Роман Канушкин

Дети Робинзона Крузо

Март: Разрыв цепи

В бледных ладонях струится вода,

В бледных ладонях следы барракуд.

Хищно смеется морская звезда,

Робинзон Крузо на двадцать секунд.[1]

Ночь над Москвой. Капли весенней воды на лобовых стеклах автомобилей. В них преломляются несущиеся огни – автострада третьего кольца. В этом городе появился человек, наделивший каждую каплю неведомой формой жизни. Нам нет пока до этого дела. Нас ждет кое-что поважнее: автобан… Сумрачный немецкий гений выстроил лучшие в мире дороги для лучших в мире автомобилей. Эту фразу повторяет человек в деловом костюме от Armani – монотонный шепот сквозь звуки ночного города. Человек стоит в темноте посреди недавно открывшегося салона продажи автомобилей. И еще запах… Мы ведь знаем, как пахнет снег, который вот-вот начнет таять. Запах спелых арбузов… И нам известно кое-что про эту летучесть новой воды. Говорят, у тех, кто слабо понимает в подобном деле, начинает течь крыша. И они отмахиваются какими-то светско-доверительными фразами – мол, весенняя депрессивная колбасня. Но тут маши – не маши, а от этого «кап-кап» еще не придумали надежных зонтиков. Некоторым же никакие зонты не нужны. Они вдыхают полной грудью влажный воздух, словно там, за снегом и арбузами плещутся воды неведомого тайного моря, и радуются подступающему освобождению.

Этот человек в костюме от Armani. Его зовут Дмитрий Олегович Бобков; он, между прочим, директор данного предприятия и находится здесь на вполне законных основаниях. Если не задаваться лишними вопросами, – а это всегда правильно, – то можно и не обратить внимания на немецкую кувалду, которую Дмитрий Олегович чуть боязливо поглаживает по пластиковой ручке. Поди их, директоров, разбери. Тем более директоров временных, на первые три месяца, потому как Дмитрий Олегович – птица гораздо более высокого полета.

Ну, конечно, никакая он не птица – это все глупости, modus operandi языка, но про три весенних месяца – чистая правда.

Дмитрий Олегович Бобков в автобизнесе давно, больше десяти лет. И до сего момента он по-настоящему гордился тремя вещами. Своей работой: Дмитрий Олегович возглавлял крупнейшую дилерскую сеть, открывал новые автосалоны и даже первые три месяца, пока предприятие не встанет на ноги, директорствовал в них лично. Своей знаменитой на всю Москву еще с советских времен коллекцией антиквариата – когда обычно печальноликие знатоки с трепетным восторгом шепчут друг другу на ухо, что вот этот стол, стул или кресло с обилием тонкой резьбы – не просто анонимное рококо, а подлинный чиппендейл так же, как и тот массив не обычное настоящее красное дерево, а так, на минуточку, обычный хэпплуайт. Ох-ох, уж Дмитрий Олегович знал цену этим быстрым красноречивым взглядам. И ловил кайф. Жадно, словно за всеми тихими благоговением, завистливым восхищением и того же свойства равнодушным снобизмом, таилось нечто гораздо более древнее и могущественное: человеческие соки текли по ирригационным каналам посреди сухой безрадостной пустыни бытия, и вот одно из тех вовсе не многочисленных тайных мест, куда они текли, как раз и занимал Дмитрий Олегович.

Ну и, конечно, третье – шевелюра. Черные, без малейших, невзирая на возраст, признаков седины, волосы. Роскошный чуб, который Дмитрий Олегович зачесывал по-барски назад.

Любой мир держится на трех слонах или трех черепахах, как кому угодно. Иногда старушки захиревают и окочуриваются – их уже нет, а мир об этом еще ничего не знает.

Черепашки Дмитрия Олеговича захворали в начале марта. Сперва он решил, что возникла путаница с документацией. Это было непохоже на немецких партнеров, тем более что возникшая маржа (скромно умолчим, что в пользу Дмитрия Олеговича) оказалась равной стоимости новенькой модели BMW седьмой серии.

«Вот тебе и Бумер», – отчего-то вспомнил Дмитрий Олегович недавний модный фильм.

С немцами подобные шутки были плохи. За воровство у них еще с готических времен отрубали руки. Поэтому Дмитрий Олегович отнесся к возникшей проблеме со свойственной ему честностью и ответственностью. Но к тому моменту одна из захворавших черепах уже сдохла. Несколькими днями позже Дмитрий Олегович решил, что сходит с ума. Цепочка подобных умозаключений и привела его ночью в пустынный автосалон и вложила в руки немецкую кувалду.

Новенький BMW седьмой серии стоял в абсолютной тишине, и лишь свет фар проезжающих мимо автомобилей выхватывал его из густой тьмы. Дмитрий Олегович слышал, как стучит его сердце, ровно и трепетно, может, чуть громче и пронзительней обычного, но, как всегда, оставляя место для любви и надежды. «Сделай это, – шептало ему сердце, – и тогда все снова встанет на свои места».

Дмитрий Олегович продвинулся еще на шаг вперед и посмотрел на стоящий перед ним лимузин с выражением какой-то детской укоризны. Предательское воображение воспользовалось лазейкой секундной слабины: обрывки страхов, чужих фраз, чужих мнений. «Как же хороша эта машина; сумрачный немецкий… Бумер. Сумасшествие: я здесь, посреди всех этих автомобилей с каким-то ледорубом в руках, видел бы кто меня… Позор, смех, да и только. А если… еще шаг, то обратного хода уже не будет».

А потом Дмитрий Олегович тряхнул головой, как поступал всегда, чтобы заставить умолкнуть эти чужие голоса и в наступившей внутренней тишине различить голос лишь своей собственной воли. И он сделал этот быстрый шаг вперед, одновременно подняв кувалду. Замах – и тишину рассек свист опускающегося молота, затем страшный грохот визгом и скрежетом взорвал пространство, когда заостренный конец кувалды вошел в соприкосновение с полированной поверхностью роскошного авто и… все. Все! Снова тихо, покойно, пустынно. Ничего не случилось.

Дмитрий Олегович все же зябко передернул плечами, сглотнул, скорее по ожиданию подобной реакции, а не из ее необходимости, сделал глубокий радостный выдох и аккуратно извлек кувалду из отверстия в покореженном металле. Тихая ухмылка недоумения начала растягивать его губы: черт, он только что размозжил капот лучшей машины салона и, возможно, лучшего автомобиля, который можно купить за деньги. Огромная вмятина посреди капота, а ровно по центру вмятины приличное отверстие и… Это великолепно!

Дмитрий Олегович даже не заметил, как радостно и опять же странно по-детски подпрыгнул на одной ножке. Он отбросил кувалду в сторону, шаркнул по начищенному до блеска полу и направился прочь отсюда. Затем обернулся, пристально посмотрел на безупречные обводы BMW. Какая-то машина проехала по Третьему кольцу. Свет ее фар коснулся покореженной поверхности раненого металла. Игра теней, снова темно. Вот приближается другая машина. Дмитрий Олегович вынужден был вернуться на место своего нелепого преступления. Ему этого очень не хотелось, но так вышло. Он слегка склонился над капотом BMW седьмой серии, чтобы различить только что оставленное им отверстие посреди вмятины. Игра теней; губы больше не растянуты в ухмылке, а капризно сложены трубочкой и снова монотонно повторяют что-то про сумрак… И тогда он увидел это отверстие. И его сердце на миг остановилось. Именно в этот миг в роскошной, по-барски ухоженной шевелюре Дмитрия Олеговича появилась первая крупная прядь седых волос.

Апрель. Первая декада: DER BUMER

Нет у меня ни жены, ни детей,

Есть только хохота рыжая медь,

Сам себе остров и сам себе тень,

Сам себе парадоксальная смерть.

1. Знакомьтесь: Миха

Михаил Кох, известный некоторой части Москвы как Миха-Лимонад, а чуть более узкой группе граждан как Миха-Тайсон, пребывал в прекрасном расположении духа. Только что он сказал следующее: «Ницше учил, что каждый мужчина должен смеяться минимум десять раз в день. В противном случае у него начинаются проблемы с пищеварительным трактом. – Потом подумал и добавил: – Хотя, конечно, никого он ничему не учил».

За пять минут до озвучивания максимы великого немца Миха-Лимонад вышел из кинозала ретроспектив, где просмотрел вступительную часть трилогии «Матрица», и оказался в холле большого мультиплекса в торговом центре на Курской. Кино Михе снова понравилось – братья Вачовски все четко просекали. Нет, никаких революционных откровений – фильм, в особенности первая часть, лишь в очередной раз подтверждал правомерность некоторых Михиных суждений, но подобное совпадение взглядов также настраивало на позитив.

«Братья Вачовски, – ухмыльнулся про себя Миха, – не, правда, братаны… Все четко просекли по поводу Большого Наебалова. Да еще бабла на этом срубили! Все верно, а главное очень грамотно укладывается в сам концепт».

Михины туфли от Гуччи скрипнули новой кожей. Невзирая на обилие посторонних шумов, он услышал этот приятный звук, и волна теплого удовлетворения прошлась по его телу. В следующую минуту он уже позволил себе не думать ни о Гуччи, ни о «Матрице».

Миша Кох, известный собственной маме под именем Плюша, – видимо, от плюшевого мишки, – рос в профессорской, хоть и интеллигентной, но весьма обеспеченной советской семье. Перед ним открывались сказочные перспективы, перечислять которые нет смысла, – он не выбрал ни одну из них. А проблема заключалась в белье, обычном детском белье. Дело в том, что в эпоху всеобщего советского дефицита белье было проблемой. А зимы в те мифические времена стояли студеные, Мише-Плюше надо было носить теплые чулочки, да еще на мальчиков не шили иных трусов, кроме семейных. Это могло так и остаться Михиным частным делом, если бы не уроки физкультуры. Словом, Плюшино заграничное белое белье и чулочный поясок воспринимались в спортивной раздевалке как абсолютно девчачьи. Со всеми вытекающими последствиями. Детская жестокость, конечно, не дает форы тюремно-армейской с ее мрачно-земным вдохновением, но все равно входит в top-ten подобных человеческих развлечений: бабье белье, слезы, сопли, синяки-драки, палочка Коха, пидарас да еще, вроде как, немец… Миша-Плюша был впечатлительным и почти до болезненности утонченным ребенком, плакавшим внутренними слезами от серенад Шуберта, поэтому он записался в секцию бокса. Через год с обидчиками было покончено. К шестнадцати годам он мог свободно крушить челюсти. Но прозвище «Миха-Тайсон» Плюша получил значительно позже. Когда выбрал альтернативу всем перспективам для молодых людей его круга.

Сейчас, пересекая холл мультиплекса на Курской (шел он, между прочим, не просто так, и его легкая походка обозначала вектор вовсе не произвольный, к чему мы еще вернемся), Миха-Лимонад был весь из себя красавец мужчина, очаровашка-прелесть в расцвете сил, модный перец в отличной спортивной форме с весьма обаятельным, хоть и несколько туманным призывом на майке «Свободу Тибету» и с еще более легкомысленной припиской на спине «Буддизмом по бабизму!», крутой пацан в одежде от Пола Смита – как кому угодно. Главное – он не испытывал никаких проблем с пищеварительным трактом. Одно время в ухе у него сверкала серьга белого золота с голубым бриллиантом, на мизинце – перстень с сапфиром, и ему было наплевать, что для выбранной им альтернативы он выглядит вроде как не по форме. Некий седовласый человек, которого Миха-Лимонад очень уважал, его старший учитель, назвал среду, в которой Миха вращался, богемно-бандитской тусовкой. И Михе это нравилось. Это было точно. Попадание в десятку. А в зависимости от рода деятельности и желаний Михи акцент в определении «богемно-бандитская» периодически смещался то влево, то вправо.

Итак, холл мультиплекса на Курской. Словно в кино «Матрица» все на мгновение замерло: обрывки звуков, недоговоренных фраз, застывший сигаретный дым в воздухе, неподвижные фигуры в странно-смешных позах, повисшие одна над другой желтые капельки «фанты», наливаемой в высокий стакан… И некая особа, скучающая над глянцевым журналом. Она встряхнула копной волос: именно в этот момент картинка застыла, так что можно было разглядеть каждый волосок. Неплохая получалась фотография.

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – весело проговорил про себя Миха, и мир движения снова обрушился на него своей механически склеенной динамикой. Миха-Лимонад направлялся к незнакомке с глянцевым журналом. Прошел мимо, остановился у стойки бара, присел на тумбу. Миг, конечно, – загадочная вещь. Чем и пользуются великие фотографы. Если бы люди были так хороши, какими иногда получаются на фотографиях! Да, за эту тайну Миха бы многое отдал. Он принес бы свою тайну. Только некуда ее было нести. Не востребована. Точка.

Заинтересовавшая Миху особа через глянцевый журнал знакомилась с новой коллекцией «Шопар». Изумительное кольцо с бриллиантами и огромной жемчужиной, слегка смещенной от центра – тонн на десять евро потянет. Матовый шелест страниц, коллекция шмоток, модели, лишенные признаков пола, словно на дворе все еще загнивали девяностые-нулевые, а не наступила совершенно новая эпоха. Миха не любил девяностые с их кокаиново-бисексуальной меланхолией, закатанной в полиэтилен красотой и слишком быстро и карикатурно заматеревшими героями. Хотя он сам и являлся продуктом этого десятилетия, Миха не видел здесь никакого противоречия. Прошлое меняется каждый миг, оно подвижно, как танец бойцов на ринге, и лишь энергетика этих изменений питает настоящий момент. Нечто в таком духе Миха заявил в интервью одному мужскому таблоиду. Журналиста вряд ли интересовали подобные Михины инвективы. Его интересовало другое: правда ли, что в свое время Миха создал сверхуспешную рекламную кампанию лимонада, впрочем, как и сам лимонад, – и с чего это он так ополчился на десятилетие первоначального накопления капитала, которое, как известно, всегда преступно.

– Насчет первоначального накопления – это вы Прудона начитались, – вежливо отозвался Миха, отламывая треугольник «Тоблерона» (пристрастие к шоколаду – еще одна привычка, доставшаяся от детства, когда Миша-Плюша спасался от слез, поглощая шоколадные плитки). – И еще. Если бы мне пришлось писать об этом времени статью, главный тезис звучал бы примерно так: «Девяностые как самый яркий манифест окончательного угасания мужской цивилизации». С чего мне их любить?!

Миха откинулся к спинке кресла, поднял левую руку и погладил собственный затылок – таким образом желающие могли оценить его атлетический торс. Журналиста эти витальные проявления ничуть не смутили: его пивное брюшко было спрятано под дизайнерской кофтой, и он делал интервью для модного, если не сказать снобского издания. И не был геем.

«Тоже мне, Заратустра», – подумал журналист, выдвигая из-под стола ногу, обутую в бутсу от Дирка Биккембергса. Привычной для него формой взаимодействия с окружающей средой являлась снисходительная ирония. Поэтому он сказал следующее:

– И все же, насчет этой рекламной кампании… Ведь известно, что в определенных кругах вас называют Миха-Лимо…

– Все – берег, но вечно зовет море, – вдруг продекламировал Миха. И улыбнулся.

– Что?

– Это Готфрид Бенн, немецкий поэт.

– Допустим. Но…

– Знаете, что он хотел этим сказать?

– Надеюсь, вы меня просветите. Однако вернемся к рекламной кампании. Не секрет, что в определенных кругах вас зовут Миха-Лимо…

– Я тебе уже ответил, браток, – остановил Миха повторную попытку журналиста, и в его веселом взгляде на миг сверкнул ледяной огонек. Всего лишь на миг голубой искоркой проскользнуло нечто, и оно было холодным, как лед из бездны. Рот интервьюера захлопнулся.

…Сейчас истекала пятая минута после просмотра блокбастера «Матрица». Миха-Лимонад у стойки бара ждал свой заказ – плитку шоколада. Особа с глянцевым журналом уже успела обменяться с ним взглядом и ни к чему не обязывающей улыбкой, прежде чем вновь погрузиться в свое бестолковое чтение, но Миха знал, что находится в поле ее периферийного зрения, поэтому просто прямо смотрел на нее. Она больше не поднимала головы – равнодушие и неприступность у нее выходили неплохо, лишь на щеках заиграл едва заметный румянец. Да и журнальные развороты вдруг потребовали более значительной концентрации. Миха получил шоколад, расплатился, забрал сдачу и направился к девушке. Ее реакцией на Михино приближение стало полное, даже несколько нарочитое отсутствие реакции. Миха остановился. Улыбнулся. Произнес своим фирменным хриплым, обезоруживающим девушек, голосом фразу Ницше по поводу мужского смеха и пищеварительного тракта. Она оторвалась от журнала; в больших карих глазах нечто, принимаемое ею за недоумение:

– Простите?

Миха видел ее зрачки: после недоумения должно появиться изумление. Он немного склонился к ее лицу: небрежность и в то же время какая-то атавистическая грациозная галантность, – дистанцию он чувствовал великолепно.

– Я никогда не видел такой красоты и такой сексуальности. Ты сразила меня. Ты самая красивая девушка Москвы. – Голос стал еще более низким и хриплым. – Больше всего я хочу прикоснуться к твоему телу губами.

– Что?!

Теперь изумление уже не выглядело притворным.

– Может, я потерял голову, но больше всего я хочу довести тебя до оргазма.

Зрачки расширились, застыли: осторожно, сейчас можно схлопотать по роже. Пауза, ее надо выдержать, сейчас все и решится. Если она произнесет хоть слово, то по роже уже не будет. Ее ресницы дрогнули.

– Ты… вы…

Шок, изумление, но и что-то еще. Что-то, чего Миха никогда бы не спутал.

– Я хочу трахнуть тебя, целовать твою грудь и все твои сладкие места. Кончить с тобой одновременно. И я сделаю это, как только ты позволишь.

Она смотрела на него; потом ее губы разомкнулись. Она выдохнула. И ей пришлось признать, что все это происходит на самом деле. Румянец на щеках уже больше ни от кого не скрывался. Она качнула головой, отвела рукой волосы:

– Ничего себе… – Эти слова дались ей не без труда, Михе удалось ее впечатлить. Она кашлянула: – Ты всегда так знакомишься, или сейчас особый случай?

Ее глаза весело заблестели. Миха склонился к ней еще ниже и произнес вкрадчивым бархатным голосом:

– Решай сама.

2. Все сложилось

Через полчаса он уже брал ее сзади в номере небольшой частной гостиницы, который снимал специально для любовных свиданий. Все свои авансы они выполняли сполна. День начал складываться неплохо.

3. Треп ни о чем

Чуть позже она спросила:

– А ты кто?

– Человек, – Миха-Лимонад пожал плечами.

– Ну, в смысле… чем ты занимаешься?

Миха отломил кусочек шоколада, протянул руку к ее рту, провел шоколадной полоской по ее губам. Она откусила половинку, но Миха отправил ей в рот остальное и еще два своих пальца. Подождал, пока она проглотит угощение, извлек руку, посмотрел на свои влажные пальцы. Затем сказал:

– Граблю бензоколонки.

– У-гу… Бандюга.

Миха усмехнулся:

– Я занимаюсь словом.

Ее взгляд говорил о том, что подобное она уже слышала не раз. Такой взгляд мог предварять последующее разочарование и скуку. Михе было все равно. Все же он добавил:

– В поэтическом и прикладном смысле.

– В поэтическом?!

– Порой они меняются местами. Смыслы.

– Это как?

– Подпитываются энергией друг друга.

– Забавно…

– Ты тоже ничего.

– У-гу… Разбойник и поэт.

Собственно говоря, это могло быть правдой.

Так оно почти и было.

***

Еще чуть позже она спросила:

– А у тебя есть мечта?

– Мечта?!

– О чем ты мечтаешь?

– Ам… Конечно. Я хочу сменить тачку.

– Нет – мечта?

– Именно. Я хочу пополнить свой автопарк последним BMW седьмой серии. В президентской комплектации. Бэха… Или, иначе, Бумер.

И это также было правдой.

***

А главный продавец BMW в городе, Дмитрий Олегович, сидел в своем просторном кабинете и уныло смотрел в окно. По стеклу бежали капли весенней воды… запах спелых арбузов… Были заморозки, навалило нового снега, но вот теперь таяние, вроде окончательное. Эта весна подзатянулась. Чего уж говорить, здорово подзатянулась. В тот момент, когда секретарша Юленька (секретарь-референт Йу-у-у-ля… Как они с Юленькой тешили друг друга в этом самом кабинете! Когда это было – вечность тому?) постучала в дверь, Дмитрий Олегович думал, что у него вот-вот должна открыться язва. Эта ватная, сосущая пустота в районе желудка…

Юленька застыла в дверях, молчала. Дмитрий Олегович перестал интересоваться каплями воды на стекле. Вздохнул, обернулся к девушке и понял, что уже знает причину ее появления. У них с Юленькой теперь своя маленькая тайна. Такой небольшой шалаш для двоих, только к их легкой служебной интрижке это не имеет никакого отношения.

Или имеет?!

Дмитрий Олегович откинулся к спинке кресла и выжидающе посмотрел на девушку. Юленька кивнула. И от тихой покорности этого движения Дмитрий Олегович вновь почувствовал ватную пустоту в районе желудка.

– Он снова вернулся, – чуть слышно произнесла девушка.

***

Миха-Лимонад в это время беседовал со своей новой знакомой. Пришла ей пора поговорить.

– Ты смеешься надо мной или всерьез притворяешься таким брутальным?

– В смысле?

– Про мечту.

Миха пожал плечами.

– Ты вся такая рафинированная, а я существо довольно простой организации; все попроще и поконкретней. У меня такая цепочка мечт… э-м-м… мечтаний, и я двигаюсь от звена к звену. Обычно на это уходит неделя-две. Чего улыбаешься? Правда.

– У-гу… Значит такая Мечта на Сегодня?

– Типа. А ты быстро все усекаешь.

– Типа… Ну и сколько стоит твоя Мечта на Сегодня?

– Во как! Вроде как в облаках паришь – а тут же «сколько стоит?».

– Я не давала никаких обещаний.

Миха усмехнулся.

– Больше сотни штук баксов, если тебя это действительно интересует.

– Почему мужчины так боятся открыть свою чувственность?

– О чем ты?

– Вот и сейчас.

– Что сейчас?

– Ничего. Просто непонятно.

– Непонятно – что?

– С чего это ты прикидываешься таким валенком?

Миха поморщился, оглядел стены гостиничного номера и девушку в центре постели:

– Знаешь, почему?! Вот из-за таких разговоров. А ведь всего-то и сказал – это что хочу купить новую тачку.

– «Астон Мартин»?

Миха снова усмехнулся: вот они, девяностые-нулевые, поколение внучек постмодернизма. Оговорки-шутки: коллектив счастливых консуматоров со своим коллективным пиздежом… Ты про это в своих журналах начиталась, игруля?! Вслух он сказал:

– BMW.

– У-м-м.

– А мужика там играл не Шон Коннери, а Пирс Броснан. Хотя потом уже Дэниел Крэйг, только это другая история.

Она весело посмотрела на него, Миха холодно улыбнулся в ответ.

– Не притворяйся слишком умненькой девочкой, ты и так не дура.

– Чего, обиделся?

– Просто рассказываю, как обстоят дела. И у «Ноль-ноль-семь» была спортивная модель из алюминия. А я хочу купить тяжелый лимузин. Бумер.

– Ладно, извини.

– Чего уж там, – Миха провел языком по ее груди, на коже остался влажный след, коснулся губами соска, – постконсуматоры и их дискурс…

– Я уже извинилась.

Миха посмотрел на нее внимательнее и подумал, что она, скорее всего, ему нравится. И тут же услышал веселое:

– А что это у нас сейчас произошел за разговор?

– Наверное, запоздалое смущение.

– Забавно.

– Что?

– Верное слово. Люди всегда выпендриваются от смущения.

– Я знаю, как все это прекратить. Иди сюда.

– Да, хорошо. Подожди… Ой, как приятно… Тогда тем более не понятно, на хрена тебе «Бумер»?

***

Потом, когда у них все сложилось еще раз, она сказала:

– Я давно ни с кем не была.

– Сочувствую.

Она курила. Повернула голову к Михе. Ее карие глаза стали темными. Темными и глубокими. Как бархатное окаймление омута, в который пристально вглядываешься. Она сказала:

– Я давно ни с кем не трахалась.

– Изящное уточнение.

Она отвернулась. Выпустила дым в потолок. Помолчала. Проговорила негромко:

– Если у нас будет когда-нибудь еще свидание, я скажу тебе, что имею в виду.

В дверь постучали. Миха поднялся, накинул махровый халат. Взял бумажник. Вернулся через десять секунд. С огромным букетом алых роз. Протянул ей:

– Я пришел на второе свидание. Говори.

Она обрадовалась букету. Рассмеялась. Миха тоже улыбнулся. Приняла букет, как счастливый ребенок. В глазах не было никакого омута. Лишь искорки, которые Михе захотелось поймать. Фотография действительно вещь удивительная.

– Все-таки ты не совсем бандюга.

– Какая проницательность.

Выглянула из-за букета. Искорки чуть изменили цвет:

– Не надо надо мной смеяться.

– Не над тобой. Над смешным.

– Да на здоровье…

– Ты мне тоже понравилась.

– Я тебя прощу, если расскажешь про поэтический смысл. Ну, занимаюсь словом, тра-ла-ла…

– «Тра-ла-ла» я не говорил.

