, что ты тоже ощущаешь ответственность как член команды, однако есть вещи и поважнее. Давай мы сначала откроем вакцину, а потом можешь хоть все время в НИИ проводить!

Марина хотела отсесть, вернуться на свой стул, но Лев не пустил ее, зная наперед, что она захочет отгородиться.

– Знаешь, в идеале я бы хотел, чтобы ты уехала куда-нибудь на север, пока все не уляжется.

– Ты серьезно, Лев? Тебе совсем плевать на то, что я думаю и чувствую? Я хочу находиться рядом с тобой, и я буду находиться рядом! Чего бы ты там ни хотел! – с каждой фразой Марина повышала тон, пока Лев не состроил кислую мину.

– Прошу тебя, держись подальше от НИИ. Неужели этого шрама тебе недостаточно? У меня сердце разорвется, Марина!

Разозлившись, Горбовский поднялся, почти сбросив Марину со своих колен. Он отошел от стола, повернувшись к девушке спиной и растирая лицо. Спицына стояла, глядя в пол. Что она ощущала в тот момент, задетая грубостью Льва? Трудно описать. Это вызвало смешанные чувства. С одной стороны – такая небрежность к себе с его стороны вызвала недоумение, с другой стороны – это была уже не та резкость, что раньше, и этот жест не стоило толковать как отрицательный. Между двумя любящими людьми многое позволительно без возведения этого в негатив, и Марине захотелось обнять Горбовского, прижать к груди его почти седую голову, пожалеть его, как ребенка. Но именно сейчас это могло бы его взбесить. Она ощущала его состояние.

– Лев, разреши мне.

– Почему ты такая упертая, Марина? – Горбовский полуобернулся к девушке и, увидев ее, немного остыл.

– Кто бы говорил…

– Так. Моего разрешения ты НИКОГДА не получишь, однако я прекрасно знаю, что это не помешает тебе поступить по-своему. Опыт нашей работы вместе – яркое доказательство того, что мы друг другу ни за что не уступим. Это неразрешимый конфликт. Я вижу только один выход, – Лев подошел к Марине, наклонился, чтобы поцеловать в лоб, – идем спать. Уже поздно, мы очень устали. Завтра сложный день.

Несмотря на то, что убедить друг друга в чем-то противоположном было для Марины и Льва невозможно, это никак не влияло на их отношение друг к другу. Ведь все их немногочисленные пререкания возникали не на почве эгоизма, вредности или самолюбия – единственной причиной несогласия по какому-либо вопросу было искреннее нежелание терять друг друга. Лев стремился обезопасить Марину, а Спицыной не нужна была такая безопасность, где она постоянно будет волноваться, а жив ли Лев, и не случилось ли чего, пока она здесь, в целости и сохранности. Однако призванием обоих была вирусология, и они хотели и могли рисковать жизнью в пользу своего долга, который ценили превыше всего. Хотя у каждого из них были свои причины считать вирусологию призванием, они любили свою профессию одинаково сильно, и одинаково на многое были готовы, чтобы оправдать возложенную на них ответственность.

Лев уснул практически сразу – с тех пор, как они с Мариной стали жить вместе, кошмары и бессонницы были ему не страшны. Он ложился в кровать, обнимал любимую женщину и отключался, если слишком сильно уставал. Если же сон не одолевал Горбовского, их бодрствование длилось еще некоторое время, пока оба не изматывались, истрачивая последние силы. Таинство любви между ними имело характер в той степени необычайный, в какой только может быть близость между бывшими врагами. Общее воспоминание о прежней вражде, как и общее осознание нынешней любви, воспламеняло их сильнее солнечных протуберанцев, и каждый раз был как первый.

Но сегодня об этом не было и речи. Лев отключился, а Марина долго ворочалась. Прошлое Горбовского глубоко потрясло ее, предоставив множество вещей, которые необходимо было должным образом «обмыслить». Без этого мозг отказывался засыпать.

Значит, она, именно она, а не любая другая, стала для Горбовского спасением от ужасов прошлого, которое столько лет не отпускало его, притаившись прямо за спиной, напоминая о себе во снах и галлюцинациях. Что это, как не ирония судьбы? Из крайности в крайность. Презренная стала незаменимой. Ненавистная – любимой. Реально ли вообще перестать удивляться поворотам жизни?

А завтра – важное событие. Спицына очень переживала. Не только из-за опасности. Ей было не по себе, что Лев так уперся. Его согласие многое значило для нее, но в этом случае она не собиралась уступать. Впрочем, как и он. Ведь они – два сапога пара.

Размышляя о многих вещах одновременно, как и свойственно женщинам, Марина лежала на боку и смотрела на расслабленное лицо Льва. Поглаживание по щеке не могло его разбудить, и девушка пользовалась моментом. Как она могла с самого начала не заметить его красоты, мужественности? Каждый штрих его лица излучает все самое лучшее, что должно быть в настоящем мужчине. От счастья и волнения щемило сердце, пока Марина наконец не уснула.

Глава 20. Государственная безопасность

«Счастлив тот, кто думает о других».

Аркадий и Борис Стругацкие, «Трудно быть богом»

Лев проснулся за несколько минут до того, как на телефон позвонили. Он лежал на спине, а Марина, как всегда, почти вся лежала на нем – ее голова находилась у него на плече, рука – на груди, нога заброшена на ноги Льва, будто она собралась карабкаться. Горбовский осторожно пошевелился, пробуя, насколько он свободен в движениях, чтобы не разбудить девушку. Затем бережно подтянул край одеяла на оголенное женское плечо с изумительно нежной атласной кожей. Марина сопела, всем телом прижимаясь к нему. Она постоянно мерзла, вот и сейчас плечико ее было чуть покрыто гусиной кожей. Хоть на дворе и лето, а ночи все равно холодные.

Горбовский и сам не осознавал, как он часто думает о Марине с момента их воссоединения. Точнее сказать, она занимает все его мысли, но теперь это не вызывает в нем злости, как ранее. Он перестал старательно отметать любое размышление о ней, и теперь думал о Марине с того момента, как проснется, до того момента, как заснет. Спицына стала его жизнью, занимая наибольшее место и в реальности, и в голове, и во снах Горбовского.

Лев погладил Марину по густым и прямым каштановым волосам – от сна они не растрепались, но множество прядей, будто живые, спали вместе с хозяйкой, расположившись на подушке, одеяле, на плечах и спине девушки, на груди самого Льва. Эти волосы приводили Горбовского в восторг. Их было так много, они были мягкими на ощупь, всегда приятно пахли, Льву нравилось трогать их, нюхать, пропускать через пальцы… И как Лев раньше не замечал привлекательности этой девушки? Ведь она так сильно отличается от всех представительниц женского пола, которых он знает! Он был настолько наполнен ядом, что не разглядел в Марине ни одного достоинства, ни внешнего, ни внутреннего. Зато теперь каждая деталь в ней была открыта перед Горбовским, и он наслаждался этим.

Пока Лев размышлял о том, как тяжело они с Мариной шли к этим отношениям, девушка безмятежно спала, и потому мужчина не смел шевельнуться, боясь разбудить ее. Свободной рукой он протер глаза от остатков сна, затем привычным жестом провел по коротким седым вискам, будто там было, что приглаживать. Повернул голову – за окном светало, стоял легкий туман. Часа четыре утра, – подумал Лев. Почему же он проснулся? Почему совершенно не хочется спать? Горбовскому пришлось признаться себе, что он переживает. Переживает за то, как сложится сегодняшний день.

Много лет подряд его не посещало это чувство. Ему не приходилось волноваться ни за себя, ни за окружающих, что бы ни происходило. Но появление Спицыной радикальнейшим образом изменило и его, и всю его жизнь. Изменило взгляд на прошлое, настоящее и будущее… Горбовский медленно и глубоко вдохнул полной грудью. Он собрался осторожно дотянуться тумбочки, чтобы взять часы и взглянуть на время, и в этот момент раздался телефонный звонок. Лев тут же схватил сотовый, взглянул на экран. Марина проснулась и уставилась на Горбовского, не издав ни звука. На протяжении всего телефонного разговора они смотрели друг на друга.

– Слушаю, Юрек Андреевич, – сказал Лев и включил громкую связь. – Что-то срочное?

– Я даже не удивлен тем, что не разбудил тебя, – раздался скрипучий старческий голос, сопровождавшийся небольшими помехами. – Сам почти всю ночь не спал. Срочно собирайтесь и езжайте в НИИ, – на этих словах Марина и Лев подобрались, их лица омрачила серьезность. – Есть новые вести о вирусе, но это не телефонный разговор. Коротко. Всех поставили на ноги. Мне звонили из госбезопасности, их представитель хочет провести срочное совещание. Присутствовать обязаны все. Образцы привезут около восьми утра. Дело куда серьезнее, чем все мы думали. Выше принято решение «распаковать» лабораторию №5. В общем, все сами узнаете. Лев, как можно скорее, ты меня понял?

– Пятую лабораторию?! – ошеломленно переспросил Горбовский, но тут же взял себя в руки. – Будем через двадцать минут.

Когда он положил трубку, Марина уже заказала такси и поспешила на кухню.

– Некогда завтракать, Марин! – крикнул Лев, натягивая брюки.

– Я возьму чего-нибудь с собой, – отозвалась Спицына, проявляя чудеса женской дальновидности. – Такси будет у подъезда через пять минут.

Молодой парень субтильного телосложения обернулся на них с водительского места. Он выглядел очень сонным и замученным.

– Куда? – спросил он бесцветным голосом.

– НИИ Златогорова, – отчеканил Лев, проверяя карманы рубашки на наличие документов и бумажника. – Да поскорее, парень.

Машина тронулась, развернулась и сразу же начала набирать скорость.

– В такое время дороги свободны, – водитель почесал шею. – Не переживайте.

Добрались, действительно, быстро.

– Сдачи не надо, – Горбовский сунул парню несколько мятых купюр и мгновенно выскочил из автомобиля, захлопнув за собой дверь.

– Поезжайте отсюда скорее, молодой человек, – посоветовала Марина и тоже покинула такси.

Водитель, однако, уехал не сразу, а как только оправился от удивления. Здание НИИ было оцеплено полосатой черно-желтой лентой, справа в аккуратный ряд были припаркованы три темных внедорожника с государственными номерами, поодаль от входной лестницы переговаривалось двое военных.

Марина и Лев коротко переглянулись и направились внутрь широкими шагами. Спицына окинула военных сканирующим взглядом – ее отца там не было, но это еще не гарантирует того, что Леонид не находится в самом здании.

Поднимаясь по ступенькам, Лев негромко произнес:

– Не нравится мне все это. Лучше бы ты осталась дома.

– Мы это уже обсудили, – спокойно ответила Марина. – Мое место здесь.

Вместо ответа Горбовский картинно распахнул входные двери так, чтобы они оба могли пройти. Перед ними предстал забитый людьми первый этаж. Все тихо переговаривались, ожидая чего-то. Марина и Лев замерли на входе, обыскивая толпу глазами в поисках своих. Спустя мгновение кто-то крикнул:

– Горбовский!

Людская масса зашевелилась, задвигалась, оживленно заговорила на все лады; почти все лица обратились в сторону входа. Лев понял, что успевшие собраться ожидали только их, и решительно направился вперед. Марина молча шла рядом, отставая всего на шаг. Но почти сразу дорогу им преградила высокая фигура в строгом костюме, и Льву пришлось отшатнуться, чтобы не сбить ее с ног.

– Доброе утро, – сказал человек с вытянутым бесстрастным лицом.

– Я бы так не сказал. Кто Вы? – нахмурился Горбовский, выражая крайнее недовольство присутствием постороннего в своем НИИ.

– Специалист из госбезопасности, один из трех, посланных в НИИ правительственным комитетом. Кравец Анатолий Петрович, – скороговоркой произнес мужчина, но руки не протянул. Доброжелательностью от него совершенно не веяло. – Вы Лев Семенович Горбовский?

– Я, – признал Горбовский, презрительно осматривая Кравеца с головы до ног как нечто, случайно попавшее сюда.

– Кто с Вами? В предоставленном нам списке сотрудников эта личность не значится, – пока без враждебности произнес сотрудник госбезопасности.

– Спицына Марина Леонидовна, – делая шаг вперед, твердо сказала практикантка.

– Моя правая рука и незаменимая помощница всего отдела вирусологии, – жестко добавил Горбовский, который вдруг несоизмеримо сильно захотел, чтобы Марина находилась рядом с ним в этой ситуации, и не собирался допустить, чтобы ее сейчас отослали.

– Лев Семенович, здесь не детская площадка, девушка не относится к тем, кто имеет право быть в курсе происходящего.

– Послушайте, товарищ Кравец. Пререкания лишь отнимают время, которого, как я понял, и так очень мало.

– Вы все верно поняли.

– Спицына имеет право находиться здесь так же, как я сам. Кому здесь не место, так это Вам, Кравец, – на грани угрозы прорычал Горбовский. – Вы пропускаете Спицыну – на этом точка.

– На каких основаниях? Я обязан соблюдать предписанные правила… – тут на груди Кравеца зашелестела рация, он поспешно вынул ее из кармана, но прежде чем выйти на связь, недовольно махнул головой, разрешая Марине и Льву пройти.

На пороге показалось еще несколько сотрудников, но их не стали ждать. Горбовский и Спицына заметили своих и поспешили к ним. Гордеев беспокойно помахал им рукой, хотя в этом уже не было надобности. Всеобщее напряжение, такое непривычное для этого места, буквально накаляло воздух.

– Мерзкий тип, да? – спросил Гордеев, едва коллеги приблизились. – Их тут трое, и все как один – роботы.

Ответом ему было угрюмое молчание Льва.

– Что им здесь нужно, Юрек Андреевич? Что вообще происходит? – спросила Марина сухо.

– Если бы я сам знал, Мариночка, – развел руками старик. – Надеюсь, на собрании нам все объяснят. За дело взялись люди сверху. Боюсь, теперь мы будем просто исполнять приказы.

– Приказы тех, кто ничего не смыслит в вирусологии? – раздраженно спросил Горбовский, дернув плечами. – Что известно на данный момент?

– Немногим больше того, что я рассказал тебе по телефону. Борис Иванович позвонил мне около получаса назад, сказал, что с ним связался мэр и передал общий для всех НИИ страны указ правительства созвать срочное совещание. Я стал собирать всех, приехал сюда – здесь уже эти агенты да человек пять военных – все оцепили. Кравец среди них главный, сразу меня перехватил, говорит, приказом комитета госбезопасности наш НИИ переходит в их распоряжение, сотрудники обязаны подчиняться приказам. Документы и сам приказ он показал мне первым делом. Потом мы ждали вас с Мариной.

– С чего такая срочность?

– Срочность связана, я полагаю, непосредственно с тем, что именно они осуществляют доставку биообразцов в НИИ. Видимо, хотят провести инструктаж в соответствии с новой информацией о вирусе.

– Что за новая информация?

– Об этом расскажут на собрании.

– Неужели дело настолько плохо, что необходимо привлекать Лабораторию №5?

– Полагаю, что да, – с прискорбием ответил Юрек Андреевич.

Пока шел диалог, Марина рассматривала лица коллег. Все как один были обеспокоены, раздражены и взволнованы; многие нетерпеливо скрещивали руки на груди, крутили головами, переминались с одной ноги на другую. Немой вопрос – когда уже начнется собрание? – интересовал всех. Гордеев был странно молчалив, поглядывал на всех исподлобья и даже не вмешивался в разговор Горбовского и Пшежня, что было крайне для него несвойственно.

Когда речь снова зашла о таинственной Пятой Лаборатории, Спицына не выдержала.

– Что еще за лаборатория? – тихо спросила она.

– Не стал говорить тебе об этом в такси – не для посторонних ушей, – торопливо начал Лев. – Под нашим НИИ есть бункер, оборудованный под лабораторию. О нем не знают простые граждане. В советские времена там проводились особо опасные эксперименты, но, как водится, все закончилось аварией. Лабораторию продезинфицировали и запечатали. Несколько десятков лет, какие бы опасные исследования ни проводились, обходилось без Пятой Лаборатории. Послушаем, что они скажут.

– Внимание, внимание! – все обернулись на громкий механический голос – это Кравец говорил в мегафон. – Прошу всех пройти в большой зал.

Толпа зашевелилась. Неожиданно рядом с вирусологами мелькнуло лицо Зиненко.

– Какая любезность, – брезгливо сказал он коллегам без опаски быть услышанным.

– Утро доброе, Петр Павлович, – недовольно отозвался Горбовский.

– Добрее не бывает. Гонят, как стадо.

Лев промолчал, подставив Марине локоть, чтобы в толпе она не оторвалась от него. Спицына вцепилась в локоть и прижалась ко Льву, тесно следуя за ним. В зале заседаний никто даже не стал садиться – когда все зашли, то остались стоять, выражая свои протест и недоумение. Это была не та ситуация, когда можно было бы спокойно расположиться в кресле и слушать новости. Кравец и еще двое агентов, похожие на него, словно братья, быстро взошли на трибуну. Шепот смолк, воцарилась тишина.

– Господа ученые, – чуть ли не зычно начал главный представитель, чтобы обратить все внимание на себя, а далее говорил очень быстро и разборчиво. – В это утро вас собрали здесь указом нашего правительства. Комитет безопасности нашего государства очень обеспокоен сложившейся ситуацией относительно известного нам всем мозамбикского вируса. В настоящий момент по всей стране в каждом крупном НИИ проводится собрание, подобное этому. Господа ученые! Я не успел представиться всем. Мое имя – Анатолий Петрович Кравец. Комитет безопасности счел нужным назначить меня главным, и я оповещаю, что НИИ с сегодняшнего дня переходит в мое распоряжение, а сотрудники – под мое командование. Прошу дослушать! – выкрикнул он, поднятой рукой предупреждая недовольные возгласы из толпы. – Прошу дослушать, господа! В сложившейся ситуации научному коллективу необходима военная дисциплина! Во имя ее соблюдения комитет назначил в каждом крупном НИИ страны своего человека, у меня имеются все соответствующие бумаги!..

Но ропот все нарастал, и Кравеца было уже почти не слышно, как бы он ни старался. Чтобы завладеть инициативой, ему пришлось выбросить своей главный козырь.

– Господа ученые! Вы обязаны дослушать меня в полной тишине! Вирус пересек границы России!

Его последняя фраза застыла в воздухе, увязнув в резко наступившем гробовом молчании. Горбовский с ужасом взглянул на Марину, сразу же представив себе самое худшее. Кравец добился желаемого и продолжил, пользуясь всеобщим замешательством.

– Сегодня ночью поступили в больницы первые инфицированные жители России. Да, некоторые из них прибыли из-за границы. Незаконными путями! Но это не отменяет того факта, что наше государство подверглось серьезной биологической опасности. Каким бы путем эти люди ни пересекли границу, а до того, как они были госпитализированы, они контактировали с неизвестным количеством людей и успели распространить инфекцию. Известно, что вирус распространяется невообразимо быстро, особенно в жаркое время. Таким образом, товарищи, я обладаю достаточно большим объемом информации, чтобы хотя бы на этих основаниях признать меня своим временным руководством.

Молчание длилось всего мгновение.

– Черт с тобой! – басом крикнули из толпы. – Рассказывай!

Кравец удовлетворенно хмыкнул.

– Итак. Ситуация такова. По подсчетам ученых, в течение двух недель вирус достигнет средней полосы России. Скорость распространения обусловлена в большей мере высокой температурой воздуха. Вследствие этого эвакуация населения на север начнется с завтрашнего дня. Мы рассчитываем, что там люди будут в относительной безопасности. По крайне мере, это даст нам фору, чтобы попытаться разработать вакцину, пока эпидемия не захлестнет всю страну. Населенные пункты, где обнаружены первые зараженные, посажены на строгий карантин. Но, как показывает опыт, изоляция не останавливает вирус, и мы пока не знаем, почему.

– Расскажите больше о самом вирусе, – приказным тоном попросил Горбовский.

Кравец посмотрел ему прямо в лицо и чуть помедлил, прежде чем говорить. Недавний словесный конфликт настроил этих двух мужчин отрицательно друг к другу.

– Вирус убивает за два-три дня. Первые симптомы – удушливый кашель. Затем у человека темнеет кожа на шее и на груди. Поднимается высокая температура. Легкие очень быстро поражаются инфекцией и отмирают. Человек задыхается и умирает в страшных муках.

– Все это – лишь общие слова. Мне нужны детали. Вы обладаете подробной информацией?

– Каждый глава секции этого НИИ получит доскональный отчет о вирусе М-17 на бумажном носителе сразу же после совещания. Кроме того, сегодня же вам будут предоставлены биообразцы в их живом, так сказать, виде.

– Поясните! – потребовал Лев Семенович.

– Вам привезут инфицированных. Именно поэтому мы требуем разгерметизировать Лабораторию № 5.

– Инфицированных людей?!

– Именно.

Поднялся страшный шум. Горбовский оставил Марину Пшежню и поднялся на трибуну, не пользуясь ступеньками сбоку. Запрыгнув наверх, он схватил Кравеца за предплечье и заставил смотреть на себя.

– Какого черта, я спрашиваю! – Лев старался перекричать многоголосую толпу, возмущенную, как и он. – Вы там все с ума посходили? Нам должны были привезти кровь! Образцы крови зараженных, но уже умерших людей, а не зараженные, но еще живые люди!

– Успокойтесь, Лев Семенович. Не думаю, что взять образцы крови у этих инфицированных – такое уж трудное дело. Или Вы никогда не держали в руках шприца? – с этими словами Кравец сбросил с себя руку Льва Семеновича, пока тот, ошеломленный такой наглостью, широко распахнутыми глазами смотрел на него в упор.

– Вы ни черта не понимаете!

– Разве образцы живых зараженных хуже, чем мертвых? – в голосе агента звучала уничтожающая жестокость.

– Но ведь это живые люди, а не подопытные крысы! – Горбовскому захотелось сбросить Кравеца с трибуны. С каждым сказанным словом Лев убеждался, что этот человек с гнилью внутри.

– А какая разница? Они больны. Их генетический материал будет куда полезнее для разработки вакцины, не так ли?

– Вы откровенный идиот, Кравец. Впрочем, кого еще могли назначить нам в руководство. Ваш план – собственноручно привезти сюда зараженных? Своими же руками способствовать распространению заразы? Устроить тут лазарет? Превратить единственную в городе надежду на спасение в эпицентр заражения?!

– Вашей жизни ничего не угрожает, Горбовский, – агент тоже начал фамильничать.

– Да я не за себя боюсь, Кравец. За весь город. Как вы хотите это провернуть, чтобы никто не пострадал?

– Больных привезут в специальных герметичных боксах, как только будет разгерметизирована и подготовлена Пятая Лаборатория. Эти боксы мы поместим в изоляционный сектор лаборатории. Войти к больным ученые смогут в костюмах биологической защиты. Выход из бокса будет сопровождаться тщательной дезинфекцией.

Словно и не заметив оскорбления, Кравец говорил спокойно и без эмоций, глядя прямо в глаза Льву. Горбовский пристально следил за его лицом, стараясь уловить ложь или сомнения, если они будут.

– Решение окончательное?

– Не подлежит оспариванию, поверьте, – кивнул мужчина в официальном костюме.

– Что ж… Если выхода нет, постараемся не умереть. Подробный отчет о вирусе мне на руки – сейчас же. Никто не знает этот НИИ лучше меня, и Вам придется прислушиваться ко мне, начальник Кравец, это в ваших же интересах. Мне нужны люди на «распаковку» Пятой Лаборатории. Из наших со мной пойдут Зиненко, Крамарь и Локовенко. Прошу обеспечить нас костюмами биозащиты. Во время «распаковки» лаборатории НИИ должен быть пуст – ни единой живой души, слышите? – и изолирован от внешнего мира. И позаботьтесь о том, чтобы к моменту доставки инфицированных хотя бы ближайшие районы города были эвакуированы.

Кравец несколько секунд обмысливал услышанное, затем твердо произнес:

– Сколько людей необходимо?

– Оптимально пятеро.

– Хорошо. Костюмы предоставим. На счет остального я посоветуюсь с начальством. Полагаю, что Ваши меры предосторожности сочтут излишними.

– Не бывает излишней предосторожности, когда мы имеем дело со смертельным вирусом, черт Вас подери! – закричал Лев.

– Горбовский, я не исключаю вероятности, что мы сумеем обойтись и без Ваших консультаций, если Вы продолжите в том же тоне.

– Не сумеете. Без моего согласия здесь ни один ученый ничего не будет делать, – язвительно сообщил Лев и спрыгнул с трибуны.

Марина, все это время следившая за диалогом мужчин, но не имевшая возможности слышать его из-за поднятого в зале шума, тут же кинулась ко Льву. Горбовский приобнял девушку за плечи и повел к коллегам, чтобы сообщить всем и сразу план дальнейших действий.

– Я знал, что ты не позволишь им все взять в свои руки, – с облегчением сказал Зиненко.

– Кто знает, уступят ли они, – ответил Горбовский, косясь в сторону от трибуны, где Кравец говорил по рации.

– Юрек Андреевич, так как я отправлюсь на «распаковку», отчет о вирусе получите Вы. Прошу изучить самым тщательным образом. К сожалению, времени у нас не что бы мало – его вовсе нет.

– Прошу внимания, господа ученые! – крикнул Кравец. – Комитет дал добро на следование плану Горбовского.

Далее он в общих чертах пересказал последовательность действий, предложенную Львом Семеновичем.

– Обсуждать некогда. Время на исходе. Прошу всех, кроме участников «распаковки», покинуть НИИ.

– Лев! – Марина метнулась к Горбовскому, пока зашевелившаяся толпа потоком не вынесла ее из здания.

– Мариша. Уходи! Наши о тебе позаботятся.

– Лева, умоляю, будь осторожен! – проговорила она со слезами на глазах.

– Все обойдется, обойдется, – Горбовский прижал девушку к себе, очень крепко обняв на прощание. – Ничего плохого не случится, верь мне. Иди.

– Я люблю тебя, Лева! – голос Марины звучал так, будто они виделись в последний раз, и на прощание им не дали даже минуты.

– И я тебя, – произнес Лев, затем кивнул кому-то в толпе поблизости, и Марину тут же подхватили под локти, отрывая от него, и, плачущую, увели.

Удаляясь и постоянно оборачиваясь, Спицына видела, как ее Горбовского окружили люди, остающиеся в НИИ – люди, на плечи которых легло тяжелое испытание; люди, от которых сейчас зависело даже больше, чем можно было себе представить. Смельчаки, отважные, самоотверженные, они прямо сейчас отправятся под землю, чтобы разгерметизировать старую лабораторию, где в далекие времена случилось страшное ЧП.

– Не беспокойся, – успокаивал Марину Гордеев, – в «распаковке» нет ничего страшного. В большинстве случаев в таких лабораториях действительно не остается никакой инфекции. Тем более, у них будут спецкостюмы. Ну, Мариночка, не плачь.

– Куда нас теперь? – спросила девушка, когда они оказались за пределами НИИ.

– В здание института, я думаю. НИИ «изолируют» на время операции изнутри, как было во время ЧП. Никто снаружи не сможет туда попасть, пока Горбовский не решит, что это безопасно.

– Это точно не опасно? – умоляюще спросила Спицына, прижав руки к груди. Ее ресницы еще были мокрыми от слез, но она успокаивалась.

– Опасно, Мариночка, но такова наша работа.

Марина остановилась в потоке людей, окинула взглядом высокое здание, оставшееся за спиной, где сейчас шли приготовления к «распаковке» старой советской бункер-лаборатории. Здание, в котором она обрела свое призвание и любовь всей жизни.

– Господи, помоги им, – прошептала она.

– Идем, идем, – Гордеев потянул ее вслед за всеми, в сторону институтского корпуса.

Все ученые НИИ, согласно плану, должны были ждать вестей от смельчаков именно там. Несколько человек, которые по совместительству работали преподавателями, имели ключи от аудиторий. Туда провели большую часть сотрудников, остальные расположились в аудитории поменьше. Все говорили о Горбовском – верное ли он принял решение, чем все это обернется?

Спустя двадцать минут появился и Кравец, все окружили его, желая узнать последние новости. Вирусологи тоже бросились туда.

– …так, так, – сбивчиво говорил Кравец, всю его бесстрастность как рукой сняло, он заметно нервничал. – Хотел пойти с ними, Лев Семенович запретил. Взял четверых моих человек. У всех костюмы биозащиты последнего образца. Бояться нечего. Да, и еще баллоны с дезинфицирующим газом. Они последовательно обработают каждое помещение, думаю, восемь человек справятся с этим за полчаса.

В толпе усмехнулись.

– Вы видели карту-схему бункера? – угрюмо спросил Гаев. – Площадь знаете? Там работы на полтора часа, если не халтурить.

– Таким количеством времени мы не располагаем.

– НИИ изолировали? – спросил Пшежень.

– Да. Эвакуацией ближайших районов уже занимаются военные.

Отец! – подумала Марина и прикусила губу.

В этот же миг в городе тревожно и пока еще тихо завыла сирена. На часах было пять утра.

Глава 21. Разгерметизация

– Ну, вот оно и началось… – произнес Гордеев голосом, полным безысходности и страха.

Все вскинули головы, прислушиваясь к тому, как волнами нарастает громкость сирены – звук резко обрывался и после короткой тишины начинался снова, но громче. Точно так же сейчас прислушивались и горожане, просыпаясь от непонятного всепроникающего звука, выходя во дворы и на балконы, настороженно осматриваясь, нет ли поблизости аварии, пожара, утечки газа?..

Ученым не верилось в происходящее, что говорить об обычных гражданах, которые даже понятия не имеют, что происходит и как сложится их жизнь в ближайшее время. Все молчали, скованные чувством неизбежности. Марина обкусывала кожу на губах, беспокойно оглядывая всех вокруг.

– Присядьте и послушайте меня, – поднял руки Кравец, в одной из них была рация. Естественно, все остались стоять, но общее оцепенение исчезло. – Ваша безопасность для страны превыше всего. Мы позаботимся о том, чтобы вашей жизни ничего не угрожало. Если заразитесь вы, то некому будет изобретать вакцину, поэтому в нынешней ситуации государство прежде всего заботится об ученых.

– А государство не думает, что если не заботиться о народе, то не будет смысла изобретать вакцину, потому что вакцинировать будет некого? – зашумела толпа.

Кравец оставил этот выпад без внимания и поспешил перевести разговор в иное русло. Он демонстративно отодвинул рукав пиджака и посмотрел на наручные часы.

– Осталось семь минут, затем они начинают. Лев Семенович взял две рации на всю группу. Первая у него, другая у одного из военных. Они будут выходить на связь, когда сочтут нужным.

«Хоть что-то», – подумала Марина.

– Кстати, Лев Семенович просил передать отчет Юрию Андреевичу…

– Юрку, – поправил Гордеев, находящийся рядом.

– Простите? – Анатолий Петрович взглянул на него и нахмурился.

– Он поляк. Юрек Андреевич Пшежень. Все склоняется.

– Ну, разумеется, – согласился Кравец, не особо принимая сказанное к вниманию, и протянул толстую черную папку в твердом переплете Гордееву. – Передайте Юрку Андреевичу. Как только со мной установят связь, я сообщу, – добавил он и вышел из аудитории.

Это было вполне просторное помещение, наполненное духом студенчества. Огромные панорамные окна, возвышающиеся ряды сидений, как в кинотеатре, полотно проектора вместо доски, масштабные плакаты с таблицами и схемами на стенах. Спустя время ученые все же расселись за парты, а кто-то примостился и на них, – места хватило всем. Нервное напряжение давало о себе знать вкупе с недосыпом, и ноги просили отдыха. По большей части коллеги молчали, углубившись в размышления и переживания, а кто-то даже задремал, сложив руки на парте и примостив голову сверху. Некоторые бегали в соседнюю аудиторию поменьше, где разместились оставшиеся сотрудники. Отдельные группки тихо переговаривались, чтобы не разбудить тех, кто досыпал утренние часы.

Чуть обособленно сидели вирусологи – все, за исключением Горбовского. Склонившись над партой и постоянно поглядывая друг на друга, они обсуждали происходящее и предстоящее. Только Ли Кан, согласно своему менталитету, слушал и сохранял молчание.

– С сегодняшнего дня вся жизнь изменится. Ничто не будет, как прежде, пока мы не изобретем вакцину, – размеренно вещал Гаев.

– С чего ты взял, Слава, что именно наш НИИ ее изобретет?

Гордеев и Гаев коротко переглянулись.

– А как можно в этом сомневаться? Ведь у нас есть Горбовский, – удивленно ответил Гаев, словно у него спросили самую элементарную вещь.

Все усмехнулись. У Марины покраснели уши.

– Такими действительно рождаются, – проговорил скрипучим голосом Пшежень.

– Видали, как он этого Кравеца на место поставил? – восторгался Гордеев. – Наш Лев никому не позволит просто так взять руководство над НИИ. Он ведь терпеть не может, чтобы что-то предпринималось без его ведома и позволения. Коллективом, в котором есть такой сотрудник, трудно управлять.

– Сколько его знаю, он всегда все брал в свои руки. Особенно, когда дело касается чего-то крайне важного. Этот человек никогда не боялся брать на себя ответственность, потому что был уверен, что справится с любой проблемой. Не переживай, Мариночка, этот раз вряд ли будет исключением.

Спицына благодарно кивнула Юрку Андреевичу, он по-отечески погладил девушку по плечу.