– Ну, все же.

– А что тебя интересует? – Миха действительно был удивлен.

– Ну, пожалуйста.

Миха дотронулся пальцем до своих губ, – безмолвное «бла-бла-бла», – и сказал:

– Изучаю слово как способ и одновременно производную коммуникации. Обратную связь.

– В смысле?

– У меня только что вышел сборник эссе и стихов. Издание – закачаешься! Так вот, «закачаешься» – это обратная связь.

– Значит все-таки стихи.

– Эссе и стихи.

– Сними халат. Хочу посмотреть на твое тело.

– Разочаруешься… В качестве стихов.

– Пытаюсь понять, ты нарцисс или это защита…

– Не пытайся.

– Не буду. Меня влечет к тебе.

– Очень красивая родинка.

– Здесь?! Хм… – усмехнулась. – Синди Кроуфорд.

– Я тебя расстроил?

– Нет, но… Скажи мне, только честно: о чем ты мечтаешь? Пожалуйста.

– Да зачем тебе? – Опять искреннее недоумение.

– Пожалуйста.

Миха скинул халат, присел к ней на краешек постели. Погладил ее волосы. Она не поняла, что услышала в Михином голосе. Ей показалось – иронию.

– В детстве я мечтал увидеть живую Одри Хепберн в… в возрасте «Римских каникул». И сейчас иногда тоже. Перенестись на пятьдесят лет назад.

– Чего-чего?

– Была такая актриса.

– Да слышала. Тебе нравится?

– Я считаю ее совершенством. Лучшей женщиной всех времен, – Миха улыбнулся. Она вдруг увидела, какие у него длинные ресницы. Все еще улыбаясь: – Говорят, она была ангелом. И я в это верю.

– Хм… Э-э-м-м-м…

– …

– Эй, ты еще здесь? Или видишь ангелов?

– Не знаю, для чего я тебе это рассказываю. Попросила…

– Я не об этом. Пусть ангелом. Просто… Мечта же должна хотя бы в принципе… ну, сбываться…

Миха очень мягко остановил ее:

– Мечта никому ничего не должна. Кроме того, кто ее мечтает.

– Мы можем не говорить, если не хочешь.

– Наоборот, – хотя он уже пожалел. И добавил, без эмоций: – Ты на нее немножко похожа.

– На твою актрису? – Она прильнула к нему. – В детстве я мечтала стать археологом. Потом, когда поняла, что с этим не складывается – фотомоделью. С этим вроде бы сложилось, да не очень. Понимаешь?

Миха кивнул. Он терпеть не мог подобных взаимообязывающих разговоров. И сказал:

– Это не страшно.

Она отстранилась. Он ее обнял. Весело и тепло. Игриво. Чуть пощекотал. Она хихикнула. Миха сказал:

– Некоторым вещам вовсе не обязательно складываться так, как хотелось в детстве.

4. Цифры и машины

Ночь над Москвой.

…В светлое время суток мимо Михиного дома, – десять-пятнадцать минут от центра, – за час проезжает 130 автомобилей BMW, то есть больше двух в минуту.

Ежедневно несколько миллионов молодых людей мечтают поселиться в столице и разъезжать по ней именно на BMW. Они зовут это авто «бэхами» или «бумерами».

На данный момент около пятидесяти миллионов человек посмотрели фильмы «Бумер» с одноименными авто в главной роли. Знаменитое немецкое качество и аббревиатура Баварских моторных заводов трансформировалась в России рубежа эпох в национальную забаву для быстрой езды. В принципе, у нас это должно звучать как «БМЗ», по аналогии, например, с «ГАЗом». Но эпохи заканчиваются. А старые игрушки и былые кумиры очень не хотят уходить…

Нас бы не интересовали эти статистические выкладки и мечты по прошлому, если бы мы сейчас не оказались во сне. Михином сне, где странный, слегка дребезжащий голос озвучил все вышеизложенное. Миха просыпается, повторяет: «Бэ-эм-зэ…»; в его голове все еще звучат обрывки этой бессмысленной лекции о рубеже эпох. Ему почему-то не нравится этот сон, он хочет погрузиться во что-то иное, и Михе это удается. Он снова засыпает и видит удивительное место, от чего лицо спящего сначала становится безмятежным, а потом тихая радостная улыбка появляется у него на губах.

«А… Значит здесь рождается вся эта вода за окнами!» – догадывается во сне Миха.

Но есть и проблема: прежний сон не уходит насовсем, парит где-то рядом. Как старые игрушки или былые кумиры, которые не хотят уходить.

5. Этой же ночью

– Можно рассуждать о том, что есть свет – волны или частицы, – говорил Вася, а сам думал: «Ну хоть на этот-то раз удастся?» – Можно предположить, что он и то, и другое, и из этого мыслимого равновесия вывести гармонию, что он Бог. Или как минимум атрибут Бога. Как его гнев. Как Коран для мусульман. Но тогда Свет – лишь кирпичи. Сейчас поясню…

Рука Васи была уже на Таниной груди, но она то ли не замечала, то ли… это и есть Васин шанс, упускать который он больше не намерен.

– Понимаешь, это не ответ на наши вопросы. Мы же ничего об этом не знаем. Наше сознание приняло идею тяготения к свету в уже готовом виде, как фундамент, – с пылом рассуждал Вася. – И тогда Свет – лишь кирпичики, из которых наш собственный разум строит нашу же духовную Вселенную, только… Это все равно тюрьма! Потому что вопрос лишь в качестве кирпичей, – Вася видел место, к которому они приближались. Там было очень темно. А темнота, как известно, друг молодежи. – Мы же не можем с достоверностью сказать, существует ли Свет Изначальный. Мы даже не можем предположить, как он выглядит… Отсюда, кстати, столько модных в масс-культе спекуляций о вселенных смерти, о мирах тьмы…

Подобные алкогольно-космогонические споры были весьма популярны у студентов Московского гуманитарного университета (МГУ имени Шолом Алейхема). Этот, последний по счету, они затеяли часа три назад на кухне у Макса, выпив почти ящик дешевого шампанского. Молодые люди, видимо, по неопытности полагали, что утонченные интеллектуалки-подруги воспринимают эти споры как любовную прелюдию. Что удивительно, чаще всего – хвала взаимной неопытности – так оно и было. Теперь, когда Вася взялся проводить Таню, они продолжили спор вдвоем. Точнее, уже некоторое время говорил один Вася.

– Кирпичи – это, как ты понимаешь, всего лишь эвфемизм, – рука робко сжала Танину грудь, Вася сладко сглотнул, а Таня икнула – она прилично накирялась, – применимый лишь в том смысле, что нам совершенно по барабану, из чего состоят стенки иллюзии, в которую ты погружен. Помнишь, как в фильме «Матрица»? И проблема не в том, что где-то есть другая, более достоверная реальность, а в том, что наше существование возможно лишь в виде этих самых стенок…

«Блин, обидно-то как…»

Васе вдруг действительно стало обидно. Ему вовсе не улыбалось жить в стенке. Но вроде по логике его рассуждений выходило так. Вася даже несколько опечалился. Но тут на помощь пришел спасительный буддизм. Даже не столько на помощь – это могло стать изящным и впечатляющим завершением…

«Да, черт побери! – двинулась по спирали мысль Васи, – Буддизм, компьютеры и наркотики – этот суперактуальный психоделический микс действует безотказно! – чуть не прокричал вслух Вася, радуясь найденному рецепту, да вовремя спохватился. – Именно эту лапшу вешают на уши ультрамодные художники, писатели, режиссеры и прочие гуру масс, получая от всех остальных то, что им нужно!»

Вася знал, что ему нужно, – рука еще раз, теперь уже более настойчиво сжала Танину грудь. Было еще кое-что… В институте говорили, будто Таня заводится от буддизма. Правда, Вася не совсем представлял, что бы это могло значить.

Молодые люди на курсе делились на спортсменов и умников, «интеллектуалов», как любили самоопределяться последние. У многих из этих последних уже определились будущие круглые и толстые попки и будущее тотальное отсутствие мышц. Зато они блистали интеллектом, и еще больше – алмазами эзотерических путешествий – блистал их внутренний мир. На что они и ловили девушек. Спортсмены были тупы, денежны и прямолинейны, как реклама зубной пасты. Но именно это – солнечные улыбки во все 32 зуба и накачанные туловища с шестью играющими квадратиками на плоском животе – было крючком, которым они вылавливали в девичьих глазах своих перламутровых рыбок. Причем, мать их, крючком весьма эффективным! Что, на взгляд Васи, было не то чтобы несправедливым, а скорее свидетельствовало о слабости и весомой плотской составляющей так называемой загадочной женской природы.

Таня обычно иронизировала над спортсменами и их легкодоступными девочками. В институте ее считали недотрогой. Вася же видел себя диким мачо с душой поэта, певцом-партизаном городских улиц, таким Джимом Моррисоном в постмиллениумной версии. Исходя из созданного автопортрета, Вася даже предполагал, что у них с Таней – рафинированной эстеткой из хорошей семьи – установилось что-то вроде духовной связи. За Таней многие пытались приударить, не без прицела на «хорошую семью». Вася тоже был бы рад выйти за рамки духовности и установить телесный контакт. Но все его попытки, кроме неопытных поцелуев, натыкались на преграду ее рук и вечное девичье «не надо». Конечно, Вася не представлял себе, как кто-то может заводиться от буддизма, полагая это сплетней завистливых и злых на язык шутников, но сейчас ему нужно было заканчивать тему стенок.

И Вася закончил.

– Однако, – возвестил он, – помнишь, как злой демон Мара грузил Бодхисаттву?! Мара, как ты понимаешь, повелитель сансары, которой подчинены люди. И как Сидхартха Гаутама обломал его перед окончательным пробуждением?

Васе показалось, что Таня еще ближе прильнула, и задышала чаще…

– Люди, желающие достичь другого берега, спрашивают о царстве бессмертия; если они спрашивают меня, то я возвещаю, что концом всего является освобождение от всякой привязанности к бытию, – процитировал Вася, будто сам был свидетелем диалога злого духа и Просветленного.

Они уже достигли темного места. Чахлые скелеты деревьев в капельках весенней воды закрывали их от огней автострады Третьего кольца. С другой стороны аллеи сгущала тьму глухая стена бывшего советского универсама. Или кинотеатра. Вася вдруг вспомнил, как Макс хвастал, что у него рядом с домом месяц назад открылся крутейший шоу-рум по продаже «БМВ»… то ли самый большой в Европе, то ли в мире. То ли – Вася хихикнул – в воспаленном мозгу Макса. Освещенный фасад салона-универсама был выдвинут далеко вперед и смотрел на Третье транспортное, а здесь был мир задворок. И был этот запах…

– Под всякой привязанностью Будда Шакьямуни…

Вася не закончил фразы. А еще через мгновение забыл, что хотел сказать. Что-то про привязанность к бытию. В том числе и к той его форме, куда была устремлена сейчас Васина рука. Видимо, он пытался подвести Таню к тому, что поскольку все равно ВСЕ иллюзия, то, типа, давай, чего уж там, пора… На самом ли деле Вася собирался применить учение Просветленного в столь необычном аспекте, останется неведомым даже для него самого. Потому как, едва выговорив слово «Шакьямуни», Вася услышал непривычно низкий Танин то ли выдох, то ли стон. И сразу же ощутил на губах влажные горячие Танины губы. Раскрывшиеся, огромные и пугающие, словно она хотела проглотить его. Или выпить. Или высосать. Вслед за губами последовал язык, и побежали мгновения самого страстного и откровенного поцелуя в Васиной жизни. Его рука стала путаться в застежке, пытаясь добраться до вожделенной груди, но Таня сама быстрым движением расстегнула молнию на куртке.

Вася не верил, что это может происходить на самом деле. Он все еще не верил, когда она прижалась к нему низом живота с такой силой, что у Васи перехватило в паху. Больно и сладко. И грудь, Танина грудь, большая, упругая и горячая, была вся в Васином распоряжении, распроставшись и вобрав в себя его худую фигуру.

«Ничего себе, – с восторгом думал Вася, – точно, от шампанского девчонки сходят с катушек».

И конечно, он не обратил никакого внимания на то, что этот запах вокруг, запах спелых арбузов, усилился. Луна плыла в чистом ночном небе, полоски ее света лежали на аллее, по которой пришли Таня и Вася. И что-то там, в глубине аллеи…

Таня дышала так горячо и часто, что у Васи задрожала правая коленка. Его перевозбужденное сердце бешено колотилось, перегоняя сексуальные соки, рвавшиеся наружу. Таня сама расстегнула ему зиппер на джинсах, и Васе осталось лишь проглотить ком, подступивший к горлу. В какой-то момент ему показалось, что он не сможет справиться с этой обрушившейся на него роскошью. А потом почувствовал ее руку на своем набухшем члене и замер. Она совершила несколько быстрых поступательных движений; Вася некоторым образом не в такт ответил, затем снова услышал низкий быстрый стон, когда Таня встала перед ним на колени. В такое везенье он уже совсем не мог поверить. Здесь… Сейчас… Таня?!

Этот невероятный растянувшийся миг ожидания оказался самым пронзительным и хрупким переживанием Васиной жизни. Самым большим кайфом. И когда там, внизу, он впервые почувствовал прикосновение ее языка, словно электрические импульсы пробежали по всему Васиному телу. Еще одно прикосновение… И Вселенная рухнула: Вася услышал собственный стон, когда то, что он именовал своим «дружком» (а порой и «Васяткой») поглотило влажное тепло Таниного рта. Невероятное раскрылось, заблистав всеми своими расточительными возможностями.

В глубине аллеи на полосу лунного света надвинулась какая-то тень. Словно луна спряталась за облачком. Только это было не так: в чистом ночном небе вовсю сияли звезды, и облаков не наблюдалось. Подобная странная природная аномалия, возможно, и имела касательство к луне, но не столь прямое, как непосредственное захождение света за тьму, и уходила корнями скорее в науку мифологию, нежели в астрономию. Но по поводу этих двух наук, точнее, базирующихся на них разных взглядах на вещи, мачо-партизан Вася не раз высказывался, что «если даже трагедия имеет касательство к музыке посредством духа, то уж боги в виде космических тел, плавающих по нашему общему универсуму, явно этой музыкой не раз наслаждались и в состоянии отличить, какая из двух наук если не достоверней, то, по крайней мере, предпочтительней». Сейчас городскому партизану предстояло получить все, чем он любил поблистать, в полном объеме.

Происшедшее дальше повергло Васю в еще большее изумление. Таня покинула его. Подняла на Васю глаза, чуть не перепугав до полусмерти (вдруг передумала?!), а потом вобрала в себя его всего, до основания. Так глубоко Васе не делал никто.

Ничего себе!

От какой-то нутряной откровенности нового ощущения он испытал что-то среднее между шоком и ошалелой радостью. Вася сжал руки и подался вперед, ему показалось, что он может сейчас полностью перетечь в нее. Вновь услышал ее захлебывающийся стон, когда она опять быстро покинула, а потом вернулась к нему. Впилась в него, прижалась к Васиному паху губами, ухватив мачо за худые ягодицы. Предательская коленка снова задрожала, и еще сильнее, когда Танина голова скользнула вниз, угнездившись между Васиными ногами, и он понял: то, что теперь находится во влажной теплой воронке ее рта, – его яички.

«А-а-у-у…», – пропищало в Васином мозгу, хотя он хотел выдать (и вслух!): «Вау!». Однако эти звуковые регистры не отвлекли роскошную Васину женщину, сквозь чью неопытность, вожделея, он пробивался так долго, чтобы наконец получить то, что он сейчас получил: интервалы между захлебывающимися стонами сократились до коротких мгновений – Таня заводилась все больше.

Ничего себе – неопытная!

Сердцебиение, сладостный ком, застрявший в горле и не желавший рассасываться, коленка… Ритм покачивания, волосы, плен ее волос, сомнительные джунгли для хиреющего воина, паутина, сотканная паучихой… и Будда, Будда…

– Будда, Будда, – выдыхал вслух Вася, – Будда Шакьяму… Ой!..

И опять он не закончил фразы. Потому что что-то, божественное и карающее, черной небесной молнией обожгло ему задний проход.

(Ой)

И двинулось дальше – нежно, страшно… Дальше. С ужасом и восторгом Вася понял, что это ее указательный палец. С ужасом и восторгом, а еще – со смущенным любопытством. Анальные мышцы, защищаясь, сократились, но и она ждала.

Как? Что? Он должен довериться ей? Распластаться моллюском на алтаре перед ее всесведущим лоном?

Вася расслабился, и… Она двинулась дальше. Нанизанный на ее палец, Вася на мгновение заделался женщиной, стал андрогином, а потом…

Это был экстаз. Будда, Будда Шакьямуни. Нет в этом мире мужчин и нет женщин, нет света и нет тьмы, тепла и холода, ласки и боли, нет страданий и нет смерти, а есть Тело твое, Дыхание, явленное миру под именем «Милосердный свет», и мы, в высшем счастье растворяясь в этом свете, в сияющей любви, познаем, что нет ни Света, ни Милосердия, ни Мира, Высшего счастья, да и Познания нет.

…Вася и не догадывался, что какая-то крохотная часть его мозга была занята конструированием этой маловразумительной и крайне сомнительной молитвы. Распластавшись пятном блаженства, он знал лишь, что это лучший минет в его жизни. И даже почти не был смущен явной переменой лидера.

«Ничего себе, неопытная! – Вася подкатывал к критической точке восторга. – Да она прямо профессионалка!»

Это последнее слово, пролетев яркой ликующей кометой по краешку сознания, оставило темный след, природу которого Вася определили не сразу. Что-то, неожиданно родившееся внутри, попыталось опечалить его сердце, не позволяло радости сделаться окончательной. И через какое-то время Вася вдруг с удивлением обнаружил, что… ревнует. Даже не к чужому опыту, а к какой-то иррациональной тайне Таниной жизни. Ко всем тем неведомым и, собственно говоря, не имеющим к нему никакого отношения, с которыми она ТАК научилась. Ведь с кем-то она должна была научиться! И эти неведомые учителя совсем не оставили на Тане пятен порока. Сей отрадный факт, начавший волновать больше всего, неожиданно обдал холодком.

Вася даже несколько протрезвел. Или ему показалось, что протрезвел. Но что-то предательское кольнуло его сердце. И какая-то пелена (безоговорочного доверия?) явно спала с Васиных глаз.

(Бог мой. И это ЕГО неопытная недотрога, небесное создание… делает ему лучший в жизни минет?)

Со странным, смущающим его чувством Вася решил дотронуться до ее щеки. Но Таня быстрым жестом уклонилась от прикосновения. «Не мешай!» – шепнул Васиному сердцу взмах ее волос. И от этой четко обозначенной самодостаточности Вася почувствовал себя маленьким и беспомощным.

Тень в глубине аллеи накрыла еще одну полоску лунного света, словно она вовсе не нуждалась в расположении светил и была такой же самодостаточной, как и Васина подруга. Словно эта тень двигалась впереди какой-то другой Тьмы. Гораздо более густой и непроницаемой, чем эта ночь вокруг.

Вася продолжал трезветь. И его внутреннее ликование периодически сменялось смехом другого рода – в нем появилось что-то жалкое, униженное… Ну Танечка, ну ты даешь! Она чего, насмотрелась порно, или…

или

Вася глядел на нее, слушал, получал самый большой в жизни сексуальный кайф, и не понимал: что не так? Вот она перед ним, его стонущая девочка, и это так красиво; откуда же взялись уколы ноющей и все нарастающей печали?.. Откуда в сердце эта неопределенная, точнее – неопределимая тоска? Откуда отравляющее чувство потери?

Он что – ревнивый козел? Или мачо-партизан?! Он, может быть, влюблен? В фантом, который сейчас развеивался?

Всего этого Вася не знал. Он чувствовал лишь, что ее стоны адресованы как бы не совсем ему; словно он встал в очередь и вот теперь просто дождался; что-то очень тонкое, хрупкое, важное, что было между ними, сейчас заканчивалось.

И Вася вдруг понял, что не так. Определилось качество печали, вставшей между ним и радостью. Вася ощутил себя человеком, неожиданно обнаружившим, что его… провели. Надули. Предали! Наказали за доверчивость. Словно, подталкиваемый ускользающей нежностью, он снова захотел погладить ее. И снова Таня уклонилась от его руки:

«Не мешай!»

«Не мешай!»

«Не мешай!»

– вонзилось в сердце, и стоны, ее восхитительные, никому не принадлежащие (уж точно не ему!), любовные стоны… Вася ничего не мог с этим поделать: в каком-то странном смысле, в каком-то странном соревновании она сейчас обставляла его, только Вася не мог понять, в каком. Ущемленное мужество выплюнуло в его мозг спасительную ироничную фразу: «Блядь, кто кого ебет?!.» Но это не помогло. Лишь попытка спрятаться сделалась очевидней. Как и ответ на только что поставленный вопрос.

А их духовная связь? Тайное значение слов? Их игры, как порхание бабочки вокруг цветка – будущего плода? А такое уютное ощущение Красавицы и Чудовища?

Вася только что получил то, чего желал и о чем мечтал больше всего на свете. И теперь не знал, что с этим делать. Потому что Таня была не с ним, Васей, а с его… х… Ладно, причем тут это, сегодня у нас вечеринка эвфемизмов… Таня была с миром мужчин. С мужиком. А он, Вася, живое существо с его трепетной душой, с его надеждами, чувством и страданиями, здесь абсолютно ни при чем. Он сам ей совершенно не нужен, и…

…И тогда сюда пришла Тень.

Всего лишь колыхнулся воздух, до предела насыщенный запахом спелых арбузов. Так всегда пахла весна, но… не совсем так.

Лучше бы Вася этого не делал. Лучше бы не поворачивал головы и не смотрел в глубину аллеи – никогда не следует оборачиваться. Колыхнувшийся воздух принес сюда не только запах.

И не только выпуклая, как долька сыра или как буква “D”, плывущая в ясном небе луна оказалась свидетельницей Васиных любовных утех. Потому что они были здесь больше не одни. Именно эта четкая и пугающе-абсолютная уверенность вывела Васю из киселя его невнятных ревнивых раздумий. Там, в глубине аллеи… Васе показалось, что там странным образом сделалось темнее, чем вокруг, и это «темнее» продолжало сгущаться. Вася поморгал, потряс головой, сглотнул ком, подступивший к горлу: где-то он читал, что страх и эротическое возбуждение порой вызывают схожие физиологические реакции – сейчас Вася об этом забыл. Забыл обо всем на свете, а лишь всматривался в перечеркнутую полосами размытого лунного света аллею. Стало как-то очень тихо. Ни птиц, ни звуков города.

Что-то не так

Вася потряс головой – глупости. Но… И снова сглотнул. Ведь такого не бывает, ведь это все… Вася вглядывался в неясные тени как завороженный – там… но что это? Пелена?

И тоскливо вдруг сделалось Васе. Да так, что все недавние сомнения и переживания показались нелепыми, смешными. Он бросил взгляд на Таню – девушка ничего не замечала. И вовсе не догадывалась, что там…

Вася почувствовал, какими неожиданно слабыми стали его руки.

Там, там… откуда они пришли

Какая-то шершавая волна холодком поднялась по спине, заставляя шевелиться даже самые крохотные волоски: клубящаяся, словно дымчатая тьма встала в глубине аллеи. Но кошмарным было другое. Оно случилось чуть позже. Примерно через мгновение. Когда эта тьма… придвинулась.

«Ма-ма-а, – панически пропищало в Васиной голове. – Мне что, плохо? Обморок?» Но следом пришло другое: надо немедленно валить отсюда! Там что-то есть, и обморок здесь ни при чем. Валить, а потом разбираться – глупости, не глупости!

Конечно, мысль здравая, да было уже поздно. И странным образом Вася знал, что валить, собственно говоря, ему некуда. Мглистая пелена будто начала наливаться, как поспевающее черное яблочко. Что-то было там, в теле ночи, и оно приближалось. Что-то непереносимо кошмарное, чуждое; а если и оставалась у Васи надежда на спасение, то заключалась она лишь в одном: на него не обратят внимания. Еще с почти экзальтированной покорностью Вася успел подумать, что, может, ему повезет, может, он успеет потерять сознание прежде чем… увидит это.

А потом из набухшей тьмы, словно она выплюнула его, появился… автомобиль. Вася даже не сразу поверил своим глазам – просто автомобиль. Его сердце все еще продолжало бешено колотиться, хотя градус накала Васиных эмоций упал почти до нуля. Бог мой, он совсем рехнулся?! Испугаться автомобиля. Обычной черной (или хрен знает какой – ночью все серые) тачки. Машины! Да еще пересрать так, что был готов… Очень подозрительная шальная улыбочка начала растягивать Васины губы. Затем это мимическое действо замерло, оставив на лице мачо маску рассуждающего тугодума: обычная черная тачка, ну едет себе ночью… Вася сглотнул – или… необычная? Что-то с этим автомобилем было не так. Тачка крутая, скорее всего, да, точно – BMW (Макс же говорил про шоу-рум); бумер, черный Бумер, ну и?

Защитные механизмы уже включились, нагнетая шкалу страха до предела, а глаза все еще не могли распознать несоответствия.

«Боги небесные! – вспомнил Вася забытые строки, чувствуя возвращение прежней ватной слабости. – У всадника нет головы!»

Вот, вот в чем дело. В этой тишине. Ни звука двигателя, ни даже шуршания шин по мокрому асфальту. Автомобиль двигался в абсолютной тишине. И хоть мотор, фары, габаритные и прочие огни могли выключить, Вася знал, что это не так. И дело даже не в отсутствии уклона, по которому авто могло катиться на нейтральной. Просто… не надо ничего отключать. Эта тишина, как и ощущение угрозы, исходит от него – фешенебельного черного авто. И в этой тишине таится что-то невозможное, словно там заканчивается мир, и веет лишь непререкаемо-конечный могильный холод.

Автомобиль, черный Бумер, знай себе неспешно катил по аллее. И даже бледного размазанного света луны хватило, чтобы Вася смог увидеть, различить —

У всадника нет головы! —

в роскошном, сверкающем новизной лимузине не было никого. Вообще никого. Ни водителя, ни пассажиров, ни даже беспечной пьяной парочки, трахающейся на заднем сиденье.

Именно в этот момент Вася захотел потерять сознание и очутиться дома, в своей постели, и проснуться после дурного сна. Но не тут-то было – здоровые юношеские организмы вынесут и не такое! Васе пришлось смотреть, как абсолютно пустой Бумер поравнялся с ними (Васе показалось, будто какое-то черное облачко то ли окутывало лимузин, то ли исходило из салона; но когда такое случается, на органы чувств особо полагаться не станешь), а потом… Нет, он продолжил движение, но и… словно бы остановился, всего на мгновение. Васина челюсть давно отвисла, и вообще, роль деревенского дурачка ему сегодня удавалась на все сто. А Бумер проехал мимо. И дальше Вася видел: докатив до конца аллеи, лимузин повернул, двинулся в направлении салона-универсама, выполнил правый разворот и покатил вверх по подиуму, скрывшись на пару секунд за фасадом шоу-рума. Вася поморгал – тишина ушла, Танечка продолжала активно стонать. А Бумер появился снова: выкатил из-за фасада шоу-рума, блеснув отраженными огнями Третьего транспортного кольца, и двинулся по дебаркадеру в сторону пребывающего в ступоре городского партизана. Вася тихонечко заскулил, но роскошный BMW остановился у грузовых ворот. Если бы рот Васи открылся еще шире, нижняя половина лица просто бы отвалилась. Потому что грузовые ворота стали медленно открываться. Странная ассоциация промелькнула в Васином мозгу, Билибинская иллюстрация и возвращающаяся под утро Баба-Яга; не комичная мультяшка, а вот та – пересекающая границу мертвых. Вася не успел ухватиться или осмыслить эту ассоциацию, он пялился на черный Бумер, который собирался въехать на свою стоянку в салоне и… заснуть? До следующего раза? Васе не было отведено времени на размышления: фары Бумера дальним светом ударили Васе прямо в лицо, правда, быстренько, словно деликатно, свет сменился на обычный. И Вася, блестящий мачо-партизан, пророк шампанского, Света как кирпичей мироздания и карающей оральной любви, услышал голос Бумера. Так, наверное, Моисей беседовал со своим Богом. Этот мощный утробный Глас звучал внутри Васи, но не в его голове, сердце или ушах; он словно бы рождался во всем его существе, во всем его материально-духовном существовании, заброшенном куда-то сюда, в расколдованную ночь.

«Срун ты, а не мачо-партизан! – сказал ему Бумер. – И честно говоря, только мудак может столько рефлексировать из-за минета. Развел достоевщину… Ты всего-навсего мерзкий мелкий собственничек, ни хера не понимающий в Любви, и тебя расстроило лишь то, что твоя демонстративная бравада разбита сейчас в пух и прах».

– А я что, я вот… – хотел вымолвить Вася, да не смог.

«Позволяй вещам случаться.

Не задавай лишних вопросов.

Размножайся».

И фары выключились.

«Да… – снова услышал Вася, – и держись этой телки. Блядь – это не конец. Это самое начало!»

И фары, словно на прощанье, моргнули пару раз. Бумер, резко развернувшись, вкатил в грузовые ворота. И те стали медленно закрываться.

Именно в эту минуту Васина психика не выдержала. Он начал терять сознание. Но перед тем, как погрузиться в спасительное небытие, он услышал Танин голос:

– Ну, наконец-то ты кончил, котик.

Апрель. Вторая декада: Одри Хепберн и другие

В пене шампанского строю дворец,

Плаваю в хохоте бледной луны,

Вечный вампир извращенных сердец,

Прыгаю в пропасть кипящей волны.

6. Мама Мия: разрыв цепи

I.

Черная-черная старуха идет по черному-черному коридору… Как мы ее назовем…

Фюить.

Черная-черная старуха подходит к черной-черной двери…

Ф-ю-и-ть.

Многие истории нашего детства так и остаются в том времени, где случились. Вне зависимости от того, хорошие они или плохие. Чаще всего потом они все равно кажутся хорошими. Или даже счастливыми. Уж почему все устроено подобным образом, непонятно, только часто бывает именно так. Со многими историями.

Но не со всеми.

Да… не со всеми. И проблема тут не в старом нудноватом венском профессоре и его фрейдистскими заморочками. Иногда все выходит гораздо попроще. Буквальней. Как в истории с Мамой Мией. Можно сказать, почти что прямо.

II.

Миха-Лимонад швырнул плитку шоколада «Риттер» на низкий журнальный столик. Квадрат молочного шоколада с цельным миндалем проделал в воздухе дугу, отразив в глянце обертки ярко-цветные стены, заскользил по стеклянной поверхности и остановился у края.

– Ну, да, мама, – ответил Миха в трубку мобильного телефона, – конечно, мамуля… Да…

Разговаривать с матерью в пол-уха было привычным делом. Что не мешало той солировать, пребывая в уверенности, что она – участник активного диалога. Просто надо дать ей выговориться, время от времени вставляя короткие реплики, а уж если они в тему, вообще замечательно.

Миха готовил себе суп из морских гадов. Крем или пюре, хотя названия не важны. Отварил морской коктейль и равную часть брокколи. Слил капустную воду и половину бульона от морепродуктов; оставшийся бульон добавил в брокколи и сбил все в блендере. В полученное пюре положил отварных морских гадов. Помешал. Соль, чуть специй… И выжать половину лимона. Очень вкусно, сверхполезно и, главное, быстро, – обычно на приготовление сего питательного варева уходило 15–17 минут. После тренировки не стоит есть ничего плотного. Собственно говоря, первые два часа не стоит есть вообще ничего. Да и потом питаться по минимуму. Тогда жировые складки проявятся очень нескоро. Свое тело надо любить. И ухаживать за ним. Другого все равно не будет. Выходит, оно – твой самый близкий друг.

– Ну, мам, меня не было всего неделю… Ну, да, конечно, ты права…

Так… суп готов. Теперь его лучше накрыть и дать настояться минут пять – вообще пальчики оближешь. Какое замечательное слово – жратва! Особенно, когда ты сам руководишь взаимодействием между ней и своим организмом. Есть более пресное слово – еда. И это от лукавого. Человеку в день достаточно плошки супа. Нет, йогическая горсть риса в неделю – совсем другая тема. Любому человеку, обычному. И чем разнообразнее она будет, тем лучше. Но количество все равно прежнее – плошка.

– О, ничего себе! – вставил Миха своевременную реплику.

Плошка супа, остальное – от лукавого. Нервный жор, страхи, раздерганность, самый прямой и быстродейственный способ получения непосредственного удовольствия. И все – человек попал! Еда – Ее Величество жратва! – становится способом нивелирования постоянного стресса. И пошло-поехало: диеты, калории и свисающие пласты жира вдоль туловища. Чем забиты мозги?! Нервными знаками: «мне это нельзя», «я на диете», «так, а сколько здесь калорий?», «нельзя, но… если только сегодня», «а, катись оно все – у меня такая конституция», «чего уж тут поделаешь», «не поем горячего – зверею»… Отсутствие подлинной внутренней активности – и плюшки, плюшки, плюшки… Влюбленные не обжираются. Как и идущие на Эверест. Им это ни к чему, они заняты более интересными вещами. Их дух беседует с радостным и свободным от нервного голода телом. О, сколько радости дарит вам такое тело! Тогда-то вы начинаете понимать толк в жратве. Право побаловать себя седлом барашка с брусничным соусом или хорошим стейком с красным вином абсолютно легитимно. Съешьте хоть целого омара или казан плова. Если ваш ум принял идею достаточности плошки супа – вы непобедимы. Потому что все ваши фэт-проблемы есть атака вашего же собственного беспокойного ума. Выключите этого засранца, он мешает вам наслаждаться жизнью. Не спасайтесь тем, что при такой работе, таких нагрузках надо хорошо кушать. Не надо! Отбросьте костыли. «Сижу не жрамши» великой балерины – вот и вся история про нагрузки. Только фэт-атака началась еще раньше: этот засранец уже покрыл жирком комфорта вашу душу, фальсифицировав подлинные желания и притушив ваш огонек. Камон, бэйби, лайт май файер! Иначе вас ждет либо взрыв, либо превращение в дремлющий кусочек мяса. Оба варианта унылы и потому неприемлемы. Так что выключайте! Седовласый учитель, которого Миха очень уважал, водил его когда-то по высокогорным перевалам, и они брали с собой лишь плитки шоколада и айран. Он и рассказал Михе о плошке супа. Более того, как человек абсолютно рациональный, учитель привел и практичный довод – это выгоднее: небольшое количество качественной еды стоит меньше килограммов дешевой колбасы. И Михин сегодняшний суп тому доказательство. Так что и финансовые костыли отброшены, за несостоятельностью. Примите эту идею – станьте непобедимы. Позвольте вашему телу, между прочим, единственному по-настоящему верному другу, одарить вас радостью. И – приятного аппетита!

«Неплохое вышло эссе о… – Миха усмехнулся, – медитативном воспитании ума? Не иначе, – Миха бросил взгляд на плитку шоколада „Риттер“. – Такой вот хитроумный первый шаг к выключению внутреннего монолога…»

– Ты меня не слушаешь?

– Почему, мам, слушаю.

– Ну, вот, я ему и дала твой телефон. Не мобильный, конечно, а автоответчик. Как ты разрешил.

– Спасибо.

– Ты б перезвонил ему. Все-таки твой детский друг. Сколько вы не виделись-то?

– Давно.

– Вы же у меня здесь росли. Чертенята. Ваша троица была неразлучной. И прилично нас всех помучила.

– Это правда, мама.

– Ванечка Икс, а еще Игорек… Как вы его звали, Джон? Джонсон?

– Да, Джонсон.

– Все хотела тебя спросить, почему вы придумали себе такие странные прозвища?

– Теперь уже никто не помнит.

– И почему перестали видеться? Как-то вдруг?

– Этого тоже никто не помнит. Просто.

– Икс… он… что… говорят, крепко закладывал? В смысле, выпивал?

– Я не знаю, мам. Даже сплетни уже быльем поросли. Это правда было очень давно.

– А Джонсон твой молодец. Опять журнал вон с ним на обложке. И опять открыл новый ресторан.

– Да, он молодец.

– Ладно… Рада, что ты хорошо съездил. Выберись к нам с отцом, мы ведь скучаем.

– Я тебя целую, мама.

– Я тебя тоже, мой мальчик.

Телефонная линия разомкнулась. И даже привычных коротких гудков не последовало – мобильная связь.

Миха снова бросил взгляд на плитку шоколада у края столика, рядом с автоответчиком. Судя по показанию дисплея, за неделю скопилась уйма сообщений. 23, что в сумме дает 5. Привычные цифры, перебравшиеся сюда из детства. Миха дотронулся рукой до виска – перед глазами промелькнуло что-то… Что-то на периферии внутреннего зрения. Неуловленное и… странным образом неприятное.

Мама не совсем права. Неразлучной была не троица. Их было четверо. Еще – Будда. И, конечно, самое странное прозвище – у него. Только тогда, очень давно, взрослые наложили на это негласное табу. И неразлучной стала троица. Миха подумал, что если б дело происходило в романе, конец их дружбы был бы обозначен моментом, когда пропал Будда. Как обычно в книжках. Только на самом деле, все было не так. Они еще дружили несколько лет. Несколько лет почти счастливой до пронзительности мальчишеской дружбы. Как будто ничего не случилось. И вот справляться с этим было самым сложным.

Миха утопил клавишу «messages» автоответчика. Последовал длинный сигнал – сейчас он прослушает оставленные сообщения.

Не менее странными были их игры. Одни Незримые Автобаны Джонсона чего стоили. Или – Темные линии… Миха улыбнулся, но быстрая складка тенью залегла у переносицы: Темные линии – пугало детей-провидцев из фантастических фильмов… Интересно, что бы они все делали, если бы Будда тогда у всех на глазах не сел в поезд? Что бы они потом делали, взрослые, с их табу? Потом, когда выяснилось, что это не совсем игра. Вернее, совсем не игра.

Складка-тень расправилась. Включился автоответчик. Побежали накопленные сообщения. Миха весело проговорил «О-у-у!», услышав голос своей новой знакомой. Смешная… Подумал, что пора заняться эссеистски обоснованной плошкой супа.

Сообщение от Икса оказалось пятым по счету. Странным образом, это не удивило.

– Мих, привет, – прозвучало после нерешительной паузы, и Миха подумал, что человек, сказавший это, то ли смущен, то ли… не очень хотел бы сейчас звонить. – Это Иван Лобачев, если помнишь такого. Ну, в общем… Икс. Я, – говоривший словно бы устало вздохнул, – телефон у матушки твоей взял. Сколько не виделись-то? Да… Я знаю точно – семнадцать лет. Вот. Слушай, тут… – и снова вздох, – дело есть одно. Это… Это очень важно. Ты извини за беспокойство, но… Позвони, в общем. – Икс всегда отличался умением мямлить. – Значит, домашний прежний, но я напомню, и мобильный…

И Икс продиктовал телефоны.

«Если помнишь такого?!» – Миха пожал плечами: надо ж было так отмочить!

Семнадцать лет

Миха подошел к окну, продолжая слушать автоответчик – сугробы исчезали прямо на глазах, снег чернел, и запах, там, на улице…

После школы Икс загремел в армию. И студент второго курса МГУ имени Ломоносова, который еще никому не был тогда известен как «Миха-Лимонад», да и не собирался вытворять ничего лимонадоподобного, пришел к Иксу на проводы. К тому времени от их детской дружбы ничего не осталось. Собственно, и на проводы-то он забежал на часок, торопился на студенческую вечеринку. Тогда тоже была весна. Так же ошалело морем – или арбузами – пах апрельский ветер. И вот, оказывается, прошло семнадцать лет.

Электронное устройство продолжало свою работу, сообщая Михе, кто звонил в его отсутствие. А Миха смотрел на улицу. Роскошный лимузин, BMW седьмой серии, ждал его под домом. Можно сказать, у подъезда. Миха купил себе «Бумер». Именно черный. Что было вызывающе провинциальным, и потому обладало неоспоримым шармом. Миха вдруг вспомнил, как седовласый учитель, правда по другому поводу, сказал однажды, что не только стилевые, но даже вкусовые предпочтения отравлены бациллой постмодерна. Типа, мир остывает; и одним из явных признаков дефицита внутреннего огня является все более нарастающая фальсификация этим миром самого себя. Миха, наверное, так об этом не думал, просто весело – черный… Черный Бумер, вот и вся мечта.

Фю-и-и-ть

Сегодняшняя плошка супа вышла замечательной. Можно сказать, отменной. Миха-Лимонад выловил маленькую осьминожку – pulpitos, как говорят в странах Девы Марии последние из оставшихся хранителей тайного огня («Учитель прав?» – с усмешкой подумал Миха.), – начал не спеша, с наслаждением ее жевать. В этом мире много морей. И где-то там, на затерянных архипелагах, открытых лишь магической географии, переливы гитары, мачете, алчущие безжалостных рук, и босоногие певицы… гитаны с губами цвета окровавленного солнца, танцуют свою меренгу в закатной бронзе влюбленного сердца. Ох-ах… Сердце – единственная проекция подлинности в мире иллюзий. Миха когда-то знал язык, на котором говорит сердце.

Фю-и-и-ть

Сегодняшняя плошка супа вышла замечательной. А последняя запись на автоответчике также оказалась от Икса. После длинного гудка и шершавого молчания (опять на периферии внутреннего зрения промелькнуло что-то явно сулящее, в соответствии с заветом старины Ницше, разладить отношения Михи с его пищеварительным трактом) прозвучало:

– Мих, привет, это снова я, Икс, – теперь паузы стали короче. – Ты б перезвонил все-таки, разговор важный. Извини за беспокойство, правда, не хотел вас дергать…

Паузы стали короче, и в голосе Икса появилось что-то… Нервозность? Нет, не совсем. А Икс тем временем продолжал:

– С Джонсоном пытался связаться, но… Старик, нам необходимо встретиться. Я… – помолчал, словно решаясь. – Я видел кое-что. Это… Честно, долго не хотел звонить. Думал, колбасит меня одного; всяко было, ну и… ты, наверное, и сам знаешь – керосинил крепко. А главное, давно все в прошлом, и точка! Так я себе и говорил. Но… Миха, ты у-м-м… Послушай, ты еще иногда, – Икс словно сглотнул, собираясь выговорить следующее слово, хотя Миха уже и сам понял, каким оно окажется, – вспоминаешь? Только пойми меня правильно, я…

Нет, не совсем нервозность. Даже не страх. Нечто другое, приходящее после страха. И, чего уж скрывать, Миха-Лимонад, известный в детстве как Плюша, очень хорошо знал, чем бы это могло быть. Голос Икса сорвался:

– Я не сумасшедший!.. Или мы все тогда были сумасшедшими. Мне необходимо с тобой увидеться. Потому что это… – И голос Икса зазвучал ровно. С почти безразличной покорностью. – Это снова вернулось.

7. www.deaddrivers.ru

Лейтенант дорожно-патрульной службы Свириденко очень увлекался Интернетом. Иногда он даже подумывал, не поменять ли ему род занятий, да уж больно хлебным был пример старших товарищей по службе. С другой стороны, пример этих молодых интернет-гуру, создавших гуглы и амазоны, был куда более хлебным, роскошным, почти сказочным, и в сравнении с обрушившимся на них золотым дождем эти «Мерседесы»-дачи майоров-сослуживцев, это стояние на раскаленной трассе в сорокаградусный зной или в лютый холод, когда не спасали ни валенки, ни овчинка, выглядели жалким убожеством. Да, молодые гуру Интернета выуживали алмазы королей из неоновой прохлады киберпространства, все это так, но… то у них. И потом – никаких гарантий.

– Никаких гарантий, – пробубнил лейтенант Свириденко, прикидывая, останавливать ли ему «С-3 Ситроен» с барышней за рулем, и решил плюнуть на это дело.

Сейчас он стоял на посту ГАИ МКАД и втягивал легкими ночной весенний воздух в смеси с маслами и отработанными выхлопными газами. В общем-то, жизнь складывалась не так уж плохо, на хлеб с маслом ему хватало, а Интернету он сможет уделить все свободное время, которого тоже пока хватало. Кому-то повезло меньше, – лейтенант поморщился, – намного меньше. На их пикет отбуксировали четыре тачки после сегодняшних аварий, вряд ли хоть какая из них подлежала восстановлению, а в одном случае водитель, так сказать, «склеил глазки» – труп. «Груз-200» – маркировали они в армии; намного меньше.

– Свириденко! – окликнул его старшой, майор Дягилев. – Ворон ловишь?! Не забудь, сегодня проверка.

– Да помню.

– Нам этих твоих интернет-штучек не надо! – И Дягилев кивнул за пост, где на стоянке пикета стояли четыре теперь уже развороченных груды металла.

Лейтенант Свириденко усмехнулся: никаких Интернет-штучек на их пикете пока не происходило, да и вообще…

– Никаких гарантий! – почему-то чуть мечтательно произнес он.

– Чего?

– Э-э…

– Пойди, проверь, как там дела.

– Ладно.

Черный BMW, шикарная семерка, был разворочен в хлам: машину, наверное, несло метров семьдесят, и каждое мгновение она со всех сторон получала удары, пока не смялась в уродливую гармошку. Свириденко покачал головой: как такое вообще возможно на МКАД, где практически исключены лобовые столкновения? И, конечно, невзирая на все подушки, шансы у водителя стремились к нулю, а если еще был непристегнутым, эти подушки его и убили. Так или иначе, водителя из BMW извлекли без признаков жизни.

– Никаких гарантий! – вздохнул Свириденко, и глаза его сузились. – Это ж как надо гнать?!

Он смотрел на останки черного BMW, в сохранившихся глянцевых кусках поверхности которого все еще отражались огни автопотока, и ощущал нечто странное. Мутно-туманное, необоснованное возбуждение (по крайней мере, обоснование явно лежало в туманно-сумеречной зоне) в смеси со все нарастающей тревогой: вот эти искореженные куски железа некоторое время назад убили человека, а теперь… в них осталась жизнь? Или они медленно умирают, засыпают, потеряв внимание тех, для кого были предметом гордости и самоуважения, мечтой, жупелом, целью в жизни, понтами, комфортной респектабельностью и предметом зависти? Где он, рай или ад машин, есть у них свой бог, принимающий ежеминутные кровавые жертвы, или это все стихийно складывающаяся статистика, пустая и механическая, оживляемая лишь нашими фантазиями? И что происходит внутри этого сайта www.deaddrivers.ru, что хотят сообщить его создатели? А вдруг они…

– Вдруг они его сами создали? – пролепетал Свириденко, глядя на развороченный автомобиль. – Тачки?!

Перед глазами почему-то промелькнул кадр американского мультфильма про живые авто. Лейтенант покачал головой. Кошмар, видел бы кто его: сокровенно-торжественно бормочет всякую чушь. Догадки профана; это примерно так же, как выводить из слова «еврей» слово «Европа», что делал в армии один еврейчик, неведомо как туда попавший. Нет, лейтенант Свириденко явно слишком увлекся Интернетом. И…

Странный звук вывел Свириденко из оцепенения внутреннего монолога. Неприятный и пугающий, будто железом по стеклу или…

(опять кадр из мультфильма о жизни автомобилей)

Свириденко, хлопая глазами, уставился на разбитый BMW. Звук явно донесся оттуда. Лейтенант склонил голову: а что здесь, собственно говоря, такого? Вряд ли там что-то… осталось, скорее всего это так называемая память металлов; некая деталь могла попытаться выпрямиться, вот, к примеру, эта сложившаяся передняя стойка; отсюда и скрежет.

– Черный бумер, черный бумер, – вдруг пропел лейтенант и тут же осекся. – Никаких гарантий, – добавил он слабеющим голосом.

Свириденко стоял, все более пристально вглядываясь в BMW, и понимал, что даже не эти кощунственные козлино-шальные нотки, прозвучавшие в голосе (совсем неожиданно, надо отметить) напугали его. Потому что…

– Но этого не может быть, – пролепетали молоденькие губы лейтенанта.

Передняя стойка с левой стороны, пару минут назад скрюченная в бараний рог, теперь была ровной. Или почти ровной. Но, может, это была правая стойка?! Она-то вон все еще торчит и… Глаза Свириденко снова захлопали, а губы, обескровившись, начали неметь: вся левая дверь выглядела по-другому. Как будто авария не была такой страшной или кто-то успел немножко поработать над дверцей. Свириденко замер, отключился от звуков МКАД, слушая тишину, царящую в черной пустоте мертвого BMW. Что-то еле уловимое, какой-то гул, но… нет. Ладно, на фиг все, всякие мультфильмы, нет никакого гула и никакого скрежета. Может, он чего перепутал, лево-право, у Свириденко никогда не было фотографической памяти.

Лейтенант вздохнул. Пропел:

– Эх-ма-а! Ну, никаких гарантий…

Все в порядке, надо просто сделать еще один обход и возвращаться на пост. В принципе, эти воры-шутники… Интересно, как скоро об аварии появится что-то в Интернете?

Лейтенант снова вздохнул, теперь веселее. Фигня все это, мультфильмы… и, конечно, он уж слишком увлекается всей этой писаниной интернет-авторов, как кто-то их прихлопнул, обозвав «словоизвержением мастурбирующих дилетантов». Правда, веселые авторы веб-страниц тут же вопросили строгого критика, мол, он что, онанист-профессионал?

Лейтенант Свириденко хихикнул, успел сделать несколько шагов, сам не замечая, как начал насвистывать незнакомую ему мелодию из старого фильма «My Fair Lady», и тут протяжный металлический стон за спиной заставил его вздрогнуть. Словно темным ветром похолодило лейтенанту спину, и ноги чуть было сами не понесли его прочь. Свириденко смог обуздать мгновенный импульс – все же он человек военный – и обернулся.

Первой мыслью стало, что авария действительно не была такой уж страшной.

(но человек погиб)

Колеса, сход-развал, шаровая, мать твою… Развороченный передний бампер все еще свисал, касаясь земли (совсем недавно весь передок машины «лежал на брюхе»), но стойки… Обе передние стойки были прямыми и какими-то слишком уж… новыми в свете красной прибывающей луны. Неправильно, ненормально новыми, будто происшедшая катастрофа и не коснулась их вовсе. Будто… Лейтенант Свириденко с трудом разлепил ссохшиеся губы:

– Он изменился…

Губы лейтенанта теперь хлюпали, то открывая, то закрывая узкую щелочку, словно у рыбы, выброшенной на песок. Лейтенант Свириденко смотрел на лобовое стекло и чувствовал, как пересыхает его горло. Какой бы плохой ни была фотографическая память, только… Еще совсем недавно скрюченная сеть лобового стекла была зажата меду вмятой крышей, вздыбившимся капотом и бараньим рогом передней стойки. Теперь лобовое стекло находилось там, где ему и положено, но было ровным и чуть выпуклым, только разбитым. Правая половина лица лейтенанта конвульсивно задрожала, хотя Свириденко никогда не жаловался на нервный тик: только что в неверном, лживом свете луны по паутине разбитого лобового стела пробежался серебряный лучик, сверкнули грани, и ячейки паутины стали значительно крупней.