– Что будет дальше? – рискнула спросить бывшая практикантка.

– Будем следовать плану, насколько это возможно. Странно, что ты еще здесь.

– В смысле?

– Я был уверен, что Лев отошлет тебя куда-нибудь в другой город. Подальше от опасности. Ведь он так тебя… кхм, дорожит тобой.

– Лев Семенович так и хотел, – смутившись, произнесла девушка. – Но я была против. Я не боюсь эпидемии и хочу остаться с вами.

– Мы все боимся, Марина. Не бояться, значит, недооценить. А враг слишком опасен, чтобы проявлять нелепую самоотверженность. Вирусологу необходимо быть очень осторожным, не рубить с плеча, иметь недюжинное терпение, и в первую очередь заботиться о своей жизни. Потому что кто, если не мы, сумеет противостоять эпидемии? Льву следовало бы остаться здесь, с нами. Для «распаковки» лаборатории много ума не надо, там и без него бы справились. А вот если что-то случится там, в этом бункере, Горбовского нам никто не заменит.

– Саша, что ты такое говоришь! – нахмурился Пшежень. – Ничего там не может случиться. Согласен, что Льву надо было остаться, ведь он профессионал, каких в НИИ больше нет. Но все мы знаем, как он любит рисковать собой во благо другим.

– Что может угрожать им во время «распаковки»? – заволновалась Спицына.

– Видишь ли, в семидесятых, когда и случилась авария, лабораторию запечатывали наскоро, подручными средствами. Много лет прошло с тех пор, и никто уже не помнит наверняка, насколько качественно там все сделали, и по правилам ли? Но с костюмами биозащиты, я уверен, проблем не может быть.

– Но почему тогда от них так долго нет никаких вестей?

– А вот это как раз хороший знак. Значит, пока что все идет по плану. Если б что-то пошло не так, Лев Семенович сразу бы связался с Кравецом.

Спицына кивнула. Кто-то из ученых обратил внимание на то, что сирена перестала, наконец, завывать. Зато издалека раздавались звуки вертолетных лопастей.

– Поверить не могу, что правительство решилось на такой риск. Привезти живых инфицированных прямо сюда. Уму непостижимо. Когда такое было в последний раз, Юрек Андреевич?

– В начале двухтысячных, насколько я помню. Давненько, в общем, – ответил Пшежень, неохотно отрываясь от черной папки, содержимое которой он принялся изучать.

– Но почему именно к нам? – не понимала Марина.

– На то может быть лишь одна причина – расстояние. Населенный пункт, где обнаружены первые в России зараженные, вероятно, располагается ближе всего к нашему городу. Так как инфицированные умирают очень быстро, сверху решили не терять времени: изолировать их и сразу же отправить не в госпиталь, а в ближайший НИИ вирусологии. Это колоссальный риск, однако и большое преимущество. Я полагаю, ни один НИИ страны, кроме нашего, не получит живой генетический материал именно сейчас.

– То есть, вирус уже так близко? Но ведь мы все не вакцинированы! – Марина как будто только что осознала всю тяжесть происходящего.

– В том-то все и дело, Марин. В том все и дело.

Спицына внимательно посмотрела коллегам в глаза. Всем по очереди. Ее словно обухом по голове ударили. Она не могла поверить в то, что сейчас произнесет. Во рту внезапно пересохло.

– Высока вероятность того, что вирус доберется сюда намного раньше, чем будет разработана вакцина?

– Разумеется. Ведь вирус будет здесь уже сегодня, – спокойно заметил Гаев. – Инфицированные несут его в себе.

– Стоит признать, что задействовать подземную лабораторию было не такой уж плохой идеей, – философски заметил Гордеев.

– Но ведь вирус распространяется по воздуху. Мы еще так мало об этом знаем!

– Действуем почти вслепую, да. Но больных привезут в герметичных боксах. Затем эти боксы поместят под землей. Войти к ним за кровью – костюм биологической защиты. Выйти – дезинфицирующий газ. Надеюсь, все обойдется.

– Инфицированные умирают за пару дней, верно? Никто не откроет вакцину за пару дней! Даже за неделю! – задыхалась девушка.

– Естественно, – печально кивнул Гордеев.

– Эти люди просто умрут здесь?!

– Жаль, но это так, – признал вирусолог и отвел глаза.

Марина растерянно моргала, осматривая коллег. Юрек Андреевич внимательно читал содержимое папки, что передал Кравец, и в разговор больше не вмешивался.

– Да, мы не сумеем помочь им, – заговорил Гордеев спустя некоторое время, и в его голосе прорезались металлические нотки, словно он переживал в тот миг воодушевление, смешанное с осознанием полного бессилия. – Но я уверен, что мы сможем помочь остальным. Каждая жизнь ценна, но когда речь идет о миллионах людей… К сожалению, многие обречены, пока нет вакцины. Десятки и сотни. Придется смириться с жесткой реальностью. Иначе нам не выжить. Пойми, Марина, эти люди все равно умрут. Вирусологи – не кудесники, к сожалению. Но в данном случае их смерть не будет напрасной. Они – наш ключ к изобретению вакцины, их кровь содержит разгадку генетического материала вируса, и мы… мы обязательно сделаем все возможное, чтобы остановить его.

– Этот новый штамм, – неожиданно заговорил Пшежень своим скрипучим старческим тенором, – крайне живуч, к тому же очень быстро распространяется. Любой вирус не существует и не размножается вне клетки, а ведет себя как частица биополимера, однако наш М-17 способен распространяться по воздуху посредством ветра.

– Почему М-17?

– М – это Мозамбик, я полагаю. А семнадцать – номер штамма данного вида вируса.

– Каково место в классификации ICTV? – заинтересовался Гаев.

– Не подлежит классификации, – ответил Пшежень, сверяя данные на обеих сторонах листа. – Классификация ICTV не выделяет подвиды, штаммы и изоляты. Но к известным семи отрядом М-17 не относится.

– В ICTV три тысячи неклассифицированных, ничего удивительного. А по Балтимору? – вмешался Гордеев, у которого загорелись глаза.

Пшежень полистал доклад, потер высокий морщинистый лоб, покачал головой.

– Да неужели? – недоверчиво спросил Гордеев, заранее догадавшись. – Этого не может быть!

– Что такое? – заволновалась Спицына, оглядывая вирусологов и замечая, как изменились их лица.

– Дело в том, дорогие мои коллеги, что… М-17 не подлежит ни одной… ни одной из известных классификаций. В нем будто бы намешаны признаки разных отрядов и семейств. Структура генома совершенно новая. Генетическое сходство с известными ныне вирусами, даже неклассифицированными, не наблюдается.

Некоторое время все молчали. Затем Гордеев резюмировал:

– Горбовский с ума сойдет, когда увидит это.

– Получается, – прищурился Гаев, – что М-17 – искусственно синтезированный вирус?

– Полнейший бред, – фыркнул Александр Данилович.

– Не примусь утверждать так радикально. Скорее всего это… гибрид. Мутировавший гибрид. Я не знаю. Это должен посмотреть Лев Семенович.

– Я должна позвонить родным, – спохватилась Марина.

Вирусологи молча проводили ее взглядом. Спицына отошла в сторону, достала из кармана сотовый и поочередно связалась с отцом и с тетей. Отцу она не дозвонилась, как и подозревала – скорее всего, сейчас он задействован в операции по эвакуации населения, и ему не до телефона. Сомнительно, что в данное время он вообще думает о дочери. Разговор с тетей был очень коротким. В двух словах Марина рассказала ей о надвигающейся опасности, выразила свое облегчение по поводу места проживания тети (та как раз жила на дальнем севере, в относительной безопасности), выслушала целый ряд панических вопросов, заверила, что с ней все в порядке и приезжать в гости она не станет, и, наконец, не без труда распрощалась с родственницей.

После этого Спицына вернулась к вирусологам. Те оживленно, хоть и негромко, спорили о происхождении мозамбикского вируса, каждый предлагал свои версии. К дискуссии уже подключилось несколько человек из секции генной инженерии. Неожиданно на пороге аудитории показалась долговязая фигура Кравеца, его лоб покрывала испарина. Едва завидев его, многие подскочили со своих мест и направились к нему. Окружив Кравеца, ученые смолкли и приготовились слушать.

Прежде чем начать говорить, Анатолий Петрович достал из нагрудного кармана платок, вытер лицо, покрытое бисеринками пота, осматривая окруживших его людей. Марина подумала, что такое нарочитое молчание – плохой знак. Оно значит, что Кравец получил плохие новости и не знает, как их сообщить, с чего начать. Спицына положила ладонь на сердце и замерла.

– Несколько минут назад со мной связался Лев Семенович. Все живы и целы. (Послышался выдох облегчения нескольких десятков человек). Горбовский сообщает, что разгерметизация Лаборатории №5 почти завершена. С какими-либо трудностями они не столкнулись. Счетчики, встроенные в костюмы защиты, не зафиксировали какой-либо опасности для организма. Похоже, ваши коллеги из Советского Союза сделали все по совести. Сообщите всем: в ближайшие сорок минут ожидается полная разгерметизация Пятой Лаборатории, снятие изоляции с НИИ и возвращение группы. Сразу же по прибытии я связываюсь с теми, кто транспортирует боксы с инфицированными и отдаю приказ, – он замолчал, подумал, не забыл ли чего. – И еще. Мне звонили из посольства. Ваши китайские коллеги уже в курсе происходящего и немедленно требуют отослать на родину некого Тойво Ли Кана. Присутствует?

– Отослать? – переспросил Гаев, усмехнувшись. – Вот так просто взять и отослать? Прямо сейчас, когда нам привозят образцы, когда эвакуируют половину города? Прямо сейчас, когда начнется активное изучение вируса и разработка вакцины?! – его возмущение все нарастало с каждым словом. – Взять и забрать у нас ценного сотрудника?

– Что есть происходить относительно мое имя? – Тойво очень волновался, делая шаг вперед.

– К сожалению, мы не имеем права нарушать межгосударственные отношения, особенно в такой период, – очень спокойно и рассудительно объяснил Кравец. – Китай настаивает, чтобы гражданин Тойво Ли Кан с настоящего дня проявлял свой профессионализм лишь на территории родной страны. Китайские НИИ тоже примутся за разработку вакцины. Теперь это дело всего мира. Гражданин Ли Кан, Вы поняли, что я сказал?

– Я должен ехать домой? Китай? – испуганно спросил Тойво, комично выкатив небольшие карие глаза. – Я не хотеть, я должен, хочу работать, со всеми, коллеги, – взволнованно протараторил китаец и обвел руками присутствующих.

– Сожалею, но Вы должны поехать. На этом очень настаивает Ваше начальство из Китая, – Кравец почти с сочувствием склонил голову. – Идемте со мной. О Ваших вещах позаботятся. Транспорт предоставит государство. Чем скорее мы Вас отправим, тем лучше. Поймите, Вами не хотят рисковать. До Китая вирус доберется еще очень нескоро.

Тойво поморгал, состроил печальную гримасу, оглядел коллег.

– Я не могу сразу уйти. Принято прощаться.

Дрожащий голос ученого по обмену заставил Кравеца на пару секунд остолбенеть. Навряд ли этот «робот» из госбезопасности ожидал, что китаец так влился в русский коллектив, что не захочет уйти, не попрощавшись с коллегами.

– Разумеется, – кивнул Анатолий Петрович. – Конечно. Я зайду еще раз через пять минут.

Эти пять минут прощания с Тойво были самыми трогательными в жизни многих ученых, собравшихся в той аудитории в то злополучное утро. Марина заплакала, неожиданно осознав, что, хоть и не общалась особо близко с Ли Каном, однако успела сильно привязаться к нему и по-своему полюбить. Сколько раз Тойво, бросая свои дела, помогал Спицыной со всяческими мелочами, терпеливо объяснял что-то легкое и банальное по несколько раз, когда практикантка еще была объектом ненависти Горбовского. Почему все эти добрые поступки, совершенные Тойво по отношению к ней, она так легко забывала? Все простодушие и мягкосердечие этого доброго малого в полной мере открылось девушке только сейчас, когда надо было прощаться с ним навсегда. Возможно, они больше никогда не увидятся. А его несмешные анекдоты? А его уморительные рассказы о попытках общения с «этими ненормальными русскими»? А его отношения с русским национальным фольклором?..

– Дорогой наш, Тойво! – излишне расчувствовавшись от волнения и стресса, Спицына крепко прижала низкорослого азиата к себе, заставив его не на шутку смутиться. – Я буду очень, очень по Вам скучать. Когда все закончится, обещайте, что вернетесь к нам!

– Марина Леонидовна, Марина Леонидовна, я так стараться буду! Приезжайте и вы ко мне в гости, все, – Ли Кан аккуратно отстранился и принялся горячо пожимать Марине руки, что являлось высшим признаком любезности в менталитете его национального характера.

– Лишь бы все кончилось скорее. Обязательно свидимся, Тойво! Обязательно. Берегите себя. И спасибо, спасибо Вам, что так часто помогали мне, терпели меня.

Ли Кан молча кивал и широко улыбался, прищурившись так плотно, что вместо маленьких глаз образовались две темные складки. Пять минут пролетели как одно мгновение.

– Прошу передавать, я очень сожалею, что должен уехать, пока группа не вернется. Лев Симеонович, я его сильно уважаю, передавайте это, и мое прощение, – ломано попросил Тойво, прежде чем уйти с Кравецом. – До встречи, коллеги, до свидания. Пусть удача будет с вами.

Спицына плакала на груди у Гордеева.

Следующие полчаса все, по преимуществу, молчали, нервничая и углубившись в свои мысли. Каждая минута все больше приближала к моменту, когда вернутся смельчаки из подземелья, и это заставляло всех волноваться еще больше. Марина не находила себе места – у нее кололо в сердце. Тоненькой маленькой иголочкой, невидимой и едва ощутимой, покалывало раз в минуту слева от солнечного сплетения. Но покалывало так мерзко, навязчиво, с холодком, будто брали и сжимали комок мышц, сжимали когтями, без жалости, а потом на время отпускали, чтобы сжать еще сильнее.

Пшежень возвратился к чтению доклада, но больше ничего не говорил, лишь потирал время от времени высокий лоб, морщился, вздыхал и покашливал. Все эти признаки можно было расценивать как растерянность и недопонимание. Вирус больше не обсуждали – было ясно, что вынести какой-то точный вердикт не в их компетенции. На это способен только Горбовский. Его и ждали.

Внезапно появился Кравец, опять взволнованный.

– Внимание! Группа доложила, что дезинфекция Пятой Лаборатории завершена успешно. Однако Горбовский настаивает на том, чтобы подстраховаться. Поэтому изоляция НИИ будет снята только через пятнадцать-двадцать минут. Будьте готовы. Я отдаю приказ о транспортировке инфицированных немедленно. Они прибудут через два часа. К этому времени мы должны полностью подготовить бункер.

Едва Кравец вышел, не дождавшись вопросов, Марина поднялась на ноги.

– Господи. Наконец-то. Неужели все прошло хорошо? Не верится.

– Похоже на то, – повеселевшим голосом сказал Гордеев. – Идемте, идемте все! Встречать наших героев! – добавил он громче, чтобы его услышало как можно больше ученых.

Пока все покидали аудитории и выходили во внутренний двор института, на устах многих сотрудников звучала знаменитая фамилия. Слыша ее отовсюду, Спицына испытывала гордость и воодушевление. Этот человек любит ее. Горбовский любит ее! Тот самый Горбовский…

За время ожидания небо успело проясниться, рассвет вступил в полную силу, и на дымчатом фоне то и дело сновали темные пятна военных вертолетов. Дороги, видные отсюда, были пусты, если не считать редко проезжающие ЗИЛы, в кузовах которых сидели люди.

– Эвакуация полным ходом, – заметил Гаев. – И никакой паники. Наверное, официальная версия очень далека от правды.

– Людям не сказали, из-за чего все это? – изумилась Марина. – Но они имеют право знать!

– Кто спорит. Имеют, конечно. Но ради их же блага стоит повременить с раскрытием информации. Это уменьшит беспорядки и волнения, которые сейчас были бы очень некстати.

Ученые, несколько военных и три агента госбезопасности столпились метрах в пятидесяти от главного входа в НИИ и ожидали сигнала. Казалось, это длилось вечно. Но вот кто-то из толпы, постоянно всматриваясь вдаль, выкрикнул неуверенно:

– Смотрите! Кажется… они. На ступенях! Вышли!

Марина сделала несколько шагов вперед на ватных ногах, ощутив, что у нее внезапно закружилась голова. В глазах помутнело, и это очень мешало увидеть что-либо даже вблизи. Картинка расплывалась, а время словно бы остановилось. Спицыну повело в сторону, но она отчаянно сопротивлялась слабине, которая овладевала ее телом. Она со злостью закрыла глаза и помассировала глазные яблоки сквозь веки – с давлением явно было что-то не в порядке. Открыв глаза, она обнаружила, что изображение стало четче, и сделала еще пару неуверенных шагов. Прищурившись, девушка ясно увидела несколько вертикально вытянутых зеленых пятен, спускавшихся по широким ступеням НИИ.

«Костюмы биозащиты!» – пронеслось в голове. Мгновенно пятна превратились в силуэты, и Марина рассмотрела, что в руках у каждой фигуры – нечто длинное и металлическое. Баллоны. Она также разглядела самого высокого среди всех – он шел во главе. Это был ее дорогой Лева. Сердце дрогнуло. Спицына собралась побежать со всех ног навстречу любимому мужчине, но от постоянного волнения и резко навалившегося стресса сознание покинуло ее. Девушка могла бы рухнуть прямо на асфальт, если бы ее вовремя не подхватил чутко наблюдавший Гордеев.

Глава 22. Новые подробности

Спицына всегда была девушкой крепкой – как морально, так и физически. Ее нервы спокойно переносили эмоциональные напряжения, частые ссоры с отцом и вид крови (достаточно вспомнить происшествие с Гектором), девушка могла бы запросто быть хирургом. Ее тело аналогично было натренировано и готово к нагрузкам – в школе она увлекалась бадминтоном и любила вечерние пробежки, но институт стал забирать у нее слишком много времени, и хобби пришлось оставить, что не сильно, впрочем, повлияло на физическую форму девушки. Никогда прежде Спицына не падала в обморок, более того – она не могла себе даже представить, каково это, и склонна была полагать, что люди, с которыми это случается, больше симулируют, чем действительно лишаются сознания.

В этот раз, когда в глазах у Марины сначала все расплылось, потом потемнело, когда ноги отказались вдруг слушаться, она не поняла, что это может привести к обмороку, ведь с ней подобного ранее не случалось. Но когда она начала приходить в себя, то с удивлением обнаружила, что черная пустота, поглотившая ее сознание на неопределенный срок, вполне реальна, имеет протяжение во времени и отнимает у человека все ощущения вместе с памятью. Это было нечто новое в ее личном опыте, а потому вызывало любопытство и испуг одновременно.

Как только к Марине стало малыми дозами возвращаться сознание, первым делом она ощутила, что ее тело плавно покачивается – вверх-вниз, как на волнах, но более резко. В висках ломило, а также ощущалась легкая тошнота. «Что за чертовщина происходит?» – подумала она и распахнула глаза. Взгляд уперся в белую ткань, и девушка поняла, что ее несут на руках. Она принюхалась – это был запах Горбовского. Только сейчас до ее слуха стал доходить негромкий разговор, который велся несколькими голосами, видимо, на ходу.

– … то есть, я имею в виду, вообще никаких показателей… – донеслось до Марины. – В пределах нормы.

– Оно и к лучшему, что же.

– Вы разгерметизировали все помещения? – девушка начала узнавать голоса, и этот вопрос был задан человеком, не работающим в НИИ. Кравец.

– Как и договаривались, – ответил Горбовский. – Но я считаю, распаковывать всё не было необходимости. Главное помещение, которое нужно нам для хранения боксов – это лабораторная камера, зал наблюдений и герметичный кессон между ними, я верно понял?

– Верно, однако…

– Не хотите же Вы сказать, что исследования вируса и разработка вакцины будут вестись в старой советской лаборатории, оборудованной по меркам середины двадцатого века? – Марина всем телом ощутила, как нарастает недоумение в голосе Льва, к груди которого она была прижата – вибрации тембра передавались ей, и она чувствовала, как гудит в груди Горбовского, когда он говорит.

– Комитет госбезопасности не настолько глуп, Лев Семенович, – с толикой презрения ответил Кравец.

– Конечно, конечно, и понимают там куда больше нашего, – наигранно согласился Лев. – Везут ли инфицированных? Сколько ожидать?

– Около двух часов, – неохотно ответил Кравец. По его голосу было слышно, что он любит сам задавать вопросы, а не отвечать на них. А тут приходится отчитываться перед каким-то Горбовским, будто он его подчиненный.

– На каком транспорте их перевозят? Я так понял, они находятся где-то в пределах двухсот километров?

– Вам всё нужно знать, Горбовский? – теперь в тоне Кравеца недовольство прорезалось довольно остро.

– Абсолютно. И как можно более детально, Кравец, – делая вид, что не заметил едкости вопроса, Горбовский даже не замедлил шага. Тон его оставался крайне спокойным. – Мы же с Вами условились о партнерстве, Анатолий Петрович. Так что будьте так добры делиться информацией. Я отказываюсь работать вслепую. Мои коллеги – тоже.

– Совершенно верно, – подал голос Юрек Андреевич.

Пауза длилась недолго – агент госбезопасности умел переступать через себя, чтобы выбрать правильную стратегию.

– Их перевозят на военных грузовиках. Каждого по отдельности. Их держали в изоляционном бункере в ста пятидесяти километрах отсюда. Они были направлены туда вместо госпиталя.

– Сколько их?

– Трое.

– Что будет с ними после того, как мы… возьмем образцы? Их увезут? Вы же понимаете, что вирус убьет их прежде, чем мы исследуем хотя бы десятую его часть?

– Приказов об этом не поступало, – сжав скулы, ответил Кравец.

– Вот как, – сказал Горбовский и гневно засопел.

Внутри него клокотала зарождающаяся ярость к бездушному исполнителю воли комитета безопасности.

– А Вы сами что, Кравец, машина? Робот? Вы думали, как мы будем им в глаза смотреть? Что скажем? Я не посмею их обнадеживать.

– Это не мои проблемы. Переживать о жизнях единиц, когда под угрозой жизни миллионов – непозволительная роскошь для нас, – как можно более сухо ответил Кравец и пошел вперед, дав понять, что разговор окончен.

Спицына окончательно пришла в себя и слегка застонала. Лев отреагировал мгновенно.

– Марина, – он остановился, пытаясь увидеть ее лицо.

– Опусти меня, Лёва, – попросил слабый голос.

Горбовский послушался, но все же продолжал поддерживать девушку за талию. Марина осмотрелась – с обеих сторон их по дуге обходили группы ученых, все направлялись в сторону НИИ. Пшежня рядом уже не было. Спицына протерла глаза кулаками, помассировала виски. Голова раскалывалась.

– Как себя чувствуешь? Что произошло? – строго спросил Лев.

– Не знаю. Такого со мной прежде не бывало. Немного болит голова.

Горбовский неожиданно дернул девушку на себя и слишком крепко прижал к груди. Марина закашлялась, кровь прилила к лицу от того, как сильно ее сжимали.

– Я хоть и знал, что никакой заразы из бункера мы выпустить физически не могли, но все же страшно перепугался, увидев, как ты падаешь, словно подкошенная, – металлическим голосом произнес Лев, и только после этого дал Марине свободу.

– Долго я была без сознания?

– Не больше двух минут.

– Мутит все еще, – скривилась Спицына, ощущая будто бы привкус крови во рту. – Как все прошло?

– Ничего особого, – отмахнулся Лев, и они потихоньку пошли вслед за всеми. – Не о чем и рассказывать. Просто старая пустая лаборатория. Мариночка, может, поедешь домой? Я за тебя… очень беспокоюсь, – добавил он почти робко, остановился и взглянул умоляюще. – Я так хочу, чтобы ты была подальше отсюда. Твое самочувствие…

Они стояли на ступенях НИИ, где совсем недавно перевернулась их жизнь. Марина заметила, как последние ученые скрылись на первом этаже.

– С моим самочувствием все в порядке. Разве человеку нельзя поволноваться? Я страшно переживала за тебя, места себе не находила! Ну скажи мне, ради всего святого, неужели нельзя было выходить на связь почаще? Чтобы я хотя бы знала, что тебе ничто не угрожает! – с каждым словом Марина все повышала тон, на глазах превращаясь в возмущенную женушку.

Лев не сумел скрыть улыбки. Его глаза засветились от счастья, а сердце тут же сжалось от тревоги за любимого человека. Ему хотелось во что бы то ни стало уберечь девушку, но в то же время он понимал – сделать это можно лишь связав ее и насильно отослав из города. А против ее воли он никогда бы не пошел. Насильственные действия над Мариной казались ему невозможными – слишком он ее любит. Чувство любви и чувство долга боролись в душе Горбовского друг с другом.

– Я так тебя люблю, – только и выговорил он, испытывая необычайный прилив эмоций.

– Вечно ты выкрутишься, Горбовский, – Марина состроила недовольную мину, и тут же кинулась ему на грудь, встав на носочки.

– Да что Вы себе позволяете, Спицына! – наигранно возмутился Лев, тем не менее с удовольствием приняв бывшую подопечную в крепкие мужские объятия.

– Ладно. Время говорить о деле, – они направились в свою секцию, не прекращая разговаривать. По пути им встречались коллеги, все с сочувствием кивали им. – Ты открывал папку?

– Еще нет. Она у Юрка Андреевича.

– Ты будешь крайне поражен содержимым.

– Неужели? – Лев загнул длинную красивую бровь, покосился на Спицыну. – Думаю, я буду больше удивлен, если ты согласишься уехать из города.

– Держи карман шире.

Из-за поворота выскочил Зиненко и чуть не налетел на них.

– Как здоровье, Мариша? – спросил он.

– В норме, Петр Павлович.

– Мы все очень испугались за тебя.

– Где Кравец? – холодно спросил Горбовский. – Я должен поговорить с ним с глазу на глаз.

– Мне кажется, он направлялся в вашу секцию. Прошу простить, я должен созвониться с женой, – откланялся Зиненко и зашагал по коридору.

Марина вспомнила об эвакуации и поняла, что сейчас, скорее всего, весь НИИ созванивается со своими семьями.

– Звонила отцу? – словно прочтя ее мысли, спросил Лев.

– Да. Но ему сейчас не до телефона. Итак, чего я не знаю?

– Не думаешь ли ты, что за две минуты, пока ты была без сознания, мы составили подробный план действий? Мы наскоро успели лишь снять спецкостюмы.

Марина хмыкнула, а Лев распахнул дверь в отдел вирусологии. В комнате отдыха были Пшежень, Гордеев и Кравец.

– Анатолий Петрович, – с порога сказал Лев, – в этот раз Вам от меня так просто не уйти. Я готов выслушать все, что Вы знаете. Немедленно.

– Присаживайтесь, – странным голосом пригласил Кравец. – Мне нужно провести беседу только в кругу вирусологов этого НИИ.

– Где Гаев?

– Вышел звонить своим, на первый этаж.

Марина и Лев переглянулись.

– Странно, мы его не видели.

– Ну, разминулись, ничего удивительного, – сказал Гордеев. – Начинайте, Анатолий Петрович.

Все расселись полукругом от Кравеца и приготовились слушать.

– Эвакуация идет полным ходом. Два ближайших района уже оставили свои дома, прихватив лишь самое необходимое. Военные работают быстро, задействованы грузовики, вертолеты, спецтехника, – рассказывая, Кравец смотрел на Горбовского, потому что именно в этом человеке, несмотря на неприязнь, ощущал лидера – не только среди вирусологов, но и среди ученых всего НИИ. – Весь технический персонал НИИ мы отпустили, в здании остались только значимые люди. Боксы преодолели около трети пути. Похоже на то, что они прибудут чуть раньше, чем планировалось. У нас есть время, – Кравец вытащил из-за пазухи сложенные вчетверо лист плотной бумаги, развернул, уложив на стол – это была карта-схема, – время, чтобы позаботиться об удачном перемещении боксов в Лабораторию №5. Во избежание непредвиденных обстоятельств, предлагаю прямо сейчас обсудить самым подробным образом последовательность действий. Лев Семенович, слушаю Вас.

Горбовский склонился над картой, потребовал маркер.

– Так, коллеги. Предлагаю транспортировать боксы через погрузочный лифт для оборудования. Юрек Андреевич, насколько я понял в процессе «распаковки», он располагается вот здесь, – Горбовский ткнул обратной стороной маркера в план подземной лаборатории и вопросительно вскинул голову.

– Да, здесь. Но насколько велики боксы? В рабочем ли состоянии лифт?

– Как ни странно, лифт нормально функционирует. Я уже во время разгерметизации начал продумывать, как нам спустить боксы.

– Размер бокса стандартный, – сказал Кравец. – Два в кубе.

– Тогда должно пройти, – кивнул Лев и обвел черным маркером место на карте-схеме. – Далее, как я понял, нужно переместить все боксы в лабораторную камеру, – маркер стукнулся о поверхность карты. – Сюда. Но не через наблюдательный зал, а с другой стороны. Я осматривал кессон – он слишком тесен, ведь предназначен лишь для прохода людей. Значит, придется идти вот так, – Лев нарисовал четкую пунктирную линию, ведущую к тыльному входу в камеру. – Во время «распаковки» мы расчистили этот путь – он был завален мебелью, обломками и прочим мусором.

– Восхищен Вашей предусмотрительностью, – сообщил Кравец тоном, лишенным всяких чувств. И каждый понял, что его фраза – всего лишь дань вежливости, и искренности в ней не больше, чем может быть у механизма.

– Каким же способом будем перемещать боксы? – подал голос Гордеев. – Не грузчиков же нанимать для переноски?

– Боксы оборудованы маленькими выдвижными колесами, так что их с легкостью можно толкать, – ответил Кравец, и все тут же подумали о том, примет ли он сам в этом процессе непосредственное участие? Вслух никто ничего не сказал.

– Ладно. Похоже на то, что техническую сторону дела мы обсудили, – Лев хлопнул себя по коленям, оглядел всех и остановил серьезный взгляд на бесстрастной физиономии агента госбезопасности. – Теперь перейдем к главному, столь нелюбимому нашим начальством. К людям.

Лицо Кравеца как будто не изменилось.

– Продолжайте, – сказал он.

– Я попрошу Вас не забывать, что эти люди все еще живы, и с ними нельзя, просто нельзя обходиться, как с грузом.

– Но иначе в сложившейся ситуации не получится, – невозмутимости Кравеца не было границ.

– Надо оставаться человеком, черт возьми, – Горбовский устрашающе нахмурился. – Особенно в сложившейся ситуации.

– И что же Вы предлагаете? Выпустить их из боксов, вести под руки, высказывая соболезнования на каждом шагу? Уговаривать сдать кровь по личному желанию? Мы изолировали этих людей от внешнего мира сразу же, и сделали все правильно и быстро. К сожалению, их судьба предрешена.

– К сожалению? – переспросил Лев с презрением. – Да что Вы можете знать о сожалении? Для Вас это не более чем заученная фраза.

Анатолий Петрович проигнорировал выпад. Наступило непродолжительное молчание.

– Эти люди хотя бы знают, куда их везут и зачем?

– Естественно, нет.

Вздох удивления и недоумения пронесся среди ученых.

– Какие же вы все скоты…

– Я забочусь о безопасности нашего государства, выполняя приказы комитета, какими бы аморальными они ни казались мне лично. В данном случае я считаю, что эти люди могут и потерпеть несколько часов, прежде чем будут осведомлены о происходящем.

– Вы можете себе представить, ЧТО чувствуют эти люди сейчас? – с ненавистью спросила Марина, и Кравец взглянул на нее так, словно до этого момента ее не было в помещении. – Эти люди заболели, не зная, чем именно. Инфицированные, они ощущают серьезное недомогание, и никто не может им помочь. А потом появляются люди их правительства, забирают их, сажают в металлические «гробы» и куда-то увозят. Им страшно, они напуганы, потеряны, ничего не знают, не понимают, что происходит! И никто не удосужился даже слова им сказать?

– Попрошу Вас, Марина Леонидовна, попридержать язык. Вы находитесь здесь против правил, с моего молчаливого согласия…

– Заткнись, Кравец, – Лев предостерегающе выставил кулак, стиснув зубы. Голос его был по-особому холоден и страшен. – Она абсолютно права. Спицына находится здесь скорее с моего согласия, чем с твоего. Ты здесь никому не указ, понял?

– Необязательно так агрессивно защищать ее, я и без этого понял, что вы вместе.

– Ничего бесполезнее, кроме как обсуждать чужие отношения в такой ситуации, придумать невозможно, – несмотря на взвинченное состояние, Горбовский умело не поддался на провокацию.

– Хватит вести себя, как два петуха в курятнике, – произнес Пшежень. – Разберетесь, когда все закончится. Сейчас, по правде говоря, вовсе не время для межличностных конфликтов. Мы говорим о зараженных людях.

– О людях, обреченных на смерть, – подхватил Кравец, – не волей столь ненавистного вам комитета безопасности, прошу заметить, и не моей волей. Я не вижу крайней необходимости, черт, я не вижу вообще никакой необходимости информировать тех, кто умрет в течение нескольких суток, как и заботиться об их эмоциональном состоянии и психологическом здоровье. В конце концов, их жизни мы никак не сможем сберечь, но по сравнению с жизнями тысяч здоровых людей – это ничто.

Марина в ужасе посмотрела на Горбовского и увидела то, чего больше всего боялась. Глаза Льва наливались кровью, прямой жестокий взгляд был направлен на Кравеца, воздух перед лицом как будто загустел и потемнел от нарастающей в нем ярости – сейчас Горбовский очень сильно напоминал себя прежнего, того ужасного человека, которого Марина привыкла видеть на лекциях. Спицына всерьез испугалась за здоровье Анатолия Петровича, и хотела уж было вывести Льва из помещения, поговорить с ним, успокоить, но Лев, на удивление всех присутствующих, в очередной раз преодолел себя. Он медленно поднялся и потрясенным голосом произнес:

– Между нами огромная нравственная пропасть. Выйдите отсюда.

Анатолий Петрович Кравец спокойно встал, оправил безукоризненный пиджак и направился к двери, ни на кого не глядя.

– Мразь, – выдохнул Лев, едва мужчина скрылся, и украдкой прикоснулся к груди в области сердца. Спицына знала этот жест – он означал, что Лев испытывает сильное потрясение, что внутри скопилось слишком много гнева, который нельзя выпускать.

Горбовский сел, скрипя зубами. В этот момент тихо вошел Гаев, осмотрел внимательно коллег и помрачнел.

– Вижу, я пропустил нечто очень важное, – заметил он, обращаясь словно к самому себе.

Пока Гордеев пересказывал товарищу произошедший разговор, Марина успокаивала Льва одним лишь взглядом и легкими прикосновениями пальцев, но это не особо помогало.

– Я разобью ему его наглую государственную рожу, – сказал вдруг Лев, – рано или поздно я это сделаю.

Никто ему на это не ответил.

– Послушайте, – спохватилась Спицына. – Но если боксы абсолютно герметичны, как же люди внутри могут дышать?

Этот вопрос действительно был ей невдомек в силу малого рабочего опыта. Гордеев принялся рассказывать ей о специальном типе боксов для живых инфицированных, который, несмотря на компактность, оснащен системой всего самого необходимого для жизнедеятельности. Вирусолог не забыл упомянуть также ученого, который в конце XX века придумал, как оборудовать такой бокс кислородобеспечением без ущерба для герметичности – открытие принадлежало некому Гравицкому. Пока вирусолог делился со Спицыной знаниями, Горбовский, успокоения ради, схватил с края стола пресловутую папку и принялся нервно перелистывать ее, бегло просматривая содержимое. Но уже через пять секунд взгляд его зацепился за нечто такое, что заставило Льва измениться в лице.

– Юрек Андреевич, – вопросительно позвал он. – Это что за чертовщина?..

Пока Пшежень надевал очки и пересаживался поближе, чтобы тоже видеть содержимое папки, Горбовский все яростнее переворачивал листы туда и обратно, явно сверяя что-то, указанное на разных страницах. Волнение в нем нарастало.

– А это, дорогой мой Лёва, наш вирус. М-17, разрешите представить.

– Ни черта не понимаю, – нахмурился Горбовский. Глаза его быстро бегали по строчкам, таблицам, диаграммам, расчетам…

– Если это тебя утешит, мы уже ознакомились – и тоже ни черта не понимаем, – мягко сказал Пшежень. – Хотя, по правде говоря, надежда только на твой недюжинный ум, Лев Семенович.

Горбовский сжал в ниточку тонкие губы, прищурился и бросил выразительный взгляд на старого поляка-вирусолога.

– Я должен разобраться с этим один, – сказал он так, чтобы все услышали. – Вплоть до прибытия инфицированных меня ни для кого нет. Юрек Андреевич, позаботьтесь о том, чтобы всем ответственным были предоставлены костюмы биологической защиты.

С этими словами он захлопнул папку, встал с места и пошел к двери, ведущей в вирусологическую лабораторию. Марина провожала его взглядом, но Лев так и не посмотрел на нее – слишком затуманен был его взор от прочитанного, слишком заняты были мысли.

Естественно, надолго оставить Льва в полном покое никто не мог. Тем, кто не умел извлечь полезную информацию из папки, тоже нельзя было сидеть без дела. Кому-то нужно было кормить подопытных, о которых все благополучно забыли, проводить диагностику вивария, проверять функционирование оборудования, которое понадобится в ближайшее время при разработке вакцины…

Спицына принимала активное участие во всех процессах, где успевала. Почти сразу после того, как Горбовский удалился, Пшежень отправился на поиски Кравеца, чтобы обсудить пару моментов, по которым остались вопросы. Однако, когда Анатолий Петрович нашелся, оказалось, что желающих обсудить с ним «пару моментов» и так достаточно – мужчина был в компании Бориса Ивановича, Зиненко, Крамаря, Головина и еще пары научных сотрудников. Шел оживленный диспут.

– Как это Вы не можете предоставить костюмы всем сотрудникам? – возмущался Петр Павлович в своей обычной манере. – Это, в конце концов, просто стыдно! В таком случае я требую, чтобы всех остальных просто отослали, предоставив им безопасность.

– Послушайте, Петр Павлович, Вы требуете излишних мер – боксы абсолютно герметичны, план их погрузки в бункер уже составлен, в операции необязательно участвовать всем.

– Простите мне эту дерзость, но я посмею вмешаться, – заявил Пшежень. – Лев Семенович настаивает, чтобы спецкостюмы были у всех задействованных в разработке вакцины сотрудников НИИ.

– Ох уж мне этот Горбовский, – прошипел Кравец. – Я делаю все, что могу! Не по моей ведь вредности костюмов, как выяснилось, не хватает на данный момент!

– Вы можете обеспечить ими хотя бы лиц, которые будут транспортировать боксы в Пятую Лабораторию?

– Составьте список этих лиц. Не более тридцати.

«Уж это излишне», – подумал Пшежень и отправился в отдел микробиологии – составлять список вместе с коллегами. Горбовского он решил пока не беспокоить.

В это время побеспокоить Льва решила Спицына. Она вспомнила о том, что с самого утра он ничего не ел, вспомнила о бутербродах, ожидающих своего часа в сумке. В самом деле, неужели нельзя во время чтения злополучной папки хоть немного покушать?

Горбовский сидел в лаборатории за своим столом, отодвинув микроскоп и остальное оборудование на самый край. С крайне озадаченным видом он неотрывно глядел на раскрытые перед ним листы, и даже не заметил, как Марина вошла.

– Дорогой, – осторожно позвала Спицына.

Лев вскинул голову, но не успел разозлиться – увидел, кто перед ним.

– Они приехали? – спросил он ледяным голосом.

– Еще нет. И пока они еще не здесь, хочу, чтобы ты поел. Хотя бы немного. После будет совсем не до этого.

Горбовский прислушался к своим ощущениям и сказал:

– Давай.

В два укуса он умял бутерброд, затем еще один, и взгляд его подобрел. Марина тоже поела.

– Ну, что тут у тебя? – мягко спросила она, словно у ребенка.

– Ничего хорошего. Либо здесь ошибка данных, либо мы в очень опасном положении. Думаю, никакой ошибки быть не может.

– Все упирается в сложности с классификацией? – Спицына заглянула в папку.

– Если бы, Мариночка, дело было только в этом. Сложности с классификацией – это всего лишь закономерное последствие самой главной проблемы.

И последующие десять минут Горбовский подробно и обстоятельно объяснял Марине, в чем эта проблема. Нестандартная ситуация складывалась в первую очередь на уровне структуры, составляющих компонентов, размера вириона – именно отсюда были как следствие проблемы с классификацией.

– За все семнадцать лет с таким мне еще не приходилось сталкиваться, – оживленно рассказывал Горбовский. – Понимаешь, вот скажи мне, из скольки компонентов состоит любая вирусная частица?

– Два-три, – непринужденно ответила Спицына, вновь ощутив себя студенткой. – Генетический материал в виде ДНК или РНК, капсид, иногда – дополнительная липидная оболочка.

– Верно, а для чего нужны капсид и липидная оболочка?

– Для защиты, разумеется.

– В том-то и дело. По предварительным данным М-17 содержит молекулы и ДНК, и РНК, как мимивирусы, при этом он содержит две естественные белковые оболочки, чего просто быть не может! К тому же окружен тремя липидными слоями, что аналогично невозможно.

– Не может быть. Бред.

– Уверяю тебя. Но это еще не все…

– Ты не думал о том, что М-17 может быть искусственного происхождения? Кто-то из наших предложил этот вариант.

– Искусственно синтезировать геном вируса? Но зачем? Кому это нужно? Тем более – с такими свойствами! Он ведь чертовски живуч и немыслимо быстро распространяется. Только если создатели хотели за полгода уничтожить все человечество!

– Кто знает, – многозначительно сказала Марина.

– Я очень хочу увидеть его в микроскоп своими глазами. Посмотри только, – он придвинул папку, перелистнул, – микрофотография частицы вируса. – Вирион – огромный. Таких не бывает в природе. По крайней мере, до сих пор не было. 1,7 мкм в длину и 0,8 мкм в диаметре! Марина, даже найденный в 2014 году в многолетней мерзлоте Сибири Pithovirus – крупнейший в мире – и то меньше. Это нечто небывалое. О, и еще, самое необъяснимое, смотри вот сюда. А теперь вот сюда. И сюда. Это три мнения трех независимых ученых, которым уже посчастливилось увидеть вирион М-17 в микроскоп. Что скажешь?

– Скажу, что лишь один из них прав. Потому что вирион одного и того же вируса не может быть разной формы в одинаковый промежуток времени.

– Боюсь, этот вирус отправит на помойку все наши аксиомы. Икосаэдрический, спиральный, комплексный. Считаешь, так просто перепутать спираль и правильный двадцатигранник? Как бы не так. Надо быть полным кретином, чтобы их перепутать.

– Так ты думаешь, что все три мнения – истинны?

Они уставились друг на друга, словно только что открыли нечто, отчего чего жизнь человечества больше не будет прежней.

– Не берусь ничего утверждать, прежде чем сам его не увижу.

Они посидели молча.

– Мариночка, – со всей возможной внезапностью Лев прижал девушку к широкой крепкой груди и горячо прошептал, – моя Мариночка… – он словно сразу же забыл обо всем.

– Знаешь, в последнее время ты стал таким непредсказуемым, – отшутилась Спицына.

– И с каких же это пор? – спросил он, гладя ее по волосам.

– С тех самых пор, как поцеловал мою ладонь после потасовки с Матвеем.

Лев усмехнулся по-мужски самодовольно – упоминание о том вечере почему-то льстило ему. Но серьезность быстро вернулась на его лицо.

– Ты расплавила железное сердце, поэтому столь дорога мне. Дороже всего остального. Марина, я хочу…

– Левушка, родной… мы ведь уже обсудили.

– Нет, Марин, я хочу сказать, что я, с одной стороны, очень за тебя боюсь, а с другой – так рад, что ты сейчас рядом, и я в любой момент могу испытать прилив сил, лишь взглянув на твое личико…

Грубым пальцем вирусолог провел по нежной щеке своей бывшей практикантки. Да, было роскошью сейчас наслаждаться друг другом, но бывшие враги не сумели удержать чувств. Мгновение спустя их настиг глубокий поцелуй, однако, не столь продолжительный, как хотелось бы.

– Лев, я так… так хочу, чтобы все поскорей кончилось… – прошептала Марина и, чтобы спрятать увлажнившиеся глаза, прижалась лицом к плечу дорогого мужчины.

– Ох, Мариночка. Я не хотел бы, чтобы это вообще начиналось. Не плачь, отставить слезы, а? Послушай, ничего не бойся. Мы найдем вакцину – я все для этого сделаю. Преодолеем это вместе, а после – заживем, Марин. Распишемся. Ты мне еще родишь, сынишку родишь. Знаешь, как назовем? Леонид. Чтобы задобрить деда, верно?

Марина слушала и широко улыбалась сквозь слезы. Сердце ее сжималось от радости. Внезапный стук в дверь заставил их отпрянуть друг от друга. Спицына наскоро промокнула глаза рукавом халата. Это был Пшежень, в руках он держал исписанный лист и сразу же доложил, что за список на нем составлен.

– Я принес на твое одобрение, – добавил он.

– Давайте его сюда, Юрек Андреевич. А что на счет костюмов?

– Пока только не более тридцати. Позже обещают дать больше.

– Та-ак, та-ак, – Лев принял список и быстро просмотрел фамилии. – Ничего себе, Спицына, ты здесь тоже есть. Это еще зачем?

– Первую партию костюмов биозащиты выдают лишь тем, кто участвует в транспортировке боксов. И я счел нужным для ее безопасности… в общем, это ей не помешает.

– Верно. Согласен. Благодарю, Юрек Андреевич. Сам бы я не додумался.

– Спасибо, – кивнула Спицына.

– Как успехи? – Пшежень по-старчески неуклюже присел напротив, кивнул на раскрытую папку.

– Пока что все очень паршиво. Очень.

– Возможно, спровоцированная мутация?

– Думаете, его все же создали в лабораторных условиях?

– Это многое бы объясняло. Включая в первую очередь поведение мозамбикских властей, когда все это началось.

В помещение ворвался Гордеев – взъерошенный, глаза горят.

– Объявили готовность полчаса – машины на подходе. Участники транспортировки боксов должны собраться немедленно для облачения в амуницию. Идемте, товарищи!

– Вот список. Собери людей, – поднялся Горбовский, вид у него был крайне воинственный. Спицына тоже поднялась. Пшежень остался – ведь его в списке не было. – Пора принимать зараженных.

– Будьте осторожны, – сказал им вслед Юрек Андреевич.

Глава 23. Прибытие инфицированных

Впервые в жизни Марине предстояло облачиться в костюм биологической защиты. Во время обучения в институте девушка видела его только на изображениях в справочниках. Об устройстве, функционировании и основных типах биокостюмов Марина тоже знала из книг, которые когда-то прочла во время подготовки к занятиям. Но ее теоретических знаний не хватало, чтобы разобраться с вирусологической амуницией нового образца. «КСБЗ-7» – костюм специальный биологической защиты – естественно, был самой последней разработкой, новым достижением в своей области. Именно поэтому экземпляров было ограниченное количество.

Спицыной помогали – все, кто чем мог. Кто-то подсказывал, как лучше двигаться в «КСБЗ-7», кто-то затягивал не до конца затянутые пряжки, застегивал молнии, кто-то проверял герметичность костюма, одновременно чей-то голос методично объяснял, как работает шлемофон и счетчики, определяющие содержание в воздухе веществ, опасных для жизни. Девушку одевали, как беспомощного ребенка. Горбовский лично проверил все клапаны, ремни, пряжки, внутреннюю и наружную связь, целостность плотной силикетовой ткани костюма и многое другое. Каждый, кто имел в этом опыт, уже лично проверил свое облачение. Все терпеливо, с пониманием ждали, пока Лев проведет проверку для безопасности Марины. Конечно же, никаких повреждений костюма и нарушений его работы быть не могло – образцы «КСБЗ-7» доставили, можно сказать, «с конвейера», безукоризненно новенькие, чистые, слепящие своим зеленым цветом.

Марине пришлось выслушать десятки советов и инструкций, но она отнеслась к этому с должным уважением. Впервые в жизни она участвовала в подобном мероприятии, и кто знал, не в последний ли раз? Но страх смерти не беспокоил девушку. Она находилась будто в каком-то оцепенении, воспринимая все как нечто, происходящее не с ней, нечто, на что она смотрит со стороны. Однако вскоре это чувство рассеялось, и Спицына начала ощущать смутное, и оттого отвратительное, липкое волнение, избавиться от которого, казалось, было невозможно.

– Переживаешь? – негромко спросил Лев, пока крепил ей на пояс широкий ремень, увешанный множеством вместительных отделений.

Марина глубоко вздохнула, глядя ему в глаза, но не нашлась, как ответить, чтобы не солгать. Горбовскому, однако, хватило и взгляда, чтобы все понять.

– Не нужно волнений. Я же здесь, – будничным голосом заявил Лев и едва заметно провел рукой по животу девушки, якобы приглаживая складки костюма.

После этой фразы, а в особенности после этого жеста, волнение Марины надломилось и разрушилось. От внезапного осознания того, что Горбовский действительно рядом, а значит, бояться нечего, по телу ее разлилось ледяное спокойствие и уверенность. Мозг заработал без прежнего оцепенения, мысли прояснились.

Как можно бояться того, что происходит сейчас? Что за глупости? Ведь она мечтала быть вирусологом, работать бок о бок с этими людьми – и вот, мечта стала явью. Происходящее сейчас не практика и даже не учения – это серьезное дело, от которого зависит множество жизней, включая ее собственную. Осознавая это, Марина воодушевилась еще больше. Она – часть механизма, запущенного ради спасения миллионов. Разве не именно этого девушка втайне желала? Разве не опасностью своей будущей профессии то и дело грезила Спицына? Риск, на который она сейчас шла вместе с коллегами стоит всей ее предшествующей жизни, и мысль об этом окрыляла. И разве не для того рожден и живет человек, кроме как чтобы спасать других, ставя под угрозу себя самого? Не в этом ли единственное оправдание собственной жизни, доказательство того, что она прожита не зря?..

Столь высокопарными рассуждениями было насквозь пропитано все мировоззрение Спицыной, но ничего из этого она бы никогда не произнесла вслух. И именно благодаря своему бесстрашию перед нависшей угрозой, благодаря своей жертвенности девушка ощущала как никогда сильное единение с людьми, которые ее окружали. Она была одной из них, на одном уровне с теми, кого можно было бы назвать супергероями, если бы их дело не казалось внешне столь рутинным и скучным. Да, теперь Марина была по-честному, безо всяких оговорок наравне с профессиональными учеными, на которых внезапно обрушилась огромная ответственность, несоизмеримая ни с чем более, ведь ценнее жизни во всем мире нет ничего. И никто из них не смел пожаловаться, что груз, взваленный на их плечи без предупреждения, слишком тяжел. Каждый имел достаточно силы духа, чтобы его удержать. Спицына восхищалась этим и изо всех сил старалась соответствовать коллегам, не дать слабину.

Многим людям счастье способны подарить деньги, еда, одежда, успех, слава, известность, унижение других людей… Но ученым, с которыми Марине выпало стоять плечом к плечу в этот тяжелый период, все это было чуждо. И Спицына полностью разделяла их убеждения. Самое великое счастье в жизни – любовь к своей профессии, готовность помогать людям в ущерб себе и проститься с жизнью, если это поможет общему делу. И Марина ощущала себя поистине счастливой.

Кислотно-зеленый цвет «КСБЗ-7», как ни странно, не резал глаза, наоборот, был приятен, хоть и слишком ярок. В операции участвовали все вирусологи (кроме Юрка Андреевича), Крамарь, Логовенко и один вооруженный военный. В общей сложности НИИ покинуло семеро человек, остальные продолжили находиться в здании, поддерживая с членами операции постоянную связь. От парадного команда ученых, следуя за Горбовским, двинулась в обход НИИ, к тыльной стороне, где находились необходимые шлюзы, уходящие глубоко под землю в Пятую Лабораторию.

Окончательно успокоившись, Спицына обратила особое внимание на погоду. Устройство шлема обеспечивало почти круговой обзор, непрозрачным был лишь участок затылка и темени, остальное занимала сферическая выпуклая поверхность из материала, чем-то напоминающего стекло, однако более гибкого и прочного. Во время инструктажа Гордеев упоминал его название, но девушка не запомнила. Марина смотрела на мир через специальный прозрачный материал герметичных шлемов, и мир казался ей необычным и странным.

Солнце давно взошло, кое-где на ослепительно-синем небе были небрежно разбросаны рваные кусочки полупрозрачных облачков, настолько тонких, что они меняли форму и рассеивались за несколько минут. Даже сквозь силикетовую ткань костюма Марина ощущала, что на улице дует достаточно сильный, порывистый ветер. Об этом же говорили и кроны деревьев, шелестящие россыпью темно-изумрудной листвы. Ветви тополей покачивались. Все было таким будничным и обыкновенным, что именно этот факт и поражал больше всего. Что-то было не так. И очень скорое Марина поняла, что именно.

Люди. А точнее, их полное отсутствие. Ежедневный гомон и шум человеческой толпы, спешащей по своим делам, столь приевшийся уху, столь привычный – вместо него была странная тишина. Не было слышно и звуков автомобильного движения. Дороги и улицы пустовали. Осознание того, что эвакуация ближайших районов, по всей видимости, окончена, заставило Марину сжаться. Ощущения были крайне необычными. Ассоциативная память услужливо подгоняла яркие образы пустынных постапокалиптических городов, о которых Спицына когда-либо читала или смотрела фильмы.

Слышимость в костюме была отличная. Марина различала даже далекое пение птиц, шелест листвы, мерный звук шагов своих коллег, шелест силикетовой ткани. Звуки, проникающие снаружи, не искажались, в отличие от звуков дыхания и голоса, поступавших во внешнюю среду через устройство в гермошлеме.

– Денек сегодня будет солнечный, – произнес кто-то поблизости.

Голос был сиплым и напоминал механический, но в нем слышались знакомые интонации, с которыми всегда говорит Гордеев. Никто ему не ответил. Марина перестала осматривать верхушки деревьев и переключила внимание на людей. Горбовский шел впереди, а она сама – в середине отряда. Девушке стало интересно, как звучит ее собственный голос, преобразованный устройством передачи гермошлема.

– Откуда они узнают, куда именно подвезти боксы? – спросила она и удивилась звучанию своих слов.

Ей показалось, что собственный голос, помимо механических изменений, сопровождается странным потрескиванием. Спицына знала, что примерно так же потрескивает дозиметр, но здесь его быть не могло. К тому же звук раздавался только в момент говорения и был едва уловим.

– Анатолий Петрович об этом позаботится, – коротко ответил один из военных.

– Все слышат потрескивание во время речи? – неожиданно спросил Гаев.

– Да. Все в норме, – заверил Горбовский, и Марина успокоилась. Сама бы она постеснялась о таком спросить, опасаясь, что ее сочтут глупой.

Отряд достиг пункта назначения и остановился. Один из военных на всякий случай сверился с отметкой на мини-карте наладонного компьютера.

– Груз в десяти минутах, – доложил он, зажав маленькую кнопку на шее – таким образом можно было установить одновременную связь и с Кравецом в НИИ.

– Отлично. Действуйте, – сухо отозвался голос в шлемофонах каждого из присутствующих. Кравец отвечал одновременно всем.

Горбовский отдал приказ подготовить шлюз к приему. Как поняла Спицына, сразу за воротами шлюза располагался большой грузовой лифт, на котором в давние советские времена в бункер опускали необходимое оборудование, которое в те годы было гораздо более громоздким, чем сейчас. Марина наблюдала в стороне, подавляя в себе сильное желание хоть чем-то помочь. Она знала: ее помощь в операции не понадобится. Транспортировка груза – исключительно мужская работа, и никто не позволит ей принять в этом непосредственное участие. В команду ее включили только затем, чтобы облачить в костюм и тем самым обеспечить биологическую безопасность.

– Шлюз готов к приему, – через время сообщил Горбовский, зажимая на шее кнопку связи с НИИ. В этом месте поверхность «КСБЗ-7» была гофрирована, но крошечная выпуклая кнопка находилась на специальном гладком клапане, для удобства.

– Машины в двух минутах езды, – ответил Кравец, и все, услышав это, обратили лица в сторону дороги.

– Видим, – коротко сообщил Лев.

Они действительно увидели три грузовика метрах в ста от НИИ. Кабина специфической расцветки хаки, крытый брезентом кузов. Машины ехали стройным рядом, не слишком быстро. Спицына сложила руки по швам и приготовилась. Почему-то она вспомнила об отце, и в груди возникло неприятное ощущение. Никто не говорил ни слова.

Первый грузовик остановился метрах в семи, следом с интервалом в пару метров замерли и остальные. Фисташкового цвета брезент трепетал от порывов ветра, но шнуры в кольцах держались крепко. В кабине каждого грузовика сидело по два человека – водитель и военный для охраны.

– Негусто для такого опасного груза, – негромко произнес Гордеев.

Из первой машины вышли двое, громко хлопнув дверьми, и направились к людям в ярко-зеленых биокостюмах.

– Вижу, верно мы приехали! – по-свойски махнул рукой водитель.

Его веселый голос и непринужденный вид выбивали из колеи. Он вел себя так, как будто привез целый кузов сахарного тростника на фабрику своего старого друга. Вирусологи переглянулись, не зная, что ответить. Охранник угрюмо молчал, держа оружие у груди. Лев Семенович подошел к ним.

– Горбовский, – представился он, пожимая руку водителя.

– Иванин. Давно ждете?

– Только пришли. Давайте сразу к делу, товарищ Иванин. Думаю, вы осведомлены, как мы собираемся транспортировать груз.

– Мое дело – привезти. Но ты мне нравишься, могу и подсобить.

Горбовский снова подумал о том, что водитель, скорее всего, не знает, что именно он привез и для чего. Наверняка ему, как и его коллегам, просто сказали, что там какие-то ценные химические вещества, и не более того. От правительства можно было ожидать и такого. А как иначе объяснить беззаботное настроение этого человека?

– Там же не слишком хрупкие склянки, да? – усмехнулся Иванин.

Он был невысокого роста, добродушного вида и типичной славянской внешности, одет был просто, носил песчаного цвета усы, волосы на голове были чуть темнее.

– Где? – не понял Лев.

– Ну, в этих ваших ящиках. Говорю, могу и помочь, вот и спрашиваю, не разобьется ли.

Горбовский на мгновение оглянулся на коллег, чтобы убедиться, слышали ли они. Судя по их лицам, они слышали.

– Не нужно, товарищ, видите, нас и так много, сами справимся.

– Ладно, не настаиваю. А чего вы все так вырядились чудно?

– Так… на всякий случай. Начальство, знаете, вечно какие-то дурацкие меры предосторожности, – слабо улыбнулся Лев и поспешил перевести тему. – Вы подъезжайте прямо во-от сюда задом, тормозите метра за три-четыре, тут мы и снимем ящик, а дальше покатим. Сообщите коллегам?

– Без проблем.

На разгрузку ушло минут тридцать. Вирусологи умело снимали боксы из кузова, выдвигали «шасси» на каждом и ставили на землю. Груз оказался не слишком тяжелым, поднимать его вчетвером не составляло труда, а уж толкать на колесиках было и того легче. Первый же составленный на землю бокс Марина осмотрела, обойдя по кругу. Нельзя было даже представить, что внутри него находится кто-то живой. Большая серо-синяя коробка из странного материала была абсолютно герметична. Спицына ожидала увидеть нечто, напоминающее обыкновенные металлические контейнеры с рифлеными стенками, в которых перевозят груз на кораблях, но ее ожидание не оправдались даже отчасти. Таких устройств она не видела еще никогда. По внешнему виду боксов сразу можно было сказать, сколько сил и средств потрачено на их создание.

Иванин распрощался с Горбовским рукопожатием, выразил желание «свидеться как-нибудь еще разок», и на этом все кончилось. Грузовики уехали. Лев незамедлительно связался с Кравецом.

– Черт Вас возьми, Вы что творите, Кравец? Почему люди не в курсе, что они везут? КОГО они везут! А если авария? Огромный риск! Почему нельзя было дать для перевозки профессионалов? – каждый прекрасно слышал его разгневанный голос через шлемофон. – Все у Вас через одно место делается, Кравец, – почти прорычал Лев.

– Это не Ваши проблемы, Горбовский, – спокойно, даже меланхолично ответил Кравец. – Доложите ситуацию.

– Сняли груз. Начинаем спускать в шлюзы.

– Хорошо. Не вздумайте открывать их.

– Неужели я настолько похож на идиота?

– Вдруг Вы захотите успокоить или проинформировать зараженных? Я не знаю, насколько велика Ваша гуманность, Лев Семенович.

– Настолько, что я до сих пор не разбил Вам лицо, Анатолий Петрович. А боксы я открою тогда, когда посчитаю нужным.

– Без приказа – не сметь! – взревели в шлемофоне.

– Пошел ты, – спокойно ответил Лев и отпустил кнопку связи.

Тут же раздался сдавленный смех Гордеева, который он, видимо, уже долго сдерживал.

– Вот он – наш Лев Семенович, – хохотал вирусолог, – теперь я тебя узнаю!

Ошеломленная, Спицына осматривала улыбающиеся лица и не заметила, что и сама начала улыбаться. Горбовский вновь был хозяином ситуации, и никакой Кравец отныне не был ему указом – теперь, когда груз прибыл, и всё, буквально ВСЁ с этого момента зависело именно от вирусологов. Несколько часов Горбовский ждал этого мгновения, несколько часов терпел эту правительственную шавку.

– А ты чего, молодчик, даже за начальника не заступишься? – спросил Логовенко у сопровождавшего их военного.

– А это в мои обязанности не входит, – ответил тот безразлично. – К тому же, этот Кравец – такая заноза в заднице…

Все засмеялись в голос. Военный оказался своим человеком. Звали его Дмитрий, но все как-то сразу стали называть его не иначе как Митей.

Несмотря на опасения относительно габаритов боксов, они без проблем вошли в шлюзы. Но лифт был слишком мал, чтобы уместить разом хотя бы два из них. Пришлось опускать по одному, выгружать под землей и снова поднимать лифт наверх. Мужчины разделились по двое. Гордеев и Гаев, естественно, вместе, опускали первый бокс. Логовенко и Крамарь – второй. По мере продвижения дела Спицына пару раз связывалась с НИИ и коротко докладывала: «первый бокс в бункере», «второй бокс внизу». Третий опускали Горбовский и Митя – они уже не поднимались наверх. Наоборот, все оставшиеся, включая Спицыну, спустились к ним, предварительно закрыв за собой ворота шлюза.

Лифт был старый, жестяной, работал с натугой и имел только верхнюю и нижнюю плоскости, да четыре высоких и толстых металлических шеста по углам, соединяющих пол и крышу лифта. Местами металлические пластины были покрыты ржавчиной и истончены коррозией, но Лев заверил всех, что днище лифта выдержит. И оно выдержало, ведь Горбовский никогда не ошибался.

Марина, Гордеев, Гаев, Крамарь и Логовенко спускались вместе. Гордеев, заметив, как Спицына осторожно, с опаской ступала на шаткую пластину лифта, не имеющего ни ограждения, ни перекладины, вообще никакой опоры, кроме четырех шестов по углам, молча предложил девушке локоть для устойчивости, и бывшая практикантка доверчиво прильнула к вирусологу. Логовенко кулаком вдавил кнопку «вниз», и лифт, лениво скрежеща петлями, стал спускаться.

– И как он только боксы выдержал, – голос звучал очень глухо из-за гермошлема. – Все такое хлипкое.

– Ничего удивительного. Ему не один десяток лет. Думаю, больше нам не придется им пользоваться.

– На каком уровне под землей находится бункер? – спросила Марина и снова не узнала собственный голос. Они спускались уже приблизительно две минуты.

– Пятьсот метров, – ответил кто-то.

«Основательно», – подумала девушка, разглядывая прутья металлической решетки вокруг лифта. На потолке тускло горели две длинные лампы. Иного освещения не было. Но вскоре где-то под полом забрезжил более яркий, белый свет. «Скоро», – поняла Марина.

Лифт остановился очень резко, как будто его кто-то дернул сверху, и оглушительно скрипнул напоследок. Но это уже было неважно – они приехали. Две зеленые фигуры, сложив руки на груди, стояли поблизости – Горбовский и Митя.

– Ну что, Лев Семенович, боксы открывал уже? – с порога лифта пошутил Крамарь.

– Всему свое время.

Марина вышла из лифта и осмотрелась. Она оказалась в длинном и широком, хорошо освещенном коридоре. Некоторые лампы не горели, но и работающих вполне хватало, чтобы стены и потолок ослепляли больничной белизной. Все было неестественно белым, кроме пола. Он был серым, потертым и чуть шершавым. Коридор уходил метров на десять, а там Т-образно раздваивался. Марина запрокинула голову – потолок достигал как минимум четырех метров, ширина проема – около пяти.

– Славно строили в СССР, верно, Марина Леонидовна? – наклонился к девушке Логовенко. – Просторно, хорошо. Может, сюда и переедем всем НИИ?

– Мы скоро и так здесь надолго поселимся, Гриша. Не смешно. Все знают, куда толкать? Тогда делимся по-старому и вперед. Мы с Митей двигаем первые. Марина, замыкаешь. И успокой там бедного Кравеца.

– Есть, – улыбнулась Спицына и нажала кнопку на шее. – Боксы в бункере, все три. Начинаем движение в сторону лабораторной камеры.

– Отлично! – бодро отозвался Анатолий Петрович. Он был рад, что ему все еще считают нужным докладывать. – Пусть Лев Семенович ничего без нас не трогает! Я не приказываю, я прошу.

– Принято.

– Инфицированные не подают признаков?

– Пока нет, – ответила Спицына и отпустила кнопку.

Боксы легко поддавались перемещению. Маленькие колесики отлично выполняли свою функцию, чуть поскрипывая. Марина шагала прямо за Сережей Крамарем и Гришей Логовенко, разглядывая забытую всеми Лабораторию №5. Мало что здесь, в сущности, отличалось от самого обыкновенного советского НИИ. Поражали лишь габариты и порой невыносимая белизна стен.