– Га-ра-ра-ра-н-нтий, – Свириденко все же удалось сглотнуть. Он потряс головой и быстро зажмурился. Когда его глаза оказались снова открыты, лейтенант дорожно-патрульной службы Свириденко понял три вещи:

1. Авария действительно была очень сильной, с летальным исходом, но разбитый BMW менялся словно… словно оживал после смертельной болезни.

2. Он не просто менялся. Пока тут лейтенант зажмуривал глазки, автомобиль явно чуть выкатился вперед, словно припавшая к земле и готовая к броску бешеная собака. Выкатился от линии трех других разбитых машин и теперь нес в себе угрозу, перекрывая, отрезая путь Свириденко к отступлению.

3. Первых двух пунктов не может быть. Просто не может существовать.

– Никаких гарантий! – выдал против воли Свириденко его беспокойный ум.

Но тут же организованный военный характер лейтенанта заставил его действовать. И первой спасительной мыслью (мозг в то же мгновение дал команду ногам пятиться бочком и обходить разбитый BMW) стала следующая: «Надо немедленно свистать хлопцев, рассказать парням, что за хрень тут творится!» Правда, она же, эта спасительная мысль, стала и последней.

– Сам ты собака бешеная, – услышал лейтенант мощный голос. – Стоять, не двигаться!

Это был безапелляционный приказ, направленный, минуя собственно Свириденко, прямо в мозг, который тут же подчинился: ноги, словно ватные, застыли. Лейтенант, дико озираясь, поискал источник столь странного звука, (успев подумать: он что, разговаривал сам с собою вслух?) но вокруг никого не было. Да и звук вроде шел из ниоткуда, просто был везде, и все тут.

– Если хоть что-то кому-то расскажешь, самое мягкое, что я тебе гарантирую, это психушка! Понял, Свириденко?

Мозг заставил губы раскрыться и покорно произнести:

– Да. – Свириденко похлопал глазами, – наверняка он думал вслух, – и добавил, – так точно!

– А теперь вали отсюда, мудак из мультика!

– Куда? – словно телевизионная кукла вопросил Свириденко.

– На дорогу, служителюшка закона, за взятками. Бабло-то собираешься зарабатывать? Или так и будешь всю жизнь на Билла Гейтса дрочить?

Эта хамоватая речь даже странным образом успокаивала, свидетельствуя о том, что здесь без фокусов не обошлось, но те, кто стоял за ними (уж Свириденко-то знал, что это ребята из www.deaddrivers.ru), могли быть опасными, могущественными и опасными, потому что всегда действовали точно, прямо и не оставляя следов.

Поэтому лейтенант Свириденко предпочел ретироваться и даже подавил услужливую попытку мозга отчеканить: «Слушаюсь, ваше благородие». И как только лейтенант дорожно-патрульной службы скрылся за углом постовой будки, в свисающем переднем бампере BMW что-то зашевелилось.

***

Примерно через тридцать секунд майор Дягилев спросил у Свириденко:

– Ну чего, как там?

– Все в порядке, – ответил тот.

Дягилев посмотрел на него внимательней:

– А чего такой бледный? Отравился чем?

– Все в порядке, – злобно повторил Свириденко и показал полосатую палочку первому же попавшемуся автомобилю потока.

***

А еще через час, когда приехал проверяющий – крупнозвездный полковник, – Свириденко снова пришлось пройти за будку пикета, где стояли четыре аварийно-битых автомобиля. И оказалось, что у них проблема. Трое взрослых мужчин – лейтенант, майор и полковник – не обнаружили главного виновника сегодняшнего переполоха: BMW с летальным исходом. На его месте была пустота, черная и объемная, как знак абсолютного, зияющего отсутствия.

– О! – нервно усмехнулся Свириденко. – Спиз… – и осекся: слишком уж высоким был проверяющий.

– Спионерили! – пришел на помощь майор Дягилев, заставший советские времена и обожавший советские анекдоты.

– Ну-ну, – сухо резюмировал проверяющий, – готовьте рапорт. – И совсем уж строго и сухо добавил: – А может быть, и жопы.

Едва сменившись и оказавшись дома, лейтенант Свириденко включил компьютер и быстренько набрал www.deaddriverds.ru.

Новость была уже в Интернете. Все в порядке.

– Спионерили, – ласково улыбаясь мерцающему монитору, проговорил Свириденко.

8. Мама Мия (первая тень)

I.

Понадобилось совсем немного времени, чтобы Миха-Лимонад понял, что это за образ такой мелькает у него на периферии внутреннего зрения. Эти клочья седины в густых черных волосах, и… Он недоверчиво усмехнулся – все еще не обманывают предчувствия. Миха сделал странный жест, словно попытался рассуждать сам с собой, но, придавленный давно забытой тяжестью, все же осел на стул.

– Вот оно как… – Он посмотрел на окно, где внизу, у подъезда, ждал его Бумер. – Старая карга решила вновь напомнить о себе. – Миха перевел взгляд на автоответчик, который показывал, что на сегодня для него сообщений больше нет. – Не забывает данных обещаний.

II.

Миха смотрит: летний кинотеатр в приморском парке, чинары и раскидистые южные сосны, на ветвях которых устроились безбилетники. Парк очерчен белым, словно римским, портиком с балюстрадой, за ним узкая насыпь железной дороги, а дальше – море за семь горизонтов, так и оставшееся самым синим на свете. В воздухе полно огромных южных жуков: тогда для каждого из них было свое название, сейчас Миха их не помнит. Они снова заявились посмотреть фильм с Одри Хепберн, на сей раз – «Римские каникулы». Их четверо, они лучшие друзья, и им по двенадцать лет.

Грегори Пек, нищий журналист, и Одри Хепберн, принцесса, прощаются навсегда. Это на экране. А еще гремит поезд, проходящий в сторону Москвы, придавая моменту дополнительное очарование. У Михи и Будды глаза мокрые, а у Икса нет. Он курит, говорит:

– Все уже, конец. Порыли по парку прошвырнемся.

– Подожди, – останавливает более уравновешенный Джонсон, – еще не все.

Конечно, не все. Впереди самое главное – прощальный взгляд, которым обменяются Грегори Пек и принцесса. Ее прощальный взгляд.

Поезд отгремел, фильм закончился. Мир огромен и великолепен. Нам еще расти и расти, и мы все станем суперстарами.

Там, где железнодорожные пути сворачивают от моря, чтобы обогнуть консервный завод, на невысоком каменном утесе стоит дом, построенный немецкими военнопленными. Окружающие его белые глинобитные домишки обветшали, – городок после землетрясения стал разрастаться в других направлениях, – но этот еще ничего. Словно соленые ветры, несущие колючий песок с пляжей, ему нипочем. Не нужно особого воображения, чтобы представить его мрачным замком, повисшим над пропастью. Миха смотрит: даже сейчас не нужно.

В доме живет Мама Мия, выжившая из ума старуха, над которой потешается весь городок. Потешаются, да, но маленьких детей от нее прячут – с глаз долой. Таких достопримечательностей было, собственно говоря, две – еще древний дед Мардахай. Он тоже на все расспросы либо счастливо улыбался, либо насылал проклятья. Но, в отличие от Мамы Мии, спал, где придется, и лишь зимой, когда курортный городок окутывала ледяная тоска, находил себе кров. Потом старый дервиш Мардахай пропал. Поговаривали, оказался шпионом, мастером конспирации и полковником американской разведки. Его побрали в порту, когда он проводил какие-то измерения. И привет.

С Мамой Мией вышло по-другому. Миха смотрит: совсем по-другому.

III.

– Мама, мне страшно! Кто это?

– Иди ко мне, мой маленький. Не бойся, – Миха тут же оказывается на маминых руках. – Глупая бабка напугала моего мальчика… Плохая, вредная старуха…

Напугала – да, но не только своим видом. Она что-то сказала ему, только Миха не может вспомнить, что. Ему пять лет.

Миха смотрит: детям часто снятся кошмары. Вполне возможно, что первый ему приснился именно тогда.

IV.

«Мама Мия, Мама Мия», – звучит ворчливым речитативом. Все вокруг начинают смеяться, Миша-Плюша оборачивается.

– О-о! Мама Мия пожаловала, привет! – говорит кто-то. С такой жадной доброжелательностью разговаривают с малыми детьми, или, как Миха поймет позже, с умалишенными, от которых жди представления. – Чем пугать будешь? Землетрясение, а?!

– Цунами, в натуре.

– Не, эта… как его… торнадо!

Речитатив… Во дворе появилось нечто, какое-то пугало во множестве цветастых, как у цыганки, юбок и в вязаной шерстяной кофте с длинными рукавами. На дворе июльская жара. Кофта вся в дырках, – впрочем, как и юбка, – застегнута на разные пуговицы. Солнечный китайский зонтик, часть спиц сломана, и грибок зонтика раскрыт волною. Котомка из джинсовой ткани; руки грязные, под ногтями чернота. Почти седые волосы торчат в разные стороны, но на макушке сбиты под соломенной шляпкой.

Миха смотрит: такой его память впервые зафиксировала Маму Мию. Три года назад она лишь напугала его, оставшись темным неразгаданным пятном. Сейчас ему восемь.

***

Речитатив…

– Эй, а где ты взяла такой зонтик? Не продашь?

Вокруг веселье, Миха пытается поддаться общему настроению. Спрашивает:

– А почему она – Мама Мия? Как в песенке «Аббы»?

Он играет в шахматы с отцом Мурадки, дружка-соседа. В свои восемь Плюша уже обыгрывает взрослых мужчин.

– Ну… – Тот отвлекся от партии. У него загорелая шея, пышные усы и печальные глаза; курит папиросы «Казбек» из плоской картонной пачки. – Кинотеатр «Темп» есть? – То ли спрашивает, то ли констатирует он.

– Знаю, – подтверждает Плюша кивком головы.

– Кино такое было. Аргентинское, кубинское…

– Мексиканское, – подсказывает Мурадка.

– Кто его разберет, – отмахивается отец. – Короче, там все так говорили. Ходили в-в-о-о-о-т в таких сомбрерах, – он разводит руки в стороны, – с такими кинжалами…

– Мачете, – снова подсказывает Мурадка.

Отец смотрит на него строго:

– С гитарами, короче, и вот это вот говорили – Мама Мия… – И он переставляет фигуру, делает Мише-Плюше шах. – Вот она и ворчит без конца, как в кино. Так, тебе шах.

Но шахматная партия перестает волновать Миху: с ней все в порядке, до мата строгому Мурадкиному отцу осталось несколько ходов, – он смотрит на старуху.

– Мама Мия, гляди, какой гаечный ключ – велосипедный! Махнешь на шляпку? – предлагает кто-то.

Старуха лыбится беззубым ртом:

– Шляпу мою захотел?! Миллион стоит! У тебя есть миллион?

– А мой ключ – два миллиона! Тебе пригодится: винтики подкрутить, – говоривший вертит ключом у виска.

Все снова смеются. Мурадкин отец вместе со всеми.

Плюша хочет тоже как-то поддеть старуху, влиться в общий лад, но остроумие на сей раз ему изменяет; из-за этого Миха сердится и молчит. Где-то в голове идет совсем другая работа, и память блокирует центры удовольствия и веселья.

Миха смотрит: возможно, про центры удовольствия он выдумал лишь сейчас. Из-за того, что произошло дальше. К превеликому восторгу собравшихся, Мама Мия, полоумная старуха вдруг… запела. Конечно, это не совсем точное определение тому пронзительному визгу, который понесся над двором:

– Я танцев-а-а-ть хочу! – орала старуха, и в обнимку со своим зонтиком исполняла сногсшибательную версию танго. Ей начали хлопать, надо же – с городской сумасшедшей пытались танцевать лезгинку. Только вошли в раж, как веселью был положен конец: Мама Мия подхватила ребенка, младшую Мурадкину сестренку, и начала кружить с ней. Перепуганная девочка даже не пыталась вырваться, а Мама Мия взяла ее чуть ниже талии, и малышка сильно отклонилась назад. Все еще хлопали, когда Миша-Плюша зажмурился: дерево, пирамидальный тополь, и голова девочки – кровавое месиво…

Миха отирает неожиданно выступившие на лбу холодные капельки пота – ничего не случилось. Ребенка у нее уже отобрали. Мурадкина мать:

– Старая дура! Катись отсюда! – Она гонит со двора Маму Мию. – Пошла прочь!

Но в голосе женщины нет беспокойства. Так гонят назойливых бродячих собак, за которыми, конечно, стоит присматривать, чтоб они чего не стащили…

– Эй, детей трогать нельзя! – говорит Мурадкин отец.

Старуха обиженно смотрит по сторонам.

– Давай, иди, иди отсюда.

– Иди подобру-поздорову.

И она идет – подобру-поздорову. Достает из котомки большой кусок серого хлеба, грязные пальцы держат за мякушку, судя по всему свеженадкусанную. Плюша не сводит глаз с приближающейся старухи, ей надо просто пройти мимо.

– Иди-иди, Мама Мия.

Но старуха останавливается. И внезапно протягивает Михе свой хлеб.

– На, – говорит она ласково.

– Не хочу, – отвечает Плюша, как в полусне. – Спасибо.

– На. Вкусно.

– Не хочу, – говорит Миха твердо. И чуть отодвигается. Словно уловив этот жест, Мама Мия наклоняется к мальчику.

– Видел, да?

– Что? – не понимает Плюша.

– Видел, как об дерево?

– Я не… – Плюша замолкает. Он чувствует, как бешено у него начинает колотиться сердце – такое сердцебиение у него впервые в жизни. Мама Мия делает еще шаг, пытается заглянуть мальчику в глаза, словно зовет, зовет куда-то, но Плюша лишь вжимает голову в плечи, отодвигаться от старухи.

– Вкусный хлеб. Вкусный мальчик.

– Отстаньте от меня! – Миха вскакивает. Еще чуть-чуть, и он ударит ее, старую безумную нищенку.

В тени виноградника дремлет огромный пес, доживающий свой век, древний волкодав. Сейчас он открывает глаза и безучастно наблюдает за происходящим.

– Ладно, – слышит Плюша голос Мурадкиного отца, и время снова втискивается в привычные контуры; голос звучит совершенно беззлобно. – Иди отсюда, старая ведьма.

Старуха в капризном замешательстве, ей указывают на выход; старуха начинает хохотать, но на нее уже цыкают всерьез, и городской сумасшедшей ничего не остается, как убраться восвояси.

– Дайте хоть монетку, – говорит она напоследок, – пять копеек на десять копеек…

Ее все выпроваживают, но денег перед выходом дают. Старый волкодав, спавший в тени виноградника, поднимается и трусит за старухой.

– Мишутка, ты чего так перепугался? – доходит до Михи. Добрая Мурадкина мама обнимает его за плечи, и кто бы знал, как ему сейчас нужно это прикосновение. – Ты чего, сынок, а?!

И она вдруг делает что-то странное: откинув рукой Плюшины волосы, три раза плюет ему в лоб.

V.

Ночь. И Миша-Плюша знает, что темный силуэт, отделившийся от стены – это Мама Мия. Сейчас главное – не открывать глаз, но глаза, скорее всего, открываются сами: старуха стоит возле постели. Бледный лунный свет выхватывает из полумрака лицо, которое неожиданно кажется гладким, словно восковым.

– Ты отказался есть мой хлеб, – говорит старуха и отрывает часть себя, кусок правого бока. – Посмотри…

Она протягивает Плюше руку, и это действительно оказывается пахучий серый хлеб. Пахучий, будто только что из печи, но что-то в этом запахе…

– За это ты отдашь мне самое дорогое, – предупреждает Мама Мия. – Сам отдашь.

Она подносит руку ко рту и начинает есть свой хлеб, свою собственную плоть, она жует ее и становится все более голодной, ест и чуть ли не давится, и произносит с набитым ртом:

– Или я съем тебя.

Она жует: вкусный хлеб, вкусный мальчик. Жует: сам отдашь! Сам!

Миша-Плюша плачет, кричит и… просыпается. Это всего лишь сон, дурной сон. И кричал он почти беззвучно, а на глазах всего одна слезинка.

Раннее утро, над морем плещется рассвет. Галдят птицы, ветерок в кронах тополей. А потом восходит солнце.

VI.

Больше Мише-Плюше не будут сниться кошмары про Маму Мию – эти безобидные детские страхи, над которыми мы все посмеемся, – по крайней мере, в ближайшие четыре года.

Миха смотрит: черная-черная старуха, детские страшилки… Тогда так никто и не сообразил, что землетрясение она предсказала довольно точно. Почти день в день. На рассвете, когда из-за моря вот-вот начнет вставать солнце.

***

Тогда, да и позднее много о чем никто не сообразил. И если с диких пляжей, где проходили лучшие месяцы Плюшиного детства, и можно было увидеть домик, построенный немецкими военнопленными (например, если случайно обернуться), то легкая тень, вроде бы вставшая над ним, быстренько рассеивалась. В ближайшие четыре года Миха не увидит во сне Маму Мию. Она словно ушла из его головы, став, как и для всех, обычной городской сумасшедшей. Словно ждала чего-то.

Миха-Лимонад смотрит (а что ему остается?): она действительно ждала, когда он затащит сюда, в любимый городок детства, где проходили летние месяцы, своих лучших друзей. Любовь одаривает нас множеством уязвимых мест…

Сам отдашь! Сам!

Она ждала не знакомых здесь еще никому, даже самому Плюше, мальчиков из далекой северной Москвы. Особенно одного из них. Так ждут поспевающего урожая, неторопливо и заботливо ухаживая за каждым колоском, пока не приходит день жатвы.

Интермедия № 1. Бог

I.

Когда-то он был богом. И в своей неподвижности наслаждался, наблюдая за полетом бабочек. Потом он собрал ладонями светящуюся пыльцу с их крыльев и образовал сферу.

Красота сферы восхитила его.

Он приблизил уста к переливающейся, искрящейся синевой оболочке сферы и сделал нежный выдох.

И стал Мир.

II.

Море бьется о скалы, и седая пена взлетает так высоко, что почти касается стен немецкого домика, где живет Мама Мия. Четверо мальчишек сидят на берегу и строят планы: им по двенадцать, поэтому планы их очень серьезны и очень бесстрашны.

– Мы сделаем две поджиги, – говорит Будда. – Трубки подходящие нашел.

– И еще возьмем кнут, – добавляет Миха. – У Мурадкиного отца есть – из селения привезли. Я уже договорился.

– Его с собой не берем, – тревожится Икс. Ему, Иксу, делают уколы, 40 штук, а то взбесится, как покусавшие его собаки. – Разболтает! Ваш Мурадка…

– Решили же, – успокаивает его Джонсон. – Слышь, старик, ты чего-то много паришься, мож уколы не помогают? Ой, да у тебя чего-то пена изо рта…

– Да пошли вы! – Икс трет задницу. – Жопа болит… А стрелять чем будем?

Миха и Будда переглядываются.

– Дробь нам в «Охотнике» продадут без проблем… – начинает Миха. – А заряд можно из спичек сделать.

Будда качает головой:

– Не-а… Видели, в магазине «Садовод-любитель» удобрения продаются? Калиевая селитра, сера и добавить древесного угля из любого костра – это и есть порох. Дело в пропорциях.

Будда и Миха снова переглядываются: нехорошо что-то скрывать от своих друзей, но как им скажешь… Особенно Иксу. Даже Миха не вполне уверен, может, Будде просто померещилось. Ну, или… не совсем померещилось.

– Смотрите! – восхищенно говорит Джонсон. – Какая красавица…

Огромная волна врезается в скалу, пенный фонтан воды вметается вверх, и веер брызг все же достигает ближайшей стены дома, построенного немецкими военнопленными. Дома, – и четверо мальчишек теперь в этом уверены, – в котором поселилось зло.

9. Икс читает знаки

Икс проснулся среди ночи. Тьма отступала. От нее остались лишь липкий пот и какие-то бессвязные обрывки: балаганная, вроде бы ярмарочная музыка, но играли на расстроенных инструментах, и монотонный механический голос: «Добро пожаловать в Страну чудес!». Все эти звуки уносил сейчас ветер за окнами.

Икс поднялся, чуть пошатываясь, побрел на кухню. Не включая света, чиркнул спичкой, та отсырела, пришлось воспользоваться еще одной. Закурил. Сделал несколько глубоких затяжек, в голове немного прояснилось. Ему, конечно, стоило быть более внимательным. Да только растерял Икс бдительность за эти несколько относительно счастливых лет. Ну, или, по крайней мере, спокойных лет. Когда всерьез появилась надежда, что все в жизни налаживается. Ему удалось соскочить с Темной линии, и дальше он сможет двигаться по собственному разумению. Такое было ощущение, такая родилась надежда. Оставались лишь сны, плохие сны. Но с этим-то Икс давно научился справляться.

Только… Следовало быть более внимательным. Еще осенью мог бы обо всем догадаться. Осенью, когда всю Москву облепили афишами мюзикла «Mamma Mia». Тогда он и увидел… Осенью. И зимой, бесснежной и темной, как его сны.

Икс заварил крепкого чаю, прежде заклеив огонек индикатора электрочайника непрозрачным скотчем (так, на всякий случай), закутался в плед и придвинул стул к кухонному окну. Свет он включать не стал; более того, вторую подряд сигарету «Ява Золотая» Икс спрятал в «кулачке» – и этот огонек светить не стоит. Может, ни к чему все это, может, так у людей и начинается паранойя, но… береженого Бог бережет. Хотя где уж тут сберечься: если Икс не ошибается, те, от кого он пытается сейчас схорониться, прекрасно видят в темноте. Я прибыл оттуда, детка, из Тьмы, с изнанки, с темной половины, dark side of the moon – не хочешь прогуляться? И незабвенный «Pink Floyd» исполнит нам прощальный марш, потому что твое небо погасло, неба больше нет, а инферно – вот оно, welcome. Так они пели в незабвенном детстве и юности? Икс сглотнул – херня все это. Все в свое время во что-то играли, а потом вырастали из этих штанишек, и все у них складывалось нормально. Никто ни за что платить не должен – все это лживая херня!

Все же Икс поежился, кутаясь в плед, и понял, что выпить ему хочется нестерпимо. Бутылка беленькой – фуфырик, – такая холодная, непочатой ждала в холодильнике с последнего запоя. Но Икс держался. Доставая из холодильника ненавистный кефир или колбасу, он делал вид, что ее (фуфырик) не замечает. Хотя он о ней, конечно же, прекрасно знал, знал, что она рядом, – так, на всякий случай, если вдруг колбаснет. Его и колбаснуло. Только бухло здесь оказалось ни при чем. Более того – запотевший фуфырик беленькой выглядел сейчас спасением. Но Икс все еще надеялся, что ему удастся держаться дальше. И даже заставил себя полюбить кефир. И лошадиные дозы крепкого чаю. Да что там говорить, смешно, но он начал жрать мороженое, как в детстве, и тоже в лошадиных количествах. Сахар, глюкоза, кофеин и бушующий в жилах огонь, адское пламя, кровь, принимающая все эти заменители вместо хрустальной, на длинной ножке, запотевшей и такой вкусной рюмки водки, которая разом смогла бы погасить пожар и вернуть на место голову. Расставить все по своим местам в этом захламленном чердаке. Но Икс держался, хватаясь за эфемерные надежды и наивные оптимизмы (выражение Михи! – и Икс грустно улыбнулся), хотя обида в его сердце была столь же глубокой и хронической, как и бушующий в крови голодный пожар. Икс держался. Пока еще дела обстояли так.

Первые знаки (если это, конечно, были знаки – из захламленного чердака трудно различить) появились осенью. По крайней мере, первые надписи появились именно тогда. Это случилось рано утром, когда, выйдя из подъезда, на глухой стене дома напротив (той самой, куда он сейчас пялится из окна) Икс увидел:

ИКС + МИХА + БУДДА + ДЖОНСОН = ДРУЖБА = НУ, МЫ И ЗАЖГЛИ! = НУ, НАС И ВШТЫРИЛО!

Икс стоял, ощущая на щеках прикосновение холодного колючего ветра и, раскрыв рот, смотрел на надпись.

Надо отметить, к тому времени Икс пребывал в уверенности, что ему удалось справиться с алкоголем. После двухлетней жесткой завязки Икс позволил себе бокал шампанского. С мамой. На Новый год. Это была первая проверка – Икс не запил. 23 февраля бывший десантник Икс все же решил пропустить. Однако на 8 марта они с мамой выпили по паре бокалов вина. До тотальной бухни в день ВДВ в парке Горького все же не дошло, но Икс объявил, что собирается выпить немного водки. За все, что было, за братишек. Мама очень волновалась, но нарезала салатов и сварила холодец. Икс надел голубой берет и вышел к столу. Братишки в это время жгли вовсю, купались в главном фонтане ЦПКИО. В тот вечер парни немножко покрушили обывательские челюсти. Икс выпил ровно три рюмки водки и продолжать не стал. Не рванул жечь к братишкам – просидел остаток вечера у телевизора. Он справился. Мама не могла нарадоваться. Чудовище, если оно и было, либо сдохло, либо впало в летаргический сон. Будить его Икс не собирался.