На Т-образном перекрестке они свернули направо, прошли еще метров десять и свернули налево. Инстинктивно Марина ощущала, что угол, который они огибали, был внешним углом какого-то внутреннего помещения, спрятанного за стеной. К этому помещению они пойдут обходным путем. Плинтусов не было, зато уголки между стеной и полом повсюду были забиты мелким мусором. Временами попадались странные колпачки, кусочки пенопласта, запыленные пленки, коротенькие бечевки. Заметив небольшой треугольный обрывок газеты, невесть как попавший сюда, Марина подняла его и прочла почти выцветшие от времени буквы:

«РОЗЫСК. 3 сентября 1972 года Елизавета Токарева ушла в магазин и не вернулась. На вид 10-11 лет, русые волосы, одета в белый сарафан, на ногах – синие сандалии…» Дальше прочесть было невозможно. Спицына скомкала и выбросила бумажку.

– Как ты, Мариночка? – спросил, полуобернувшись, Гриша Логовенко. – Не страшно?

– Уже нет. А Вам? – пошутила Марина.

Она могла себе многое позволить в обращении с Логовенко, потому что он любил ее чуть ли не больше Крамаря. А весь НИИ знал, насколько Сергей Иванович с самого начала был неравнодушен к практикантке. И что он пережил, узнав, что она ускользнула у него из-под носа прямо в объятия человека, которого ненавидела.

– А мне вот страшновато, – честно ответил Григорий.

Он был микробиологом, выглядел на 35-40 лет, хотя на самом деле был моложе. Внешность у него была очень добрая и лукавая, может быть, от большого количества морщин вокруг глаз и рта. Казалось, что он всегда немного улыбается.

Из середины процессии слышались негромкие голоса Гордеева и Гаева. Даже сейчас они, по всей видимости, спорили, неугомонные. Только вот о чем – разобрать было трудно из-за шума передвижения боксов. Странно, что люди внутри до сих пор молчат, – подумала Спицына, и тут же услышала голос Льва в шлемофоне:

– В нашем боксе стучат.

– Немного осталось. Пусть потерпит, – отозвался Крамарь.

Через несколько метров, преодолев множество дверей по правой стороне, они снова свернули налево и увидели широкие двойные створки герметичных ворот – это и был вход в лабораторную камеру, куда и планировалось поместить боксы. Пришлось остановиться, чтобы Лев открыл ворота. С шипением древние створки разъехались. Спицына ожидала, что изнутри повалит пар или нечто вроде того, но ничего такого не случилось. Лишь потянуло сильным холодом.

Камера могла бы вместить штук десять подобных боксов, так что места было предостаточно. Вся правая стена представляла собой триплекс – стекло, прозрачное снаружи, но не изнутри. Значит, там наблюдательное помещение, – размышляла Спицына, пока боксы располагали в ряд у стены, противоположной триплексу. В это помещение было два входа: кроме гермоворот, которые сразу же закрыли, в самом углу располагалась неприметная дверь, больше похожая на арку. Это был люк, ведущий в кессон, посредством которого можно было оказаться по ту сторону триплекса.

– Боксы в камере, – доложила Спицына.

– Пусть Горбовский ничего не открывает, – моментально отозвался Кравец.

– Я ему не указ, – пожала плечами Марина. Горбовский взглянул на нее и зловеще улыбнулся. – Да и Вы тоже.

– Лев Семенович, если Вы посмеете открыть их самовольно, я отстраню Вас от дела!

– Не сможете, – ответил Лев и обратился к команде, – я хочу, чтобы вы все ушли в наблюдательное помещение. Я останусь здесь и открою каждый бокс по очереди.

Все знали, зачем Горбовский это делает. Он хочет успокоить людей.

– Кто-то мог бы остаться с тобой. Кто-то один, – предложил Логовенко.

– Нет, – отрезал Лев.

Спорить никто не стал. Горбовскому виднее.

Если бы сейчас хоть кто-то нажал на кнопку связи с НИИ, вся группа услышала бы крики и угрозы Кравеца. Но никто не собирался выходить с ним на связь с этого момента, зная, что там, наверху, в НИИ, он рвет и мечет.

В камере остался только Лев, а остальные, плотно закрыв оба люка в кессоне, прильнули к стеклянной стене. Горбовский не видел их и не слышал, но на мгновение обернулся и сказал по внутренней связи:

– Начинаю.

Минута манипуляций с гермозамками (принцип действия которых, по-видимому, был очень хорошо знаком Льву Семеновичу), и вот – показалась небольшая щель. Сверху вниз она все расширялась, и лишь ее края были видны наблюдавшим, остальное скрывала широкая спина Горбовского. На мгновение его фигура замерла, держась за едущую вниз створку. То, что увидел Лев внутри бокса, поразило его до глубины души. Почему ему на ум не пришло спросить об этом Кравеца? Почему сам Кравец промолчал?!

Освещение внутри бокса было достаточно ярким, чтобы разглядеть инфицированного во всех подробностях. Забившись в правый дальний угол, прижав колени к животу, в боксе сидел ребенок.

Глава 24. Кто, если не мы?

«Зло неистребимо. Никакой человек не способен уменьшить его количество в мире».

Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом»

Сначала Горбовский решил, что ему показалось. Ребенок, здесь, в боксе с инфицированными?!

Холодный пот прошиб вирусолога. На мгновенье он вспомнил о своих галлюцинациях. Но тот период давно прошел, сейчас глаза не обманывали его. И едва Лев принял этот факт как данность, он мигом позабыл о коллегах, о вирусе, о ненависти к Кравецу, обо всем окружающем мире. В мыслях его запульсировала единственная мысль – как и что сделать, чтобы как можно меньше напугать ребенка своим внешним видом и голосом, искаженном фильтрами.

Мальчишка медленно поднял черноволосую голову и взрослыми, понимающими глазами посмотрел на человека в ярко-зеленом комбинезоне. Этот взгляд ошеломил Льва. Мальчик был смуглый, темноглазый, одет по-летнему легко и по-детски небрежно; ногти на руках, обхвативших колени, были грязные, сами колени – в зеленке. Такой обыкновенный мальчуган… Совсем не похож на Кирилла. Может, это ошибка? Но вдруг Лев понял, что размышляет слишком долго, и пора уже начать говорить.

– Здравствуй, – сказал он как можно приветливее. Мальчик представлялся ему запуганным зверьком, которого можно запросто спугнуть громким звуком или резким движением.

– Здравствуйте, – раздался лишенный жизни голосок.

Мальчуган не шевельнулся, однако пристально смотрел на вирусолога. Лицо у него было худенькое, как и тельце.

– Я действительно вижу то, что я вижу? – ошарашенно спросили в шлемофоне.

Кажется, говорил Гордеев. Вместо ответа Горбовский сделал пару шагов вбок, чтобы не загораживать обзор коллегам. Тут же в шлемофоне раздался сдавленный вздох Марины.

– Ты только не бойся, ладно? – начал Горбовский. – Теперь все будет хорошо. Я тебе помогу. Меня зовут Лев, а тебя?

Спицына все слышала. Лев говорил с ребенком тем же тоном, каким однажды общался с подопытным, когда она случайно застала его в виварии.

Десять мучительных секунд мальчик молчал, видимо, решая, довериться ли этому странному человеку, и, наконец, ответил:

– Егор.

– Отлично, Егор, как ты себя чувствуешь?

– Я болею.

– Что у тебя болит?

Мальчик положил ладонь на грудь и ответил:

– Здесь.

– Сколько тебе лет?

– Девять. Где мои родители?

– Я не знаю, Егор. Ты знаешь, где ты?

– В больнице?

– Можно и так сказать. Егор, твоя болезнь опасна для других людей, понимаешь?

– Меня забрали, чтобы я не заразил маму и папу?

– Скорее всего. Что ты помнишь?

– Родители привезли меня в больницу. Потом меня увели врачи. Они меня долго осматривали. Потом сделали укол, и я уснул. Больше ничего не помню.

«Они вкололи ему снотворное, скоты, – догадался Лев, – как животному, чтобы перевезти в другое место без проблем».

– Ты проснулся уже здесь? – Горбовский указал на бокс.

– Да, здесь. Я боюсь. Я хочу домой. Мне очень страшно, – мальчик почти заплакал, но вдруг вытер глаза тыльной стороной ладоней, прочистил горло и добавил чуть увереннее, – я хочу пить.

– Хорошо, Егор, потерпи еще минутку, ладно? Я тебе обещаю, скоро ты поешь, попьешь и будешь лежать в нормальной кровати, идет? – мальчик кивнул. – Послушай меня. Тебя привезли сюда, чтобы другие люди не заразились и не заболели. С этой же целью на мне этот зеленый костюм. Пока что тебе придется пожить здесь, Егор. Понимаешь? Мы не можем тебя выпустить, пока не вылечим. И твои родители тоже не смогут прийти к тебе в гости. Но тебе нечего бояться, Егор. Ты когда-нибудь лежал в больнице?

– Да. Когда мне было семь лет, и я был еще совсем маленький, – Лев невольно улыбнулся, – я заболел гриппом, и меня лечили, ставили очень болючие уколы. Но я выздоровел. Тогда все мои одноклассники болели. А вы меня вылечите?

– Конечно, Егор, – Лев старался придать голосу искренность и убедительность, но сердце его обливалось кровью. – Конечно, вылечим. Даже не переживай. Видишь, еще два бокса для опасно больных. Там твои будущие соседи по палате. Посиди пока тут, сейчас тебе принесут попить, а я поговорю с остальными, идет?

Егор снова кивнул. По его взгляду было видно, что он успокоился, поверил Льву.

– Воды мальчику, быстро, – сказал вирусолог в шлемофон.

В остальных боксах детей не было. Молодая девушка двадцати четырех лет да пожилой мужчина, очень спокойный и солидный. Они тоже не знали, что с ними, жаловались на аналогичные симптомы, что и мальчик, и им тоже пришлось соврать, хотя в случае с взрослыми это было гораздо труднее. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить их в том, что они здесь временно, что скоро их вылечат, что меры, предпринятые по случаю их болезни, вынужденные, и по-другому с ними поступить не могли, дабы не подвергать риску окружающих. Никто из них, видимо, еще не слышал о странном вирусе, поэтому и не заподозрил, что может быть инфицирован смертельной болезнью.

Истерик не было, только со стороны девушки, Екатерины, посыпалась целая лавина деловитых вопросов. Подавляющее большинство этих вопросов касались ее местонахождения, лечения, будущего. Взрослые больные слишком легко приняли свое нынешнее положение, слишком быстро смирились с ним. Они только умоляли Горбовского вылечить их как можно скорее, ссылаясь на то, что дома их ждут неотложные дела, а также просили возможности связаться с родными. И еще, что самое странное, биокостюмы вызвали у них не испуг за свое здоровье, а глубокий интерес.

Чтобы не поселить среди инфицированных паники, приходилось постоянно врать, причем врать осторожно, чтобы сходились концы с концами. Эта ложь была противна Льву не столько потому, что он обманывал людей, а еще и потому, что этой ложью он оправдывал и выгораживал тех скотов, которые так бессовестно и бесчеловечно поступили с больными, нарушив закон и преступив моральные рамки – вкололи сильное снотворное, засунули в ящики, ни о чем не предупредив, ничего не объяснив, и отослали. Естественно, у Льва это вызывало крайне негативные эмоции, но думать об этом сейчас было некогда.

Боксы оставили открытыми. Уже через полчаса зараженные, смирившись, казалось, со своей новой ролью и новым положением, знакомились друг с другом и с вирусологами. Лев предупредил коллег, что на вопросы отвечает только он, иначе по неосторожности может открыться правда, которую этим людям не стоит знать. Да, эти люди обречены на смерть, но нельзя было допустить, чтобы их последние дни превратились в кошмар, в сумасшествие «осужденного на смерть». Вера должна их греть. Так решил Горбовский, хоть ему и с большим трудом удалось принять это решение. Он всегда отдавал предпочтение правде, но в этот раз пришлось поступиться своими же принципами. К тому же, если бы больные узнали, что умрут в течение двух-трех дней, и помочь им не сможет никто и ничто, было ясно, какой хаос и беспорядок это вызвало бы. А ведь они закрыты в одном помещении, втроем, и кто-то мог бы пострадать. Выпускать их нельзя, расселять – некуда.

Когда в камере оказались все ученые (Митя остался на прежнем месте), стало немного веселее. Спицына старалась поговорить с каждым больным, особенно – с мальчиком, успокоить их, вселить в них надежду, уверить, что все окончится хорошо. Чтобы быть убедительной, ей самой пришлось в это поверить. Этим людям, учитывая то, как с ними поступили и что их ожидает впереди, просто необходима была срочная психологическая помощь, и Марина изо всех сил старалась оказать ее. Особенно важным было поддержать Егора. Мальчик был слишком напуган и то и дело норовил расплакаться. Девушке пришлось по мере возможностей заменить ему маму, чтобы Егор чувствовал себя более комфортно.

При первом, внешнем осмотре зараженных выяснилось, что на данный момент инкубации симптомы болезни выражаются не только внутренне – болью в груди, но и внешне – легким потемнением кожи в области горла и ключиц. Эти пятна напоминали пораженные участки на гнилом отсыревшем картофеле и сопровождались крошечными язвочками потемней.

Трое больных находились на начальной стадии болезни, которая развивается стремительно. Нужно было срочно приступать к более серьезным исследованиям. Кроме крови Горбовский намеревался взять у больных легочную жидкость и лимфу. Он распорядился доставить в камеру три раскладушки, воду, пищу, а также напомнил коллегам следить за герметичностью обоих люков кессона (осторожность еще никогда не была излишней). Заметив, что сам он торопится уйти, Спицына догнала Льва.

– Погоди, Лева. Сам-то ты куда собрался? – девушка схватила его за локоть, заглянула в глаза и отпрянула – во взгляде Льва плескался гнев. – Что это с тобой?

– Кравец наверняка знал, что в боксе ребенок, – ответил Горбовский, не глядя на девушку. – Он должен за это ответить, пока не спустился сюда и не надел комбинезон.

– Что ты собираешься сделать? Тебя отстранят! – догадавшись о намерении Льва, Марина попыталась его остановить, но тот был непреклонен, как скала.

– Не посмеют, иначе вакцины им не видать – они это прекрасно понимают! Марин, послушай: доставкой человеческого груза распоряжался Кравец. По его указу зараженных без предупреждения, без согласия и без объяснений усыпили, разлучили с близкими, засунули в боксы – спящих, Марина! – и отправили сюда! Как животных, даже хуже – как вещи… По приказу Кравеца. Взрослые люди – ладно, но мальчишка!

– Поэтому он так ревел, чтобы ты не открывал боксы, – поняла Спицына.

– Скоро вернусь, – в голосе Льва слышалась многообещающая жестокость.

Теперь девушка знала наверняка, что именно собирается сделать Лев. Когда он пылит, он себя не контролирует, уж ей ли этого не знать, бывшей практикантке. Однажды в приступе гнева он замахнулся даже на нее, что уж говорить о взрослом мужчине, который поступил как подонок.

– Куда ушел Горбовский? – спросил Гаев через минуту.

– Известно, куда, – ответила за Марину Гордеев, – с Кравецом объясниться.

Тем временем Лев уже стаскивал с себя КСБЗ-7. Он был уверен в своей правоте точно так же, как был уверен в том, что ему ничего не сделают за поступок, который он собирается совершить. Он был не настолько разгневан, чтобы не думать о последствиях, но достаточно сильно, чтобы поступиться любой субординацией. По пути в НИИ он ожидал встретить военных молодчиков, посланных Кравецом ему на перехват, но не встретил никого. Разумеется, сам агент без предварительной подготовки спускаться в бункер не стал бы – для такого изнеженного сукина сына это слишком большой риск.

«Слишком большой риск», – повторил про себя Лев, поднимаясь по лестнице, и вновь подумал о Марине, о том, что ее действительно стоит отослать из города, потому что ясно даже и ежу – зараза уже на юге России, поблизости, вот-вот все вокруг начнут заболевать. Нет, нельзя поддаваться ее женским уловкам, нужно быть непреклонным и отправить ее на север. Горбовский решил это твердо, но не был уверен, что Марина вновь не разрушит его уверенность, едва они заговорят об этом.

Незаметно для себя он очутился в НИИ и сразу же направился в кабинет Кравеца широкими шагами. Он встретил на своем пути троих ученых, но проигнорировал их – он берег свою злость лишь для одного человека. Однако когда он почти вышиб дверь и оказался на пороге самого кабинета, когда перед ним предстал виновник его ярости – Кравец был один и задумчиво смотрел в окно, заложив руки за спину, лицо его было сковано тяжелой и непроницаемой ментальной печатью, какая бывает у людей, когда они углубятся в далекие воспоминания, – Горбовский, увидев все это, замер. Анатолий Борисович почти мгновенно оглянулся на звук раскрывшейся двери, и лицо его тут же приобрело испуганное выражение.

– Лев Семенович! – воскликнул он, торопясь объясниться, но Лев уже пошел на него большими шагами, которые не предвещали ничего хорошего. Вдоль тела он сжимал кулаки.

Глаза Кравеца забегали – он знал свою вину и выдавал себя с потрохами каждым жестом и взглядом. Он также знал великолепно, что именно намеревается сделать Горбовский, и что вирусолога, учитывая его высокие заслуги, вряд ли отстранят от такого важного в отношении государственной безопасности дела. Звать кого-то на помощь ему не позволяли стыд и мужское самолюбие. Вступать в драку было некорректно для его служебного положения – его самого могли бы отстранить.

– Кравец, сукин ты сын, – пока Анатолий Петрович быстро размышлял и медленно пятился к стене, Горбовский уже оказался на расстоянии вытянутой руки.

Замахнувшись, он как следует врезал Кравецу – удар пришелся точно по скуле. Тот даже не пытался защищаться, он не успел и руки поднять, чтобы прикрыться от удара, хотя и ожидал его. Но его мозг был настолько занят поиском выхода из сложившейся ситуации, что не успел заметить самого главного – летящего к лицу кулака. Этот удар был не просто местью и наказанием за то, что Кравец умолчал о ребенке в боксе, что вызвало такую вспышку гнева Льва, но еще и стремлением расставить все точки над i, раз и навсегда установить, кто главный на этой территории, чей авторитет отныне – неоспорим. Всем было ясно, что именно к этому рано или поздно придет, и всем было ясно, чем все это кончится.

Кравец не стал давать сдачи – не то от шока, не то от нежелания поддерживать конфликт. Оправившись, он крайне удивленно смотрел на Льва и время от времени прикасался к скуле, которая стремительно багровела. Это был абсолютно новый взгляд – взгляд человека, который молча признал свое поражение.

– Это было лишним, – сказал он Льву, гнев которого стремительно растаял от этих слов. – Но я ожидал этого.

Кулаки Горбовского разжались, взгляд прояснился. Действительность возвращалась к нему, незамутненная лишними эмоциями.

– Как Вы могли? – подчеркнуто официально спросил Лев, и этим «Вы», сказанным сразу после «сукин ты сын», он будто заявлял, что не желает больше иметь никакого дела с этим человеком, хочет лишь максимально отстраниться от него, прервать все контакты. – Ребенка… – добавил он и не смог закончить предложение. Воспоминание о сыне сдавило ему горло.

– Не ребенок он больше, Лев Семенович, – ответил Кравец тем голосом, которым говорят очень уставшие от ответственности люди. Лев узнал этот тон – в его голосе он звучал очень часто. – Не ребенок. Зараженный. Без пола, возраста, прошлого и… без будущего тоже. Если бы я допустил хоть каплю милосердия, если бы я дал слабину, поймите… в три раза больше людей уже заразилось бы от них. Но мы успели, да, вовремя успели вырвать их из социума, наплевав на все права человека. Я не спорю. Это по-свински. Но ведь это спасло жизни другим людям! Значит, не так уж и плохо, верно? Зараженные – обречены. Их нужно очень быстро удалять, как едва наметившуюся раковую опухоль, чтобы они не успели заразить соседние клетки, чтобы не пошли метастазы. Лев Семенович, Вы ведь должны меня понимать.

Кравец поднял открытый и готовый к любым нападкам взгляд и посмотрел Льву в глаза. Он его не боялся, это было ясно, как божий день, и Лев сразу же перестал злиться на него. На секунду им овладело чувство духовной близости с человеком напротив себя. Кравец говорил, бесспорно, искренне. И Горбовский даже понимал его позицию, но…

– Нужно всегда оставаться человеком, Анатолий Петрович, – устало произнес он уже безо всякой вражды.

Все, подумал он про себя на этой фразе, все, больше никаких схваток за территорию не будет. Стоит только двум мужчинам, распускающим хвосты, двум противникам открыть друг другу хоть каплю своей истинной сущности, хоть краешек своих взглядов – и это будет концом любого противостояния. Его отношение к Кравецу изменилось. Он понял его.

– Однажды точно так же забрали моего сына, – признался Горбовский неожиданно для самого себя, – сына и жену. Понимаешь? Они умерли. Это случилось уже очень давно, но я… я… – он грустно улыбнулся, – болтаю лишнего, вот, что я. Так нельзя. Надо было хоть что-то объяснить, соврать, ведь он ребенок…

– Что ты им сказал? – спросил Кравец. Скула его начала наливаться синевой. Но выглядел он молодцом, и пятно на лице как будто придало ему самообладания.

Горбовский рассказал ему все, хотя изначально этого не планировал. Так кончилась вражда между ними. Лев отчасти понял позицию Кравеца, а Кравец полностью и безоговорочно (учитывая здоровенную гематому) признал неоспоримый авторитет Горбовского в НИИ, они перешли на «ты», и больше никто из них не лез на рожон и не пытался казаться главным. Они оба поняли, что надо поскорее исчерпать источник их разногласий – надвигается большая беда, которую необходимо встречать плечом к плечу, а не порознь, чтобы выстоять.

Затем мужчины поговорили о ближайших планах относительно инфицированных, советуясь друг с другом. Разговор был долгим, и в течение него Кравец начинал казаться Льву вовсе не таким уж подонком, а вполне терпимым малым. Они сошлись на том, что больным в их последние часы нужно обеспечить нормальные человеческие условия, и взрослым все-таки придется сказать правду. Близкое окружение зараженных уже проверялось на наличие инфекции. Было ясно, что в ближайшее время будет появляться все больше и больше жертв – вирус на территории юга России, ничто не сумело его остановить или хотя бы задержать. И с каждым последующим днем ситуация будет только усугубляться. К исследованию М-17 необходимо было приступать незамедлительно.

Горбовский вернулся в лабораторию вместе с Кравецом и Пшежнем, которые также облачились в КСБЗ-7 и чувствовали себя более чем уверенно. Кравец, конечно, остался в камере наблюдения, а Лев и Юрек Андреевич вошли к зараженным через кессон. В помещении уже расположились три раскладушки, видимо, найденные на территории бункера, судя по их внешнему виду. Старые советские раскладушки – это было лучшим, что ученые могли предложить больным. На одной из них лежал на боку Егор, попивая воду из бутылки. Мальчик был накрыт по пояс тонким одеялком.

– Мы нашли, что смогли, – сказала Спицына.

Заметив Льва, она тут же приблизилась к нему и заглянула в глаза, чтобы без лишних вопросов узнать его настроение. За тот короткий срок, что они вместе, Марина научилась безошибочно определять внутреннее состояние Горбовского лишь по его выражению глаз. Сейчас ее удивило, что Лев был так спокоен, почти что умиротворен.

– Отлично, – ответил вирусолог. – Что на счет еды?

– Этим мы пока что не занимались. Лев, как… всё в норме? – тихо спросила девушка, едва коснувшись рукой его плеча.

– Настолько, насколько нашу ситуацию вообще можно считать нормой, – сказал он задумчиво. – Хочу поцеловать тебя. Дурацкие костюмы.

Марина не смогла сдержать счастливой улыбки. Да, все действительно было в норме. Он ничего не скрывал от нее.

– Что Кравец?

– Легко отделался.

– Где он?

– За стеклом. Можешь даже помахать ему. Он наблюдает.

Но Спицына даже не взглянула в сторону стены из триплекса.

– Как они? – спросил Горбовский, наблюдая за больными и частью ученых, которые до сих пор оставались в камере. Остальные отправились в НИИ за необходимыми инструментами для взятия и транспортировки крови, легочной жидкости и лимфы.

– Успели рассказать о себе. Это их немного успокоило. Мы все отлично поболтали, и знаешь, это положительно подействовало на наши нервы.

«Мы с Кравецом тоже отлично поболтали, – подумал Лев, – прямо-таки прекрасно поболтали». Но вслух он ничего не сказал. Он слушал, что рассказывает ему Марина. Она сжато поведала ему о каждом зараженном.

Девушка, Катя Петракова, отучилась на журналиста и работала в небольшом издательстве помощником главного редактора. Родители и все остальные ее родственники живут в деревне в ста пятидесяти километрах отсюда, в городе из близких у нее только бойфренд, да и то они неделю как не виделись из-за тяжелой ссоры. В последнее время Катя в основном контактировала с коллегами по работе, один из которых вернулся из заграничного отпуска. Поведав это, Спицына выразила свое подозрение относительно того, как именно заразилась девушка – она заострила внимание на сотруднике, который отдыхал за границей и мог случайно привезти с собой вирус.

Пожилой мужчина, Артур Михайлович Стариков, уже около месяца гостил в семье своего взрослого сына. Вдовцу тяжело давалась жизнь в одиночестве в соседнем городке. Мужчина рассказал, что они с Гришей, так зовут сына, рассматривали вариант окончательного переезда и собирались даже продать небольшой частный домик Артура Михайловича. По профессии он был механиком, но за всю жизнь успел потрудиться на многих работах, никак не связанных со специальностью. На первый взгляд внешность пожилого мужчина производила такое впечатление, будто он работает в театре и ставит хорошие качественные спектакли по классической русской драме. Однако речь его была проста, повадки во многом казались даже деревенскими, и общий язык нашелся довольно просто. Артур Михайлович понятия не имел, от кого мог заразиться. Он временами гулял по парку и выходил в магазин, и это весь его моцион и все его контакты с людьми.

Егор сумел рассказать о себе и своей семье не так много, как и любой мальчишка на его месте. Известно стало, что он единственный ребенок в семье. Родителей зовут Лида и Алексей. Мама работает «в офисе какой-то фирмы», папа – «рисует дома и мосты». Во время летних каникул Егор часто гулял с друзьями, купался на речке, ловил ящериц и цикад, в общем, занимался самыми обычными мальчишескими делами с компанией таких же, как он. На вопрос Марины о том, от кого бы он мог заразиться, Егор увлеченно поведал, что родители его друга Васи на неделю уезжали «смотреть на пирамиды», о чем Вася, оставленный на попечение бабушки, хвастался на каждом шагу. Вернувшись, родители сильно кашляли, но решили, что переохладились в отеле под кондиционером. Пятен на шее они не заметили, наверное, из-за темного загара, догадалась Спицына, слушая мальчика. Взрослые ничего опасного не заподозрили, и, хотя их состояние ухудшалось, в больницу не обратились. Вскоре закашлял и сам Вася. Вечером и днем следующего дня он еще гулял с компанией, затем не появлялся на улице. «Слег с гриппом», – говорили все уверенно. Родители Егора всю эту историю знали и проявили куда большую бдительность. Едва их чадо проявило признаки болезни, тут же отвели в больницу, где его и перехватили, заподозрив самое худшее. Анализ крови подтвердил опасения. Родителей отослали, мальчишку усыпили и отправили сюда.

– Родители того паренька, Васи… – добавила Марина, – я думаю, они уже мертвы. И мальчик тоже.

Горбовский лишь покачал головой, по обыкновению поджав губы. «Тихо скончались у себя дома, внезапно задохнувшись при очередном приступе кашля. По очереди. И никто, естественно, за такой короткий срок их не навестил. Надо будет узнать адрес и отослать туда людей, пусть устранят тела…»

– Мы становимся слишком близкими свидетелями трагедии, которая только набирает обороты, – произнес Горбовский не своим голосом. – Ужасно, что так получается. Но иного нам не дано. Я пережил такое однажды, я знаю, что это такое, хоть тогда и не был вирусологом. На наших глазах, Марина, с нашего бессильного согласия будут умирать крепкие дружные семьи, дети, молодые, влюбленные, у которых впереди могла бы быть долгая и счастливая жизнь. Трагедия носит массовый характер. Скоро она станет всеобщей. А мы стоим у ее истока. Прежде чем будет изобретена вакцина, умрут еще тысячи, я уверен. Нам нельзя давать слабину. Мы – вирусологи. Кто, если не мы? Некогда сожалеть и оплакивать. Надо спасать жизни.

Эти слова были призывом к делу, приказом не тратить времени на лишние эмоции, что бы там ни произошло, а заниматься делом, которым они обязаны заниматься, со всем усердием. Эти слова глубоко запали Марине в душу, врезались в память почти дословно.

– Мы справимся с этим, – убежденно заявила девушка, но голос ее, звучащий с нажимом, говорил о том, что она сама лишь пытается поверить в сказанное.

Глава 25. Скандал

Спустя полтора часа все необходимое было сделано. Зараженных снабдили едой и питьем, а из их организма взяли необходимые для анализа жидкости. С течением времени инфицированные ощущали нарастающий дискомфорт в грудной клетке, граничащий с болью. Сухой раздирающий кашель стал частым гостем. Горбовский знал, что в легких нет нервных окончаний, но не хотел делать никаких выводов, пока не увидит кровь в микроскоп.

Больных не оставляли одних – с ними постоянно кто-нибудь был, беседовал, успокаивал, приносил и уносил что-нибудь. Сидели в камере посменно. После того, как Горбовский взял у всех троих биообразцы, часть ученых отправилась вместе с ним в НИИ, так как подземная лаборатория не обладала современным оборудованием. Марина отправилась вместе с ними.

Всем не терпелось посмотреть в микроскоп и лично встретиться с М-17, посмотреть своими глазами, что он из себя представляет. Увидеть поведение вирионов вируса в биообразцах для вирусолога было все равно, что посмотреть в глаза противнику, с которым предстоит тяжелая и несправедливая схватка, победитель которой неизвестен. «Посмотреть в глаза вирусу», так это и называлось среди них. Подсознательно каждый из них персонифицировал инфекцию, наделял человеческими качествами, словно так с ней было проще бороться.

Комбинезоны биозащиты больше никто не снимал, даже поднявшись в НИИ. Не потому что боялись заразы за пределами бункера, а потому что слишком часто приходилось теперь там бывать, а тратить время на то, чтобы каждый раз снимать и надевать КСБЗ-7 было непозволительной роскошью. Поэтому ученые просто снимали шлемы, что было гораздо быстрее и легче.

– Главное, не забыть надеть его обратно, когда спустишься в бункер к зараженным, – пошутил Гордеев, но его юмор не оценили, представив последствия такой халатности.

Шестеро человек собрались у электронного микроскопа в секции вирусологии – Горбовский, Спицына, Пшежень, Гордеев, Логовенко и Крамарь. Капля крови на стеклянную пластину – все взволнованно следили за каждым движением Льва – поместить пластину под трубу, настроить микроскоп… Горбовский приник к окулярам, а коллеги пристально наблюдали за его мимикой и шумно дышали, ожидая чего-то, выходящего из ряда вон.

Прошло секунды три, Лев оторвался от микроскопа, четко произнес «нет», окинул всех непонимающим взглядом и возобновил наблюдение, подкручивая дуги микроскопа. В полной тишине было слышно, как ускорилось его дыхание. Все это выглядело так, будто, взглянув вирусу «в глаза», Лев испугался и не поверил увиденному. Следующее сказанное им слово было нецензурным. Затем он просто отошел от окуляра с ошалевшим лицом и молча предложил свое место Юрку Андреевичу, качнув головой.

– С ума сойти, – выдавил из себя Лев и провел обеими руками по коротким волосам, затем – по лицу, чтобы снять сковавшее его напряжение.

– Иисусе, – произнес Пшежень внезапно охрипшим голосом. – Ну и мерзавец.

– Теперь Вы понимаете, Юрек Андреевич, почему люди умирают за два-три дня, почему он так живуч и никакие карантины ему не страшны?

Пшежень ничего не ответил и уступил свое место Гордееву, сгоравшему от нетерпения настолько, что норовил обуглиться и почернеть.

– Ну ни хрена себе… Чья это кровь?

– Мальчика. Но мы посмотрим все образцы. Отчет, который я читал, был скомпилирован из исследований нескольких африканских ученых. Каждый из них выдвигал личное утверждение о форме вириона: икосаэдрический, спиральный, комплексный. Подозреваю, что все они правы.

– Но как?! Это невозможно! – воскликнул Гордеев, оторвавшись от наблюдения.

– У меня есть гипотеза. Он может мутировать, подстраиваясь под индивидуальные особенности организма, под климат, под что угодно, лишь бы выжить.

– Вымирание ему точно не грозит, – заметил Гордеев, уступая место Спицыной.

– Вот именно! Именно, черт возьми! – кричал Лев, размахивая руками. – Такое чувство, что ради его непобедимости кто-то очень сильно постарался. Во-первых, размер вириона. Вы видели сами – он огромен! Таких не бывает! Это просто невозможно! Во-вторых, структура. Она не похожа ни на одну из существующих структур вируса. Два капсида, три липидных оболочки! Этот вирус сводит меня с ума! Третье – скорость его распространения и скорость заражения. Как быстро вирионы уничтожают клетки организма, я увидел только что. Два дня – и человека нет! Сколько успеет скончаться, пока мы сделаем вакцину?! И сделаем ли?! И конечно, как вишенка на торте, разная форма вириона. Как? Почему? Или зачем? Как дополнение к неистребимости? Как план Б, запасной вариант, на всякий случай, чтобы уж наверняка? Мутация формы, да где это видано? Если бы природа могла сотворить такое, человечество давно бы вымерло! Нет, это люди, люди, говорю я вам, только люди могли создать это чудовище! И сдается мне, очень много сил было приложено, чтобы эту дрянь невозможно было уничтожить!

Прокричавшись, Горбовский на пару минут отвернулся ото всех, чтобы успокоиться и привести в порядок лицо, на котором разбушевался эмоциональный шторм. Глаз у него дергался. Коллеги сделали вид, что не замечают его слабости, и продолжали по очереди наблюдать за тем, как безуспешно иммунитет организма противостоит частицам вируса, с бешеной скоростью подчиняющего себе здоровые клетки. Никогда еще Спицына не видела столь крупных вирионов, хотя ее опыт в этом деле нельзя было назвать большим. На даже ей, студентке, было совершенно ясно – то, что творится в капле крови на стеклянной пластине, нарушает почти все существующие аксиомы вирусологии.

– Проблема с классификацией этого штамма – меньшая из наших проблем, – сухо заключила Марина, уступая место у микроскопа Логовенко.

– О том, что вирус синтезирован, тоже пока не время говорить, – добавил Пшежень. – Есть вещи куда более насущные. Ответственные за это будут наказаны, если выживут. А сейчас я хотел бы увидеть остальные образцы.

– Понятно, что М-17 искусственного происхождения, – сказал Гордеев, пока Лев проводил приготовления. – Но кто? И зачем? Биологическое оружие? Чтобы истребить население всей планеты?

– Как это обычно бывает, люди заигрались, возомнив себя всемогущими. Власть затмевает разум. Все может быть очень банально – вирус вышел из-под контроля и мутировал. На этом сюжете основана, наверное, тысяча фильмов и книг.

– Люди так часто забывают о последствиях своего всемогущества… Оно ведь имеет свои побочные эффекты.

– Пустые разговоры. Люди неисправимы. Ничего не изменится до тех самых пор, пока не станет самих людей как вида.

– Нда. До тех самых пор спасать человечество будем мы.

Ученые проверили образцы крови Петраковой и Старикова. Как и предполагал Горбовский, форма вириона отличалась от той, что они увидели в крови Егора. Сразу поступили предположения о возрастной и гендерной зависимости, но делать выводы было рано и пока ни к чему. Да и преимуществ это не давало, только побуждало к новым вопросам.

Дальнейшие исследования легочной жидкости и лимфы не дали ничего определенного, кроме того, что уже и так было понятно – вирус невероятно силен. С каждой минутой Горбовский все больше сомневался в том, что его вообще возможно будет победить. Изобретение вакцины встало под большой вопрос. Это укрепило его уверенность поговорить с Мариной снова и в этот раз добиться своего.

– Он даже хуже, чем ВИЧ, – неожиданно проронил Крамарь, когда они рассматривали лимфу. – Тот хотя бы реально вылечить. Ни один вирус не убивает так быстро.

– О чем ты говоришь. ВИЧ прогрессирует крайне медленно. А это, это я даже не знаю, с чем сравнить, – загорячился Гордеев в своей манере.

– Вирион вируса иммунодефицита человека сферичен, к тому же он где-то в шестьдесят раз меньше диаметра эритроцита. Во сколько раз, как полагаете, вирион М-17 меньше эритроцита?

– Раз в пять, не более, – угрюмо ответил Логовенко. – Непостижимо уму.

В подобных разговорах незаметно для всех утекло много времени. Ученые постоянно сравнивали М-17 с известными ныне вирусами, но это не давало ничего, кроме горячих споров. Так прошло еще несколько часов исследований. Из бункера вернулся Гаев – кто-то из ученых сменил его, оставшись с инфицированными. Гаева сразу же посвятили во все подробности, заново пересказав то, что было оговорено уже, наверное, несколько десятков раз. Сведений и открытий было слишком много, и казалось, если повторять их снова и снова, это поможет систематизировать информацию в нужной структуре.

Новоприбывший вирусолог сначала многому не верил, но его подвели к микроскопу и заставили посмотреть в него. Ученым доставило несказанное удовольствие наблюдать за выражением его лица.

– Я должен сходить к Анатолию и рассказать о результатах первичных наблюдений, – заявил Горбовский. – Он наш посредник, а правительство должно как можно скорее узнать, насколько опасна ситуация. Все гораздо хуже, чем мы думали. Нужно поделиться с ним размышлениями относительно происхождения М-17, да и кроме этого есть еще многое, что нужно обсудить с ним.

– К Анатолию? – переспросил Пшежень, приспустив очки на носу и приподняв седую кустистую бровь. Его взгляд был крайне красноречив.

Остальные озадаченно воззрились на Льва.

– К Анатолию, – повторил он. – Мы выяснили, что немного ошибались по поводу друг друга.

– Да-да, у него прямо на лице написано, как он ошибался. Я сам видел, – поспешил внести свою лепту Гордеев. Это вызвало улыбки.

– Пришлось объединиться перед лицом общего врага. После того, как схожу к нему, я намерен собрать экстренное совещание. НИИ должен знать, с чем мы имеем дело, и как можно скорее приступить к разработке вакцины.

– Мы с Мариной всех оповестим, – сказал Гордеев и посмотрел на девушку. Та согласно кивнула.

– Через полчаса в зале на первом этаже, – бросил Горбовский и ушел.

То, что Лев увидел в микроскоп, мягко говоря, не понравилось ему. «Взглянув вирусу в глаза», он испугался и разозлился. Очень, очень дурное предчувствие поселилось в нем, его колючее присутствие ощущалось при каждом вздохе и тревожило сердце. Лев Семенович очень боялся за Марину. С его молчаливого согласия она находится здесь, но знал ли он, что М-17 окажется столь непонятен и опасен? Может, и предполагал, но старался об этом не думать. Сейчас же уже не представлялось возможным не думать о том, что он увидел своими глазами, наблюдая биообразцы инфицированных. Он чертовски мало знал об этом проклятом вирусе, а это значит, что и весь НИИ чертовски мало о нем знал.

Возможно ли бороться с неизвестным, действуя почти вслепую? И удастся ли им изучить М-17 настолько, чтобы хотя бы попытаться разработать антивирус? Что-то подсказывало Льву самый плохой исход событий. Люди, которые создали его, знают о нем куда больше, знают его слабые места, не могли же они создавать оружие такой мощи и не подстраховаться хоть немного на тот случай, если оружие выйдет из-под контроля? Не настолько же они глупы. Но, с другой стороны, даже если эти люди обладали нужными сведениями, их самих уже давно не стало. Они были первыми жертвами вируса, и информация канула в небытие вместе с ними. Это означало, что придется заново ее открывать, без подсказок. Не у кого попросить помощи, можно рассчитывать только на свои силы. Но хватит ли этих сил? Рассуждая здраво, Лев мог сказать себе, что в победе нет совсем никакой уверенности. Этот вирус был страшным убийцей, с которым еще никогда не сталкивалось человечество. Подобия ему ранее не существовало. И не существовало средства против него. Словно бы мир вернулся в Средние века, во времена бубонной чумы. Те же беспомощность и отсутствие средств лечения.

Лев не мог представить себе, как можно бороться с вирусом, который постоянно мутирует. Это то же самое, что сражаться с врагом, который видит будущее. Вирусолог всерьез сомневался, что из этого что-то получится. Поистине, вирусы – высшая форма жизни, процветающая и неистребимая. Однако перед учеными было не порождение природы, а нечто искусственное. Все, что делает человек, обладает своим изъяном. Значит, и у М-17, по идее, должна быть «ахиллесова пята».

Всеми своими размышлениями, но в сжатой форме, Горбовский поделился с Кравецом. Это был тяжелый разговор для обоих. Анатолий Петрович внимательно выслушал Льва и согласился, что правительство обязано это знать. Ничего обнадеживающего Лев Семенович не мог сообщить. Ситуация была крайне плоха, и он лишь добивался, чтобы все, включая людей, сидящих выше, понимали это так же, как и он, чтобы они ощутили опасность своей кожей и не сидели, сложа руки.

«Безопасность страны находится под угрозой, – сказал Лев. – Я даже не знаю, с чем это сравнить. Но необходимо начать действовать еще до того, как мы сможем оценить всю степень опасности. Иначе будет просто поздно. Вы должны понимать, что за месяц население России может сократиться втрое». Эти слова очень сильно подействовали на Кравеца, буквально вогнали его в транс. Разговор вышел длиннее, чем планировалось.

– Как ты полагаешь, сколько процентов можно ставить на то, что вакцина будет разработана? – спросил он Льва, когда полностью осознал тяжесть происходящего. В этом вопросе не было особой надежды. Но ему надо было хоть чем-то утешить правительство, дать ему хоть какую-то зацепку.

– Не более десяти, – ответил Лев Семенович, подумав.

– Очень плохо, – сказал Кравец. У него кольнуло в сердце.

– Очень, – подтвердил Лев.

Они помолчали, двое мужчин, лодки которых стремительно несутся к обрыву бурным потоком горной реки, и нет никакого варианта спастись, остановить поток, а вероятность того, что некто прямо сейчас прилетит на вертолете и подхватит их, падающих в бездну, не более десяти процентов.

– Я хочу сократить штат сотрудников НИИ на период разработки вакцины, – заявил Горбовский. – Я уверен, что это повысит эффективность работы и понизит риск заражения для многих, чья помощь, грубо говоря, не понадобится нам. – Кравец слушал его внимательно. – Я хочу, чтобы в НИИ осталось не больше пятидесяти человек.

– Ты уверен в своем решении?

– Доверься мне. Я знаю, что делаю. Чем меньше будет людей, тем слаженней и быстрее они будут работать. А в нашей ситуации скорость – самое главное. Либо мы обгоним его, либо умрем.

– Ты что-то говорил о зависимости скорости распространения от климата?

– Да, есть шанс, что вирус замедлится, достигнув средней полосы, а до севера не доберется, т.к. может погибнуть в холоде. Но я уже ни в чем не уверен: он мутирует, приспосабливается, адаптируется. Кто знает, что он выдаст нам через неделю? Может быть, начнет действовать подобно паразитам и управлять людьми? Или, может, заставит мертвых восстать, как в фильмах? Или воплотится в нечто материальное и зайдет к нам в НИИ на чашку кофе? Я не могу дать гарантий, что этого не произойдет.

Кравец невольно улыбнулся такой тираде.

– Все не так паршиво, если ты сохраняешь чувство юмора, – заметил он.

– Наоборот. Чувство юмора у меня прорезается, только когда все очень и очень плохо. Защитная реакция психики. В обыденной жизни я далеко не шутник.

– Да. Это я понял, – сказал Кравец, и в этот раз улыбнулись они оба. – Значит, на север, – добавил он как будто сам себе.

– На север, – подтвердил Лев, понимая, что речь идет о глобальной эвакуации населения.

Этот план предстоит только обсудить с правительством, но на это не было времени. Пока будет получено разрешение, просчитаны затраты и многое другое, эвакуация потеряет всякий смысл, потому что инфекция успеет добраться туда, куда ей вовсе не следует добираться. Но убеждать и уговаривать начальство – это уже забота Кравеца. Вся эта волокита на его плечах, а Льву хватает и своей.

Они еще поговорили о планах по разработке антивируса, о проблемах обеспечения НИИ всем необходимых, о новой партии КСБЗ-7, о провианте для ученых, которым придется отныне жить здесь, о списке ученых на сокращение штата, о состоянии инфицированных, о будущем совещании, которое созвал Горбовский, и о том, что он хочет на нем сообщить. Оба знали, что разговор затянулся, а Льва уже ждут люди. Напоследок Кравец сказал:

– Я слышал о тебе многое до личного знакомства. Читал о твоих достижениях в вирусологии. О многих годах упорного труда и о том, чем это упорство вознаграждалось. Вакцины, которые ты открыл за все это время, были очень важны. Думаю, с таким сотрудником, как ты, наши шансы победить выше, чем жалкие десять процентов. Проще говоря, я хочу сказать, ты и твоя команда – наша единственная надежда.

Горбовский подумал о том, что лучше переоценить врага, чем недооценить его, но вслух ничего не сказал, немного удивленный такими воодушевляющими словами от человека, которому утром врезал по лицу. Лев только кивнул и вышел из кабинета. Жизнь – такая удивительная вещь!

Когда Лев Семенович ушел к Кравецу, Марина и Гордеев пошли в соседние секции, оповещать коллег, как и было оговорено. К ним, не раздумывая, присоединился Гаев. Марина вспомнила, как в самом начале, когда только попала в НИИ, ей сразу бросилось в глаза сходство этих двух мужчин, которые всегда были не разлей вода. Взглянув на их внешность, манеры, привычки и поведение, она тогда сразу подумала, что Александр Данилович и Вячеслав Кириллович – это орел и решка одной монетки. Все время они спорили друг с другом, но в этих спорах явственно проявлялось раздвоение личности одного и того же человека. Они не могли друг без друга, и это было такой естественной вещью, что Гаев сейчас присоединился к ним. Иначе и быть не могло.

Мельком Спицына поглядывала на вирусологов, пока они ходили по этажам НИИ. Один был чуть выше, другой – чуть ниже. Один – яркий блондин, другой – пепельно-русый. У одного – привлекательные и благородные черты лица, у другого – обыкновенные, непримечательные. У одного во взгляде плясали огоньки, другой смотрел почти спокойно. Да, Гаев всегда был словно тенью, отброшенной ярким силуэтом Гордеева. Во многом он был его противоположностью, что и было причиной их взаимодополняемости. Происходящие события лишь обострили различия этих двух характеров. Порой бесовское неспокойствие, гиперактивность Гордеева и умеренный нрав, хладнокровие и рассудительность Гаева. Полные пафоса и нервозности речи Гордеева и молчаливость Гаева, который впитывал информацию, как губка, много слушая и мало говоря. «Стрессовые ситуации обнажают сущность человека, – думала Марина. – Интересно, как со стороны выгляжу я сама?»

– Что ты на нас все поглядываешь, Марина Леонидовна? – лукаво спросил Гордеев, не выдержав очередного быстрого взгляда девушки в свою сторону.

– Хочет запомнить нас молодыми на тот случай, если заразимся, – спокойно сказал Гаев.

– Глупости, – поморщилась Марина. – Отчего мне вдруг нельзя на вас посмотреть?

– Любуйся ради бога, – усмехнулся Александр Данилович. – Когда еще за нами, Слава, будут молодые симпатичные девчата наблюдать?

– Это точно.

– Женатые мужчины! – укоризненно сказала Спицына, но не сдержала улыбки. Вирусологи тоже улыбались, глядя на нее. – Стыдно.

У девушки даже поднялось настроение. Пусть Гаев и был всего лишь тенью яркой фигуры Гордеева, но он был ничуть не хуже него. И Марина никогда бы не смогла ответить на вопрос, кто из этих двоих ей более симпатичен, потому что обоих она полюбила по-своему. Внезапно она растрогалась и не смогла сдержать эмоций.

– Я счастлива, что мне довелось работать бок о бок с такими прекрасными людьми, как вы, – сказала она дрожащим голосом, и глаза ее неожиданно наполнились влагой. Но девушка сумела скрыть слезы от коллег, подавив внезапный скачок настроения широкой улыбкой.

– Мы тоже рады знакомству с тобой… – начал Гордеев.

– …но не говори это так, будто мы все умрем сегодня вечером, – закончил Гаев, предугадав, как всегда, ход мысли своего товарища.

Они оповестили всех, и народ начал стекаться на первый этаж. Но прошло уже около сорока минут, а Горбовского не было. Сотрудники терпеливо ждали, зная, что если Лев задержался, значит, там что-то серьезное. Вскоре он действительно явился, уже более спокойный, чем был, когда уходил к Кравецу. Марина прочла в его глазах, что все пока что идет не так плохо, там была уверенность и небольшая, но все же надежда на то, что получится выйти сухими из воды, если все сделать правильно. Лев первым делом подошел к Марине, прижал к себе на мгновение, будто не видел уже очень давно, сказал пару слов на ухо, от которых девушка смутилась, и лишь после пошел выступать перед толпой.

Совещание длилось чуть менее двух часов, и ничего нового на нем сказано не было. Тех, кто не верил в данные о вирусе, приглашали после совещания пройти в секцию вирусологии и лично взглянуть в микроскоп. Не верящих на слово оказалось много. Новость о сокращении штата вызвала лишь недоумение и пару неодобрительных возгласов. В глубине души все знали, что Горбовскому виднее, как поступать. С его мнением не привыкли спорить.

– Мы должны помнить, – с нажимом оканчивал Лев свою речь, – что вирус не стоит на месте и не ждет нас. Он не думает, что надо повременить, пока мы тут тянем резину. Он уже на территории юга России, товарищи, и с каждым днем он все ближе к нам. Каждый должен морально приготовиться ко множеству жертв. Нам предстоят очень тяжелые времена. Но мы не должны винить себя в чем-то. Наоборот. Мы – те, кто может остановить смерть. Только ради этого мы и должны сейчас работать. Быстро и слаженно. Никакой паники. Начинаем сегодня же.

Ближе к вечеру Марина и Лев еще раз навестили зараженных и вернулись в свою секцию. Горбовский увел девушку на склад, чтобы поговорить с глазу на глаз. В лаборатории оставались Пшежень, Гордеев и Логовенко. Гаев пропадал где-то в соседней секции. Зная, что Лев хочет обсудить с ней что-то серьезное, Спицына все равно не смогла удержаться, и как только они очутились наедине, обняла Горбовского за шею обеими руками и поцеловала. Лев хотел начать говорить, но не мог оторваться от занятия, о котором мечтал весь этот чертовски длинный и сумасшедший день, начавшийся словно неделю назад. Он обожал Марину такой – когда она без слов кидалась на него, как голодная, и лишь улыбалась, если он пытался ее остановить. Сейчас Горбовскому очень захотелось оказаться с ней дома, в большой постели, и чтобы всего этого кошмара не происходило. Тогда бы он ее ни за что не стал останавливать, даже наоборот.

– Что это с тобой? – выдохнул Лев после очередного страстного поцелуя, но Марина лишь улыбалась по-хитрому, как умеют лишь немногие женщины, и эта улыбка возбуждала.

Ему вдруг пришло в голову, что она, скорее всего, конечно же, она уже догадалась, о чем он хочет с ней поговорить, и таким образом пытается его задобрить, отложить разговор на потом, сбить его с уверенного настроя.

– Мариночка, остановись, – попросил он. – Я всегда только за, но позвал тебя сюда не за этим.

Он таял от ее взгляда, но решил быть жестче. Она смотрела так обиженно и умоляюще, что он…

– Марина. Ты должна уехать. И как можно скорее.

– Что? Что ты говоришь? Зачем ты это говоришь снова?! – вспылила она, оскорбленная в своих наилучших намерениях.

– Марина! Через неделю, может, даже раньше, вирус будет в городе. Мы не успеем изобрести вакцину, понимаешь? Это из разряда фантастики! Я вообще не уверен, что мы ее откроем!

– А ты, конечно, останешься здесь и героически погибнешь?! – почти кричала она.

– Какая разница? Главное, чтобы ты была подальше отсюда! Марина, я настаиваю, ты ДОЛЖНА уехать к своей тете на север. Пока не начались массовые эвакуации, пока транспортные сети функционируют без перебоев. Я дам тебе деньги, я куплю билет на самолет, только скорее, прошу, скорее уезжай отсюда.

– Лев, но я хочу быть здесь, я хочу быть с тобой, я хочу помогать!! – Марина все больше повышала голос. – Я не должна уезжать, я должна участвовать в этом!

– Нет, не должна. И сейчас твои амбиции не играют никакой роли. Твоя жизнь важнее, чем карьерный рост.

– Что ты сказал? – Спицына опешила. Ей показалось, что она ослышалась, но Лев смотрел на нее угрюмо. – Амбиции? Карьерный рост?! По-твоему, я хочу прославиться и зарекомендовать себя, и поэтому так стремлюсь остаться здесь?!

– Марина, ты слишком утрируешь. Я забочусь, в первую очередь, о тебе. Ты хочешь помочь, это ясно, но и ты пойми – ты не профессионал, твоя помощь здесь будет второстепенна, ты подвергаешь себя огромному риску, ставишь под угрозу жизнь, когда в этом нет особой надобности!

– Значит, ты во мне не нуждаешься?.. – Марина вспомнила многочисленные ссоры с отцом, и у нее задрожал каждый нерв на лице. – И никто в НИИ не испытывает во мне надобности?

– Мариночка, это не так… Ты все неправильно толкуешь. Почему ты не обращаешь внимания на самое главное – я стремлюсь уберечь тебя!

Они сами не заметили, как перешли на крик. И их не заботило, что ученые в лаборатории смущенно переглядываются, слыша возгласы, доносящиеся из подсобки.

– Может, потому что ты обвиняешь меня в тщеславии и бесполезности? Может, поэтому, Лев, я не обращаю внимания на остальное?! Как ты можешь такое говорить!

– Ты надумываешь, Марина. Я просто стараюсь привести разумные аргументы. Не понимаю твоей обиды, что я сказал?

– Знаешь, может, ты во мне и не нуждаешься, правда, мне интересно, в какой миг это произошло, потому что я считала, что ты меня любишь, но я, я, все еще в тебе нуждаюсь, именно поэтому никуда не уеду. А если и уеду, то только с тобой.

– Я люблю тебя, Марина, и люблю больше своей жизни, именно поэтому отсылаю тебя подальше об опасности. Ты нужна мне, но не здесь, и нужна мне живой, понимаешь? Здоровой и невредимой. Ты же понимаешь, я не могу уехать отсюда в самый разгар беды.

– А я, по-твоему, могу! Черт с ним, с НИИ, но бросить тебя! Знать, что вирус скоро будет здесь, и спокойно уехать, оставив здесь самое дорогое в моей жизни?!

Лев хотел что-то сказать, но не мог. Точно так же, как он от любви к ней хочет, чтобы она уехала, она, от такой же сильной любви к нему, уезжать не хочет. Но она должна уехать. Он не может ее потерять. Он не может потерять и ее тоже. Черт его возьми, но только не в этот раз! Не снова!

– Марин, ведь и ты самое дорогое в моей жизни. А я лучше всех знаю, каково терять самое дорогое. И я не вынесу еще одного раза. Пожалуйста, уезжай, если любишь меня. Умоляю. Я не хочу тебя терять. Я не могу потерять еще и тебя!

Спицына молча смотрела ему в лицо. Ей хотелось разрыдаться, но она держалась изо всех сил. Затем она сделала несколько шагов и оказалась у двери.

– Я люблю тебя. Именно поэтому я никуда не уеду, – выпалила она с необъяснимой злостью и сразу же вышла из кабинета.

Она достаточно хорошо знала Льва, чтобы понять – он не пойдет за ней. По крайней мере, сейчас. Скорее он напоит ее снотворным и прикажет кому-нибудь вывезти ее отсюда. Хотя нет. Вряд ли он так поступит. Это только в припадках гнева могут казаться вероятными такие нелепости. А Марина испытывала гнев. Почему он гонит ее? Словно нет костюмов биозащиты, словно нет бункера и всего прочего? Молнией она пронеслась мимо Гордеева, Пшежня и Логовенко, даже не заметив их. Ноги несли ее подальше отсюда. Ей надо было успокоиться наедине с собой.

Убедившись в том, что ее никто не преследует, Спицына замедлила шаг и направилась в сторону лифта, ведущего в бункер. Ей хотелось вновь повидаться с Егором, узнать его самочувствие, которое, она знала, ухудшается с каждым часом. Сказал ли кто-нибудь взрослым инфицированным, что их ожидает на самом деле? Как она будет смотреть им в глаза?.. Марине стало очень жалко этих людей. Гораздо жальче, чем саму себя всего пару секунд назад. Слезы на глазах мгновенно высохли. Как смеет она плакать, когда там, внизу, сидят люди, участь которых предрешена, люди, которые даже не догадываются, что умрут в ближайшее время, и ничто и никто не в силах им помочь?..

Спицына взяла себя в руки. Неожиданно она услышала где-то впереди себя знакомый голос и замерла. Кто-то возвращается из Пятой Лаборатории? Девушка прислушалась – голос шел сразу из-за поворота, и она подошла поближе, стараясь быть бесшумной.

– Да-да, это я тоже узнал, – отчетливо разобрала она. – Не беспокойтесь. Как только что-то новое станет известно, я тут же сообщу, – пауза. – Нет, Горбовский считает, что его синтезировали. Он склонен к скачкообразным мутациям, а потому очень силен. Да, в основном меняет форму. И очень крупные размеры. Нам доставили первых зараженных, ребенок, девушка и мужчина. Скорее всего, скончаются на днях, – у Марины похолодело в груди, потому что она, наконец, узнала этот голос, она поняла, кто это говорит и с кем именно он говорит. – Горбовский взял у них кровь, жидкость из легких и лимфу. Да, у каждого. Ну, пока ничего особенного. Первичные наблюдения только посеяли хаос. Как только появятся цифровые данные, я постараюсь переслать вам. Хотя это будет сложновато сейчас, потому что все постоянно будут находиться в НИИ… Нет-нет, я вовсе не набиваю себе цену…

Больше Марина не могла слушать это. Она ВСЕ поняла, и ей стало дурно. Какой же долгий и сумасшедший выдался день. Но это, это было уже перебором. Секунды две она стояла, расширив глаза и глядя в стену перед собой. Ее лицо окаменело. Затем развернулась и со всех ног бросилась обратно, уже не заботясь о том, что ее могут услышать. Теперь уже не нужно было об этом заботиться. Она знала слишком много, чтобы соблюдать осторожность.

Запыхавшаяся, напрочь позабывшая о только что произошедшей ссоре (следовало бы даже назвать это скандалом), Спицына прибежала в лабораторию вирусологии, распахнула дверь – Горбовский уже присоединился к коллегам. Все подняли на нее глаза, и видимо, вид у нее был такой, что Пшежень взволнованно спросил:

– Мариночка, что с тобой?..

– Лев, иди сюда. Иди сюда, Лев, скорее, – заикаясь, произнесла она.

Горбовский отложил все в сторону и быстро подошел к ней. Они вышли за дверь.

– Что произошло? – он все еще выглядел угрюмо, но уже и обеспокоенно.

– Гаев. Там… Гаев… Он… Он… Гаев… – повторяла она, не в силах сформулировать свою мысль, и закрыла лицо руками, сама не веря в то, что узнала.

– Что со Славой?! Что – Гаев? – перепугался Лев, заподозрив, что товарищ мог каким-то образом заразиться.

Марина заплакала, отрицательно качая головой. Лицо ее до неузнаваемости исказилось. Ей было очень больно говорить то, что нужно было сказать.

– Крот.

Глава 26. Разоблачение

Лев молча смотрел, как Марина пытается справиться с эмоциями. Он видел, как нелегко ей это давалось. Он также знал, что Марина редко когда теряет самообладание. До конца не понимая происходящего, Лев понял, что дело тут серьезное.

– Что? – переспросил Горбовский, понимая, как глупо он выглядит. Это было самым ненужным из всего, что можно было спросить.

– Лев, я слышала! Я только что всё слышала… Ты понимаешь меня? – Спицына схватила его за плечи и потрясла. – Это Гаев. Тот человек, который все это время сливал информацию Москве. Это Гаев. Я слышала, слышала! Я узнала его голос! – она говорила быстро и сбивчиво, и до Льва всё никак не мог дойти смысл услышанного. Как будто набор звуков, не имеющий смысловой нагрузки.

– Не понимаю, – признался он, хотя постепенно начинал понимать. Но он хотел, чтобы Марина помогла ему в этом, дав больше информации.

– Ох, Лев… – всхлипнула девушка. – Я сама не верю в это… послушай. Мы поругались, так? Я хотела уйти в Пятую Лабораторию, побыть с Егором и немного остыть. Но по пути я услышала голос и остановилась. Я прислушалась. Кто-то говорил по телефону. Я не видела, кто там. Этот человек подробно рассказывал кому-то всё, что мы знаем и предполагаем о вирусе. И о зараженных тоже. Он сливал всю возможную информацию о делах в НИИ, до последней капли. Узнав голос, я не выдержала и пулей помчалась сюда.

– Кто это был? – спросил Горбовский, уже зная ответ.

Лицо у Марины задрожало, еще чуть-чуть, и девушка заплачет. Беспомощным взглядом она смотрела на Льва, сжав губы. Этот взгляд умолял избавить ее от необходимости произносить имя предателя.

– Это был… Слава?.. – отрешенным голосом спросил Лев Семенович, и Спицына быстро кивнула несколько раз.

Наконец, до него дошел весь смысл происходящего. Но реальность на миг потеряла свою правдоподобность, ее границы смылись, и Лев попытался в последний раз ухватиться за них, вернуть все в прежнее положение.

– Ты абсолютно уверена, что не ошиблась?

– Абсолютно, Лев. Я готова дать руку на отсечение. Это был голос ГАЕВА. И именно он отсутствовал в лаборатории уже некоторое время.

– Марина, но этого не может быть, – прозвучала заученная фраза.

– Лев, я… Ты не веришь мне? – обвиняюще спросила Спицына. – Ты должен мне верить, Лев!

Но две противоречащие реальности не могли сразу уместиться в сознании Льва. Нет-нет, здесь есть место только для одной. И нужно было сделать тяжелый выбор.

– Я тебе верю, – сказал он. – Но пойми меня. Мне трудно поверить в то, что ты говоришь. Знаю, что сказал противоречивую вещь. Но пойми меня.

– Лев, мне тоже трудно, неужели ты не видишь? – в слезах спросила Марина. – Но это правда.

– Ладно. Сейчас возьми себя в руки. Идем внутрь. Пока он не вернулся, поговорим с нашими.

– Дай мне минуту, – попросила девушка, растирая слезы под глазами.

В этот миг Лев подумал, что в последнее время она ведет себя излишне эмоционально. Да, женщинам это свойственно. Да, сейчас сложный период, и сильный стресс мог повлиять на ее психическое состояние. Но ведь Марина не из таких девушек. Спицына – кремень, как и он сам. В свое время Льва поразила ее поистине мужская стойкость. А теперь она вела себя странно. Сколько раз за сегодняшний день он видел ее слезы? Здесь что-то не так. Что-то, чего они еще не знают, ускользает от них обоих на фоне всего происходящего.

Однако не прошло и минуты, как девушка взяла себя в руки. Горбовский отправил Логовенко в бункер со «срочным» поручением. Они остались вчетвером – вирусологи. Марина и Лев внешне были спокойны, и никто не заподозрил, что сейчас прозвучат не самые приятные новости.

– Я хочу, чтобы все вы собрались здесь, – произнес Лев, усаживаясь за журнальный столик на диванчик в комнате отдыха. Он старался, чтобы голос не выдал его.

– Что-то случилось, Лев Семенович? – с намеком на беспокойство спросил Пшежень, уловивший в голосе Льва такие знакомые нотки. Они появлялись каждый раз, когда что-то шло не так.

Лев ответил не прежде, чем все расселись вокруг него.

– Случилось.

Напару с Мариной они обстоятельно и без лишних эмоций рассказали всё Гордееву и Юрку Андреевичу. Случилось то, чего они и ожидали.

– Если это только не дурной розыгрыш, то вы наверняка ошибаетесь, – уверенно заявил Гордеев. Никто и не ожидал, что он поверит, ведь Гаев был ему словно брат-близнец.

– Лёва, это действительно так? – ошеломленно спросил Юрек Андреевич.

– Да.

– Но этого не может быть, надеюсь, вы понимаете?

– Нет, Юрек Андреевич, уважаемый, это может быть и это так и есть. Пора отбросить привязанность и взглянуть фактам в глаза.

– Каким фактам, Лев?! – встрял Гордеев, и Марина укоризненно глянула на него. – Мариночка, наверняка ты ошиблась, я уверен в этом. Ведь ты его не видела, а только слышала. Это же так просто – ослышаться. Кто-то мог специально говорить его голосом… чтобы подставить его… ты уверена, что это была не запись голоса, а вживую звучащий голос? Я не понимаю, почему вы в это так быстро поверили? Это же Гаев, наш Гаев, вирусолог из нашей команды! Свой человек! Да я скорее поверю, что Земля плоская, чем в то, что это был действительно он!

– Мне не верится, – признался Пшежень.

– Юрек Андреевич, мы же с Вами еще давно это обсуждали и выяснили, что крот есть в нашем тесном коллективе. Это во-первых. Во-вторых, вспомните, сколько раз Слава задерживался в лаборатории либо уходил куда-то, и мы не знали, где он. Где он бывал, и по работе ли он задерживался? Сейчас, анализируя его поведение в прошлом, его молчаливость, хладнокровность, я уже ни в чем не уверен. Саша, мне тоже было крайне трудно принять эту информацию на веру. Но пораскинь мозгами: где он сейчас? Почему не в лаборатории, с коллегами? Как давно он ушел и куда? Кто-нибудь из вас это знает? – Лев спрашивал коллег, а они, ошарашенные, молчали. – И неужели действительно так просто совпало, что его не было здесь, а Марина услышала его голос там, где крайне редко ходят люди? Да и как можно перепутать его голос с чьим-то другим? Неужели она лишь вчера родилась на свет, что, слушая его в течение минуты, может и больше, не поняла, кто говорит?