Ну, нас и вштырило!

А потом пришла осень, прозрачная и свободная от всяческих чудовищ, и в ней было столько солнца, что Икс почувствовал себя почти счастливым.

– Бабье лето! – огляделся Икс, словно впервые пробуя это выражение на вкус, и даже немного ощущая себя той самой бабой, которой жизнь дает взятку в виде этих утешительных прекрасных дней, еще вроде и не тронутых позолотой окончательного угасания.

Темных линий больше не было. Нет, они по-прежнему незримыми автобанами опоясывали землю, но к Иксу это больше не имело отношения. Темные линии оставались в снах, сходились в некоей Стране чудес, куда призывал механический голос. И все это было фальшивкой.

– Черт побери, да я свободен! – с удивлением сказал себе Икс.

Жена ушла давно, еще до «завязки». Все правильно, кто же станет жить с алкоголиком? И потом, эти ранние браки с неверными подружками детства такие непрочные… Но было еще кое-что: бабы до хрена чего чуют. Икс это знал. Они чуют темную линию, даже не подозревая о ее существовании, даже самые безмозглые, и чувствуют тех, кто по ней движется.

Смешно сказать, но еще сравнительно недавно (или целую жизнь назад?!) Иксу сулили неплохую карьеру в интернет-бизнесе. По крайней мере он, абсолютный дилетант, неожиданно обнаружил, что считается весьма перспективным веб-дизайнером. Страстное желание рисовать пробудилось в нем давно, в год, когда пропал Будда, и долгое время было единственной нитью, связывавшей его с друзьями детства. С тремя мальчиками, которые изменили его жизнь и которых он никогда не забудет.

(Они бросили его! Оставили Икса одного!)

Долгие годы беспросветного пьянства, когда вокруг не было ничего, кроме… темной линии, старой подружки, еще одного чудесного дара их солнечного детства.

Талант к живописи, правда, оказался весьма скромным. Вряд ли Икс как художник имел какие-либо шансы. Если бы не новые технологии. М-да… если бы не компьютерные возможности, он, наверное, рисовал бы афиши в провинциальных кинотеатрах. Хотя все это чушь и полная пурга! Пардон, мадам, вы сильно заблуждаетесь: у Икса с детства были золотые руки, он обожал возиться с железками и даже еще сейчас, мог бы стать неплохим автомехаником. В каком-нибудь салоне «Toyota» или BMW. Возможно, это было бы для него лучшим выходом. Возможно, и сейчас еще не поздно. Сейчас, когда кто-то зовет его: «Икс, Икс, проснись!» Зовет, словно шепчет, и еще что-то, смутным, болезненным воспоминанием, про «большую волну, когда Будда»…

Икс встряхнул головой. Он что – чуть не уснул на своем наблюдательном посту? Сигарета, спрятанная за пальцами, истлела, но не погасла – значит прошло не больше минуты. Все же, все же… Икс в три глотка осушил кружку чаю и отправился заваривать следующую, покрепче.

Где-то года за полтора до завязки бедствовавшему и начинавшему сходить с катушек Иксу наконец повезло: он встретил дружка-приятеля и благодаря ему нашел работу в модной дизайнерской студии. Икс выложил свои лучшие произведения. Люди поморщились, но взяли его. «Пока на подпевки», – как выразился дружок-приятель. Они считали его работы несколько мрачноватыми (пардон, мадам, здесь вы снова заблуждаетесь: это лишь темные отсветы, и не приведи вам Господи увидеть лицо подлинной тьмы), но оказалось, что и на это есть спрос. Нашлась своя ниша – немало психов в этом шизеющем шоуобществе хотели поиграть в героев черных горизонтов. Икс стал оформлять людям сайты. Небольшой вначале круг его клиентов медленно и стабильно рос. Кто-то делал софт-порно, Икс выдавал на-гора софт-тьму. «Готический жесткач», как говаривали его работодатели. Замечательная тема для алкоголика, увязшего в своем движении по темной линии: не забывайте делать зарисовки по пути, так сказать, вести с передовой!

Дружка-приятеля Икс, конечно же, встретил в пивнушке. Тот опохмелялся недалеко от его дома в обществе невообразимо огромной дамы, настоящей великанши, прямо женщины-башни. Она не была толстой, просто очень большой – плоское лицо, могучие ляжки и ягодицы, обтянутые летним сарафаном.

– Что смотришь? – сказала женщина-гигант Иксу, которого мучило похмелье. – Присаживайся. Чего, колбасит? – и она хмыкнула низким грудным рыком. – Да не бойся, присаживайся. Считай меня баскетболисткой.

– Ожившей статуей, – хихикнул ее спутник. Она посмотрела на него ласково, и он добавил: – Горной тролльчихой, – поднял указательный палец, – тамошней королевой.

Икс поморгал, провел языком по сухим губам. Подумал, что по-модному одетый кавалер великанши балансирует между радостью растворяющегося похмелья и близким алкогольным нокаутом. Что тот немедленно продемонстрировал: обняв как-то сбоку даму-гиганта (на миг в затуманенной голове Икса промелькнуло, что перед ним нечто вроде дикой версии Мадонны с Младенцем), он восторженно объявил:

– Какая роскошная гора женского мяса!

Королева троллей все так же низко и булькающее загоготала.

Икс присел. Через пять минут они уже стали «не разлей вода». По крайней мере, до конца вечеринки. Напились втроем. Им было очень весело.

Так у Икса появился дружок-приятель.

Так в жизни Икса появилась Люсьен. Кстати, она не была баскетболисткой. Работала бухгалтером в известной IT-компании, в дизайнерскую студию которой уже совсем скоро устроится Икс. А дружок-приятель подвизался там в должности креативного директора. Должность эта, как также совсем скоро поймет Икс, являлась абсолютной фикцией. Только это было неважно. «Мы состоим из наших снов, реальность – из фикций», – говаривал дружок-приятель. Он мог себе позволить доморощенную философию, он не сомневался (в отличие от издерганного Икса) и, как ни странно, в его устах многие вещи выглядели правдиво. А все было просто: головная фирма принадлежала его отцу. Как и контрольный пакет крупного оператора сотовой связи. Как и пакеты, посты и кресла в правлении пары десятков других известных компаний. Отцу и двум старшим братьям – победители всегда правы. Братья выросли в настоящих бизнесменов, надежду и опору стареющего «папашки». А дружок-приятель, как в сказке, – «третий вовсе был дурак».

Эта первая вечеринка стала будто матрицей их дальнейших взаимоотношений и, как множество последующих, помнилась смутно.

– Пиво – отстой! – заявил дружок-приятель. – Заснем.

– Да, лучше выпить беленькой, – поддержала Люсьен.

– Заметьте, граф, дама хочет водочки! И мы, как потомки древних северных воинов, кшатриев, не вправе ей отказать…

Великанша разулыбалась, ей почему-то нравился его треп.

– …отказать в, не побоюсь этого слова, метафизическом напитке русской души, квинтэссенции и агенте нашей загадочной Земли-Матушки.

Он весело перевел дух, хотя Икс смотрел на него оторопело, и добавил:

– Эх, водочка, водочка! Ласковый пиздец, который подкрадывается незаметно.

– Точно подмечено, – не без тоски сказал Икс.

– Аминь, уроды! – сказала Люсьен.

Икс тут же пригласил всех в гости, благо мама была на даче, на шести сотках, куда Икс так и не доехал.

– Видите ли, граф, бытовое пьянство – первый шаг к алкоголизму, – пожурил дружок-приятель. И потащил всех в ресторан. Икс запротестовал: давно был не при деньгах. Люсьен пихнула его в бок:

– Будь спок! – шепнула она. Кулак у нее действительно оказался каменный – не зря королева троллей. – С баблом порядок. А с похмела надо хорошо пожрать.

В ресторане Икс танцевал. Впервые за много лет. Они втроем лихо отплясывали лезгинку в обществе изумленных кавказцев.

– Хачи обалдели от Люсьен! – хвалился дружок-приятель. – Она пьяная в сопли, а двигается, как лань. Ну… правда, очень большая.

«Хачи» действительно обалдели от Люсьен. Их глаза были печальны. Но мужественные сердца бились в предвкушении роскоши. Видимо, гора женского мяса действовала на них несколько иначе, чем на утомленных жителей мегаполиса. Да и вообще вся их троица смотрелась нелепо и странно: ну что общего может быть у румяного, уже чуть оплывшего креативного директора с наклонностями метросексуала, асоциального маргинала, явно люмпен-алкаша и женщины-башни? Катастрофа, которая с ними произошла, не читалась на их довольных лицах. Правда, пресловутые северные воины спали в обоих кавалерах мертвым сном и были не в состоянии оценить достоинств великанши; спали, да еще пьяно похрапывали.

Потом Люсьен расчувствовалась. Заявила, что у нее есть своя песня. Лет двадцать назад, когда она не была такой большой, а просто очень высокой, некий юноша, ставший впоследствии известным, посвятил ей песню. Лучшую на свете.

– Ну все, граф, началось! – закатил глаза дружок-приятель. – Графиня вплывает в последнюю стадию: плач Ярославны под трек номер пять. Здравствуй, бред!

– Зачем так говорить? – обиделась Люсьен. – Эта песня – все, что у меня есть.

– У тебя еще есть я! – парировал дружок-приятель.

Великанша, печальная королева троллей, пожав плечами, извлекла из сумочки CD, и там под пятым номером действительно значилось: «Колыбельная для Люсьен».

– Видишь? – говорит дружок-приятель. – Пребывает в уверенности, что это про нее.

– Пожалуйста, – попросила Люсьен, – пусть поставят. И хорош на меня наезжать.

Иксу показалось, что она сказала: «не надо меня обижать», но, наверное, это было бы слишком. В смысле – слишком личным.

– Трек номер пять, – объявил дружок-приятель, забрав пластинку и направляясь к музыкантам. – Воспоминание о первом оргазме.

– Вали отсюда! – сентиментально ухмыляется Люсьен. – Че-е, завидно?

– Это было землетрясение! Прикинь: гора кончала…

– Говорю ж: завидно!

Дружок-приятель хоть периодически и подначивал великаншу, но почему-то выполнял все ее капризы. Природу их взаимоотношений Икс поймет намного позже, когда будет уже ничего не исправить.

Трек номер пять зазвучал. Это странно, но на какое-то время в ресторане стало тише. Словно люди перестали разговаривать, словно все захотели, чтобы женщина-гигант послушала столь важную для нее песенку. Песенку-колыбельную, способную утешить.

«Спи-и-и, Люсьен, – полился из динамиков чувственный баритон Александра Ф. Скляра, – Спи-и-и, засни, забудь про свою беду».

Песня оказалась красивой и действительно юношеской. Там было еще что-то про Млечный путь и что-то про звезду. Люсьен сидела с мокрыми глазами.

Потом они двинулись дальше.

«Show me the way to the next whisky bar», – говорит информированный и незамолкающий дружок-приятель.

Боулинг оказался ошибкой. Люсьен чуть не разнесла кегельбан-автомат, и их вежливо попросили вон.

«Свиньи!», – говорит Люсьен…

Дальше смутно: еще несколько заведений, и везде звучит колыбельная для Люсьен.

Лестница в полутемном подъезде. Короткое просветление: Икс обнаруживает, что они все же бухают на его кухне – привет, бытовое пьянство! Не только бухают, оказывается, еще и рассматривают его работы – привет тебе, Тьма! Дружок-приятель рассуждает про писсуар и про Марселя Дюшана. Мол, после него художник перестал интерпретировать мир, а начал творить его, объявил себя богом. И сам попал в эту западню, оказавшись дряхлеющим демиургом, творящим в предсмертных галлюцинаторных конвульсиях. Икс думает, что такой херни в жизни не слышал. У Люсьен стеклянный взгляд и застывшая улыбка человека с перебитым позвоночником. Они пытаются дотащить великаншу в комнату Икса и уложить в постель; она вырубилась, отправилась в свое горное королевство, исчезнувшее задолго до ее рождения. Дружок-приятель заботливо укрывает даму-гиганта пледом. Когда раздается первый храп, он склоняется над великаншей и то ли шутливо, то ли печально пропевает ей утешительную песню:

– Спи-и-и, Люсьен. Спи-и-и, засни-и. Забудь про свою пизду.

На кухне горит свет, ночь за окном, запотевшая рюмка водки.

Икс просыпается: оказывается, он вырубился под боком у Люсьен. Дружок-приятель храпит в комнате мамы. Икс снова проваливается в беспокойный сон и словно сокращается в размере, становится маленьким. Щенком в логове волчицы, слепым сосунком рядом с огромной матерью. Нет, эта гора живой плоти много больше, она тянется в разные стороны, как горные хребты, она огромный дракон, и Икс спит под ее защитой. Потому что вокруг – Мир мертвых. Икс прижимается ближе к Люсьен и дрожит. Мертвые пока не знают о нем, они еще не обрели имя, но уже скоро, скоро… Что-то, звучащее странным, почти равнодушным зовом, зовом без надежд и обещаний (только ты все равно откликаешься и идешь) даст им имя.

Икс сиротливо всхлипывает: почему все так вышло? Почему мир вокруг умер? А как же?.. Что сталось с солнцем наших обещаний? Почему так бессмысленно?..

Волна еле уловимого, бесцветного вздоха проходит по выстроившимся друг за другом в унылые бесконечные линии мертвым. Печаль этого места загорается темной надеждой. Вот и все. Икс съеживается в маленький комочек. Он не должен оборачиваться. Не должен. Не должен! Что-то уже совсем рядом. Что-то…

Икс просыпается в холодном поту. Звонил телефон.

– Долго спишь! – раздается в трубке абсолютно бодрый голос. – Ты где должен быть? На десять договаривались.

– А-а? – отвечает Икс.

Это дружок-приятель. В доме нет никаких гостей. Все чисто, прибрано. Потом выяснилось – стараниями Люсьен.

– Так, быстро, – продолжает дружок-приятель, – смочил морду, побрился и приехал!

– Куда? – не помнит Икс. Голову словно сжало тисками.

– Ко мне в контору! – раздался понимающий смешок. – Расслабься, старик, у тебя сегодня трудоустройство. И не пей ничего по дороге.

– А-а, – говорит Икс. Это звучит как согласие.

Икс получил работу. Начал выдавать на гора софт-тьму. Жесткая рука нищеты ослабила хватку. А потом у Икса появился растущий круг собственных клиентов. Он смог себе позволить новый телевизор и стиральную машину для мамы. Он смог позволить себе робкие планы на будущее.

Вскоре они с дружком-приятелем совсем сблизились. Самым простым и естественным образом: на корпоративных вечеринках они напивались быстрее всех. И отправлялись догуливать дальше, иногда прихватив с собой Люсьен. Гнули свое до утра. Наверное, даже в самых эксцентричных клубах Москвы они по-прежнему представляли собой весьма странную троицу. Их везде узнавали; в некоторых заведениях они умудрились попасть в «стоп-лист». Проставлялся всегда дружок-приятель.

– Хоть бы кто из вас, што ль, трахнул меня! – жаловалась великанша. И они ржали – это давно уже превратилось в форму речи, хотя для Люсьен это все же было чем-то вроде бессмысленной мантры-надежды.

Но какие могут быть надежды у трех алкоголиков? Кто, мы?! О нет, только не мы! Мы – веселые пьяницы. Смотрите: все вокруг смеются! Это все мы: женщина-башня, художник-извращенец и директор-маргинал. Или как-то так.

Работы Икса становились все мрачнее и шизофреничней; он вытягивал что-то такое нутряное из пожеланий заказчиков, что даже они порой смущались. Но всегда исправно платили: все окей, то, что надо! Вперед, Икс, мочи по темной линии, и привет тебе, Тьма – лучшая подружка!

Икс функционировал на автопилоте. Правда, работу ни разу не срывал. Иногда ее результаты оказывались сюрпризом даже для него: он узнавал о них одновременно с заказчиком, удивленно пялясь на экран. Что-то приближалось. Что-то очень плохое. Но пока они с дружком-приятелем, бахвалясь, называли себя единственными деятелями инет-индустрии, предпочитающими «синьку». Их коллеги («эти продвинутые козлоебы!») сидели, кто на наркоте, кто на киберпространстве, кто на экстриме. И все были помешаны на бабках. И на сексе. Так что алкоголиками, пожалуй, действительно были лишь они.

Их поведение все больше раздражало коллег («этих гламурных козлоебов!»): два красноглазых чуда в мутном облаке перегара, немедленно заполнявшее все пространство. Но дружок-приятель пока еще прикрывал тылы, пока еще баланс влияния и клиентуры был на их стороне. Его послушать, так, к примеру, Модильяни без абсента и шагу не мог ступить.

«Лобачев не Модильяни! – резонно отвечали ему, не стесняясь присутствия Икса. – А уж ваш Терминатор из бухгалтерии (эти обожравшиеся гламурина суки звали Люсьен „Терминатором“) и подавно. Вы пугаете приличных людей.

– Пошли они в жопу! – возмущался дружок-приятель. – Я директор или где?

Но что-то приближалось. Шаг за шагом. И капля за каплей. Кто-то из клиентов, шокированных работой Икса, хоть и оплатил заказ, предпочел тут же обратиться в другое агентство.

Кап

Где у людей с чувством меры порядок.

Кап-кап

Пополз слух о реноме студии. Прикрывать тылы становилось все сложнее.

В минуты прояснения Икс и сам подумывал, что пора остановиться. Хоть число клиентов вроде бы росло (по крайней мере, все еще не убывало), грань извлечения наружу их темных изъянов становилась все более размытой. Но не было тормозов. На темных линиях (может быть, незримые автобаны Джонсона и были другими, но для Икса они выглядели именно так) не работают стоп-краны. Лишь ярость оголенным нервом лилово светится в темноте. А потом, в минуты прояснения Иксу не особо работалось. Источник его вдохновения был другим. И называть его не хотелось даже самому себе.

Ну, мы и зажгли!

Конец пришел неожиданно и быстро. Во вторник, после обеда.

Ну, нас и вштырило!

Эта певичка считалась суперпроектом. Она пришла к нему вся в черном, с огромными нарисованными кругами вокруг глаз. Икс обалдело смотрел на новую звезду российской эстрады. Из всех коллег (включая дружка-приятеля) он был единственным, кто даже не догадывался о ее существовании. Икс все еще слушал «Кисс» и «Металлику». Ну и, конечно, «Роллинг Стоунз».

«Один из ее треков, – пояснил дружок-приятель, – называется „Литания Сатане“, другой, к примеру, „Нарисуй Иштар черным“. Ничего не напоминает? Как видишь, подруга полностью убила свой мозг. Вот и выдай им чего-нибудь такого.

– А чего они хотят?

– Чтоб ты переплюнул себя, – ухмыльнулся дружок-приятель. – Граф, они хотят страха и ужаса.

Эта «Черная Иштар» даже в студию заявилась в обществе своего продюсера и телохранителя. Про последнего Икс подумал, что тот – совсем уж отмороженный мудак (мотоциклист-сектант из кино). Ну на хрена ли всю дорогу угрожающе пялиться?! Однако дамочка вела себя не вызывающе, скорее с раскованным напором, видимо, роль инфернальной дивы стала ей давно привычна.

Икс выслушал визитеров. Покивал. Прощаясь, она протянула ему руку. Икс ее пожал. И увидел.

Идея пришла Иксу моментально. Он подумал, что справится с работой довольно быстро. Так оно и получилось. Никаких мучительных исканий или хотя бы легкой лихорадки. Все вышло само собой.

К утру вторника продукт был готов. А во вторник после обеда все было кончено.

Когда Икс показал свою работу, в студии воцарилась полная тишина. Даже дружок-приятель присвистнул.

– Мрак, – сказал он. – Иштар будет довольна. – А потом склонился к Иксу и тихо добавил, – Граф, по-моему, крышу-то пора чинить.

Там было от чего присвистнуть.

– Сон разума порождает чудовищ! – Ухмыльнулся кто-то, прежде других пришедший в себя.

– Не-а. – Дружок-приятель задумчиво покачал головой. – Гойя был не прав. Эта фраза позитивистского рационального века. Мудак он, короче. Здесь… блин, белочка… Поздравляю, граф, здесь полностью снята цензура мозга.

Икс провел языком по сухим губам: он вдруг почувствовал бесконечную усталость, в том числе и от непрекращающегося трепа дружка-приятеля. Темная линия шла сквозь него и утопала в экране монитора. В том месте, где на переднем плане в левом нижнем углу находилась некая композиционно-декоративная деталь. И пугала она больше изображенных для Черной Иштар чудовищ. Это был ребенок. Голый рубенсовский младенец из фотошопа. И глазки его были невинны. Почти. Лишь в одном с трудом улавливался красноватый отсвет. И именно в эту облизанную языками багрянца бездонную воронку уходила темная линия. Дитя явно не принадлежало Миру по сию Сторону. Возможно, поэтому обнаженную его попку венчал то ли поросячий, то ли крысиный хвостик. Хвост, странным образом, даже успокаивал, словно отгораживал дитя от всех остальных, тех, что могут родиться у вас.

– Жесткач! – проговорил еще кто-то. – Лобачев, вы с Иштар прямо созданы друг для друга. Встретились два одиночества. – Но в голосе, помимо иронии, сквозило что-то еще: сухая похвала вперемешку с брезгливостью. – Поздравляю, мистер Босх! Вы создали великое произведение искусства.

Но два одиночества встретились, увы, на мгновение, и то лишь на великом произведении искусства, созданном Иксом. В действительности все вышло иначе. Когда суперпроект Иштар в прежнем составе явился за заказом, Икс с опозданием понял, что совершил огромную ошибку.

– Как быстро вы справились! – комплиментарно улыбнулась Иштар.

– Поглядим, – с сомнением в голосе произнес продюсер.

Телохранитель-мотоциклист по-прежнему глядел исподлобья волком.

Икс раскрыл работу. Делая заключительный щелчок мышкой, он почувствовал, что вот то плохое, чье неотвратимое приближение висело в воздухе, наконец пришло.

Иштар долго и молча смотрела на экран монитора, лицо ее сделалось очень бледным. Все также молчали, словно ожидали рецензии царствующей особы, готовые немедленно порвать в клочья или же вознести до небес.

А Икс уже знал, что все кончено. Темными линиями не пользуются бесплатно. Цена будет выставлена, самым неожиданным и беспощадным образом. И в самый неподходящий момент.

Иксу вдруг стало очень холодно. А еще через мгновение посиневшие губы Иштар задрожали. Она что-то прошептала, только никто не понял, что, словно обессиленные слова застряли в ее пересохшем рту.

Икс обернулся к ней на крутящемся кресле. Он хотел сказать: «Я теперь все знаю. Но уже поздно. И мне очень жаль тебя». Но произнес лишь то, что в нормальных условиях должен был бы сказать нормальный дизайнер своему клиенту.

– Ну как вам? – Голос Икса оказался бесцветным. Шанс был упущен. И теперь между ними рождалась лишь молния гнева.

– Мерзкая тварь! – выдавила Иштар. – Ублюдок!

Икс попытался изобразить на своем лице смущенное недоумение. Молчание вокруг стало густым и вязким, как куски сахарной ваты. И тут же наэлектризовалось.

– Больная скотина! – Голос Иштар начал подниматься до визга, коим она ублажала своих поклонников, и сорвался в истерику. – Подлый выродок! Что, недоебок, хуишко некуда пристроить? Не дает никто?! Да я разнесу вашу контору недоносков! К вам ногой больше никто не ступит! Мерзкая закомплексованная тварь!

Время для Икса остановилось: он сидел, слушал Иштар и думал, что ненависть заставляет ее браниться самыми больными для нее словами.

Никто не ожидал, что свою угрозу разнести контору Иштар реализует в прямом смысле. Она схватила пепельницу и запустила в экран монитора Икса, где страхом и лиловой ненавистью светилась ее карнавальная жизнь. И… промахнулась. Он привстал, чтобы поднять пепельницу, и успел подумать, что этот промах так же метафоричен, как и все остальное (черная богиня швыряла свою молнию гнева всего-то метров с двух); у нас прямо праздник печальных метафор. И тут между ним и Иштар вдруг оказался бешеный сектант-телохранитель. Что взбрело ему в голову? Что Икс запустит пепельницу обратно в Иштар? Он схватил Икса за грудки и боднул головой. Видимо, первая реакция Икса была правильной – парень оказался редкостным мудаком. Затем он сунул Иксу под горло локоть и начал его душить. Это уже стало походить на фарс. Все замолчали. Даже Иштар на миг прекратила визжать, только Икс хрипел, и ему было больно. Пока в поле его зрения не попала одна единственная красная роза. Цветок стоял в очень красивой зеленой бутылке из-под какого-то редкого абсента. Берясь рукой за бутылку, Икс вдруг вспомнил Будду и как тот говорил ему, что алая Роза является одним из высших алхимических символов. Работа в пурпуре… Икс улыбнулся дальнему воспоминанию и с этой эмоцией, абсолютно лишенной какой-либо злобы, обрушил бутылку на голову мотоциклиста-маньяка. Хватка ослабла, в следующую секунду кожаный сектант со стеклянными глазами куклы-дебила осел на пол. Икс постоял, отряхивая с себя капли воды и стекла; затем его посетила вполне неуместная догадка:

– Да ты, наверное, пидор? – спросил он мотоциклиста, мычавшего на полу, и, не оборачиваясь, направился к двери.