Вирусологи, казалось, были наповал сражены аргументами Горбовского. Он, как всегда, был убедителен. И даже слишком. Неосознанно Пшежень и Гордеев начали вспоминать все странности, которые они замечали за Гаевым, но списывали на его характер, настроение и многое прочее. А сейчас все эти детали, все эти мелкие песчинки сложились в одну пустыню. Вот только никто из них не был готов пройти по ней. Слишком привязаны они были к Гаеву, чтобы, даже имея на руках все доказательства, сомневаться в его благочестии.

Гордеев интенсивно замахал головой, словно желая стряхнуть с себя весь этот странный и страшный разговор. Для него, да и для всех остальных, это было похоже на то, когда в благополучной семье вдруг случается страшное горе. Он не желал принимать что-либо.

– Я не верю, извините, – сказал он. – Я люблю вас и доверяю вам, вы моя вторая семья, но я не могу поверить.

Сохранять трезвость ума в такой ситуации было выше его сил, и Гордеев вцепился себе в волосы, устремив шальной взгляд куда-то далеко отсюда. Что еще он мог сделать? Он не мог поверить товарищам, но не мог и НЕ поверить им. Что самое ужасное – он даже не мог сделать выбор, кому верить, а кому нет. Это было невозможно.

– Мы ведь знаем друг друга уже много-много лет, – тихо произнес Пшежень, словно ни к кому не обращаясь. – Лев, неужели ты можешь допустить подобное?

– Юрек Андреевич, я знаю его семнадцать лет, с самого института. Гаев посвящен в такие тайны моей жизни, о которых не знает больше никто. Я доверял ему все эти годы. Я не ждал удара. Как я мог подозревать друга юности в предательстве?..

– Но зачем тогда ты говоришь такое?

– Потому что это правда, к моему великому сожалению. И он сам признается нам в этом. Я обещаю. Его признание будет достаточным доказательством для вас? – обратился Лев к коллегам. Те лишь дико взглянули на него. – Ведите себя естественно. Решим этот вопрос вечером.

Горбовский и Спицына ушли в бункер. О продолжении раздора между ними не могло быть и речи – они просто напрочь забыли, как совсем недавно кричали друг на друга и не могли прийти к общему мнению. Теперь же былое взаимопонимание снова восторжествовало. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Лев хотел проверить состояние инфицированных и взять биообразцы еще раз, чтобы посмотреть, как ведет себя вирус на разных стадиях. Он сказал Марине, что также собирается рассказать правду взрослым больным, но девушка его отговорила.

– Как все это будет выглядеть в их глазах? – сказала она. – Сначала мы говорим одно, потом другое? Хочешь, чтобы они умирали с чувством ненависти? Если так необходимо сказать им правду, это надо было делать с самого начала. Но уже не сейчас. Это не тот случай, когда можно принять серьезное решение, а потом передумать. Эти люди умрут, и этика здесь бессильна.

И Горбовский решил, что Марина права. Состояние инфицированных не сильно изменилось, но Лев точно знал, что завтра утром эти трое уже будут походить скорее на восставших мертвецов, чем на живых. Мучительный кашель не прекращался и мешал им говорить. Пока Марина сидела с Егором, Лев выполнял все необходимое, стараясь наиболее туманно отвечать на вопросы о ближайшем будущем. Он думал о Гаеве, а еще о том, как отреагирует на эту новость НИИ. Как будто сейчас самое время для неприятных открытий подобного рода. Получится ли у него надавить на Славу так, чтобы он сам во всем сознался? И стоит ли оповещать Кравеца?

Бесконечно долгий день подходил к концу, когда Марина и Лев вернулись в лабораторию. Вирусологи были там, и лишь один из них до сих пор ничего не подозревал. Горбовский увидел это по глазам Славы. Незаметно кивнув Гордееву на дверь на тот случай, если Гаев решит сбежать, Лев не стал медлить.

– Слава, как твои дела? – спросил он, приблизившись к товарищу вплотную.

Тот не ожидал ничего подобного, а потому выронил из рук несколько листов бумаги, метнулся вниз, чтобы все поднять, но Лев остановил его.

– Брось эти мелочи, Гай, – сказал он, глядя Славе прямо в глаза самым пытливым взглядом, на который был способен.

Наблюдая со стороны, Марина увидела, что взгляд Льва снова стал прежним, тем пугающим взглядом-прожектором черного света, от которого вкус крови появлялся во рту. Гаев растерянно глядел на него, нахмурившись и прижав подбородок к шее. Он явно заволновался, затем осмотрел коллег – они выжидающе стояли вокруг и смотрели – и заволновался еще больше.

– Что происходит, Лев? Саша? – Слава кинул быстрый вопрошающий взгляд на Гордеева, словно утопающий бросился к спасательному кругу. Но товарищ молчал с невыразимой болью на лице.

– Давно ты на них работаешь? – открыто спросил Горбовский без всяких предисловий. К чему были ненужные слова, если они оба знали правду?

Гаев молчал, глядя в глаза то Горбовскому, то Гордееву. Весь его внешний вид выдавал его с головой – бегающие глаза, дрожащие губы, побелевшее лицо, бисеринки пота на лбу. Можно представить, какую катастрофу внутри себя он в тот момент переживал.

– Мы всё знаем, Вячеслав Кириллович, – устало произнес Лев. – Так что давай без лишних слов.

Гаев пошатнулся и прислонился к столу, у которого стоял. Опустив голову, он несколько минут молча смотрел в пол. Казалось, немая сцена будет длиться вечно. Сердце Гордеева не выдерживало всего этого. Ему было тяжелее остальных. Наконец, Гаев поднял глаза, полные слез, и обвел ими бывших товарищей.

– П-полгода, – выдавил он из себя голосом, который никто не узнал. – Я не хотел… всего этого.

Все выдохнули, убедившись в самых худших подозрениях. Наступила очередная тяжелая тишина. Никто не хотел нарушать ее после сказанного. Никто не хотел заговорить первым. Пшежню стало плохо, и он присел, выдвинув стул и скривившись от боли в сердце. Этого будто никто и не заметил. Спицына, как ни странно, ощущала себя спокойной. Все шло, как надо, и она не ошиблась. Гаев быстро вытер слезы тыльной стороной ладоней и тихо-тихо выдохнул. Марина ощущала, как ему стыдно и невыносимо от всего этого. Девушка подумала, что лучше бы она сегодня ничего не услышала. Пусть бы все это оставалось тайной, хотя бы сейчас, в это сложное время… Но все свалилось в одну кучу. Беда не приходит одна.

– Гай, как ты мог? Гай?.. – заговорил Гордеев слегка дрожащим голосом. Было видно, что он изо всех сил сдерживает слезы. Гаев вскинул свою русую голову. – Это же немыслимо. Я не верил до последнего, Гай. Зачем ты делал это? Гай? Почему? Мы же с института вместе, Гай. Я, ты, Лев. Три-Гэ, помнишь? Три-Гэ, – его голос приобрел интонации человека, не совсем осознающего, кто он и где находится. – Мы же все тебе верили, Гай. Как ты мог? Ответь мне, как?..

Вместо ответа Гаев только отрицательно покачал головой. Он мог бы сказать, зачем он это сделал. Большие деньги, хотел он сказать, мне предложили очень большие деньги, и они были мне нужны. Но он не смог это произнести вслух. Потому что знал – это ни в коей мере его не оправдает и не объяснит его мотивацию. Для людей, собравшихся здесь, деньги не имеют значения, не играют решающей роли в жизни. Как он мог сказать им что-то о деньгах?

– Почему ты молчишь, Гай? Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? Разве это так сложно? Скажи, разве сложно? Просто ответить, почему. Что тебя натолкнуло? Мы были плохими коллегами для тебя? Ты нас не любил? Ты не любил НИИ? Свою работу? Свое дело? Я был тебе плохим другом, Гай? Зачем ты предал нас, Гай? – Гордеева уже было не остановить, и никто не пытался этого сделать. Все понимали, что если он сейчас не выговорится, то натворит дел похуже. – Как мне поверить во всё это, Гай? У меня нет сил поверить!!! Зачем ты все это сделал? Я думал, мы были как семья. Я думал, ты искренен со всеми нами. Я думал, что ты, как и я, обожаешь это место и этих людей. Я думал, что я хорошо тебя знаю. Ты хоть представляешь, что мы все сейчас чувствуем?.. Ты все уничтожил.

– Я люблю вас, и я никогда не стремился причинить вам столько боли…

– А к чему ты стремился, Слава? Неужели они просто купили тебя? Неужели деньги – это и есть камень преткновения, на который ты нас всех променял? Всего лишь деньги. Какие-то проклятые деньги, черт бы их взял! Неужели ты согласился лишиться всего этого за бумажки? Они принесли тебе много счастья, Слава? – в этот момент на лицо Гордеева было страшно смотреть. – Как я ошибался в тебе, дружище. Как я ошибался! В жизни я так не ошибался, как на твой счет.

Марина поймала себя на том, что стоит, закрыв рот обеими руками. Все время, пока Гордеев высказывался, она находилась будто в трансе. Примечательно, что кроме Александра Даниловича, который дольше всех не мог поверить в правду, больше никто ничего не говорил. Когда Спицына пришла в НИИ, она восхищалась работающими здесь людьми. Разве могла она представить себе подобное? Никто не мог. НИИ – большой и дружный дом. Но даже в самый большой и в самый дружный дом иногда попадает плесень.

– Ты продался, Слава, – выдохшись, произнес Гордеев, глядя вникуда. – Ты лишил меня самого лучшего в мире друга. Я не хочу тебя видеть. Ты умер для меня. Предатель.

Договорив, он бессильно рухнул на стоящий, по счастью, рядом стул. И тогда подал голос Горбовский:

– Вячеслав Кириллович, я предлагаю Вам немедленно написать заявление по собственному желанию и в ближайшие сроки эвакуироваться с семьей на север, подальше отсюда. Я думаю, Вы и Ваши московские коллеги уже в курсе, что М-17 скоро будет здесь. В это тяжелое время мы не собираемся подрывать командный дух всего НИИ из-за Вашего предательства. Лично я не хочу, чтобы все ощущали себя точно так же, как мы, иначе никто просто не сможет работать. Поэтому я принял решение никому не рассказывать об этом, пока вирус не будет побежден. Всем и так сейчас тяжело. Такие известия будут лишними.

Пораженный добродушием Льва, Гаев сказал:

– Я последую твоему совету. Ты великий человек, Лев Семенович. Всегда им был. Вы все – отличные ребята. Я не имел права работать рядом с вами. Не вижу смысла просить прощения, так как знаю вас хорошо – не простите. Не думайте только, что я бесчувственная мразь. Мне очень больно. Мне очень жаль. Я люблю вас и дорожу временем, что был вместе с вами. Мне тяжело уходить, но я сам поставил себя и вас в такое положение. Я заигрался… Я говорю это все не ради сочувствия и жалости. Просто мы больше никогда с вами не увидимся. Никогда.

Он сказал это с такой неподдельной горечью, что Спицына вновь ощутила резь в глазах. Она чувствовала себя так, словно долгие годы работала здесь вместе с ними. Ей было так жаль Гаева сейчас, и так жаль, что такой чудесный теплый коллектив, каковым он был, когда она только пришла сюда, дал трещину. Ни одна ссора с отцом не заставляла Марину испытывать столько ужаса и боли, как это разоблачение. Все ненавидели и одновременно все еще любили Гаева. Даже предательство не могло зачеркнуть той привязанности, что все они к нему испытывали.

Расставаться было очень тяжело. Вирусологи понимали, что они уже действительно больше никогда с ним не увидятся, и ничего между ними не будет как прежде, в золотые времена. Когда Гаев вышел и закрыл за собой дверь, Спицына не могла больше держаться – горячая слеза покатилась по ее сухой щеке. Девушка заметила, что даже у Льва глаза на мокром месте. Никто не считал зазорным плакать в этой ситуации. Ведь никто не стыдится слез, когда умирает один из близких. А в семье вирусологов случилась именно эта беда.

Долгое время никто не мог оправиться от шока, особенно Гордеев.

– Как же я теперь, без него? – растерянно заговорил он. – Как же я? Он был мне как брат-близнец… – и вдруг вирусолог начал смеяться, чем очень сильно напугал коллег. – Я же словно часть себя потерял. Как же так могло случиться, товарищи? Каким образом? Это какой-то сон, бред. Не может этого быть, чтобы Слава… чтобы Гай! Да ведь его подставили, Лева, Юрек Андреевич! Я вам точно говорю! Ведь это Славик, он не мог! Не мог!

– Саша, успокойся, – сказал Лев, подошел к нему и обнял, как брата, похлопав по спине. – Всё закончилось. Некого и незачем уже оправдывать. Успокойся.

– Лев Семенович! – горько воскликнул Гордей и спрятался лицо на плече товарища.

Спицына приблизилась к Юрку Андреевичу и поинтересовалась его самочувствием. Пшежень был крайне немногословен, никому не смотрел в глаза, отвечал очень спутанно. Он сказал, что у него колет в сердце и попросил подать таблеток из его сумки и воды. Все слишком тяжело приняли предательство близкого друга. Но особенно – Гордеев.

Оставив Марину опекать вирусологов, Горбовский через время ушел сообщить Кравецу, что их команда потеряла одного специалиста, и работать они начнут с завтрашнего дня. Пришлось наврать с три короба относительно Гаева, но выглядело все убедительно, Кравец ничего не заподозрил, лишь поинтересовался, сдал ли Гаев свой КСБЗ-7. Лев также напомнил ему о провианте для ученых, а Кравец, в свою очередь, напомнил о списке сокращенного штата. На этом они, оба сильно уставшие, разошлись до утра.

Ночевали все в НИИ, расположившись кое-как в креслах, на маленьких диванчиках и надувных матрасах. Ни для кого не имело значения, в каком положении и с какими удобствами они проведут эту ночь, особенно после пережитых событий. Вообще о комфорте можно было забыть на ближайшее время. Перед сном все думали о Гаеве. Никто не желал ему зла, даже наоборот, все пытались как-то оправдать его поступок, облегчить его вину.

Когда все улеглись, Марина и Лев еще немного пошептались в тишине и темноте, так как их надувные матрасы лежали на полу недалеко друг от друга.

– Я люблю тебя, Лёва, – прошептала Спицына.

– И я тебя, Мариночка. Как ты?

– Волнуюсь.

– И я, – признался Горбовский.

Марина не помнит, говорили ли они еще о чем-нибудь, прежде чем она отключилась.

Лев Семенович разбудил всех очень рано, почти в шесть утра. Он уже успел наведаться к Кравецу и притащить в секцию целую коробку еды. Наскоро позавтракав, ученые отправились в бункер.

– Я уже отдал Кравецу список сокращенного штата. Оставил пятьдесят шесть человек. Провианта хватит, запрос на биокостюмы тоже снизился. Он сейчас проводит совещание, огласит список. Остальных эвакуируют к их семьям. А мы должны работать, и как можно усерднее.

– Во сколько ты встал? – спросила Марина.

– В четыре, – ответил Лев. – Выспался.

На самом деле он слишком переживал, чтобы спать, к тому же ощущал на себе вину, что так и не уделил внимания взятым вчера вторичным биообразцам. Эти данные могли дать важную информацию о вирусе.

Естественно, Гаев не вернулся. Все знали, что так и будет, но его отсутствие страшно угнетало вирусологов. Пожалуй, до конца никто так и не верил в случившееся накануне. Несмотря ни на что, без Славы, как без значимой части коллектива, всё было по-другому. Мрачно и безысходно. Всякая мысль о раскрытой тайне повергала в смятение. Вирусологи были печальны и апатичны. Каждый из них словно потерял смысл. Оборвалась крепкая рабочая связь, отрубили привязанность к человеку. Создавалось всеобщее впечатление, будто Гаев неожиданно умер. Умер для всех. О нем не говорили и старались не вспоминать. Никто не знал, где он сейчас и как обстоят его дела.

Инфицированные были живы, но, как и предполагал Горбовский, выглядели крайне изможденно. Почти непрерывно они сухо кашляли, еле-еле передвигались, ничего не ели, только пили. За ночь их лица страшно осунулись, кожа пожелтела и обвисла. Шея каждого была окольцована крупным ожерельем из темно-зеленых пятен. Они почти не могли говорить от потери сил. Они сообщили, что не могли спать ночью из-за кашля и болей в диафрагме. Выглядели они как люди с последней стадией рака. Вирус прекрасно чувствовал себя в побежденном организме, болезнь прогрессировала прямо на глазах, отнимая у людей последние силы.

Хуже всех выглядел и чувствовал себя маленький Егор. Он лежал без движения, содрогаясь всем телом от кашля, смотрел в стену невидящим взглядом. Увидев эту картину, Спицына подумала, что этот мальчик, скорее всего, не питает уже никаких надежд, в отличие от взрослых. Девушка присела к нему и погладила по голове, пока Лев и остальные занимались Катей и Артуром Михайловичем.

– Привет, дружок. Как ты?

Мальчик поднял щенячий взгляд, полный боли. У Спицыной сжалось сердце. Как же невыносимо тяжело, подумала она, быть вирусологом. А если бы на месте этого мальчишки, совершенно чужого мне ребенка, был кто-то из близких? Кто-то, кого я очень люблю. Если бы это был Лев, что бы я сейчас ощущала? Во сколько тысяч раз увеличилась бы моя боль?.. Девушка взмолилась, чтобы ей никогда не довелось испытать этого, и нежно погладила Егора по голове.

– Я умру, тётя Марина, – сказал мальчик с легкой вопросительной интонацией. Скорее он утверждал, чем спрашивал.

– Нет, Егорка, что ты такое говоришь, – стиснув зубы, улыбнулась девушка. – Никто не умрет. Мы вас вылечим.

– Тёть Марин, я знаю, что это не так. Вы просто не хотите, чтобы мы расстроились, поэтому не говорите нам правду.

– Егор… – у нее разрывалось сердце.

– Мы с Катей и дядей Артуром говорили об этом. Они тоже так считают. Я понимаю, что это правда, хоть мне и мало лет. Если это нельзя вылечить, то я и сам хочу умереть, потому что это очень больно и страшно. И я так не могу больше. Мне только жаль, что я не увижу в последний раз своих родителей и друзей.

Выговорив это очень серьезным голосом, мальчик снова устремил глаза вникуда, и Марина не могла ничего из себя выдавить. Она восхищалась бесстрашием этого ребенка перед лицом смерти, бесстрашием и смирением.

Значит, они обо всем догадались сами. Вероятно, они даже чувствуют, что это произойдет очень скоро. Вирусологи изначально знали, что к ним доставят неизлечимо больных, и почему-то чувствовали себя виновными в этом. Девушка, пожилой мужчина и мальчик. Все они могли бы еще пожить, но им просто не повезло… Если бы только была хоть микроскопическая возможность спасти их! Но ее нет.

Когда Горбовский еще раз взял кровь у зараженных, оказалось, что она приобрела блекло-алый оттенок и мало уже была похожа на нормальную кровь. Исследование в микроскоп показало, что количество кровяных телец снизилось до минимума. Самым ужасным было то, с какой скоростью это случилось – вирусу потребовалась ночь.

– Я думаю, самый слабый скончается сегодня к вечеру, – дал прогноз Горбовский. Голос его был очень спокоен, будто он говорил не о людях. Но Марина знала, что этот тон вовсе не означает безразличие. Наоборот.

С утра этого дня началась первая стадия разработки вакцины – подробное исследование генома вируса. Гордеев с головой погрузился в работу, чтобы заполнить ею даже ту пустоту, которую вызвало предательство друга. НИИ ожил. Основную работу, конечно же, выполняла команда вирусологов, в том числе Спицына. Остальные сотрудники сокращенного штата выполняли немаловажную вспомогательную работу – в основном это были расчеты и вычисления, работа с подопытными, диагностика оборудования, некоторые опыты и измерения. Рационально распределив силы, вирусологи занимались только самым важным, не тратя времени на второстепенные вещи. Это значительно облегчало и сокращало работу. Перерывы на прием пищи длились не более десяти минут. Ученые старались как можно быстрее справляться с бытовыми делами и удовлетворением физических потребностей, чтобы снова уйти в работу.

Утром и вечером того дня собирались совещания. Цель их была, как и прежде, информационная. Кое-кто интересовался, куда подевался Гаев, но в легенду о его исчезновении верили все без вреда для его репутации.

– Как Вы думаете, Юрек Андреевич, – в течение дня Горбовский частенько советовался с ним, – почему они испытывают боль в легких? Ведь в них нет нервных окончаний.

– Я думал об этом. Возможно, это трахея или плевра. Хотя это может быть что угодно.

– Как бы там ни было, а когда кто-то из них умрет, мы получим больше информации.

– Намерен провести вскрытие?

– Безусловно, но доверим это коллегам – у меня на это нет времени. Я должен увидеть, как выглядят легкие после смерти организма. И действительно ли там задеты только они. Уверен, это даст нам новые, очень ценные знания.

Горбовский говорил об этом так буднично, что у Спицыной похолодело внутри. Умом она понимала, что у Льва всего лишь включился холодный профессионализм, он вновь стал таким, каким привык быть долгие годы во время работы. Однако сердце Марины сжималось, снова ощутив поблизости того жестокого и бескомпромиссного человека, которого девушка так долго ненавидела. Период чувствительности кончился. Только холодный голый расчет, только разум, никаких эмоций. Иначе выполнять долг вирусолога невозможно. Иначе их всех ждет поражение. Поражение и смерть.

Со всей возможной стойкостью Спицына готовила себя к приближающейся смерти одного из инфицированных. Она знала, что это будет Егор. Мальчишка уже сейчас походил скорее на труп, чем на живого ребенка. У него совсем не осталось сил. С ним Марина впервые ощутила зов материнского инстинкта. Только богу известно, какие чувства она испытывала, осознавая, что мальчик вот-вот умрет, и никто не может помочь ему, даже Горбовский.

Ближе к ночи, однако, когда из бункера вернулся Гордеев и с каменным лицом доложил о первой смерти, Спицына была спокойнее, чем ожидала. Ее сердце дрогнуло, но глаза не увлажнились. Целый день непрерывных исследований не дал ученым почти ничего полезного, кроме новых вопросов и недоумений. Вымотанные до предела, они легли спать лишь тогда, когда у них не осталось сил даже передвигаться. Вирусологи понимали, что каждый последующий день отныне будет точно таким же. И не только для них, но и для их коллег по всей стране.

Глава 27. Мутация

Массовая разработка антивируса началась по всей стране. Ежедневно поступали вести о десятках смертей и сотнях новых зараженных. Было ощущение, словно М-17 был не вирусом, а каким-то террористом с неопределенными требованиями и жуткой кровожадностью. Его щупальца всё сильнее сжимались на шее человечества, и скоро он должен был задушить его. Предсмертная агония приближалась.

Хоть Горбовский и сказал, что присутствовать на вскрытии мальчика не будет, потому что у него есть более важные дела, он все же не сумел удержаться в секции вирусологии, когда процесс происходил в одном из смежных помещений, специально оборудованных для этого случая. Он ушел, а Спицына осталась, так как не смогла бы этого вынести. Тело ребенка, к которому она привязалась, сейчас разрезали и извлекали из него внутренности с холодным расчетом и чисто медицинским интересом. Без эмоций и без воспоминаний о том, кем было это тело, когда в нем была жизнь.

Когда Лев вернулся, он вел себя крайне взбудораженно, и первое время никто не мог добиться от него вразумительных ответов, что же там такое произошло. Он описал то, что видел своими глазами. То, что вирус сделал с легкими мальчика за несколько дней, даже не сравнится с тем, что делают смола и никотин с легкими курильщика за 30 лет. И пострадали не только легкие, как и предполагал Пшежень.

«Там не было живого места, – жестикулируя, как никогда, рассказывал Лев, – но теперь мы кое-что знаем об этом мерзавце. Да-да, мы раскусили один из его секретиков, и постараемся использовать это против него».

Что за секрет, Спицына поняла плохо, зато Гордеев и Юрек Андреевич принялись слушать очень внимательно и с удивленными глазами. Внутренности мальчика подвергли химическому и микробиологическому анализу, и вирусологи с большим возбуждением обсуждали результаты этих процессов во всех подробностях. Такое оживление было вызвано, как понимала Марина, небольшим продвижением в их не очень успешных делах.

На третий день пребывания в бункере скончались оставшиеся зараженные: сначала Артур Михайлович, затем Катя. Разработка вакцины перешла на новую стадию. Ударные силы многих стран были брошены в это русло. Все НИИ страны занимались одним и тем же, обмениваясь опытом и успехами, если таковые имелись. Присутствие Спицыной в НИИ, ее стремление помочь всем, кому и чем только можно, сделались привычным явлением. Без нее уже не могли обойтись. Несмотря на то, что Спицына пробыла здесь часть лета всего лишь лаборанткой, ее нынешнее положение позволяло относиться к ней, как к полноценному сотруднику.

Время побежало незаметно для ученых, каждый день которых проходил точно так же, как и предыдущий – работа, работа без отдыха, работа с перерывом на еду и небольшой сон. Они выглядели изможденно, хотя глаза у них горели, и было видно, что усталость чувствует только их оболочка, физическое тело. Духовное же тело, напротив, стремилось сделать и успеть как можно больше.

Горбовский, наконец, смирился с тем, что Марина никуда не уедет от него. Ему казалось, что он отдал свою жизнь воле случая, покорился судьбе. Но это не прибавляло ему энтузиазма. Постоянно его мучало дурное предчувствие, оно поселилось в нем горечью в горле, головной болью. Лев слишком сильно боялся потерять Марину точно так же, как потерял жену и сына 17 лет назад. Он понимал, что эта девушка – единственная, кого он мог бы теперь любить, после стольких лет зла и одиночества. Она дана ему небесами, а такой дар нужно беречь. Обязательно беречь, во что бы то ни стало. Даже ценой собственной жизни, но он обязан ее уберечь.

Ежедневно приходили известия о новых зараженных, их озвучивали на утренних и вечерних совещаниях. Официальные данные говорили о сотнях жертв, но сколько их на самом деле, страшно было даже представить. Стали известны так же и очень редкие случаи устойчивости к вирусу. Примерно один человек из двухсот имел иммунитет и мог бороться с вирусом без вакцины. Эта новость буквально взорвала НИИ, подарила ученым новые силы и укрепила их веру. Услышав это впервые, Лев был шокирован и удивленно бормотал: «Это уже кое-что». Все говорили о том, что, видимо, не так уж непобедим этот М-17, этот убийца, раз уж организмы некоторых людей способны бороться с его вирионами самостоятельно. Значит, вакцина может быть открыта. Вопрос лишь во времени.

Спицыной казалось, нет-нет, она была просто уверена, что Лев что-то от нее скрывает. Несколько дней он сидел за какими-то расчетами, о которых никто ничего не знал просто потому, что Горбовский ничего никому о них не рассказывал. Это было нечто вроде его личных счетов с М-17. Словно он беседовал с ним с глазу на глаз, как следователь в допросной камере. И никому не позволял вмешиваться. Над этими данными вирусолог корпел, бывало, и по ночам. А время от времени с горящими глазами вскидывал голову и убегал в лабораторию – что-то проверить. И снова никому ничего не говорил.

Сутками Горбовский работал с небольшими перерывами на сон. Он чувствовал себя так, будто только на нем одном во всем мире лежит ответственность за изобретение вакцины. Лев был уверен, что именно он должен ее создать. Не ради славы, не ради денег, не ради всеобщего признания, а ради того, чтобы сохранить жизнь Марине и многим другим людям. В первую очередь Марине. Отчасти в этой убежденности были замешаны его амбиции – он думал, что во всем мире только у него хватит ума изобрести антивирус, потому что он больше всех этого желает, потому что у него с массовой эпидемией свои, старые счеты. И в этот раз он должен отомстить.

Никто уже не говорил о том, чтобы каким-то образом принимать меры против распространения вируса. Всем давно стало ясно, что его невозможно остановить, никакая изоляция и карантины не помогают. Правительства стран смирились с неизбежностью инфицирования и вкладывали огромные средства в последнюю надежду – разработку антивируса.

В один из дней Горбовский, как обычно, сидел, склонившись над своими личными исследованиями. Еще за час до случившегося Марина ощутила некий душевный подъем в состоянии Льва. В его глазах светилось нечто, словно он наткнулся на что-то невообразимое, но пока боится делиться со всеми своей находкой, боится спугнуть удачу. Поэтому он молчал, предпочтя сначала полностью убедиться в догадке.

Приближалась ночь. В секции находились вирусологи, Крамарь и Логовенко. Все были заняты своим делом с головой, не обращая внимания на остальных. Вдруг Спицына уловила нервный смешок – совсем тихий – со стороны Льва. Кроме нее этого никто не заметил. Она присмотрелась к его лицу – такого выражения на нем она еще не замечала. Смесь удивления, недоверия и веселья. Нервный смех повторился, но теперь чуть громче. На звук обернулись Гордеев и Крамарь, но Лев совершенно никого не замечал. Он с увлечением перелистывал страницы своего журнала записей – туда и обратно, туда и обратно. Сверял что-то. При этом глаза его были расширены, а на губах скользила улыбка.

– Лев Семенович? – Гордеев вопросительно приподнял светлую бровь.

Теперь уж все переглянулись. Лев отодвинул от себя журнал, уронил голову в ладони и истерически захохотал. Локти его рук упирались в стол.

– Это нервное? – шепнул кто-то с беспокойством.

– Я так не думаю.

Марина подбежала ко Льву и отвела его ладони от лица – он смеялся, на глазах выступили слезы. Взглядом она потребовала объяснений.

– Это может сработать, черт меня возьми! – только и смог выдавить Горбовский из себя, ни капли не прояснив ситуацию. – Это может сработать, я вам говорю! Ха-ха-ха, не может быть! Мне не верится, НЕ ВЕРИТСЯ!!!

Горбовский поднялся и потряс Марину за плечи, радостно улыбаясь, но немного не рассчитал силы, и девушка скривилась от боли. Однако Льву было не до этого.

– Я понял, понял! – кричал он возбужденно, и красные от недосыпа глаза блуждали по изможденному и похудевшему лицу, придавая Льву вид сумасшедшего. – Скорее созывайте совещание! Скорее!

Через пару дней самый первый в мире образец вакцины по разработкам Льва Горбовского был получен. Все возлагали огромные надежды на первое испытание, потому что сам факт изобретения этого антивируса уже был мощным прорывом для всей планеты. И этот прорыв, бесспорно, принадлежал Льву Семеновичу. Первая доза вакцины была синтезирована к ночи. Естественно, никто не стал откладывать на завтра, хоть все и были вымучены тяжелым трудовым днем и почти засыпали на ходу. Вакцинировать зараженного подопытного решено было незамедлительно. Поэтому первый опыт происходил ночью.

Это было очень волнительно для всех, особенно для Горбовского. Как человек рациональный, с реалистичными взглядами на мир, он, естественно, не ожидал, что первая же вакцина окажется удачной. Конечно, нет. Это было бы слишком похоже на сказку или какой-нибудь беллетристический роман, автор которого особо не обеспечивает своих героев трудностями, реальными жизненными трудностями и неудачами. Между тем, эти неудачи преследуют нас большую часть жизни, особенно это касается ученых. В неудачах вся суть. Если ты потерпел неудачу, считай, ты двигаешься, и двигаешься в нужном направлении.

Никто и не считал, что эта вакцина сразу же окажется верной. Но если она подействует хоть немного, хоть временно, это будет уже кое-что. Ученые долго говорили о том, что предстоящий опыт можно считать успехом при любом исходе. Даже если подопытный умрет, они просто возьмут его кровь и сделают нечто более сильное. И так до тех пор, пока не достигнут успеха.

– Лев, ты же понимаешь, – прямо перед началом опыта сказал Гордеев, но не договорил, зная, что Лев и так догадывается.

Лев посмотрел в глаза старому другу со странным выражением.

– Понимаю, – сказал он. – Не надо преждевременных утешений.

– Я имею в виду…

– Да знаю я, что ты имеешь в виду, Саша. Давай лучше делом займемся.

Гордеев согласно кивнул. В секции вирусологии этой ночью собрался весь оставленный штат сотрудников.

Под десятками пристальных взглядов вакцина была введена в тело инфицированной крысы. Она не взорвалась, как показывают в фильмах, и не растаяла, и не умерла от остановки сердца или чего-нибудь еще более бредового. Она осталась в точности такой же, какой и была пару мгновений назад. Усики шевелились, шерсть блестела, лапки перемещались. Нужно было выждать некоторое время, чтобы дать вакцине подействовать в крови этого маленького существа, а затем эту самую кровь немедленно взять на анализ, чтобы своими глазами увидеть, как гибнут вирионы. Если они, конечно, собирались погибнуть. Несколько минут все ученые, затаив дыхание, следили за подопытным, настороженно прислушиваясь к его тяжелому дыханию.

– Я думаю, пора, – через время произнес Горбовский, и ему в руку кто-то подал шприц для забора биообразцов. Он так волновался, что даже не заметил, кто это был.

Драгоценная кровь была получена, и толпа устремилась в лабораторию, чтобы узнать, что Горбовский увидит в микроскоп. Право быть первым в этом деле оставалось за ним как за изобретателем вакцины. Лев долго настраивал дуги микроскопа и наконец приник к окулярам. Теперь осталось настроить резкость. Он ощущал, как вспотели его ладони, покрытые плотно облегающей тканью биокостюма.

Изображение в последний раз расплылось и стало очень четким. Лев знал, что не должен молчать сейчас, когда столько людей замерло в ожидании. Он стал озвучивать то, что видел.

– Вижу эритроциты и лейкоциты. Вижу тромбоциты. Плазма в норме. Вижу вирионы. Вижу антигены М-17. Очень быстро движутся. Много. Один из них приближается к вириону. Сблизился. Выжидает. Словно оценивает свои силы, – тут Лев замолчал, пока лицо его не изменилось. – Прорвал! Он прорвал наружный липидный слой! Черт меня возьми, если я надеялся на такую удачу! Постойте… стойте…

– Горбовский, ЧТО ТАМ?! – воскликнул Гордеев, готовый оттолкнуть коллегу от микроскопа самым наглым образом.

– Он почти прорвал все три слоя перед капсидом. Но с вирионом что-то происходит. Сейчас… я увеличу. Очень неразборчиво. Не хватает увеличения микроскопа, чтобы рассмотреть процесс. Вирион… вирион… Он словно… ах ты сукин сын! – внезапно закричал Лев.

Многие перепугались.

– Он меняется, меняет форму и структуру. Эта сволочь мутирует! Оттолкнул антиген. Все вирионы, которые я вижу, сделали так же. Они убивают клетки нашего антивируса. Они уничтожают их. Вакцина номер один… не сработала.

– Лев, никто и не ожидал, что она сразу же…

– Это ясно! – грубо перебил Горбовский. – Ясно! Но ведь никто и не ожидал, что едва вирионы соприкоснутся с антигенами, они мгновенно мутируют, и сделают это так, чтобы уничтожить собственные антигены, добытые с помощью генной инженерии!

Лев отошел от микроскопа, его место сразу же занял Гордеев.

– М-17 мутировал еще раз и сделает это еще и еще, если что-то будет угрожать его существованию. Это очень, очень плохо. Крамарь! Возьми образцы крови для новой вакцины. Не будем опускать рук. Я хочу убить этого ублюдка, – с ненавистью сказал Лев.

Дальше дни потекли очень нервно. Спицына старалась не трогать Льва лишний раз, прекрасно понимая, в каком состоянии он находится. Один за другим в лаборатории наших героев гибли инфицированные вирусом подопытные. Было разработано уже одиннадцать вакцин, но ни одна из них не помогла. История с моментальной мутацией повторялась снова и снова.

– Он всегда на шаг впереди, – Лев почти рвал на себе волосы, – я не могу ничего сделать, я беспомощен, как щенок! Марина, какое же мерзкое это чувство – беспомощность! Понимаешь меня? Я создаю вакцину, а он будто бы читает мои мысли и уже готов к новой борьбе! Нам никогда не победить соперника, который предугадывает наши действия!

Горбовский был на взводе. Окружающим казалось, что еще немного, и он сойдет с ума. Он говорил коллегам:

– Речь уже идет не о том вирусе, который пришел из Африки, а о новом вирусе – обновленном, улучшенном, усиленном. М-17 мутировал и будет мутировать и далее. Изобрести вакцину не-воз-мож-но.

Горбовский понимал это как никто другой и должен был сообщить начальству, а начальство – госбезопасности. Это был тяжелый, отчаянный шаг. В один момент Лев понял, что спастись от заражения можно, только если сейчас же брать Марину против ее воли и срочно уезжать далеко на север. Но совесть не позволяла ему – а как же все остальные люди? Кто поможет им?

Горбовский стоял на пороге сложнейшего морального выбора: когда не можешь помочь остальным, должен ли ты спасать одного себя или умирать вместе со всеми? Когда он задавался этим мучительным вопросом, ему становилось стыдно за самого себя. Настоящий человек никогда бы не задумался над выбором. И раньше, до встречи с Мариной, прежний Лев не стал бы размышлять и секунды. А теперь Лев любил и был любим. И он не мог так быстро решиться на то, чтобы расстаться со своей жизнью, ведь для этого придется расстаться и с Мариной. Надежды не осталось, но он продолжал работать, надеясь только на чудо, которого, он точно это знал, не произойдет, как не произошло и 17 лет назад.

Глава 28. Жертва

«Люди несоизмеримы, как бесконечности. Нельзя утверждать, будто одна бесконечность лучше, а другая хуже».

А. и Б. Стругацкие «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя»

Количество жертв росло с каждым днем. Их число достигло уже нескольких сотен тысяч. Инфицированные теперь появлялась не только в Европе – вирус перекинулся и на западные страны, достиг даже туманного Альбиона, Канады, Южной Америки. Особенно сильно М-17 зверствовал вдоль экватора, в тропическом и субтропическом поясе. Единственным местом на свете, где он еще не заявил свои права, был Северный и Южный полюс. Невидимое смертельное щупальце вируса всё ожесточеннее сжималось на хрупкой шее человечества и вот-вот норовило сломать ее.

Горбовский тянул время. Дело в том, что ему с некоторых пор казалось, будто он на пороге нового открытия. Но он не мог бы сказать точно, так ли это на самом деле, не выдумал ли он это, успокаивая себя? Нужно было подождать еще буквально два дня, но Лев знал, что М-17 уже в городе. Молчаливо он наблюдал за Мариной, помогающей коллегам, и его воображение живо рисовало ему пугающие картины заражения девушки. Трудно описать, что вирусолог при этом чувствовал.

Горбовский решил серьезно поговорить с Мариной и обсудить их дальнейшую судьбу. Отныне он планировал принимать решения только совместно с девушкой. Он дождался, пока они останутся наедине, и подошел к Спицыной.

– Лев? – натянуто улыбнулась она, словно вообще не ожидала его сейчас увидеть.

Это и понятно, ведь они уже давно не оставались вдвоем – постоянная работа порой не позволяла им видеться полдня или даже больше. Говорили они тоже очень редко, да и то лишь о вирусе. Лев смотрел на девушку задумчиво.

– Что-то хочешь сказать мне?

– Выслушай меня, пожалуйста, только не перебивай. Дело обстоит вот как: вирус в городе. Но я чувствую, что вот-вот изобрету антивирус. Тихо. Не кричи. Я никому еще не говорил. Я кое-что нащупал в его геноме. Это может сработать, а может и не сработать. Понимаешь, о чем я? Радоваться не нужно, опасность все равно есть. И эта опасность угрожает нам с тобой, Марина, нашему будущему. Да, я сейчас закрываю глаза на всех остальных людей, и можешь считать меня эгоистом, однако я хочу подумать о нас с тобой, о том, как мы будем жить вместе, если вообще выживем. Понимаешь меня? Я боюсь, что М-17 зачеркнет наше с тобой будущее. Будущее, которого я хочу больше всего на свете. Я вакцину изобретаю в первую очередь ради него, Марина. Чтобы сохранить тебе жизнь и дать нам обоим шанс быть счастливыми, когда все кончится. Но я не уверен, что способен это остановить. Точнее, уверен на 70%, но это слишком большой риск. Мы можем уехать, Марин. Я оставлю свои наработки, и антивирус сделают без нас. Да, это будет по-свински, но я хотя бы сохраню тебе жизнь. Ты можешь уехать и сама, а я доведу начатое до конца и увижу, сработает или нет. Мне нужно несколько дней всего лишь. Если все сработает, я тут же вакцинируюсь и буду вне опасности. И ты тоже будешь далеко отсюда. Там, куда вирус еще не добрался. Мне кажется это оптимальным вариантом. Уехать не составит труда – ежедневно проводятся общие эвакуации всех желающих. Что скажешь?

Марина внимательно выслушала Льва, сдерживая десятки вопросов и восклицаний. Под конец его речи она глубоко и медленно вдохнула, посмотрела в пол, подняла глаза.

– Бежать как крысы с тонущего корабля? – тихо спросила она. – И мы сумеем быть счастливы после такого поступка? Бросить всех в беде, лишь бы спасти себя? – Спицына отрицательно покачала головой. – Но зачем нам такая жизнь, если мы побоимся жертвовать собой ради спасения миллионов жизней? Ради чего еще жить, кроме как не ради этого? Я счастлива, что мне предоставилась такая возможность оправдать факт своего существования, оставить малый след в истории… оставить его рядом с твоим следом, Лев. Ты уверен в успехе, а я уверена в тебе. Подождем несколько дней и сразу же вакцинируемся.

Горбовский крепко обнял девушку, его глаза затуманились от внезапно подступивших слез. Какая еще девушка достойна быть рядом с ним, если не эта? Немыслимо, что ему хватало совести ненавидеть ее когда-то.

Предчувствие не подвело Льва – его подопытный, пес по кличке Фаня, неожиданно для всех выздоровел. В этот раз все надеялись на чудо еще меньше, чем в предыдущий. Вакцинация произошла рано утром. Едва Горбовский увидел кровь дворняги под микроскопом, он понял, что спас этот мир. Он создал вакцину, клетки которой тормозили мутацию вирионов и не позволяли им даже изменить свою структуру. Он видел, как первый антиген поглотил и расщепил вирион, и понял, что эта микроскопическая победа была первым шагом к большой победе всего человечества. Лев отстранился от микроскопа и, никого не смущаясь, закрыл лицо руками на глазах у сотрудников всего НИИ. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно, помимо того, он испытывал шок. Лев не сказал ни слова, сидя над образцом крови, в котором сейчас совершалось самое великое дело всей его жизни.

Наблюдая за реакцией Льва, все решили, что и эта вакцина не увенчалась успехом. Но у Горбовского не хватало духу выдавить что-то из себя – грудь сдавило от радости. Все, однако, молча ждали, сгрудившись вокруг. Наконец, Юрек Андреевич догадался подойти к микроскопу и взглянуть в него – Лев позволил ему это, отъехав в кресле в сторону. Около десяти секунд ученый-поляк задумчиво наблюдал за поведением вирионов, тяжело дыша. Дыхание у него перехватило, и он понял, почему молчит Лев, закрывая лицо руками. Пшежень поднял глаза и обвел ими вопрошающие лица десятков коллег.

– Товарищи… – дрожащим скрипучим голосом начал Юрек Андреевич, стараясь придать своему виду максимум торжественности. – Сегодняшний день человечество запомнит надолго. М-17… побежден. Вакцина получена.

Однако праздновать было некогда. Немедленно Лев Семенович отправился к Кравецу и доложил об успехе. Несколько раз Анатолий Петрович переспрашивал Льва, чтобы удостовериться, говорит ли он серьезно или уже сошел с ума на нервной почве. Через полтора часа информация просочилась в СМИ, и фамилия Горбовского гремела по всем телеканалам и радиостанциям.

Победа теперь лежала в кармане, но триумф и торжество ученые решили отложить на потом, а сейчас заняться самым главным – синтезом первой партии антивируса, и эта партия, к сожалению, не могла быть большой. Необходимо было также поделиться опытом со всеми НИИ страны и мира, поделиться научной стороной этого открытия, его сутью, чтобы везде приступили к разработке оружие против самого опасного убийцы.

Если бы на это было время, Горбовского бы раскачали на руках, подкидывая в воздух с криками «ур-р-ра-а-а-а-а!!!». Он стал героем, и все шло прекрасно, но Лев не мог расслабиться до тех самых пор, пока не вакцинируется Марина.

Рано утром, через сутки, была готова первая малая партия вакцины, предназначенная для научных сотрудников. Посредством рациональных рассуждений было принято решение вакцинировать сначала весь персонал, а затем начать массовую вакцинацию жителей. Если заразятся и умрут ученые, кто запустит дальнейшее производство, кто будет спасать людей?

Лев настоял на том, чтобы Марина и он вкалывали себе антивирус первыми, вне рабочего порядка и неофициально. Никто не воспротивился его желанию. Горбовский и Спицына уединились в помещении, куда Спицына еще ни разу не заходила – хранилище образцов. Лев Семенович лично вакцинировал Марину – над локтевым сгибом осталось пятно из красных точек в форме крошечного круга. Они переглянулись.

– В течение десяти часов ты можешь ощущать тошноту, жар и головокружение, общее состояние организма будет ослаблено. Но это нормально, не переживай. Твоя иммунная система разотрет М-17 в порошок.

– Лев, неужели всё это скоро кончится?..

Неожиданно раздался телефонный звонок. Спицына даже не сразу поняла, что звонят именно ей. Она вытащила из кармана халата сотовый – биокостюмы они сняли, чтобы иметь возможность вакцинироваться.

– Отец, – сказала она, выкатив глаза, и приподнялась.

Горбовский, намеревавшийся опустить безыгольный пистолетный шприц на свою кожу, чтобы произвести инъекцию антивируса, замер, глядя на девушку. Но она, нажав кнопку, прислонила телефон к уху и выскочила из помещения.

– Отец? Отец! Тебя не слышно, говори, – Спицыну посетило крайне дурное предчувствие.

Все это время Леонид Спицын, казалось, напрочь забыл о существовании своей дочери. Может, он звонит, чтобы поздравить их с открытием вакцины? Узнать, как дела у дочери? Жива ли она вообще? Но это было бы слишком не похоже на такого человека, как ее отец.

Марина услышала несколько неразборчивых слов и… кашель. Такой знакомый кашель. У нее потемнело в глазах.

– Отец, что с тобой? Ты заразился?..

Ответом был кашель. Ее отец словно задыхался. Она все поняла.

– Как давно, отец? Возможно, мы успеем тебя спасти! Как давно ты заметил симптомы?!

Но на этом связь прервалась, и все попытки связаться еще раз были тщетны. Спицына вернулась в хранилище и первым делом взглянула на руку Льва – над локтевым сгибом с внутренней стороны руки, точно там же, где и у нее, была круглая отметина. Горбовский натянуто улыбался. Пистолетный шприц лежал в стороне с пустой емкостью.

– Мой отец, – начала она, и слезы навернулись на глаза. – Он заражен. Я не знаю, сколько, и есть ли еще шансы. Он звонил с домашнего телефона.

– Едем немедленно, – отрезал Лев. – Собирайся. Мне нужно кое с кем переговорить.

Его голос был полон решимости.

– У нас есть нужная доза вакцины для него?

– Да, есть одна. Маленький излишек. Если понадобится, этого хватит. Если еще не поздно.

Предоставленный им военный транспорт быстро преодолел нужное расстояние по пустым дорогам эвакуированного города. Почему Спицын находился дома? Почему он не эвакуировался вместе со всеми? Марина решила, что это как-то связано с его служебным положением. Все-таки он военный, а не просто гражданский.

Дом выглядел пустым и заброшенным. Вдвоем со Львом девушка взбежала на нужный этаж и обнаружила, что дверь в квартиру приоткрыта. Это зародило в воображении Марины самые ужасные картины. А вдруг отец звонил ей на последнем издыхании, приближаясь к агонии? Ей было просто страшно входить сюда. Понимая это, Горбовский зашел первым и отправился на поиски ее отца, которого прекрасно помнил с того самого случая, когда в НИИ было ЧП, и Спицын явился, разгневанный, чтобы забрать свою дочь. Но в тот же миг раздался громкий сухой кашель, и Марина поняла, куда надо идти. Переглянувшись, они ворвались в спальню.

На кровати, полураздетый, лежал Леонид Спицын, раскинув ноги и руки. Окно было плотно зашторено. Но даже слабого света Марине хватило, чтобы увидеть на шее отца ожерелье из темно-зеленых язв. Увидев гостей на пороге, он вновь зашелся кашлем, не в силах ничего говорить.

– Папа! – воскликнула девушка и хотела кинуться к нему, но Лев остановил ее порыв одной рукой.

– Ты же видишь, – сказал он спокойно. – Выйди. Я осмотрю его. Слезы сейчас не нужны.

Спицына, тяжело дыша, посмотрела в глаза Льву, затем посмотрела на отца и вышла из спальни. Леонид Спицын выглядел точно так же, как первые инфицированные в бункере незадолго до своей смерти. Леонид Спицын выглядел даже хуже. И Марина понимала, что, даже если вакцинировать его сейчас, либо пять часов назад – это уже не возымело бы эффекта. Время инкубации вышло. Теперь остановить разрушение организма было невозможно. Момент упущен. Лев тоже это понимал. Именно поэтому попросил ее выйти.

Они остались наедине – строгий отец, внезапно вспомнивший о дочери перед смертью, и мужчина, любящий дочь строгого отца больше жизни. Взгляд Спицына приобрел печально-насмешливое выражение. Так могут смотреть только люди, которые вдруг на пороге смерти делают для себя некое важное открытие, сразу же теряющее свою важность в силу неотвратимого приближения смерти.

– Вот каков ты, Горбовский. Это с тобой живет моя дочь?

– Со мной.

– Я слышал, ты нашел вакцину?..

– Так и есть.

– Ну и что же теперь?

– Я собираюсь выяснить, когда именно вы заразились. Меня зовут Лев.

– Леонид. Обойдемся без рукопожатия.

– Рассказывайте.

– Неделю назад коллега срочно вернулся из заграничного отпуска. Его семья осталась там. Они считали, что там они будут в безопасности. Как будто зараза только в России, – говорил Спицын, после каждой фразы делая перерыв на кашель и успокоение легких.

– Когда ощутили первые признаки недомогания?

– Три дня назад, на службе. Стало плохо. Думал, недосып. Нервы. Потом начал кашлять. Покинул пост и… сюда.

– Почему не позвонили сразу?

– Зачем? Ведь вакцины еще не было.

Действительно, подумал Лев. В словах этого мужчины звучала неоспоримая логика. Три дня… три дня… он должен быть на грани смерти. Не все выдерживают три дня.

– Поздно, я прав?

– Правы, – задумчиво признал Горбовский.

– И как, скоро уже?

«Почему наш разговор так сух и по-военному груб? Ведь он умирает, а я остаюсь с его дочерью. Он мог бы переменить манеру общения хотя бы сейчас».

– Скоро.

Они помолчали. Леонид Спицын повернул голову и стал смотреть в потолок, под которым одиноко жужжала муха-однодневка. Льву показалось, что по темной небритой щеке мужчины стекает слеза, однако голос, прозвучавший в следующий миг, был спокоен.

– Ну что ж. Позови ее тогда. Сам выйди.

Горбовский, совершенно потерянный, испытывая стойкое желание сказать что-то еще, но не зная, что именно, кивнул и вышел к Марине. Она сразу же кинулась ему на грудь, она ведь все понимала не хуже других. Очень проницательная девушка.

– Не успели, – с горечью произнес Горбовский. – Немного не успели.

Но вместо того, чтобы рыдать в отчаянии из-за неотвратимой потери близкого человека, кровного родственника, Марина кинулась в спальню и стала гневно ругать отца за то, что он не позвонил им раньше. Она знала, что это было бесполезно, что это бы не помогло, но эмоции взяли верх над разумом, и она кричала на умирающего отца, кричала, чтобы выпустить свою боль, и никто не останавливал ее. Леонид Спицын молча выслушал нравоучения дочери, одними глазами следя за тем, как она ходит по комнате туда-сюда.

– Какой же ты стала… взрослой, – сказал он неожиданно, словно и не слышал ее криков, не заметил ее злости. Спицына замерла у его кровати. – И уверенной в себе. Ты так напоминаешь маму.

Дрогнул, наверное, каждый нерв на лице девушки. Она присела к отцу и взяла его ладонь. Ладонь была холодной.

– Когда ты успела так повзрослеть? Я и не заметил… я, наверное, ничего не замечал, что тебя касалось. Видел лишь себя одного…

– Папа… что я могу тебе сейчас сказать? Что я могу для тебя сделать?.. совсем, совсем ничего. Срок инкубации прошел, разрушение организма достигла стадии, когда принимать вакцину бессмысленно…

– Я знаю. Знаю. Не так и глуп твой отец. Хоть и не ученый. А ты все же стала вирусологом, как и хотела. Горжусь тобой. Ты всегда была умной девочкой. Тебе ведь вирус уже не страшен?

Марина закатала рукав халата и показала отцу красную отметину.

– Ну и славно. Живи, – тут Спицын зашелся страшным и продолжительным приступом кашля, его лицо побагровело, кожа обвисла и колыхалась. – Думаю, с ним ты будешь счастлива. Хороший он мужик.

– Папа, папа… – шептала Марина, утирая слезы. – Папа. Папа…

– Ситуация безвыходная. Не отчаивайся. Вы с ним, – Спицын кивнул за дверь, где стоял Горбовский, – спасете много людей. Но меня уже нет. Послушай. Я всегда был строг к тебе, излишне строг. И я не жалею об этом, глядя на то, какой ты выросла. Наверное, суровое военное воспитание взрастило в тебе все самое лучшее, что я мог тебе дать. Не расстраивайся так сильно. И прости меня. Слушай. Я никогда не интересовался твоей жизнью. А следовало бы. Но однажды я дал тебе совет. Ты спросила, почему люди такие злые, а я ответил: потому что несчастны. Помнишь?

Марина кивнула, не в силах говорить.

– Ты спрашивала о нем?

Девушка кивнула еще раз.

– От любви до ненависти один шаг. Это так знакомо. Так знакомо. Надеюсь, ты ведь поняла, что отчасти я имел в виду себя. С тех пор, как ушла твоя мать…

Больше Леонид Спицын не произнес ни слова. Марине не понадобилось много времени, чтобы понять, что он скончался. Вместо того, чтобы звать отца, девушка приложила два пальца к сонной артерии на его шее, усыпанной темно-зелеными язвами. Не обнаружив пульса, Спицына закрыла моментально остекленевшие бездвижные глаза и тихо вышла из комнаты. В ней не осталось сил скорбеть. Лев крепко обнял ее, даже не удивляясь, что она не плачет. У такого сильного человека, как он, иной подруги сердца и не могло быть.

Было решено, что временно тело безопаснее изолировать от внешнего мира, поместив в морг на неопределенный срок. Марина и Лев спустились к военным, а те уже вызвали команду «чистильщиков», оснащенных КСБЗ-7. Но неожиданность на этом не закончились. Второй звонок за день раздался, словно колокол в чистом поле. На этот раз зазвонил сотовый Льва. И когда они взглянули на экран, удивление было еще сильнее, чем от звонка покойного Спицына. Горбовский решительно поднял трубку и почти крикнул в нее:

– Слава!

– Звоню… поздравить… – проговорил ослабленный до неузнаваемости голос. – Вакцина, слышал по радио. Вы молодцы.

– Что с твоим голосом?

– Я… немного… приболел, – стал слышен шум, словно трубку закрыли ладонью, затем отдаленный кашель. – Но все нормально, нормально. Я хотел этого.

– Что ты такое несешь, Гаев?! – разъярился Лев. – Что ты говоришь, я не понимаю. Где ты? Давно ты заражен? – у Марины перехватило дух – она-то считала, что Гаев давно где-нибудь на севере вместе с семьей, тратит заработанные на шпионаже денежки и живет в свое удовольствие.

– Я все это время был в городе. Да. В своей квартире. Не волнуйся, Люда и Рита (так звали его жену и дочь) в безопасности. Давно. Я ничего не сказал им. Они думают, что я все еще работаю в НИИ вместе с вами. Может, так оно и лучше. Когда я умру, я умру героем в их глазах. Героем, спасавшим жизни людей, а не жалким предателем.

– Ты что, остался в городе? Ты остался специально?! – кричал Горбовский.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Когда ты заразился? Отвечай немедленно, Гаев, иначе я сам тебя убью! И не вздумай мне лгать!

– Я уже и так достаточно солгал, чтобы спокойно жить на этом свете. Я настолько сильно это осознал, что решил остаться здесь и спокойно умереть. Я знал, что так будет.

– Я задал тебе вопросы.

– Когда я заразился? Думаю, вчера. Вчера днем. Но я не уверен.

– Ты у себя на квартире? – услышала Спицына. – Мы уже едем.

Гаев выглядел гораздо лучше, чем Леонид Спицын. Видно было, что вирус еще только вступил в период инкубации. Это было самое удачное время для вакцинации. Горбовский, не раздумывая, вколол Вячеславу антивирус, и с самобичеванием и жертвенностью было покончено. Гаев действительно решил наказать себя, заразившись М-17 специально. Он пошел на этот отчаянный шаг, не пользуясь мужеством, ведь он слишком сильно переживал свое собственное предательство. Не менее сильно, чем бывшие коллеги.

Пристально глядя на красную отметину на руке – след от пистолетного шприца – Гаев вдруг захлопнул лицо руками и скупо, по-мужски зарыдал. «Ых-хых-хы-ы-ы-ы», – протяжно издавала мужская глотка, схваченная спазмом. Мужчина вцепился в свои волосы и закачался, сидя на месте.

«Он плачет, потому что не верил в спасение и уже настроил себя на скорую смерть, – подумала Марина. – Эти рыдания вызваны нашим милосердием. Мы спасли ему жизнь после того, что он сделал. Просто приехали и спасли ему жизнь, ничего не спрашивая, ни в чем не упрекая, не делая акцента на том, как благородно мы поступаем».

Пока Спицына размышляла над этим, Горбовский молча сел к Вячеславу и слегка приобнял его за плечо. От рыданий не осталось звука, только плечи тряслись у бывшего вирусолога.

– Я думал, что никогда вас больше не увижу – ни одного из вас! Я был так глуп, я был ни к месту жаден… Господи! Позвольте мне умолять вас о прощении – я готов это делать хоть до конца жизни! Лев Семенович, Мариночка… Марина Леонидовна, сжальтесь, прошу вас! Просите меня, простите меня все!.. я не могу без вас и без НИИ, без своей второй семьи, второго дома. Простите, простите меня, прошу ради всего святого!

Марина и Лев переглянулись. Это был короткий обмен информацией, и оба приняли одинаковое решение.

– Разве ты не понял, что, если мы приехали, мы уже простили тебя?..

– Ребята, я… не могу выразить словами, как мне больно и стыдно за свой поступок. Мне жаль, жаль, мне так жаль, что я был такой бессовестный кретин! Я не ценил вас, как следовало бы ценить.

Но Марина и Лев и так в полной мере поняли всю глубину сожаления и страдания Гаева – по поступку, который он замыслил и почти воплотил.

– Поехали с нами. Ты нужен в НИИ, – сухо произнес Лев, но эти слова прозвучали для Гаева как самое теплое, что он слышал в жизни.

Наскоро Вячеслав Кириллович собрался и покинул свою пустую квартиру вместе с коллегами. После того как Гаев был нагло вырван из лап смерти, Марина и Лев не удивились бы, если бы сотовый кого-то из них позвонил в третий раз. Но подобного не случилось.

Когда они втроем вошли в отдел вирусологии, Гордеев сначала решил, что у него поехала крыша. Безумным взглядом он уставился на смущенно улыбающегося Гаева, застыв на месте, как памятник.

– Юрек Андреевич, Вы тоже это видите, или я совсем сошел с ума?

– Похоже, что не ты один.

Голос Пшежня, однако, заметно повеселел.

Гаев сорвался с места и кинулся к своему другу, чтобы обнять его. Гордеев даже не сопротивлялся, но его расширенные глаза вопрошали всё пространство вокруг, что же здесь все-таки происходит?

– А пока Слава будет рассказывать вам свою удивительную историю, я должен срочно отправиться к Крамарю. Со мной не идет никто, – быстро и четко проговорил Горбовский. – Всех вакцинировали?

– Пока вас не было, мы бы успели три таких НИИ вакцинировать, – ответил Пшежень, не скрывая довольной улыбки.

– Новая партия поставлена на синтезирование?

– Об этом тебе лучше узнать у человека, к которому ты направляешься.

Оказалось, все были готовы простить Гаева и принять обратно. Его возвращение уже не сопровождалось прежними эмоциями. Горбовский быстро ушел, вызвав подозрения у Спицыной. Пока Гордеев и Гаев, воссоединившись, ворковали, девушка подошла к Пшежню.

– Лев что-то скрывает.

– Думаешь?

– Вижу это прекрасно. Юрек Андреевич, скажите, сколько было образцов антивируса в первой партии?

– Ровно столько, сколько сотрудников осталось в сокращенном штате – пятьдесят шесть.

– Нет, подождите, Вы не ошибаетесь?

– Ну что ты, Мариночка, я еще не разучился считать.

– И не было еще одной лишней, на всякий случай? Для подстраховки.

– Что ты, что ты. Мы и так еле вытянули на наш штат, откуда там лишней взяться?

– Но, перед тем как мы уехали, Лев заходил, чтобы взять еще одну?

– Такого не было. Вы взяли себе две, затем уехали. Марина, я чего-то не знаю? Что с тобой?

– Не было лишней вакцины, – сказала Спицына. – Не было.

До нее вдруг дошел весь ужасный смысл этих слов. Они означали, что Лев инфицирован. Он заражен. Он не вакцинировался, обманул ее, чтобы спасти ее отца. Но она ведь видела отметину на его руке! Он мог использовать пистолетный шприц вхолостую, чтобы провести ее. Скорее всего, он так и сделал. А потом провел несколько минут в компании ее умирающего отца и заразился. Но свою неиспользованную вакцину он отдал… Гаеву.

Глава 29. Горбовский

«Нет на свете ничего такого, чего нельзя было бы исправить».

А. и Б. Стругацкие

Марина не понимала, что она ощутила в тот момент, как догадалась обо всем. Злость, гнев и ярость или шок, ошеломление и страх. Зато девушка готова была дать руку на отсечение, что такой бешеного коктейля отрицательных эмоций она еще в жизни не испытывала. В голове пульсировало, словно там, внутри, кто-то пролил серную кислоту: «Лев инфицирован, Лев инфицирован, Лев инфицирован. Он может умереть. Зачем он сделал это? Накануне вакцинации он говорил мне, как дорожит нашим общим будущим, а потом он поступил вот так?!»

Ничего не объяснив Пшежню, девушка ринулась на поиски Горбовского, чтобы как минимум морально уничтожить его за этот опрометчивый поступок. Кровь гулко шумела у нее в ушах, страх безжалостно сжимал не только сердце, но и остальные внутренности. Лев, единственный человек, который у нее остался, мужчина, заменяющий ей отца, заражен и может умереть. Больше она ни о чем не могла думать. Ни о чем.

Спицына мчалась по коридору в сторону секции генной инженерии. Ученые, что попадались ей на пути, в замешательстве останавливались, увидев ее лицо, задавали вопросы, кричали ей вслед. Но Марина сейчас хотела найти только Льва. И она нашла его. Заметив, как он выходит из секции, она набросилась на него, почти оскалившись, схватила за плечи.

– Что ты натворил, Лев?! – закричала она, не сдерживая эмоций. Отчаяние и страх сочились в каждом ее слове. – Что ты сделал?! ЗАЧЕМ?! Во имя чего ты подверг себя такому риску? Ты хочешь умереть? Хочешь оставить меня? Почему ты так поступил?

– Марина, не кричи. Первым делом для меня было обезопасить тебя…

– Как ты можешь? Зачем ты это делаешь? Я не стану жить, если ты умрешь! Зря ты тратил вакцину на меня и не потратил на себя!

– Дело вовсе не в этом. Я решил, что твоего отца еще можно спасти. А потом позвонил Гаев, и я не мог быть таким эгоистом, чтобы потратить вакцину на себя, если мы успевали спасти его, – Горбовский говорил очень спокойно и уверенно, как человек, который уже очень далеко отсюда.

– Но ты заражен теперь! Лев! Ты ведь инфицирован! Почему ты ведешь себя так спокойно?

– Да, я заражен. Но у меня есть еще пятнадцать часов в запасе, а новая партия должна уложиться в этот срок.

– Господи, Лев… Лучше бы я поехала сама! Как это глупо и рискованно! Зачем было обманывать! Ты должен был посоветоваться со мной, а не принимать единолично такое решение! Ты хочешь уберечь меня, но ставишь свою жизнь под угрозу, совсем обо мне не думая! Как ты можешь так поступать, Лев?! – Горбовский, слушая ее, испытал стыд, а Спицына продолжила кричать. – Спасать меня вовсе не нужно, если сам собрался умирать! Могли бы оба отдать свои вакцины кому-нибудь и пойти прогуливаться по городу, а?! Как это глупо!!! Не ожидала от тебя такой детскости, Лев Семенович! В голове не укладывается просто! Ты – великий человек, и какое право ты имеешь, открыв вакцину, рисковать своей жизнью? Какое право ты имеешь умирать, оставив нас всех в этой ситуации? Ты крайне неправильно поступил. Ты позабыл ответственность, возложенную на твои плечи.

– Ты права, – печально сказал Горбовский.

Он и сам все хорошо понимал, и впервые его посетил страх перед смертью. Теперь, когда Марина точно была вне опасности, он мог начать бояться и за себя. Этот глупый поступок превратил Льва из атланта, поддерживающего небо, в обычного смертного.

– Ох, Лев, надеюсь, мы успеем, – заплакала Марина, обняв его. Вся ее злость испарилась, едва она услышала в голосе Льва признание ее правоты.

– Иначе и быть не может, – заверил ее Горбовский.

Через пять часов дали знать о себе первые признаки заражения. Ни с того ни с сего Лев закашлялся, будто подавился, затем обвел виноватым взглядом коллег. Спицына не могла этого вынести. Вирусологи уже были оповещены обо всем, и Гаев ходил понурый и опечаленный, понимая, что Горбовский может умереть из-за него, из-за мерзкого предателя.

Через семь часов появились первые потемнения на коже шеи и груди. Лев неохотно позволил Марине осмотреть себя, уверяя ее, что он в полном порядке, и времени еще вагон. Спицына каждый час бегала к Сергею Ивановичу Крамарю, чтобы узнать, как идет процесс синтеза, нельзя ли его как-то ускорить, но инженер только разводил руками. Он и так делал все, что мог, чтобы сократить время.