– Вань… Лобачев! – позвал дружок-приятель.

Икс затворил за собой дверь. Как говорится: дверь входная, она же выходная. Икс спустился на лифте, вышел на улицу и, ни к кому не обращаясь, произнес:

– Все. Пора завязывать.

Через пару часов позвонил дружок-приятель. Голос его был сух – так они никогда не разговаривали.

– Ты что, сошел с ума? – начал тот.

– В чем дело? – отмахнулся Икс. – Этот кретин чуть не придушил меня.

– Я не об этом. Ты на хрена сплетни разносишь?

– Чего?

– На хрена распространяешь сплетни?! Про ребенка?

– Какие…

– Она закатила истерику! Обещала нас ославить на весь свет. Ты что, сдурел?! Или алкоголь ваще мозгов лишил? Она ж звезда, мать твою!

– Я не разношу никаких сплетен, – устало проговорил Икс. – Я видел-то ее всего два раза в жизни.

– Чего ты мне фигню гонишь?! – дружок-приятель начинал сердиться. – Значит, в Инете посмотрел. Эти ее проблемы с ребенком… На хера всякую лабуду повторять, творец херов? Без этого нельзя было обойтись?

– Послушай… это просто совпадение!

– Да?! А то, что у нас теперь огромные проблемы, это тоже совпадение? Меня отец выеб по самые уши – докатились до бульварщины, до желтых слухов.

– Что я могу тебе сказать, если ты не хочешь мне верить?

Что в действительности Икс мог сказать дружку-приятелю? Про темную линию? Про то, как он увидел? Еще в их первую с Иштар встречу: смутный образ, лилово светившийся в темноте ее страха; но самое главное – сегодня, когда было уже поздно и ничего не исправить.

Это не было сплетней. Это была правда. Та правда, которую теперь знал Икс. Он видел; темные линии не проходят мимо подобных вещей. И ему было очень ее жаль. Потому что у грозной инфернальной дивы некоторое время назад действительно родился ребенок. Мертвый. И копчик его продолжался еще на несколько атавистических позвонков, переходя в хвостик, вполне себе поросячий или крысиный. Уж что за кару придумала себе Иштар, неведомо, но сокровенное ее снов мучительно звало этого ребенка, желая его воскресить, оживить любой ценой, и умыть своим теплом, и согреть своими слезами. Мертвый… С крысиным или поросячьим хвостиком.

А еще Икс знал, что года три назад (может, и поболее), когда еще не было Великой Черной Иштар, а была лишь Маша Баранова из города Дзержинска, где зашкаливали все счетчики Гейгера, а в затонах из рыбьей икры вылуплялись двухголовые мальки, залетевшая Маша решила рожать, невзирая на несносные условия жизни. И тот, первый младенец, также оказался мертворожденным.

Но что из этого Икс мог сказать дружку-приятелю? Что ему очень жаль Баранову Машу? Или что много лет назад у него был друг, который не верил, не принимал силу темных линий и нашего радикального одиночества, – может, потому что был еще ребенком, – и звали его Буддой. И что он, может быть, единственный на всей земле смог бы ее утешить. Взять за руку и утешить эту несчастную бессмысленную Иштар. Да только и его поглотила Тьма, древняя и неувядающая, из материнского лона которой и выходят все темные линии. Его – первым.

– У нас проблемы, граф, – смягчаясь, проговорил дружок-приятель, только Икс услышал его голос оттуда, издалека. – Настаивают на твоем увольнении.

Икс молчал. Затем, никак не прореагировав на последние слова, он произнес:

– Знаешь, я завязываю. Бросаю пить. Все. Точка.

Теперь пришла пора помолчать дружку-приятелю. Наконец он заговорил.

– Они хотят тебя уволить, – повторил он, и, не дождавшись реакции, добавил: – Наверное, я тебя понимаю.

Они попрощались, так и не сказав друг другу чего-то важного. Да и что могут сказать друг другу люди, когда один из них по той или иной причине покидает карнавал?

Икс потерял работу, дружок-приятель так и не смог его прикрыть. Не смог, или не захотел.

В каком-то смысле рано или поздно это все равно бы случилось. Примерно через год после «завязки» Икс снова мог бы рисовать лишь афишки для провинциальных кинотеатров – источник его вдохновения полностью иссяк. Он, конечно, набил себе руку, но какие там инфернальные бездны и даже какая там софт-тьма?! У него с трудом выходили слащавые работки для халтуры, которую время от времени подкидывала Люсьен. Икс постепенно начал соскакивать с темной линии; вечно терзавшее беспокойство покидало его вместе со злым и яростным вдохновением. И это было замечательно.

С дружком-приятелем после увольнения они виделись лишь раз: не пивший Икс больше не представлял для того интереса; солдаты, выбывшие из карнавала, числятся без вести пропавшими. А Икс вдруг почувствовал, что его жизнь начала потихоньку налаживаться. Конечно, о прежнем шике не могло быть и речи: поясок пришлось подтянуть, и очень туго. Икс работал дома, за гроши делал сайты для начинающих дилетантов, но рад был и этим крохам. С Люсьен они иногда созванивались; как-то сходили в кино, пару раз Икс ее опохмелял. Сам-то он пил безалкогольное пиво. А Люсьен рассказывала, что дружок-приятель нашел себе нового собутыльника, но тот оказался занудой, и все это лишь бледная тень их веселой троицы. Икс слушал, понимающе кивал, но реанимировать бледную тень ему вовсе не улыбалось.

А потом пришла та солнечная осень, когда Икс почувствовал себя свободным. И от темных линий, и от алкогольного пожара. Почти свободным и почти счастливым.

В ноябре на мобильном телефоне высветился номер, который эти два года его не беспокоил. Икс улыбнулся, вовсе не предчувствуя никакой катастрофы, и нажал клавишу соединения. Закончив говорить, Икс молча и не спеша оделся, спустился в магазин и купил бутылку водки. 0.7 литра. Затем нашел в холодильнике какую-то снедь, крабовые палочки. Разлил водку в две рюмки, поверх одной положил кусочек черного хлеба.

– Майор ФСБ на «Лексусе», – проговорил Икс.

В их детстве были короткие анекдоты. «Колобок повесился». Или, к примеру, «еврей – дворник». Вот теперь добавился новый: «майор ФСБ на «Лексусе».

– Люсьен больше нет, – сообщил дружок-приятель.

– Как нет?

– Ее сбила машина. Вчера похоронили. Я подумал, для тебя это важно.

Икс стоял, прижав телефон к уху, и молча смотрел в окно. Потом спросил:

– Как это произошло?

– Она пьяная в говно переходила дорогу. Ленинградский проспект, рядом с подземным переходом. Ее сбил майор ФСБ на «Лексусе». Эта сука вышел из машины и перевернул Люсьен ногой. Ногой, понимаешь?! И хотел соскочить. Его остановили какие-то хачи из палаток, торговцы цветами. Записали номера, подняли хай. Ногой… Я засужу эту суку! Я его на британский флаг порву! Чего ты молчишь?! Я к тебе сейчас приеду.

– Приезжай.

Так после двухлетнего перерыва начался осенний запой Икса. Они помянули Люсьен. Даже пошли в тот первый ресторан, где когда-то танцевали с изумленными кавказцами. Странно, будто и не было этих двух лет, и Люсьен где-то здесь, рядом…

Икс потряс головой и сжал кулаки: все не так, уже давно не так. Вот оно, наше радикальное одиночество, приходим одни и уходим по одному, и водка-матушка здесь не помощь, а лишь ветхий костыль, как и все привязанности, дружбы, любимые работы и другие несостоявшиеся любови; а в конечном счете там, где холод, – все по одному.

– Майор ФСБ на «Лексусе»! – не унимался дружок-приятель, когда прошла первая горечь и они взялись за вторую бутылку. – Я этого так не оставлю! Как были кэгэбэшные суки… Совсем от наглости башню сорвало – людей для них нет! Беспредел – не, блядь, у них это госидеология. Создали, сучары, откатную экономику и жируют. Гламуриновое ханство. Батя говорит, никакого от них покоя.

– Может, и создали, – сказал Икс. – Гламуриновое ханство, забавно… Только мы в это время бухали. И Люсьен не вернуть.

– Вань… – Голос дружка-приятеля задрожал; казалось, еще чуть-чуть – и он расплачется. – Она была мне как сестра. Только с ней я чувствовал себя спокойно. Никого кроме нее-то и не было, ни одного живого существа! И теперь я один. Мне так сиротливо! И я так тоскую по ней! Я эту суку…

– Перестань себя жалеть, – сказал Икс и вдруг улыбнулся. – Надо было все-таки трахнуть ее. Ведь она просила.

– Просила, – поддержал дружок-приятель, удивленно хлопая глазами.

– Поди, поставь колыбельную.

– Чего?

– Для нее. В последний раз. Иди, колыбельную. А я пока разолью.

Дружок-приятель поднялся и, направляясь к музыкантам, сказал:

– Я б очень много отдал, чтоб сейчас ее трахнуть.

Икс смотрел ему вслед. А потом разлил водки. В две рюмки. Третья так и стояла, прикрытая кусочком черного хлеба.

Сп-и-и, Люсьен, сп-и-и, засни,

Забудь про свою пизду.

В тихий плес Млечный путь

Случайно уронит звезду.

Прощай, Королева Троллей! Может, ты наконец обрела свое горное королевство, где женщины-башни обретают свои бессмысленные мантры-надежды. Все может быть – ведь для чего-то существуют надежды…

***

Утром тринадцатого дня запоя Икс вышел из своего подъезда в палатку за опохмелом и на стене дома напротив увидел:

Икс + Миха + Будда + Джонсон = Дружба

Ниже была приписка:

= Ну, мы и зажгли! = Ну нас и вштырило!

Икс в изумлении пялился на стену: пикантность момента заключалась в том, что почерк подозрительно смахивал на его собственный; не совсем, конечно, но сходство было. Только Икс никогда не увлекался граффити на стенах. И если это его рука, но он совершено не помнил, как, а главное, зачем он это сделал.

Икс вдруг с ужасом почувствовал, что все возвращается. И если он сейчас же не завяжет пить, его накроет по полной. Он не совсем отдавал себе отчет в том, что имеется в виду. Возможно, белая горячка, а возможно, кое-что и похуже.

Икс дошел до палатки. Ночная продавщица спала за кассой. Она даже не успела удивиться, когда вместо привычной беленькой Икс попросил кефира, мороженого и кока-колы.

Икс прекратил пьянку. Странно, но ему удалось это сделать без особого труда. Только надписи не исчезли. И это оказалось лишь началом.

10. Маленький Будда (сбежавший мальчик)

I.

Что же видит Миха-Лимонад?

А видит он, как на его глазах совершенно не связанные, далекие друг от друга события, произошедшие в разное время и в разных местах, снова начинают складываться в цепочку, которая привела их к домику Мамы Мии в ту ночь. С прежней неумолимостью складываться в роковой, единственно возможный вектор. Но Миха знает кое-что, доставшееся ему в наследство от детских друзей, и потому, как и другие несуществующие фантазии, оставляющее крупицу надежды – тогда так ему говорил Будда. А именно – это все вранье про единственно возможный, безальтернативный вектор. Иногда остается тонкое место, – его еще называют «слабое звено» (и ты можешь слышать, как волны неведомого тайного моря накатывают на свободный берег), – через которое можно выйти за пределы неумолимого круга. И нащупавший это тонкое звено навсегда получает огромную власть и невиданное могущество – он получает самого себя.

II.

С Джонсоном их троица познакомилась в последнюю очередь. Это был рослый мальчик с шапкой курчавых, как у негритенка, волос. Он приехал из ГДР, из Веймара – городка Гете и Шиллера, где его отец играл на флейте в оркестре Группы советских войск в Германии. ГСВГ сокращенно. Забавно, но много позже Икс после учебки в Псковской десантной дивизии отправился служить именно туда. Флейта тоже была забавной – piccolo, флейта-малышка, и когда они пытались в нее дуть, выходил лишь сухой звук фюить.

Джонсон рассказывал про ГДР удивительные вещи. Джинсы, жвачка и продуктовое изобилие – это все ерунда, рок-концерты и порнуха с офигенной музычкой по телевизору, в общем-то, тоже. Были истории и круче, намного круче. Например, про незримые автобаны.

Получалось так, что все автобаны в ГДР – скоростные трассы с уложенными вместо асфальта бетонными плитами – построил еще Гитлер. В тридцатые годы у них все очень бурно развивалось. Народный автомобиль, фатерланд, арийский дух и т. д и т. п. Но это знают все. Так же, как и то, что верхушка Третьего рейха всерьез увлекалась черной магией. Черная – не черная, а вот поговаривали, что Гитлеру, возможно, не только силами самой передовой в то время техники удалось построить тайные, сокрытые автобаны. И вот тут уже дельце выглядело поинтересней. Кстати, поэтому Германия и могла так быстро перебрасывать войска с одного фронта на другой. Так вот: тайные, незримые потому, что они пролегали как бы не совсем в нашей реальности. Это были древние пути, оставшиеся с легендарных времен, и пробудить их на какое-то время удалось не без помощи навербованных рейхом тибетских лам. Дело происходило в середине тридцатых, еще до всех лагерей и печей Освенцима, половина мира пребывала от Гитлера в восторге, и ламы, видевшие в нем альтернативу западному механицизму, не были исключением. Потом все рухнуло, Высшие Неизвестные (Джонсон так их и называл) отвернулись от Тысячелетнего рейха; западная цивилизация победила, и магия ушла. Но в ГДР, как бы «законсервированной» стране, ее отблески еще оставались. И время от времени кто-то натыкался на тайные автобаны. В основном – склонные к фантазии эксцентрики, ну и, конечно, дети. По словам Джонсона, он один раз был там, в этом странном месте. Вот тут-то Икс недоверчиво ухмыльнулся, да и Миха тоже. К тому же Джонсон не смог им поведать ничего конкретного: то ли день был жаркий, то ли еще что, но он вроде как схватил солнечный удар. И перед тем как отключиться, примерно пару мгновений Джонсон в переливах раскаленного воздуха наблюдал нечто весьма и весьма его напугавшее. Он видел разбитые немецкие танки времен Второй мировой войны, должно быть, «тигры», но не то чтобы они были поломаны, а будто… разлагались, словно туши гигантских животных. И вот прямо сквозь них (в этом месте Джонсон то ли смущенно, то ли боязливо опускал глаза) шли какие-то воины, только… очень древние воины, в броне, с мечами и копьями, на которых развевались ленты. Наподобие легионов с картинки из учебника истории. И многие из них дули во флейты. Потом Джонсон очнулся на лужайке, у него ничего не болело, и больше он никогда он не видел тайных автобанов.

– Ну, это ты словил реального глюка, – протянул Икс.

– Не знаю, – Джонсон лишь пожал плечами. Повисла пауза, которую не знали как прервать: либо у Джонсона чересчур богатое воображение, либо… И тогда заговорил Будда:

– Не-а, не глюк, – Будда задумчиво покачал головой. – Флейты Пана… Это был не глюк. Еще древние греки ходили в бой с флейтами, потому что звук флейты отгоняет злых демонов – хтонические порождения первобытного Хаоса.

– Чего?!

– Эллины считали, что звук флейты упорядочивает мир, вызывает благосклонность богов и отгоняет демонов первобытной тьмы.

И хоть в школе Будда считался фантазером и трусишкой, Джонсон посмотрел на него с благодарностью. Признаться, история с незримыми автобанами запросто могла лишить его заслуженного авторитета человека, повидавшего мир.

Потом родители Джонсона развелись; от них с матерью ушел отец, и Джонсон ему этого не простил. Однако от отца осталась флейта piccolo, флейта-малышка, и сейчас, вспоминая, Миха видит, что Джонсон, целиком оставаясь на стороне матери, все же всегда таскал флейту с собой.

Кто знает, может, в ту ночь, когда они отправились в домик Мамы Мии, она действительно смогла бы им помочь. Поэтому Миха смотрит. Смотрит очень внимательно.

***

В отличие от Джонсона, Икс был полной безотцовщиной. Еще когда его папаша был жив, отношения у них сложились крайне паршивые – Иксу частенько от него доставалось. Да и матери тоже. Но когда его папаша помер, Икс плакал, как маленький ребенок. Да и кем может быть мальчик в одиннадцать лет?

Смерть отца Икса была странной и нелепой. Он погиб, задохнувшись угарным газом. Зашел в свой гараж, уселся за руль стареньких «Жигулей» – «копейки» – и включил зажигание. Почему он не выезжал и чего делал там, в гараже, так никто и не узнает. Поговаривали, что был пьян. Также про депрессию. А мужики – про сварливую жену. В любом случае, что-то, возможно, ветер, закрыло дверь гаража. И все. Он даже ничего не понял, просто уснул. Были похороны, потом поминки, собравшие соседей. Даже рассеянный Михин отец, к тому времени молодой профессор, был на поминках в пролетарской семье Икса, ведь дети дружили. Возможно, именно из-за того, что произошло в семьях Икса и Джонсона, им позволили на следующий год поехать вместе, – взрослые иногда сжаливаются над детьми, для этого нужно, чтобы кто-то заболел или кто-то умер: пусть четыре друга проведут летние каникулы у моря. Пусть уж едут вместе, коли так неразлучны.

Отца Икса похоронили, стояла осень. А в разгар следующего лета Будда снова его увидел.

Фюить.

III.

О том, что их дружок Будда, как говорится «вундеркинд», они догадывались уже тогда. Им всем было по двенадцать, но Будда без труда перескочил на класс вперед, а потом приезжала какая-то комиссия, и пополз слух, что к четырнадцати годам Будда станет самым юным студентом университета. Некоторые его знания выходили за рамки энциклопедических и повергали в шок ученых мужей. Раз, играя магнитами, Будда нафантазировал целую теорию о силовых магнитных линиях Земли, – ими опоясана вся планета, – которые определяют поведение всего живого. По ним проложены дороги, а в точках их пересечения людьми построены счастливые города. По ним, к примеру, движутся киты, выбрасывающиеся на берег, если он оказывается на пути следования. Бородатые физики в вязаных кофтах озадачено переглядывались: все это, конечно, могло сойти за милые детские бредни, если бы к подобным выводам не пришла только что (и мальчик просто не мог об этом знать) какая-то именитая австралийка, почетный член нескольких академий, всколыхнувшая своими изысканиями весь научный мир. В другой раз он прилично смутил гуманитариев – ту же профессуру МГУ, изложив, что называется, «на пальцах» основы дзен-буддизма. Но это оказалось лишь преамбулой: Будда объявил все существующее в мире, не только людей, растения и животных, а буквально все – живым! Минералы и льды, металлы с их памятью, моря и камни, планеты и звезды – живым, да еще взаимосвязанным.

– Анимистическое сознание, – сухо проскрипела какая-то дама.

Но Будда так увлекся, его голос звучал столь завораживающе, что на даму не обратили внимания: древние не только знали об этом, они жили совершенно в другом космосе – живом, гармонически связанном. А мы нашим невежеством, технократической наукой, превратившей мир в механизм, почти его убили. Живой космос древних для нас почти потерян.

Была тишина – не многовато ли для двенадцатилетнего ребенка? Сухие покашливания…

А Будда уже перешел к рассказу о Последних Людях, помнящих об этой взаимосвязи. О «королевском искусстве», или «веселой науке», как он обозвал алхимию. По его словам, все настоящие короли древности и даже Средневековья – Хлодвиг, Фридрих Барбаросса, Ричард Львиное Сердце, – были великими магами. Лечили прикосновением, могли превращать свинец в золото и вообще далеко продвинулись в алхимической работе, оставив после себя немало тематических манускриптов. Этим магическим даром (заметим: тогда, в эпоху полноценного мира, никому, в отличие от более поздних времен, не взбрело бы в голову считать этот дар проклятьем) короли обладали от рождения. Собственно поэтому, а не из-за мнимой элитарности занятия, алхимия – «королевское» искусство.

Снова тишина, покашливание…

– Довольно сложно представить Ричарда Львиное Сердце за написанием эзотерического трактата, – говорит человек с колючей бородкой и колючим же взглядом, чуть прикрытым беглой скользкой улыбкой. – Если только в перерывах между крестовыми походами и бесконечными пирушками.

Короткий смешок – это дама с анимистическим сознанием.

А вот тут интересно: Будда совершенно не понимает, о чем речь, и вовсе не парирует неуклюжую шутку. Профессура делает выдох, приходит в себя – все же дело-то имеем с ребенком… Даже колючебородому немного стыдно. А Будда тем временем говорит следующее: доверие не силе магии, а силе арифметического большинства – это передача ключей мира в руки механизма.

– Что ты имеешь в виду, малыш? – снисходительно вопрошает анимистическая дама.

И Будда с веселой улыбкой проказника, выкинувшего тот еще финт, делает сногсшибательный, но абсолютно практичный социологический вывод: крушение мира королей и переход к современным формам управления обществом было вызвано именно этим – короли утратили магические способности, – а вовсе не развитием производства или борьбой народных масс. И опять покашливание, только несколько иного рода: советская система стояла тогда во всей своей силе. И за подобную точку зрения можно было угодить не в МГУ, а кой куда подальше. Но не сажать же, в самом деле, в психушку двенадцатилетнего фантазера.

В комиссиях, следовавших одна за другой, были и настоящие жулики и спекулянты: много позже в книге крупнейшего в стране авторитета по буддизму Миха обнаружил много мыслей своего друга Будды, изложенных почти дословно его чудесным простым языком.

Вместе с тем Будда оставался самым обычным мальчиком, худеньким, с длинными светлыми волосами, может быть, немного мечтательным, и, как поймет потом Миха, его миролюбие никак не было связано с трусостью. Хотя кое-чего Будда боялся очень сильно. Он боялся высоты. И даже на обычной пожарной лестнице у него частенько кружилась голова, что и являлось предметом постоянных насмешек.

IV.

Как только мальчики оказались на море, Будда сразу попросил Миху научить его прыгать с пирса в воду. Прыжки с головокружительной высоты портового причала – дело весьма рисковое, и даже местные не всегда решались на прыжок с самой высокой сваи. Плюша здесь был вне конкуренции. Он любил море, любил ощущение полета, которое дарит прыжок, и чувство бессмертия, присущее детям, к двенадцати годам еще его не покинуло. Да, в порту Миха был номер один; чувствуя уважение местных сверстников, свой бесспорный авторитет, Плюша поклялся себе по возвращении домой записаться в секцию бокса, чтобы покончить с московскими обидчиками.

Так он и поступил. Только тем летом всех ждала несколько иная инициация.

***

Первый же прыжок Будды со сваи оказался полным провалом и крушением всяческих надежд. Это несмотря на долгие тренировки с Михой на двухметровом камне, именуемом, видимо за сходство с головой уродливого великана, Башкой. На Башке у Будды выходило хорошо, а здесь он в последний момент испугался, его бросило в воздухе, он не сумел сгруппироваться и вошел в воду плашмя. Кто-то даже закричал от страха, да и Миха не брался предположить, насколько сильно Будда отбил спину и ноги. Когда он показался на поверхности, вид у него был до того несчастный, что Плюша решил немедленно прекратить дальнейшие упражнения. Превозмогая боль, Будда выполз на берег. Те части тела, которыми он ударился о воду, покраснели так, что, казалось, дотронься – обожжешься. В глазах Будды стояли слезы, но губы были плотно сжаты. Все вокруг уже смеялись:

– Это тебе не умничать, москвич!

– Ну, ты и шарахнул, прыгуля!

Плюше было жаль Будду, и, конечно, стоило его утешить, но, признаться, плюхнулся он действительно нелепо и, в общем-то, смешно. Ну не его стезя – прыжки, что ж тут поделать. И потом страх высоты – это врожденное…

– Ладно, – начал Плюша, не очень представляя, что скажет дальше. Будда упрямый, и надо подыскать какую-то корректную форму его отговорить, еще один такой прыжочек его просто добьет, – знаешь… тоже велика заслуга мочить со сваи…

– Я буду прыгать, – произнес Будда.

И тогда Плюша, глядя Будде в глаза, говорит – против своей воли – нечто кошмарное. Будто кто околдовал, ведь сказать он хотел совсем другое:

– Тогда, ты должен повторить немедленно. Иначе уже никогда не прыгнешь.

Теоретически это было верно, но совершенно недопустимо в данных обстоятельствах. Миха готов был проклясть свой бестолковый язык.

– Знаю, – кивнул Будда. – Пойдем, скажешь мне все еще раз по дороге.

Вторичное появление Будды на свае вызвало неподдельный интерес: надо же, московский умник решился на повтор! У кого-то в глазах любопытствующий огонек приобрел слегка кровожадный оттенок – закончиться подобное зрелище могло чем угодно.

– Послушай, – Плюша хотел, чтобы его голос звучал как можно внятней и спокойней. – Думай о прыжке… Только о прыжке. Тело сгруппировано, ноги сведены вместе. Ты летишь. Ты входишь в воду… Думай. А теперь ты вытянутая струна. Пружина… Начинаешь падать вниз. Ровно. И когда угол между тобой и водой станет примерно сорок пять градусов, просто оттолкнись от края ногами. Просто толкнись. И лети. Доверься прыжку. И воде.

Будда замер. А потом его тело повторило все, о чем рассказывал Миха. Это невероятно – до мельчайших деталей. Именно прыжок Будды позже помог Плюше понять, как легендарные полководцы древности выигрывали сражения еще до начала битвы. Или проигрывали их. А тогда получился один из самых красивых прыжков за день – Будда вошел в воду ровно, почти без брызг.

Михе показалось, что стало как будто тише. Потом кто-то присвистнул:

– Неплохо для москвича.

Будда вынырнул довольный, улыбающийся. Миха сделал ему два кулака с поднятыми вверх большими пальцами – во! – и Будда моргнул в ответ.

(Миха смотрит: действительно, фотография – великое дело)

– А вы что думаете! – весело вскричал Джонсон. – С лохами дело имеете?!

И с разбегу неуклюжей бомбочкой полетел в воду. Все рассмеялись. Джонсон был веселый, его полюбили сразу; ему не было необходимости доказывать что-либо ни себе, ни другим. Общее веселье достигло апогея, когда до Михи дошел голос: «Эй, смотрите, москвич-то чудит…»

Миха обернулся: Будда забрался на фонарный столб над самой высокой сваей, что увеличивало высоту прыжка еще метров на пять.

– Слезай оттуда на хрен, расшибешься! – произнес тот же голос.

– Будда, совсем рехнулся?! – это уже Икс.

– Э-э… слезай, дело нешуточное…

– Там стоять негде… сорвешься, можно об сваю башкой… и капец!

Миха подошел к фонарному столбу:

– Ты чего, с ума сошел?!

– Не беспокойтесь, – Будда держался рукой за изгиб фонаря, одна его нога с трудом умещалась на крохотном ржавом приступочке – петле для накидной лестницы, другая болталась в воздухе. – Ща-а, только пристрою вторую ногу…

У Плюши все внутри похолодело: Будда мог сорваться в любой момент – все эти полуржавые железные сооружения в порту обветшали от времени и были крайне ненадежны. Сердце Плюши заколотилось с необычайной силой, как это уже было с ним однажды… когда? Четыре года назад? Вон он срывается, свая, и голова о сваю… Миха крепко сжал кулаки, выдохнул, – он уже не перепуганный ребенок, – и проговорил ровным спокойным голосом:

– Будда, не валяй дурака! Это очень опасно.

А Будда смотрел вниз, глаза его были широко раскрыты и стали темными и далекими, как отражающаяся в них темная неспокойная вода; в глазах мальчика застыл металлический лик абсолютного страха.

– Я… сейчас… схожу… за лестницей, – Миха старался четко интонировать каждое слово. – Спокойно. Не двигайся.

Сгустившаяся под ними тишина стала липкой, почти физически ощутимой.

А потом произошло что-то странное. Будда улыбнулся и поглядел не на воду, а куда-то вдаль, и страха больше не было.

– Не беспокойтесь. Теперь я умею летать.

Тишину, вернув все звуки, разрезал пароходный гудок.

– Он че, обкурился? – спросил кто-то с истерическим смешком. – Летун!..

– Слышь… – кто-то другой попытался урезонить то ли Будду, то ли говорившего, – тут не до шуток!

– Не будь придурком, слезь! Мы тебя подстрахуем.

Но Миха почему-то знал, что Будда уже не ответит. Он взглянул на него, и тут случилась вторая странность: голоса вновь куда-то удалились, и Плюша с удивлением обнаружил, что он, по-детски зажав кулачки со скрещенными пальцами, наверное, молится. В первый раз в жизни. Чтобы все кончилось хорошо. Что он теперь находится там, рядом с Буддой, на крохотном приступочке, и молится. Потому что Будда решил прыгать, и все уже случилось. Молится неведомо кому, кто примет их остервенелое мужество, отличит его от просто ребячества и поможет Будде. Потому что тот только что справился с самым большим страхом своей жизни.

И за секунду до того, как пристроить на приступок вторую ногу, Будда сказал:

– Миха, спасибо!

И толкнулся. И полетел. Только тогда Плюша позволил себе на короткий миг зажмуриться. А когда открыл глаза, увидел Будду. Увидел мальчика, застывшего в самом красивом прыжке, исполненном когда-либо в этом порту. Потому что тело Будды косой ласточкой перечеркнуло солнце – так уж вышло. Так уж вышло, что на короткий миг солнце одарило его сияющим ореолом.

Это был взрыв.

Все кричали, свистели и аплодировали, как на лучшем в мире цирковом представлении. Помогали Будде выбраться из воды, хлопали по плечам, выражая восторг и респект.

– Чертов придурок! – негромко хмыкнул Миха.

– Да, это было круто! – согласился Джонсон. – Знаешь, как в кино… Я горжусь, что он наш друг.

– Ну ты даешь! – Икс с уважением глядел на приближающегося Будду.

– Я теперь прыгну оттуда, когда вернемся в Москву! – возбужденно закричал Будда.

– Откуда? – Джонсон потер нос. – В смысле… с Крымского, что ль?

– Да.

– Ну-ну.

– Точно: совсем рехнулся, – снова хмыкнул Миха.

А потом их с Буддой взгляды встретились, и оба рассмеялись. Оба были счастливы в ту минуту.

В тени портовых акаций, спасаясь от нестерпимого солнца, лежали собаки, огромные волкодавы. Вот кто-то прошел мимо, и собаки лениво завиляли обрубками хвостов. Все, кроме одной. Та, замерев нелепым каменным изваянием, оставалась неподвижной. И не сводила мутных, налитых кровью глаз с мальчиков, играющих на причале.

Миха вдруг обернулся, рассеяно посмотрел по сторонам и ничего не увидел. Лишь холодок зябкой волной пробежал по спине. Но в этот радостный солнечный день Миха отмахнулся от него – к чему какие-то тревоги, когда так все хорошо?

Собака лежала неподвижно. И если бы кто-то, к примеру, сам Миха, захотел вглядеться в непроницаемую морду зверя, он увидел бы, как совсем чуть-чуть подрагивала верхняя губа волкодава, обнажая изогнутый страшный желтый клык.

Собака продолжала смотреть. Время жатвы приближалось.

11. Кутанские собаки

I.

Идея сделать поджиги – самодельное огнестрельное оружие – пришла им в голову, когда «выслеживание» Тани, городской блудницы, привело их к дому Мамы Мии, и Икса покусали собаки.

Тем летом неприятности сыпались на Икса как из рога изобилия. В первый же день, несмотря на увещевания Михи, он сгорел на солнце. Советская система, запустившая человека в космос, не разменивалась на такие мелочи, как производство солнечных кремов и масел. И человек сгорел. Стал красным, как свежесваренный рак. Спасать Икса пришлось, обмазывая его густым слоем кислого молока. Как же он вонял!.. Затем на пляже у Икса украли одежду, любимую майку с индейским вождем в полном оперении, привезенную Джонсоном из ГДР и подаренную ему на день рождения. В довершение ко всему Икса покусали кутанские собаки, и ему пришлось делать 40 уколов от бешенства. Единственное, что успокаивало, – уколы были несовместимы с алкоголем, и Иксу пришлось отказаться от идеи выпить портвейна с какими-то местными ханурями.

– Ну вот, хоть от этого вздора его не придется отговаривать, – подвел итог Миха.

– Не, блин, если в этом году на землю упадет метеорит, – злился Джонсон по большей части из-за майки, – он грохнет по башке именно Икса. Лучше б я ее себе оставил. А Икса пристрелил.

Икс вышел из медпункта и процедил сквозь зубы:

– Из-за этой суки у меня теперь и пузо, и жопа болят.

Мальчики весело переглянулись:

– Ты про Таню? – поинтересовался Миха, – Или… Маму Мию?

– Про обеих! – отрезал Икс.

Миха промолчал. В общем-то, смешного мало. В домике Мамы Мии случилось еще кое-что, и Буда видел там не только утонувшую девочку. Но… Миха дернул головой и сделал странный жест рукой, словно отмахиваясь от чего-то.

– Спалить там все на хер! – предложил Икс. – Только фотку эту вашу забрать, и спалить!

Миха кисло усмехнулся: нехорошо, конечно, скрывать что-то от друзей, но, с другой стороны, как им скажешь?! Особенно Иксу.

– Мы должны вернуться, – проговорил Будда. – Только теперь вооруженными.

– Знаю – значит, вооружен? – иронично поинтересовался Джонсон, наверное, намекая на повышенную склонность Будды к метафорам.

– Не-а, – Будда покачал головой. – Мы сделаем настоящее оружие. По крайней мере от собак.

И снова Миха почувствовал волну холода в спине, как тогда в порту. Собаки – не самая грозная опасность, поджидающая их в немецком домике. Повисло молчание. Множество вопросов витало в воздухе, но никто не решался сформулировать главный. Миха зябко передернул плечами, посмотрел на Будду и наконец сказал:

– Знаешь, не то чтобы я не хотел туда больше возвращаться, но… кажется, мне страшно.

– Я знаю. – Будда помолчал. Затем кивнул и чуть виновато улыбнулся. – Мне тоже.

II.

Почему собак прозвали кутанскими, Миха не знает до сих пор.

…Это были огромные псы, пастушьи волкодавы. Еще щенкам чабаны, как тут называли пастухов, обрезали им уши и обрубали хвосты, чтобы росли злее и чтобы волк не ухватил. На бескрайних пастбищах с высокой, по пояс, сочной травой, в долинах и на склонах гор, они помогали пасти и оберегали отары овец. В городских легендах-страшилках рассказывали о детях, растерзанных кутанскими собаками, которые подчинялись лишь пастуху на лошади и удару его кнута. Сама фигура пастуха таким образом приобретала демонический характер, и черные чабаны – всадники ночи были персонажами местного фольклора.

На самом же деле люди были не особо добры к своим верным помощникам. Старых и увечных, потрепанных волком собак изгоняли из отары – надо было кормить молодых и сильных, надо было беречь свое стадо. И несчастные животные сбивались в стаи, дичали, бродили по окраинам городка, наведываясь на помойки в поисках пропитания. Людей они боялись как огня. Достаточно было ребенку сделать вид, будто он поднимает с земли камень, и собаки бросались врассыпную. Правда, говорят, иногда в стаях рождались щенки. Щенки волкодава, никогда не слышавшие свиста и страшного удара кнута. Но много всего говорят, а слухами земля полнится. В любом случае к двенадцати годам Миха знал о кутанских собаках, что это хоть и «здоровущие», но безобидные дворняги, и не раз видел, как какой-нибудь пес, ошалев от ужаса, под хохот дворовых хулиганов уносился прочь, с привязанной под обрубком хвоста гирляндой консервных банок.

III.

…Гулящая, шлюшка, трахальщица, проститутка – как только язык не смаковал все это, какие только эпитеты для подступающего взросления не легитимизировал образ местной блудницы Тани. Так что в беседе со старшими спокойно и деловито, как рукопожатие, можно было обронить: «Да она, вроде как, гулящая», – и продолжать беседу, как ни в чем не бывало.

До того дня, когда они увидели Таню в домике Мамы Мии, две картинки запечатлелись в Плюшиной голове. Таня во дворе с ребенком на руках в какой-то хламиде, похожей на ночную рубашку. И совсем другая Таня: в обтягивающей кожаной юбочке, шелковых чулках, с сумочкой и в туфлях на высоком каблуке – вышагивает по приморскому парку, и ее веселый низкий смех остужает слишком уж горячих поклонников. «Тигровая лилия» – прозвал ее кто-то из местных начитанных фантазеров. Как же тревожны и соблазнительны были ее обтянутые легкомысленным нарядом крепкие бедра, какие неведомые радости сулили ее игриво покачивающиеся ягодицы. И конечно, «выслеживание» Тани, «Тигровой лилии», вышедшей на бесконечный поиск своих эфемерных женихов, стало одним из любимых развлечений местных мальчишек.

До сих пор Миха-Лимонад затруднялся определить социальный статус Тани. Незамужняя, она жила с матерью и растила чернявенького ребенка. Говорили, что ее мать, никогда не появляющаяся на публике без сногсшибательного макияжа а-ля кабуки с нарисованным густо-красным бантиком губ, выкидывала по молодости кренделя похлеще Тани, выплясывая твист со стилягами, влюбляя в себя бесконечную череду романтиков-шестидесятников и сероглазых храбрых альпинистов. Но все поддерживали с обеими женщинами добрососедские отношения. Их никто не осуждал, скорее им симпатизировали за простую доброту и отзывчивость, и степенные семейные дамы, следящие, чтоб у их дочерей юбки никогда не поднимались выше колен, с удовольствием соглашались посидеть с Таниным малышом. Кроме тех случаев, когда она отправлялась в свои путешествия в поисках быстрой и неверной любви. Таня уходила, а ее мать появлялась во дворе, покачивая ребенка и угощая всех семечками.

IV.

Сейчас по «Радио классик» Миха-Лимонад услышал, что на аукционе в Лондоне было выставлено платье Одри Хепберн со стартовой ценой 130 тысяч фунтов стерлингов. Знаменитое платье-колокол, в котором она была в «Завтраке у „Тиффани“.

Одри Хепберн – последнее звено в цепочке. Трудно сказать, что из увиденного в немецком домике потрясло их больше всего. Но несомненно: фотография Одри, большая, в рамочке, перед которой было сооружено нечто наподобие алтаря, окончательно убедила их, что Мама Мия – не полоумная нищенка-старуха, вовсе не старуха и никогда ею не была.

Кстати, средства, вырученные от продажи платья-колокола, шли на благотворительные цели в Индию, страну, где примерно 2500 лет назад появился на свет принц Сидхартха Гаутама Будда.

V.

– Матерь Божия! – говорит Плюша, не очень представляя себе, что имеет в виду. Просто так выражала удивление или негодование тетя Эмма, интеллигентная мамина подруга, блондинка. Любопытно, но еще некоторое время назад Плюша, выросший в неругающемся доме, пребывал в уверенности, что «эта сука» – одно из названий для блондинок. Именно так с видом начитанного паиньки-льстеца он, не скрывая восторга, обозвал тетю Эмму – «Мама, вот и наша сука пришла!»; результатом оказался ступор всех присутствующих, выяснение отношений между взрослыми и разбитая сервизная чашка – китайский фарфор – выпавшая из рук матери. Хвала Иксу – он объяснил Плюше, как обстоят дела. Ох и ржали тогда над ним!

– Они что, идут туда? – Плюша не сводит глаз с Тани и ее спутника. – К Маме Мии?!

– Срань Господня! – поддерживает его более красноречивый Джонсон. – Охренеть можно!

Закатное солнце отражается во множестве железнодорожных путей, окрашивая золотом даль за станцией, где городок взбирается в гору. Вечер прогнал остатки жары. Совсем скоро сюда опустится ночь, – южные сумерки коротки, – бархатная, пахнущая морским бризом, пропитанная обещаниями, первыми робкими поцелуями, стрекотом цикад и звуками летнего кинотеатра. Они еще не знают, что совсем скоро сегодняшний день расколется на две части, и в одной будет яркое солнечное пятно, где останется прыжок Будды, сделавший всех героями, а в другой появится нечто новое: вместе с этой ночью в их жизнь придет Тьма, почти не узнанная, почти безобидная.

Сегодня Таня оказалась на редкость привередливой, долго решая с выбором кавалера. Местные говорили, что Таня может и с двумя, и с тремя, а раз было даже с одиннадцатью, – с толпой! – но сейчас было по-другому, и возможно, все это лишь слухи.

Обхватив себя руками за плечи, с кем-то из товарок, она шла по приморскому парку, и ягодицы девушек, слегка прикрытые узкими мини-юбочками, колыхались как-то особенно весело.

Наконец выбор был сделан, и дамы расстались. Таня, взяв молодого человека за руку, быстро повела его по отдыхающему от зноя асфальту. Так быстро, словно оба вдруг куда-то заспешили. Миха узнал парня – борец, член сборной, местный чемпион и местная легенда; невысокий, широкоплечий, он обладал легкой кошачьей походкой и печальными глазами человека, не знающего жалости. Они не целовались и даже не говорили, просто очень быстро шли, и такая лаконичная целеустремленность еще больше интриговала. Пара любовников прошла через парк и добралась до самой пустынной его части, но и этого им оказалось мало. Борец, подняв Таню на руки (девушка, словно обессилев, на миг прильнула к нему), помог своей подруге перевалить через белый парапет римского портика, очерчивавшего парк, и оба спрыгнули на гальку железнодорожной насыпи. Зачем? Ведь дальше начиналась дикая территория, не к морю же в камни они собирались?!. Темнело очень быстро. И если в стороне заката рельсы еще ловили прощальный луч уходившего за горы солнца, то на востоке небо набухло чернотой подступавшей ночи. Они и не собирались к морю; последнюю тропинку вниз они уже прошли, а дальше начинались утесы с крутыми обрывами, и лишь пенные волны иногда прикрывали торчавшие из воды камни, острые, как бритва. Таня оступилась на своих высоких каблучках, сбросила туфли и старалась шагать по шпалам, а потом – свернула… И Миха увидел, куда она вела своего спутника. Тогда Плюша и обронил свою «матерь Божию».

Они шли в немецкий домик. К городской сумасшедшей, прозванной Мамой Мией.

***

Возможно, было еще не поздно повернуть обратно. И это оказалось бы единственно верным. Господи, это было бы здорово! Но увы: нам не суждено знать дни и события, которые перевернут и изменят нашу жизнь. Поэтому юные шпионы лихо перемахнули через парапет римского портика, стараясь ступать бесшумно по гравию железнодорожной насыпи, и устремились туда, в темноту, где мрачным готическим (или почти готическим!) замком висел над морем дом. В темноту, где по дому бродила сумасшедшая хозяйка с растрепанными волосами, которую дети, в основном всякая бестолковая мелочь, почитали за ведьму. Ну, а если еще чуть-чуть фантазии, то немецкий домик и впрямь превращался в замок злой колдуньи, у которой Таня была в услужении, и которая в этот самый миг смотрела в черные зеркала, поджидая очередную жертву. Так что – прощай, борец! Арривидерчи, наш ясноглазый чемпион!!! Заманили тебя, душка, чтоб сожрать твою тушку…

Миха-Лимонад проводит языком по губам, ставшим неожиданно сухими: такая была игра? Или им все-таки хотелось узнать, подсмотреть, как и где Таня делает это? Невзирая на предупреждение Мурадки, между прочим отказавшегося идти с ними под тем предлогом, что борец начистит рожи всем без разбора.

Сейчас трудно сказать, скорее всего понемножку и того, и другого. У любой игры есть правила, но они вовсе не объясняют чего-то главного, что получают вступившие в игру. Тем более что данные правила в любом случае требовали идти до конца. Не бояться же побоев жестокого борца, местной легенды и чемпиона?! Или крутых обрывов и неведомых трещин в скалах?! Глупых слухов и почти неощутимой занозы в сердце? Или – темноты.

***

Наверное, существовала еще одна причина, возможно, самая главная. Она действительно очень напугала его в детстве, старая безумная карга – нищенка Мама Мия. И сейчас храбрым индейским лазутчиком подбираясь к немецкому домику, Миха, похоже, хотел посмеяться над детскими страхами. Миха-Плюша: хвала твоему безрассудству и позор гордыне! Это она имела в виду, когда прошипела: «Сам отдашь! Сам!». Ты сам привел к ней своих друзей?!

Миха-Лимонад снова проводит языком по губам и касается пальцем правого виска: а что он тогда мог им сказать? Троим таким же храбрым индейским лазутчикам, как и он сам? Что он боится? Про детские кошмары, сны или голову ребенка, раскалывающуюся о ствол пирамидального тополя? Да его подняли бы на смех! А может, нет? Вот что, оказывается, до сих пор не дает ему покоя: старая карга все очень верно рассчитала, наградив его позорно скрываемым, теперь уже почти забытым чувством вины.

Сам отдашь! Сам!

Но так ли это? Вранье – одно из самых действенных оружий старой карги. Вранье и подтасовка. Да еще спекулятивная игра на том, что ты любишь больше всего и перед чем беззащитен. Миха смотрит… Как хрупок и прекрасен был тот момент, где все сплелось: дружба, верность, любопытство, подступающее взросление и самое главное – абсолютное неприятие червоточины, существующей в мире. Именно от нее, от червоточины они собирались сберечь хрупкую красоту, до боли, до искусанных в кровь губ, с детским максимализмом не принимая иного порядка вещей.

Тьма, из которой вышла червоточина, тьма – их новая подружка – поглотила этот континент детства.

Но так ли это? Согласны ль мы с подобной географией? И причем тут, в конце концов, детство?

***

В домике Мамы Мии уже зажгли свет – горящие тускло-желтым электричеством оконца были единственным признаком человеческого жилья.

Странно, но Миха не раз ходил по той дорожке – на рыбалку к Черным камням, на Башку, где учились прыгать начинающие и где в маленькой бухте прятался дикий пляжик с золотым песком – и совершенно не обращал внимания на немецкий дом. Можно сказать, он и дом игнорировали существование друг друга. Вероятно потому, что основная тропа шла чуть выше, или потому, что Миха никогда не оказывался здесь после наступления темноты. Сейчас все изменилось. Как только Миха впустил в себя мысль о доме и его безумной хозяйке, все изменилось. Участившееся сердцебиение говорило об этом. Перепончатые крылья летучих мышей чертили небо над головой, но слух, какой-то другой слух, улавливал грозные вибрации в безобидных полетах маленьких чудовищ. И Миха вдруг отчетливо почувствовал темную линию, по которой они сейчас шли (магнитные линии Будды? только вовсе не счастливые?), не догадываясь, что идут они совсем не ради игры или запретной забавы, и вообще не по своей воле. Словно что-то пробудилось во чреве строения, оставленного военнопленными, стряхнуло с сонных глаз комья влажной земли, и дом ожил. И заметил Миху.

Но все это, конечно, разыгравшееся воображение. Летучие мыши обитали здесь всегда, так же, как и хищные ночные птицы – одна из них только что стремглав бросилась вниз, в кустарник, чтобы разодрать крысу или другого неосторожного грызуна. Просто воображение, вот же, рядом, идут друзья, а впереди Таня – они с борцом уже вовсю лапают друг друга. И низкий, с хрипотцой Танин смех выводит мальчиков, подобных Плюше, из страны детских кошмаров, суля совершенно иные приключения.

И Плюша успокоился. И позволил этому низкому смеху вести себя дальше.

***

Желтые окна немецкого дома были задернуты занавесками, ветхими и пыльными. За ними угадывались какие-то силуэты и приглушенные голоса. Когда Таня постучала, один из силуэтов двинулся к окну, оно раскрылось, и Плюша увидел Маму Мию. Вот так все просто и произошло. Старуха совсем не изменилась. Даже кокетливая соломенная шляпка была та же, как и дешевый китайский веер, которым она всегда обмахивалась в полуденный зной.

Миха видит, как старуха пялится в темноту, близоруко щурясь, и слышит ее знакомый монотонный речитатив (и что-то внутри него говорит: «Ну, привет, Мама Мия»):

– Мама мия, мама мия! – причмокивание, невнятное бормотание. – Зачем стучишься, если тебя нет? Зачем?! Мама мия… Не пора мне, водонос!

Таня усмехнулась, вышла от парадного на свет:

– Это я, Мама Мия. Пустишь?

– А, это ты, Шамхат… Проходи, открыто. У бабки всегда открыто, мама мия…. А у меня гости, Шамхат. У-у! – Она грозит куда-то в небо кулаком. – Огонь-вода, огонь-вода… Мама мия!

Старуха еще какое-то время строго смотрит в темноту, – и Плюше кажется, что холодок ее взгляда легким дуновением проходит по его лицу, но только он не знает, плакать ему или смеяться, – потом затворяет окно и задергивает шторы.

– Как она тебя назвала? – Плюша слышит удивленный голос борца. – Шайс… че? Шайсхан?

– Как она меня только не зовет! – весело откликается Таня. – Вечно путает с кем-то… Совсем из ума выжила!

И они заходят в дом. Дверь за ними со скрипом закрывается. Но пружина еще какое-то время водит ее в разные стороны.

– Жестка-а-ч, – оторопело говорит Джонсон. – Она же совсем психованная!

И это снимает остатки напряжения. Все смеются. И даже Плюша. И Будда. Потом он говорит:

– Интересно, что ж за гости могут быть у такой чокнутой?

– Там бордель! – предполагает Икс, и глаза его горят нетерпением. – В каждой комнате. Бабка со всех берет деньги и прикидывается чокнутой, чтоб менты не накрыли. Порыли, посмотрим!

Теперь уже все оторопело глядят на Икса. Затем Джонсон, словно переведя дух, интересуется:

– Монсеньор, а вы дрочить не пробовали? Не-а?! Зрря-зря, очень помогает.

И снова все смеются. И даже Икс.

– Тихо вы, не орите! – предупреждает Плюша. Они прячутся в тени тучи; вышла луна, еще белая и совсем молодая. И Миха, конечно же, прав: стало тихо, на море штиль, прибой почти не слышен, лишь цикады трещат в кустах.

Немецкий домик о двух этажах ясно вычерчивается в бледном лунном свете. Верхний заброшен, старуха туда никогда не поднимается, но и окна первого этажа начинаются высоко, даже взрослый человек не в состоянии в них заглянуть. Есть еще подвал – по одному наполовину утопленному в землю окошку с каждой стороны дома. Над подвальными окошками косые свесы от дождя, на них можно забраться, держась за водосточные трубы по углам. Водостоки вроде бы из жести, но до сих пор не ржавые.