Когда прошло около десяти часов с момента заражения Льва, он кашлял почти каждую минуту и ощущал слабость по всему телу. Его поместили в отдельное помещение, и все вирусологи находились с ним, не опасаясь заражения. Описывая свои ощущения, Лев говорил о боли в области диафрагмы, странном привкусе во рту, головной боли, а также затрудненном дыхании.

Время от времени он отключался и спал по несколько минут, затем просыпался чуть бодрее, чем прежде. Спицына сидела рядом с ним, покидая его только затем, чтобы в очередной раз поговорить с Крамарем, а затем быстро возвращалась на свое место. Невозможно описать, как у нее болело сердце, когда она видела состояние Льва. Человек, достойный памятника, мужчина, которого она так любит, лежал перед ней совершенно беспомощный и беззащитный.

Она не может и не должна потерять его. Судьба так долго сводила их, такими извилистыми дорожками, заставляла их ненавидеть друг друга, чтобы подарить потом самое великое счастье в жизни. И ради чего? Чтобы он сейчас вот так просто покинул ее? Этого не могло произойти. Ведь это же Горбовский! Тот самый Горбовский! Бесстрашный, бескомпромиссный, бессмертный! Не человек, а Титан, без слабостей и страхов.

Верила ли Спицына в чудо? После смерти отца уже нет. Но сейчас она не помнила об отце. И ей хотелось верить в лучшее. Но время инкубации кончалось, а Крамарь все не давал вестей. Сердце у Спицыной разрывалось от каждого приступа кашля у Льва. Сам же Горбовский был печально-спокойным, словно и не происходило ничего из ряда вон выходящего. Вирусологи траурно молчали, словно все уже было предрешено.

На тринадцатый час с момента заражения, когда Лев спал, в секцию вирусологии пришел Крамарь. Была уже ночь, и он выглядел изможденно от непрерывной работы. Но было еще нечто в его внешнем виде. Сожаление? Вина? Сергей Иванович тихо позвал Спицыну, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз.

– Вакцина готова? – улыбаясь, Марина быстро выбежала к нему с самыми хорошими предчувствиями.

Но Крамарь молча смотрел на нее, и улыбка застыла на ее лице растянутым разрезом губ. В тот момент она поняла, что уже осталась одна.

– Послушай меня внимательно. Мне очень жаль, Марин. Не выразить, как мне жаль. Но я уже ничего не смогу поделать.

– Что Вы такое говорите, Сергей Иванович? Где вакцина для Льва? Где она? Где вакцина? Время инкубации кончается, вы должны были принести для него вакцину, иначе ведь он умрет! Вы не понимаете? Я не смыкала глаза, ждала от Вас вестей. А сейчас Вы пришли и говорите какую-то чушь, вместо того чтобы просто дать мне в руки то, о чем я прошу.

– Марин, – Крамарь взял девушку за плечи, но Спицына нервно стряхнула с себя его ладони, жаждая объяснений. – На производстве произошла авария. Вся новая партия вакцины уничтожена. Точнее сказать, она просто не будет действовать. Потеряла свои свойства. Ты понимаешь, что я говорю?

– Что означают эти слова? Что значит – нет вакцины? Ведь Лев умирает, Лев умирает!

– Мне очень жаль. Но это произошло. Такое случается редко. Виноват не я, все дело в техническом сбое. Я не могу ничего исправить. Я сожалею, Марин.

– Подождите, но… Нельзя попросить, чтобы нам прислали? Ведь не мы одни ее производим!

– Ближайший пункт производства находится в четырех часах отсюда. Даже если они согласятся дать один образец, мы все равно не успеем.

– Свяжитесь с ними немедленно. Пусть высылают вертолетом, чем угодно! Скажите, что вакцина необходима для самого Горбовского! Он спас все человечество, а ради него не найдется антивируса?!

– Я уже связался, Марин, – признался Крамарь. – К сожалению, она не сможет попасть к нам быстрее, чем за три с половиной часа. Это минимум. Боюсь, будет уже поздно.

– Все равно пусть высылают! Период инкубации зависит не только от вируса, но и от индивидуальных особенностей организма! Три с половиной часа – это не сутки. Он сможет продержаться, он сильный.

– Я распоряжусь, – ответил Крамарь без особой надежды.

– Немедленно, Сергей Иванович, – приказным тоном сказала Спицына, уловив в себе ту интонацию, с которой всегда отдавал распоряжения Лев.

Спицына вернулась ко Льву, он спал, тяжело дыша. Грудь медленно вздымалась и опускалась. Расслабленное лицо выглядело осунувшимся и постаревшим. Марина аккуратно отодвинула воротник, чтобы осмотреть его шею. Там был шрам от ожога, а также пятна, площадь которых заметно выросла. Девушка тяжело вздохнула. Ничего, подумала она. Мы успеем, мы обязательно успеем. Мы спасем тебя, спаситель всего человечества, не сумевший уберечь лишь себя самого. Как бы глупо это ни было. Ты должен продержаться немного дольше, чем остальные люди, только и всего. Но что тебе это стоит? Пустяки, верно? Ты же такой крепкий мужчина, обязательно сможешь. Нужно было сразу просить, чтобы прислали вакцину, а не синтезировать самим. Почему до этого никто не догадался? Почему? О чем все думали? О чем думала я? Но ничего, ничего. Мы тебя уже победили, М-17, ублюдок. Только попробуй забрать у меня этого человека. Только попробуй. Рано опускать руки, рано сдаваться. Я вытащу тебя с того света, Лев. Я люблю тебя, Лев, слышишь? Я тебя больше жизни люблю. Ты не умрешь. Горбовский не может умереть, поэтому ты не умрешь. В самом деле, как может умереть такой человек, как Лев? Это было бы крайне неправдоподобно и несправедливо. Уже сам факт того, что он инфицировался, несовместим с реальностью. На этого человека должны равняться, его нравственные и моральные качества в сотни раз выше, чем у простых людей. Этот человек – к тому же гениальный ученый, силой своего интеллекта и профессиональных навыков создавший лекарство, которое спасет миллионы. Он утер нос всем остальным вирусологам страны, мира. И вы мне говорите, что этот человек умирает? Ну как в это можно поверить?

Господи, думала Спицына немного погодя, господи, лучше бы я была на его месте. Лучше бы я сейчас лежала здесь, зная, что мой организм скоро начнет разрушаться, зная, что скоро я умру. Лучше бы я была на краю гибели, а не он. Он достоин жить, он должен жить. Он достоин выжить больше, чем кто-либо. Как же все это несправедливо. Я бы ушла с достоинством, не заставив никого чувствовать к себе жалость. Я бы постаралась. Я бы убедила его, сидящего рядом со мной и совершенно здорового, убедила его продолжить жить после моей смерти. Но почему умирает он, а не я, господи?

Через время Горбовский проснулся и попросил воды. Что с антивирусом, спросил он первым делом, и Марина заплакала. Пришлось ему все рассказать. Он только грустно улыбнулся.

– Мы страшно сглупили, когда понадеялись только на свои силы. Нужно было сразу просить ближайший пункт о помощи. Нужно было просить у них вакцину.

– Кто знал, что так получится, – апатично говорил Лев. – Да и я не думаю, чтобы у них там была лишняя. Это было бы слишком удачно.

– Ох, Лев, – Марина упала на него, положив голову на грудь лежащего мужчины. – Ты ведь продержишься, Лев? Пожалуйста, потерпи еще немного. Умоляю тебя, не сдавайся.

– Я постараюсь, Марин. Есть вариант… есть крошечный шанс… но боюсь, мы уже исчерпали свой запас удачи на всю оставшуюся жизнь, открыв антивирус. Я-то уж точно должен за это заплатить.

– Ни за что ты не должен платить, Лёва! Ты должен жить! Вспомни, что ты говорил мне о нашем будущем, о нашем совместном будущем!

– Лучше бы мы уехали, когда я предлагал.

– Если бы я знала, что так сложится, я бы сама заставила тебя уехать, Лев.

– Ирония судьбы.

– Лев, ты будешь жить. Я это чувствую. Я в это верю. Пожалуйста. Не сдавайся. Не смотри таким взглядом, словно ты уже одной ногой на том свете. Это невыразимо больно, видеть, как самый сильный человек, которого я знаю, сдается.

– Мариночка, милая моя… видишь ли… я – обычный человек…

– Нет, Лев. Нет. Ты не обычный человек. Ты – Горбовский. А таким нужно родиться, – шептала Спицына, уткнувшись лицом в мужскую грудь. – Все будет хорошо, я знаю. Мы успеем.

В ответ Лев зашелся приступом кашля, и Марине пришлось подняться с его торса. На глазах у нее блестели слезы. Как все это пережить?..

– Живи. Я рожу тебе сына. Назовем Леонидом.

– Главное, что ты здорова, Мариночка.

– Нет, это не главное! – крикнула она. – Я люблю тебя, а ты умираешь, Лев!!!

– Прости меня, – произнес он тихо.

Спицына плакала, а Лев как будто и не видел этого. Вирус очень быстро высасывал из него силы.

– Почему у тебя не оказалось иммунитета, как много лет назад… – прошептала Марина и заметила, что Лев снова отключился.

Очень сложный и напряженный период ожидания длился четыре с лишним часа. Состояние Льва все ухудшалось. Кровь, взятая на анализ, не показывала ничего хорошего. Марина ощущала всю его боль и отчаяние на себе. Она не ела, не пила и не спала, постоянно находясь рядом с ним, пока не привезли антивирус. Гордеев заправил зеленую жидкость в емкость пистолетного шприца и вакцинировал Льва без лишних промедлений. При этом Горбовский виновато улыбался. Он знал, что черта уже пройдена, и это не поможет, но молчал. Анализ крови, взятый через время, чтобы видеть, как ведут себя вирионы, подтвердил самые худшие предположения.

Когда вирусологи обговорили между собой, что вакцина не помогает, потому что срок упущен, Горбовский находился в другом помещении. Увидев в микроскоп его кровь, Спицына ощутила холод внутри себя, будто из неё вынули все, что там было. Он умрет, поняла она. А я умру вместе с ним. Неотвратимость смерти самого главного ученого во всем НИИ сковала вирусологов цепями тяжелейшего отчаяния. Слезы стояли у всех на глазах, сердца были сдавлены осознанием приближающегося события, о котором еще предстояло сообщить всему НИИ. Спицына держалась изо всех сил.

– Не заходите к нам, – дрожащим голосом попросила она коллег. – Я буду там с ним… до конца. Пожалуйста, сообщите всем. Я этого сделать не в силах.

Разбитая, с вынутым сердцем, Марина вернулась в помещение, где лежал Горбовский, еле передвигая ноги. Едва она вошла, Лев посмотрел на нее и вымученно улыбнулся, будто просил прощения за все, что здесь происходит. Увидев это, она кинулась ему на грудь и в голос зарыдала.

В течение двух суток Марина находилась рядом с Горбовским и наблюдала его мучения. Лев медленно умирал у нее на глазах, претерпевая страшные физические изменения внешности. Чтобы отвлечь его от болей и кашля, отвлечь от предсмертных мыслей о беспомощности и безвыходности, о несправедливости жизни, Марина постоянно разговаривала с ним. Иногда они даже печально смеялись, вспоминая о счастливых моментах, которые они успели пережить, и понимая, что больше подобного уже не будет.

– А помнишь, как ты меня подозвал к себе после занятия, когда дал нам тест для самопроверки, а я прошла его на девять из десяти? Я так тебя боялась тогда, до жути! А ты, помню, смотришь на меня, как волк, и спрашиваешь: «А Вы не думали проходить практику в нашем НИИ?» Знал бы ты, как у меня тряслись поджилки от одного твоего взгляда. Да-а, кто мог тогда подумать, что я влюблюсь в тебя. И ладно я, но ты-то сам в меня влюбился! Как это произошло? Немыслимо просто.

– Я испытывал к тебе такую иррациональную, необъяснимую ненависть. Сам не понимал, что двигало мной. Особенно, когда ты сказала мне, что не собираешься проходить практику, а потом пришла на комиссию. Я готов был тебя в клочья разорвать. Не знаю, в какой момент я начал испытывать к тебе нечто большее, чем презрение. В первый раз, пожалуй, когда приревновал тебя к Гордееву.

– Приревновал? К Гордееву? Да ты шутишь!

– Нисколько. В самый же первый день. Правда, я тогда не понимал, что это ревность. Я смотрел, как они с Гаевым, да и вообще все они, возятся с тобой, сюсюкаются, и меня это страшно раздражало. Я думал, что если я тебя ненавижу, это делает тебя моей собственностью. А потом еще и Крамарь начал недвусмысленно проводить с тобой время, и я… Очень злился, Марин.

– Как ты удачно оказался поблизости, когда Бессонов подкараулил меня у входа в НИИ… я не знала, на что мне надеяться, ведь в прошлый раз ты меня не спас, а теперь… чуть не избил его, кричал, говорил такие странные вещи. Я была так шокирована, Лев. Я не понимала, что происходит тогда между нами. И с каких это пор ты так яростно меня защищаешь.

– Я тогда проходил по первому этажу и случайно глянул на улицу. В предыдущий раз, когда я видел эту картину, я не испытывал ничего, кроме удовольствия. А в этот раз я ощутил гнев. Ноги понесли меня наружу, я сам не помню, что начал творить в приступе злости.

– Да, ты был страшен, Лев. Матвей сразу понял, кто здесь главный.

– А потом я увидел, как ты плачешь, сидя на корточках. И мне впервые стало тебя очень жаль. Я понял, что уже не испытываю к тебе плохих чувств. Когда они успели пройти? Куда испарились? Во что преобразовались? Кто знает…

– И решил благородно провести меня домой…

– Я держался изо всех сил, но все же поцеловал твою ладонь. Это был такой внезапный порыв. Но я так искреннее желал этого… А ты повела себя так, будто и не удивилась вовсе.

– Ну, женская актерская игра, Лев. На самом деле я очень удивилась. Горбовский, с которым у меня вражда, провожает меня домой и целует мою руку. Ох, а помнишь, когда я пришла просить у тебя прощения! Тот поцелуй! После ЧП, помнишь?

– Еще бы забыть. Я так схватился за твою талию, что сам не заметил… Я не понимал, как такое могло случиться, но мне понравилось. Определенно, понравилось.

– Ох, Лев, я так тебя люблю…

– И я тебя, Мариночка. Свет в моей жизни, радость моя единственная. Я тут кое-что еще вспомнил. Однажды возвращался домой на автобусе. И на одной остановке вдруг вошла ты. Ты меня не заметила, а я и не стал обращать твое внимание. Я просто за тобой следил. Тебе какой-то парень место уступил, была давка. И вот ты села, прислонилась к окну, прижимая к груди толстый советский справочник, и прикрыла глаза. А я стоял поблизости и смотрел на тебя. А потом подловил себя на том, что залюбовался. Ты вызвала у меня первые теплые эмоции. Это было так неожиданно. Так… немыслимо.

– Я помню этот вечер, но я тебя совершенно не заметила. Лев, когда было ЧП, спасибо, что бросился искать меня. Если бы не ты… ты спас мне жизнь.

– Пообещай мне, что не расстанешься с ней, когда меня не станет.

– …

– Пообещай, что будешь жить. Не повторяй моих ошибок, оставляющих шрамы. Твоя жизнь только начинается, как и моя тогда. Ни к чему обрывать ее. Если бы мне удалось это сделать, я бы никогда не встретил тебя и никогда не был бы так счастлив. Душа человека способна возрождаться из пепла, даже если полностью сгорит. Я потерял семью и не хотел жить, но я встретил тебя и полюбил снова. Все… циклично, Марин.

– Лев, я не смогу быть с кем-то после твоей… после того, как ты…

– Умру. Да. Я умру. Очень скоро. И прошу тебя об одном. Не обрывай свою жизнь. Ты еще встретишь человека… через года…

Спицына зарыдала, ее лицо страшно исказилось от боли, что причиняли ей услышанные слова.

– Как ты можешь говорить такое, Лев! – закричала она, и крупные слезы полились по щекам и подбородку, капая на умирающего. – Я не сумею полюбить кого-то после чувств, которые я испытывала к такому человеку, как ты! Как вообще я смогу смотреть на другого человека, на другого мужчину, если в моей памяти и в сердце я всю оставшуюся жизнь буду держать тебя! Я никогда тебя не отпущу, я никогда тебя не забуду, Лев Семенович Горбовский! Я горжусь, что мне посчастливилось столкнуться в жизни с таким человеком! Достойнее и лучше тебя нет никого во всем мире, Лев. Для меня лично нет никого во всем мире лучше тебя. Пойми меня. Я так люблю тебя, что запаса этого чувства мне хватит до самой старости. Я никому и никогда не сумею больше сказать «я люблю тебя», потому что это будет ложью. Я всегда буду любить только тебя. Любить мгновения, которые мне пережили вместе. Пусть их и было не так много, как мне хотелось бы. Помнить каждый миг. Вспоминать, как ты орал на меня, и плакать от счастья, что это когда-то БЫЛО!!! – выкрикнула она слишком громко, и зарыдала еще сильнее над ним, закрывая страшно искаженное от боли лицо ладонями.

– Ты сможешь, Мариночка. И ты должна попробовать. Я же – смог, – тихо произнес Горбовский.

Он умер на третьи сутки, неотрывно глядя Марине в глаза и держа ее за руку.

И не было во всем мире того, что могло бы ее утешить.

Внутренний стержень Спицыной был полностью разрушен. Это можно было сравнить с цунами, что обрушивается на маленькую прибрежную деревушку и смывает ее с лица земли. Девушка была полностью сломлена. Голова освободилась от мыслей. Отныне там было совершенно пусто, как и в груди, где раньше билось сердце. Любящее и любимое.

Вирусологи боялись посмотреть ей в глаза, да и вообще взглянуть в ее сторону. Точно так же никто не находил в себе смелости взглянуть на деву Марию после распятия Христа. Все знали, как несравнимо сильно Марина любила Льва. И как невыносимо ей стало жить на этом свете после того, как его не стало.

Только богу известно, что удерживало Спицыну на ногах. Ей хотелось лишь одного – лечь на пол и умереть. Нестерпимая БОЛЬ свинцом заливала ей тело. Время от времени начинались сильные судороги. Слезы кончились, потому что воды она не пила. Но Марина все равно навзрыд плакала, и ничего не текло из ее глаз.

Когда о произошедшем стало известно Анатолию Петровичу Кравецу, он попросил оставить его одного на несколько часов. Уединившись, он достал из шкафчика за спиной припасенный запас спиртного и напился до состояния забытья. Впервые за свою карьеру он позволил себе такой поступок на рабочем месте.

Тело Льва поместили в морг, где и оставили до тех времен, пока вирус будет побежден и начнутся массовые погребения погибших в эпидемии. О случившемся узнали по всей стране. Изобретатель вакцины, Лев Семенович Горбовский, скончался, случайно заразившись вирусом М-17 и своевременно не вакцинировавшись.

Ученые угрюмо бродили по НИИ, словно призраки в заброшенном доме, бессмысленно оглядывая друг друга красными от слез глазами. Эти взгляды были стеклянными, а их мысли были далеко отсюда. Смерть Горбовского была личной трагедией для каждого. Все скорбели о нем, как о близком родственнике. Невосполнимая утрата постигла каждого.

Наутро Юрек Андреевич, вернувшись от проспавшегося Кравеца, доложил о формировании открытых пунктов вакцинирования в населенных пунктах, куда было эвакуировано население.

– Туда срочно нужны люди, – сказал он виновато, – люди, которые умеют со всем этим обращаться, товарищи. Мы. Минимум по двое ученых на точку. Плюс военные и добровольцы. Правительство предоставит транспорт, средства и провизию. Необходимо торопиться, чтобы спасти как можно больше людей. Пока еще не поздно. Мы там нужнее, чем здесь.

Гордеев и Гаев смотрели на него затуманенными взорами, почти ничего не соображая. Они тоже пили этой ночью и сейчас еще не отошли от последствий страшной ночной пьянки, когда алкоголя не хватало, чтобы залить всю бездну постигшего их отчаяния.

– Я. Я пойду, – сказала Спицына, медленно поднимаясь. Каждое ее движение теперь было медлительным, словно в трансе или ужасном сне. Девушка напоминала замерзшую на морозе муху, которая еле-еле ползет по белому подоконнику, сама не зная, куда и зачем.

Ученые обратили на нее взгляды.

– Я думаю, это верное решение, Мариночка, – вздохнул Пшежень и грустно усмехнулся. – Всяко лучше, чем оставаться здесь и гнить от отчаяния. И вам бы тоже не помешало поработать, не то сопьетесь, – со всей строгостью обратился Юрек Андреевич к Гордееву и Гаеву. – Разве Лёва похвалил бы вас за это? Вакцинировать население – наша прямая обязанность. Горбовский хотел бы, чтобы мы довели начатое до конца, а не остановились на полпути, пораженные его уходом настолько, чтобы позволить сотне человек умереть!

– Вы правы, Юрек Андреевич, – согласился Александр Данилович. – Мы должны. Лёва хотел бы этого.

Глава 30. Финал

«Главный бич человека в современном мире – это одиночество и отчуждённость».

А. и Б. Стругацкие «Отель „У погибшего альпиниста“»

Так Спицына стала добровольцем. И совсем скоро вместе с Юрком Андреевичем она отправилась на первый пункт вакцинации с новой партией антивируса. Пункт представлял собой небольшую тентовую палатку из брезентового материала зеленого цвета того же оттенка, что и КСБЗ-7. Внутри были ящики с вакциной, пара стульев у старого стола, матрас прямо на земле, несколько пятилитровых бутылей воды да скудная провизия в виде армейского сухпайка. Снаружи стояли двое вооруженных военных – на случай беспорядков. Видимо, эти двое еще были не вакцинированы, потому что были облачены в ярко-зеленые комбинезоны.

К тому времени, пока они приехали, к палатке выстроилась уже довольно большая очередь. Выяснилось, что все эти люди – заражены, и вакцинировать их необходимо в течение суток. Те, кто не успел инфицироваться, не должны были показываться на улице – в их дома приходили люди в зеленых костюмах и делали инъекции там.

Марина и Юрек Андреевич незамедлительно начали работу. На человека уходило полминуты, но очередь все пополнялась. Наблюдая за тем, как ведет себя эта разномастная толпа, невольно слушая их ругань, разговоры и жалобы, Спицына начала немного иначе относиться к своему горю. Не только она потеряла близких людей. Случилась большая беда, но она случилась, и последствий уже не изменить. Нужно как можно скорее взять себя в руки, хотя бы временно. Если она этого не сделает, она не сможет работать и приносить пользу. Ей вспомнились слова Айзека Стивенсона: «С любой потерей приходится мириться. Мы должны вернуться к тем, кому мы необходимы». Сколько мудрости в этих простых фразах.

Толпа все прибывала, и некогда стало думать о себе – нужно спасать другие жизни, выкладываться на полную, а не жалеть себя. Стрессовая ситуация не позволила Марине впасть в депрессию. Ответственность давила на нее сильнее, чем горечь утраты. Она нашла в себе остаток сил, чтобы помочь этим бедным людям, потому что знала – Лев оценил бы это.

Лёва хотел бы этого.

Освободив свою голову, отключив эмоции и полностью погрузившись в работу, Марина начала понимать, почему Лев казался ей таким невыносимым первое время. Она ощущала, что после случившегося и сама уже на грани возненавидеть весь мир и каждого человека в нем. Но память о любимом мужчине давала ей силы перебарывать в себе ненависть, что норовила разрастись в вечную злобу за несправедливость жизни. Казалось, Марина сама медленно становится Горбовским, словно приходит ему на смену. И отныне видит этот мир точно так же, как видел он. Лев умер, но подарил ей свое мировоззрение.

Наблюдая за тем, как Марина принимает инфицированных, обращается с ними, вакцинирует, переговаривается с военными, Юрек Андреевич заметил, как девушка теперь напоминает Льва: мимика, интонации, голос, выражение лица, взгляд, короткие рубленые фразы, похожие на приказ, точные и четкие действия… Это был сам Горбовский в женском обличии. Ушел из этого мира, но часть себя оставил Марине.

Круглосуточно Спицына с Пшежнем находились на пункте – они сменяли друг друга, чтобы работать без перерыва. Новые партии вакцины подвозили каждые пятнадцать часов. Военные тоже сменялись. Одного из них Марина узнала – это был один из друзей ее покойного отца. В коротком разговоре выяснилось, что мужчина ничего не знал о смерти Леонида Спицына, но выразил девушке глубокое соболезнование.

Но не так уж долго все продолжалась столь же гладко, как и началось. Совсем скоро на улицах воцарился сущий хаос. Толпы больных и здоровых, кому не хватило терпения дождаться вакцинации дома, ходили вперемежку, все чаще слышался гул военных машин и отдаленная стрельба. Вакцины было мало, а зараженных много. Среди них было достаточно и детей. Люди подкупали друг друга, лишь бы их или их ребенка вакцинировали раньше других. Некоторые были готовы убивать за антивирус, поэтому и начинались многочисленные беспорядки, жестокость и анархия среди людей, теряющих надежду выжить.

Когда в очереди прямо рядом с пунктом вакцинации поднялись непонятная паника и волнение, когда Спицына увидела, что там, в глубине людской гущи, началась потасовка, когда она услышала женские крики, она обнаружила в себе отсутствие прежней мнительности, уверенность в том, что ее послушают, стремление покорить этих людей силой своего Слова. Точно так же, как это умел Горбовский, когда толпа вдруг начинала паниковать. У одного из военных девушка забрала мегафон, вышла из палатки, забралась на капот брошенного автомобиля и обратилась к толпе.

– Внимание! – сказала она с нажимом, и мегафон неожиданно сильно увеличил громкость ее голоса. Прежде ей никогда не приходилось делать подобного. – Вы, люди! Немедленно прекратите! Не ведите себя, как животные!

– А ты вообще кто такая? – крикнул кто-то в образовавшейся тишине.

– Я?! – крикнула Марина в ответ. – Я нахожусь на пункте вакцинации, идиот, и если тебе повезет, то сделаю тебе инъекцию антивируса! – голос звучал мощно и громко, словно громовые раскаты. Ответа из толпы не последовало, но все чего-то ожидали. – А теперь послушайте меня, граждане! Меня зовут Марина Спицына. Лев Горбовский, мой коллега и близкий мне человек, открыл для вас эту вакцину. Открыл не для того, чтобы вы убивали друг друга ради нее. Он изобрел ее, чтобы спасти вас!

– Я слышала, что Горбовский умер, – произнесла некая пожилая женщина, что стояла ближе всех.

– Это так. Горбовский пожертвовал собой, чтобы спасти другого человека, когда вакцины было еще очень мало. И вам бы ВСЕМ следовало взять с него пример!!! Вам ВСЕМ следовало бы у него поучиться! Этот великий ученый до сих пор спасает вам жизни! А вы собачитесь здесь, устраивая беспорядки, как дворовые псы! Он умер, черт вас возьми, а вы смеете собачиться! – Марина перешла на крик, от которого мегафон, не выдерживая, начал свистеть и давать звуковые помехи. Толпа молча внимала праведному гневу девушки. – Мне был очень дорог этот человек. И я знаю по меньшей мере еще полсотни людей, которым он был дорог не меньше и которые работали с ним бок о бок много лет!

– Каким он был? – робко спросили из поутихшей толпы.

– Каким он был?! – повторила Спицына. – Он был человеком, на которого все должны равняться. Ему не было равных в вирусологии. Он работал ночами и днями, чтобы спасти людей. Он НИКОГДА не думал о себе, он НИКОГДА не был таким эгоистом! Он никогда не паниковал и всегда знал, что надо делать! Он – самый лучший, кого я знала в жизни! Я счастлива, что судьба свела меня с ним! Я буду до старости вспоминать, что работала с ним! И поверьте, мне очень тяжело от его смерти. Помимо него эпидемия забрала у меня отца. Я осталась совершенно одна! И что я сделала? Я пошла работать сюда, вакцинировать людей без перерыва, забыв о себе о своем горе! И что я увидела здесь? Страх, панику и хаос! Крики, ложь, подлость, драки?! Вам должно быть СТЫДНО! МНЕ за вас СТЫДНО! – Спицына уже не замечала, что плачет. Она продолжала кричать. – Многие из вас потеряли родных. Вирус украл у меня двух самых близких мне людей, бросив меня на произвол судьбы! Но послушайте, что Горбовский сказал мне однажды, еще до того, как открыл вакцину! Я помню его слова наизусть! Мы становимся слишком близкими свидетелями трагедии, которая только набирает обороты, сказал он. Ужасно, что так получается. На наших глазах, сказал он, с нашего бессильного согласия будут умирать крепкие дружные семьи, дети, молодые, влюбленные, у которых впереди могла бы быть долгая и счастливая жизнь. Трагедия носит массовый характер, сказал он мне. Скоро она станет всеобщей. А мы стоим у ее истока. И прежде чем будет открыта вакцина, умрут еще тысячи. Но нам нельзя давать слабину. Мы – вирусологи. Кто, если не мы? Некогда сожалеть и оплакивать, сказал он, надо спасать жизни. Люди! Я призываю вас всех в память об этом великом человеке прекратить всяческие беспорядки. Проявите уважение и терпение, и все из вас останутся живы. Доля каждого в этой трагедии страшна. Но мы можем и должны выстоять.

На этих словах Марина убрала мегафон от лица и вытерла слезы. Затем слезла с машины и вернула устройство военному. Потрясенные, люди молчали.

– Дочь своего отца, – сказал товарищу знакомый Леонида Спицына.

А Пшежень в этот же момент подумал: «Это второй Горбовский».

Беспорядки действительно кончились, и вирусологи возобновили работу, продолжая сменять друг друга каждые четыре часа. Это были четыре часа, необходимые на минимум отдыха.

Едва Марина ложилась на тот самый старый матрас, она моментально отключалась от усталости, едва успевая что-то перекусить. Во сне ей казалось, что она слышит голос Льва, а иногда даже видит его. Он благодарил девушку за то, что она не опустила руки и помогает людям, не жалея себя. Он говорил, что гордится ею и любит ее. После этих снов Марина ощущала себя иначе. Ее дух, загубленный горем, вновь окреп и готов был бороться. Осознание того, что всё это было не зря, давало Марине новые силы.

Люди с природным иммунитетом к вирусу, а их было очень мало, собирались в добровольные группы и помогали с вакцинацией. В основном это были те люди, которые приходили с вакциной в дома. Их называли зелеными отрядами, а пункты вакцинации – зелеными точками. Из-за цвета биокостюмов, вакцины и палаток вирусологов называли зелеными. Зеленые быстро стали героями, спасителями. Зеленый стал цветом жизни и победы над смертью и вирусом. Он стал цветом будущего.

Спустя неделю непрерывной массовой вакцинации большая часть страны и всего мира победила вирус. Зараженные еще оставались, но общая смертность, по подсчетам специалистов, уменьшилась втрое. Эпидемия унесла семнадцать процентов населения земного шара. Зеленой вакцине дали имя Льва Горбовского, а самому ученому вскоре присудили Нобелевскую премию по физиологии и медицине посмертно.

Когда вирус был полностью искоренен, а мир возвращался к своему былому графику жизни, Марина начала работать в НИИ и параллельно доучивалась. Тетя с дальнего севера переехала к ней, чтобы жить обеим было не так одиноко. Леонид Спицын и Лев Горбовский были похоронены рядом. Побежденный вирус впоследствии назвали третьей Черной чумой, из-за того, что во время заражения чернела шея и легкие. Виновных в появлении вируса, который, несомненно, был признан искусственно созданным, так и не нашли. Вероятнее всего, создатели М-17 действительно стали первыми жертвами своего творения. Так что наказывать оказалось некого.

Жизнь потекла своим чередом, но имя Льва Горбовского навсегда осталось в истории человечества и в сердцах близких ему людей.

А вскоре Марина узнала, что носит внутри себя маленькую жизнь. И еще через некоторое время ей стало известно, что эта жизнь внутри нее, эта маленькая часть Льва, подаренная судьбой в качестве утешения – мальчик.

– Леонид Горбовский, – прошептала Марина и заплакала, обхватив ладонью заметно округлившийся животик. – Лёня. Наш с тобой Лёнечка.

2.08.2016

Content

Зенина Марина Алексеевна Горбовский

ГОРБОВСКИЙ

Роман о буднях вирусологов

Глава 1. Протест

Глава 2. Гром среди ясного неба

Глава 3. Три товарища

Глава 4. Японская вишня

Глава 5. Кошмары

Глава 6. Девятьсот девятый

Глава 7. Белоснежные перчатки

Глава 8. Привкус железа

Глава 9. Огненный шторм

Глава 10. Вживление

Глава 11. Две новости

Глава 12. Подозрения

Глава 13. Лед тронулся

Глава 14. Переполох в НИИ

Глава 15. Тревога

Глава 16. Цепь порвалась

Глава 17. Прощание

Глава 18. Похороны

Глава 20. Государственная безопасность

Глава 21. Разгерметизация

Глава 22. Новые подробности

Глава 23. Прибытие инфицированных

Глава 24. Кто, если не мы?

Глава 25. Скандал

Глава 26. Разоблачение

Глава 27. Мутация

Глава 28. Жертва

Глава 29. Горбовский

Глава 30. Финал