И Миха храбро предлагает:

– Ну что, полезли на окна?

***

Плюше открывается полутемная комната – в углу тускло светит керосиновая лампа, и его глаза сразу выхватывают то, зачем они сюда пришли. В Плюшиных фантазиях это выглядело иначе, и он разочарован – как-то все нелепо, совсем не красиво и, в общем-то, смешно. Но понимание и разочарование придут позже, а пока Миха лишь смотрит. Они с Джонсоном с трудом примостились на узеньком, почти обвалившемся козырьке над подвальным окном с фасадной стороны дома. Юным следопытам, – и в последний раз Плюша назовет их всех так, – пришлось разъединиться (Икс занял окно со стороны моря, и ему открылся самый лучший вид; а Будда пробрался на полуразвалившуюся веранду, явно более позднюю пристройку, продукт местных архитектурных предпочтений), и все увиденное они будут потом сопоставлять. И только одно они поняли вместе и сразу: Икс оказался не прав – это не был бордель. Хотя двенадцатилетним мальчишкам удалось узнать, как и где Таня делает это, борделем дом не был. Честно говоря, ни в тот вечер, ни много позже они так и не смогли дать точное определение тому, чем же являлся дом Мамы Мии.

Плюша видит полутемную комнату и чувствует рядом дыхание Джонсона. Плюше кажется, что дыхание это становится неровным, на самом деле он ошибается. Уже минуло время, когда Таня и борец торопливо сбрасывали с себя одежды, и когда борец с неведомой Плюше грубостью (Таней-то она воспринималась как ласка) взял ее за волосы и прижал к своей крепкой груди, а затем к животу, принуждая девушку встать перед ним на колени, Плюша не совсем понимает, чего он от нее хочет, но большой эрудит и эротоман из ГДР Джонсон шепчет:

– Вау! Минет… Я-я, натюрлишь!

– Что? – откликается Плюша.

– Минет, – поясняет великий порнограф. – Я ж тебе рассказывал – это когда она у него в рот берет.

Джонсон затихает, Миха тоже. Вряд ли им неловко, они скорее считают себя героями и все еще надеются получить приз, суперзрелище – за смелость.

Потом Джонсон говорит:

– Ой… Все, начинается! Сейчас будут пилиться.

– Что? – словно звуковой болванчик повторяет Плюша, наблюдая, как борец поднял девушку и разворачивает к себе спиной.

– Трахаться, – терпеливо говорит порнограф. – Я-я, их шприцен… Слушай, а у нее, оказывается, животик… Хм… – Короткий смешок. – А жопа ничего! Да, такая… ум!

В голосе Джонсона веселье, словно подобное он видел уже не раз.

– Жирная больно! – с храбрым равнодушием пытается говорить Плюша. И хотя он здесь абсолютный неофит, ему это удается. По крайней мере, ни восторга, ни даже простого возбуждения от секса взрослых он не испытывает. – Великовата, на мой взгляд. Прям – жопень!

– Да, – соглашается профессионал и ценитель Джонсон. – Мне тоже больше нравятся маленькие и выпуклые попки. Такие, знаешь, негритянские.

– Угу, – кивает Плюша. Про негритянские девичьи попки он слышит впервые, но и ему вдруг становится весело. А парочка начинает вести себя все громче. Таня стонет и вот уже кричит в полный голос, кусает собственную руку, видимо, пытаясь приглушить крик. И мальчики переглядываются.

– Почему она так орет? – интересуется Плюша.

– Экстаз! – Джонсон пожимает плечами, будто это слово все и объясняет. – Она в экстазе, видишь ли…

– А-а, – протягивает Миха, будто теперь ему все действительно понятно.

«Да! Да-а-а… Хорошо. Так. Та-а-а-к! Еще! – кричит Таня. – Еще… Да. Да-а!»

И они снова переглядываются. Парочка любовников выглядит все более по-дурацки, и мальчики еле сдерживают смех. Еще чуть-чуть, и оба будут ржать, как сумасшедшие.

Михин взгляд уже почти равнодушно скользит по комнате, довольно просторной, и если бы не рухлядь-диван, облюбованный парочкой, лишенной обстановки. Хотя, возможно, Плюша просто чего-то не видит: керосиновая лампа в дальнем углу – единственный источник света в помещении. Керосиновая лампа привлекает Плюшино внимание, а за ней… Но прежде здесь, у двери, в темноте. Конечно, не видит! Взгляд мгновенно возвращается, и Миха чувствует, как у него начинают холодеть колени: прямо здесь, за стеклом, в темноте, огромное и совсем рядом…

Плюша чуть не вскрикнул, отшатнувшись от окна. Черная волна ужаса накатывает на него, почти выдавливая из легких отчаянный вопль. Плюша чуть не начал орать в полный голос.

***

…Икс, в отличие от своих друзей, не сторонник маленьких выпуклых и негритянских. Большая задница, за которую можно взяться широко разведенными в стороны руками – его мечта. И вот Танина в самый раз. Икс вовсе не разделяет веселья Джонсона и Плюши. Припав к окну, он с открытым ртом пялится в темноту. Что такое отроческая гиперсексуальность ему пришлось узнать чуть раньше своих друзей, и теперь он ее узник. На Икса тоже накатывают волны, но не из тех, что заставили похолодеть Плюшины колени. И перевозбужденное сердце бешено колотится не из-за страха. Икс смотрит на девушку его мечты. И сглатывает сладостные комья, бесконечным потоком бомбардирующие горло. Девушка его мечты… Это не важно, что сейчас с ней борец. Не беда. Икс постарается, и на него обратят внимание. Он постарается, и когда-нибудь ему перепадет. Будет и на его улице праздник, Икс дождется! Разница в возрасте? Не смешите!.. На крайняк Икс обратится за советом к Михе, как ему закадрить Таню. Миха – известный мастер на всякие выдумки, чего-нибудь подскажет. Точняк!

Потом Икс понимает, что боковым зрением давно уже заметил что-то типа иконки в углу комнаты. У бабушки Икса в деревне тоже такая стоит. Только перед этой вместо свечки или лампады почему-то керосиновая лампа. Икс не раз видел, как некоторые, войдя к бабушке в дом, первым делом поворачивались к иконе с поклоном и накладывали на себя крест. Хотя в городе, где Икс проводит девять месяцев из двенадцати, все по-другому. Сплошные атеисты. В городе Бога вроде как и нет. И все равно про керосиновые лампы перед иконами прежде слышать не приходилось. Но… нет, это никакая не икона. Икс с новым интересом вглядывается в мерцание фитилька в углу. Вовсе не икона! Ну и дела… Ни хрена себе! И то ли это пламя дрожит, то ли…

В углу, за керосиновой лампой, Икс видит фотографию какой-то бабы – удивительно, что он заметил ее только сейчас, – и, оторопелый, не может подобрать правильного слова. Дело в том, что баба… голая. И… Это… это… какой-то…

«Мультфильм! – неожиданной подсказкой всплывает у него в голове шальной голос. – Какой-то мультфильм».

– Мультфильм, мать его… – шепотом произносит Икс.

***

…Будда тоже смотрит в комнату, он неподвижен, и его глаза широко раскрыты, даже не мигают. Только Будда смотрит в другую комнату, где Мама Мия принимает своих гостей. Дверь, куда ушли борец с Таней, приоткрывалась, Будда видел их и обратил внимание на фотографию, но… Сейчас время словно перестало для него существовать. Как только Будда увидел гостей Мамы Мии, оно перестало существовать. Они сидели за столом, на который с электрической лампочки под потолком падал желтый свет, и говорили. Просто болтали о своих делах. А Будда узнал их. И не перепутал бы ни с кем. Хотя выглядели они не совсем так, как принято о них думать. Мальчик был бледен и не отводил взгляда от происходящего в гостиной Мамы Мии. И хоть больше всего на свете ему хотелось бежать отсюда, он стоял, смотрел и слушал язык, который прежде никогда не слышал, но сейчас узнал.

***

…Миха все же не вскрикнул. А еще через пару секунд понял, почему любовники безразличны к тому, что так его напугало. У дверей, во мраке, Плюша увидел огромную собаку. А потом ветерок на пару секунд приоткрыл дверь, пропуская сюда чуть больше света, и мальчик догадался, что застывшее грозным стражем кошмарное животное не живое. Миха провел рукой перед глазами – это даже не чучело, каких полно в зоологическом музее. Не огромная игрушка, а нечто похожее на муляж, ширпотребовскую скульптуру вроде тех зверюшек или девушек с веслом, которыми уставлен весь приморский парк. Бабка совсем рехнулась, если вздумала затащить сюда этот бред.

Но сейчас не это больше всего привлекает его внимание. Уже некоторое время Миха видит кое-что другое. Там, в углу… Большая и очень качественная, словно сделанная настоящим художником-профессионалом (а не купленная в газетном киоске с комплектом «Актрисы кино») фотография-портрет в дорогой рамке, а перед ней лампадкой коптит керосиновая лампа. На полке рядом с лампой угадываются еще какие-то предметы, но разглядеть их Плюша не может.

Хвала фотографу-маэстро, потому что Одри Хепберн на портрете как живая. Любимая Плюшина актриса, да и его друзей, кроме разве что Икса, ходившего на ее фильмы «за компанию». Даже свет ее чуть влажных глаз смогла запечатлеть волшебная камера.

И что-то во всем этом есть очень неправильное.

Обычно так, в углу, ставят иконы. Как-то раз маленький Плюша ездил с отцом по северным деревням, и там он такое видел – коллекционирование икон было страстью отца. Резная рамка…

Миха закрывает глаза: нет, ты видел больше, рамка не просто резная, не просто безобидный орнамент. Там были какие-то знаки: символы, письмена?

Иероглифы, руны? Что-то еще? Присутствие древнего неведомого культа? Или присутствие чего-то… Плохого? Теперь уже никто не скажет, а в 12 лет он еще не знал ни про символические знаки, ни про письмена.

Плюша смотрит на портрет любимой актрисы, и сердце его снова начинает колотиться быстрей. Он даже знает, откуда это фото. Финальные кадры из «Римских каникул». Прощальный взгляд, которым обменялись нищий журналист и принцесса.

Ее прощальный взгляд.

И что-то во всем этом неправильно.

Миха делает глубокий вдох, ощущая тоскливую тяжесть, волной поднявшуюся в груди. Что в этом диком, невозможном сочетании смущает больше всего? Что именно? Наверное, он еще мал для таких вопросов и уж подавно для ответов, но…

неправильно

Живая Одри Хепберн смотрела на Миху из полутемного угла комнаты в доме Мамы Мии, и тогда его сердце прознало про червоточину. Одри улыбалась, но казалось, еще чуть-чуть, и все рухнет. Словно живой, хрупкий, как цветок, как роза, свет попытались втиснуть в эту кощунственную, с письменами и знаками, рамку. Затемнить, замаскировать, словно нет такого света в мире вовсе, принудить его гореть этим масляным керосиновым огнем. Словно что-то совсем чистое, радостное и доверчивое взяли и поместили в безнадежный мрак. Оно еще посветит чуть-чуть и…

Одри улыбалась, беззащитная и прекрасная, и Миха узнал, что есть кто-то или что-то, ненавидящее и отрицающее ее улыбку. А то, что соорудили в углу, и было этим самым отрицанием.

Возникшее в нем пронзительное чувство сменило негодование; негодование и даже злость, яростная злость, как тогда, когда они вчетвером спасли доверчивого первоклашку с рыжими веснушками и веселыми глазами от издевавшихся над ним верзил. Как в спортивной раздевалке с этим дурацким Плюшиным – якобы бабьим! – бельем, как…

– Как всегда, когда случается такое, – чуть слышно пролепетал Плюша, – потому что это очень похоже. Это всегда похоже. Только сейчас намного хуже.

И Миха понимает, что знает почему – именно здесь, в таких местах, все и рождается, здесь осиное гнездо! Кокон… А потом приходит простая и абсолютно прямая мысль: «Ее надо спасти! Фотографию надо немедленно вынести оттуда».

– Ты фотку в углу видишь? – вдруг будто из другой вселенной доходит до Михи шепот Джонсона, но почему-то в нем интонации ухмылки. Он что, сошел с ума?!

«Конечно, вижу! – хочет ответить Миха. – И что тут смешного?!»

Но тут случается еще одна странная вещь: какая-то пелена проплывает перед Плюшиными глазами. Этот мерцающий подземный огонь размывает на миг изображение, и Михе кажется, что лицо на портрете… изменилось. Нет, может быть, не само лицо, а лишь выражение, но изменилось. Стало как…

«Как у Тани, – в изумлении думает Миха, – как сейчас у Тани».

Оно изменилось. И глаза, шальные и… сладострастные смотрели прямо на него. На миг из тускло освещенного угла на Миху глянуло что-то чужое и… и…

(—…И порочное, – шепчет Миха-Лимонад. – Эта сука умела издеваться над двенадцатилетними детьми.)

как будто на фотографии занимались тем же, чем в комнате, где эхом от ветхих стен отскакивали Танины любовные стоны.

Миха дернул головой. Пламя горело ровно. На портрете было прежнее изображение.

«Что за черт?! – уже почти успел выдавить из себя Плюша, да Джонсон его опередил.

– Миха, обернись, – прошептал он голосом, в котором слышалась паника. – Посмотри назад.

***

…Икс думал о японских переливающихся открытках. Картинках с голыми телками, которые, если открытку повернуть еще раз, оказывались снова одетыми в кимоно. Гейши, мать их… Но для того чтобы изображение менялось, открытку надо было двигать относительно источника света и угла зрения. Сейчас никто ничего не двигал.

«Что за фокусы?»

И все равно, двигай – не двигай, изображений было два: одета/раздета. Вкл./выкл. Тумблер. И сейчас никто ничего не двигал.

– Мать твою! – шепчет Икс.

Еще иногда фарцовщики продавали в школе объемные открытки, всяких зверюшек, собачек-котиков, святочные картинки, Рождество, но эту лабуду покупали малолетки. Ребята постарше предпочитали голых телок. А раз Иксу перепало настоящее сокровище: за модель машинки Джеймса Бонда (правда, классную – человечек «выстреливался» через люк в крыше, из бамперов выползали тараны, а из-под фар – пулеметы) он выменял у такого малолетки колоду игральных карт, только вместо привычных картинок там была жесткая порнуха. С такими офигенными телками и такими позами! Очень поучительная камасутра; честно говоря, чуть ли не по каждой карте Икс прошел свой собственный однорукий ликбез, а их было 52! Но все равно, ни на японских переливающихся открытках, ни на волшебных картах Икса изображение не было столь ЖИВЫМ.

Одета/раздета. Вкл./выкл. Тумблер.

И никто ничего не двигал.

В углу, за керосиновой лампой, Икс видит фотографию голой бабы. Большую, качественную, в дорогой рамоке. И не просто голой: баба сидит на мужике (прямо на его этом, как чуть позже скажет Икс друзьям), лицом к зрителям и, мать его так, пропади все пропадом, показывает мультфильм! Да-да-да, баба не застыла, как и положено на фотографии, запечатлевшей прекрасный миг, а… движется. Ездит на мужике. Скачет вверх и вниз.

И это не вкл./выкл. И не мерцание фитилька. Но тогда что?

Время, когда Икс с удивленно-праздным любопытством рассматривал движущиеся картинки, подошло к концу.

Картинок было больше, намного больше: баба трясла головой, кусала собственные губы, а потом водила по ним языком, хватала себя за сиськи и пялилась на Икса. Картинок было больше – целое кино.

Икс чувствует, как по лбу, обдуваемая свежим ветерком, скатывается капелька пота.

«Я пропал! – мелькает в голове у Икса. – У меня глюки».

Иногда баба на фотке останавливалась, выгибала спину, терлась о мужика задницей, совершая круговые движения, а потом все начиналось по новой, и (!)

(мать твою! по лбу скатывается вторая капля)

с тем же ритмом и той же скоростью, что настоящая, живая парочка в комнате. Мультфильм копировал их движения, повторял след в след. Баба проделывала с мужиком то же, что и Таня с борцом.

Холодная скользкая крыса, паника зашевелилась в темном уголке души Икса.

«Что это? Что со мной?! Что за херня? Наркотик? Газ? Я надышался какой-то хрени… Глюки? Мне плохо? Я умираю?! – Икс после паузы, показавшейся кошмарной вечностью, делает выдох, и дробь вопросов перестает стучать в его висках, сменяясь вялой догадкой. – Суки… Они знают, что мы здесь, смотрим, и решили поиздеваться, пустили какой-то газ. Или устроили другую херню. Вот суки… Или, – Икс готов допустить и такое, – я настолько запал на Таню, что глюки начались у меня. Вот суки…»

«Но что это?!»

Икс для верности ухватился за трубу водостока.

Что за херня? Что происходит?

Не было никакой бабы. Не то что скачущей на мужике, а вообще никакой голой бабы! Никаких мультфильмов.

(И откуда-то всплыли обрывки фраз про малолеток, почитающих старуху за ведьму)

Был лишь портрет. Отлично выполненный портрет. И на нем любимая Михина актриса. Икс вдруг понял, почему Миха считал ее прекрасной.

Водосточная труба, на которой повис забывший обо всем на свете Икс, не выдержала и начала отваливаться. Сначала с жалобным скрипом, потом с грохотом.

«Вот суки!», – успел подумать Икс, падая вместе с трубой вниз навстречу боли, которая уже совсем скоро огненным цветком распустится в его правой ягодице.

Внизу Икса ждали. Молча. Чтобы броситься на него. И только грохот падающей трубы заставил их нарушить молчание.

***

Миха обернулся. Сначала не понял, о чем это Джонсон. Деревья и кустарник росли близко от дома, между причудливо искривленными стволами клубилась лишь густая тьма. Но тут он различил… Во второй раз за сегодняшний вечер у Плюши похолодели колени. Их было несколько, черных силуэтов; почти сливаясь с зарослями, они стояли на равном расстоянии друг от друга и молчали.

Ледяной ветерок подул в лицо Михи.

Господи, что это?

Детские страхи мгновенно вернулись; Плюша почувствовал, что воля оставляет его, ноги разом потяжелели, а горло высохло. Там, во тьме, было то, чего он, оказывается, ждал всегда: словно сгустки ночи, они окружили дом, и глаза их тускло горели зеленым болотным огнем.

Миха тяжело сглотнул, на губах остался лишь металлический вкус кошмара:

«Что это? – повторно пропищал в голове панический голосок. – Что с ними?»

«Ладно, прекрати, чего ты так перепугался? – Тут же попытался урезонить его более спокойный голос. – Это всего лишь собаки. Просто кутанские собаки».

«Но почему они молчат?»

– Почему они так себя ведут? – быстро шепчет Джонсон, и это выводит Миху из ступора.

– Не знаю, – честно признается он. Разлепить губы оказалось непросто.

– Ты же говорил, они не опасны! – настаивает Джонсон, а Миха думает: что, кроме паники и страха, он сейчас услышал? Обвинение? Укоризну? Миха не знает. Возможно, и Джонсон тоже. Наверное, это требование ребенка немедленно вернуть мир в прежнее нормальное состояние. И еще понимание, что это требование не удовлетворят. Теперь ты сам. Только ты сам, если попытаешься.

– Не знаю, – говорит Миха. – Может, взбесились.

Отлично. Успокоил. Трус.

– Я к тому, – Плюша пытается выправить ситуацию, – бабка их, наверное, подкармливает, вот они и болтаются тут.

– Они не болтаются!

Да, черт побери, это правда. Но что тут поделаешь?

На тропинке, по которой они пришли, стоит ближайшая к ним собака, и Миха понимает, что до нее не больше двадцати метров. У страха глаза велики, но Плюше кажется, что именно эта беспощадная сука (Миха откуда-то знает, что это именно сука) здесь самая крупная, именно ее глаза сейчас наливаются кровью, именно она…

Что она? Что ИМЕННО она?

Михе уже не отведено времени на вопросы.

Со стороны моря приходит жалобный стон. Потом протяжно и тоскливо, как металлом по стеклу, заскрипело, ухнуло, переросло в грохот. Оба мальчика быстро переглядываются. И хоть в подобной ситуации не может быть ничего смешного, мгновенная истеричная улыбка растягивает их губы – это, конечно же, Икс выкинул очередной фортель. Икс с его чудесной удачей, кажется, грохнулся вниз, прихватив с собой кусок стены.

И собаки кинулись. С лаем, перебивая друг друга. Словно их включили. Лишь мгновением позже оцепеневшие от ужаса мальчики поняли, что произошло. Все собаки бросились туда, за дом, на грохот, где с водосточной трубой в руках так неудачно приземлился Икс. Ею, трубой, он, кстати, и будет отбиваться.

Но один зверь остался. Самая крупная, ближайшая к ним собака. «Беспощадная сука» в версии Плюши.

Миха видит жуткую картину: собака оскаливает пасть, даже неверного света, то ли лунного, то ли от окон, хватает, чтобы различить блеснувшую жилу слюны и изогнутые клыки; собака готова к прыжку, она мягко приседает на передние лапы, отталкивается задними, ее косматая морда припадает к земле, и вот она устремляется ввысь… И заходится в неистовом лае. В самой верхней точке что-то с силой дергает ее, собака рушится на землю, неуклюже поджав хвост. В бешеной ярости вскакивает, чтобы повторить попытку, и снова что-то ее одергивает.

Где-то слышатся вопли и ругань отбивающегося Икса, грубая брань борца и обещание «содрать с сынков кожу живьем», а Беспощадная Сука предпринимает еще одну попытку броситься на мальчиков и снова с тем же результатом – неведомая сила сдерживает ее. На секунду, в каком-то нелепом, обиженном замешательстве, собака даже замолкает.

– Она на привязи, – говорит Джонсон сухим голосом, будто боится поверить такому счастью.

– Наверное, – неуверенно соглашается Плюша.

(Позже он поймет причину неуверенности – они пришли по этой тропинке, и никаких собак на привязи здесь не было, но сейчас ему не до анализа своих эмоций.)

Грозный рык нарастает, переходит в остервенелый лай, собака кидается на них, блондинка-монстр с пенной пастью, чудовище, которое хочет их растерзать. Как в полусне Плюша слышит звук распахиваемых окон, и до них доходит ворчливый речитатив Мамы Мии:

– Фу, Шамхат! Фу! Нельзя. Мама Мия…

Собака, поскуливая, садится, не сводя с мальчиков налитых кровью глаз, пытается рычать.

– Нельзя, Шамхат, фу!

Словно не находя себе места, собака начинает топтаться, вертится вокруг собственного хвоста и покорно ложится, переминаясь передними лапами. Мальчики видят, как Икс и Будда уже несутся прямо через заросли, несутся как ошалелые. Лай не утихает, но теперь это не важно.

– Бежим! – быстро говорит Плюша.

И они бегут сквозь колючий кустарник, не чуя ног. Бегут через камни и невидимые трещины в скалах, бегут сквозь тьму, и грозное дыхание погони холодит их спины. Они бегут через железнодорожную насыпь и останавливаются лишь перемахнув через белый римский парапет, очерчивающий приморский парк. Им хочется плакать. И смеяться. Плакать и смеяться одновременно.

VI.

Миха-Лимонад смотрит: в ту ночь они вплотную подошли к темной линии, может быть, уже двигались по ней. И он, оказывается, до сих пор почти слово в слово помнит их разговор. О том, что случилось, что видел каждый в немецком доме. Разговор, после которого она приняли несколько важных решений, и главным среди них стало – вернуться. Сделать поджиги, вернуться в дом Мамы Мии и забрать фотографию.

Забавно, но этот разговор действительно смахивал на детскую страшилку про «черную-черную старуху». Только у страшилок есть одно счастливое качество – они заканчиваются. Всеобщим весельем, иногда – насмешками. А порой, – говорят, бывает и такое, – какой-нибудь затюканный мальчик может со страху надуть в штаны. Так говорят.

Но мальчики вырастают. Если вы, конечно, не какой-нибудь Питер Пэн. Почти все мальчики вырастают. И это важное уточнение.

VII.

И еще кое-что помнит Миха-Лимонад. Как на следующее утро они говорили вдвоем с Буддой, прежде чем рассказать все остальным. Советовались, потому что Будде надо было открыть свою тайну. Стоило признать: в немецком доме для каждого оказалось припасено свое кино. Для каждого их них.

Это касалось гостей Мамы Мии.

Почему Будда решил предварительно посоветоваться только с Михой, так и осталось неясным. Скорее всего, не хотел обижать Икса, – ведь долговязого везунчика в гостевой комнате ждало кино намного более безумное, чем баба, сидящая на мужике, – не хотел оставлять его в одиночестве. И уж наверняка не из-за опасений, что ему не поверят. После того как на пляже, в большую волну, Будда продемонстрировал некоторые свои способности, ему бы поверили безоговорочно. Никто больше не считал его просто фантазером и уж тем более трусишкой.

Это касалось гостей.

Для начала непривычно тихим, словно выцветшим голосом Будда сообщил Михе, что среди них был кое-кто, кого он знает.

– Ну и что? – Плюша пожал плечами. – Я знаю многих местных.

– Это был неместный.

Плюша усмехнулся – так обычно усмехаются дурным вестям. Он смотрит на Будду – его всегда веселые живые глаза кажутся растерянными.

– В смысле – не местным? – отзывается Плюша.

Будда делает неопределенный знак рукой:

– Понимаешь, это… ты, ну, как бы… – он как будто подбирает нужное слово, но Миха понимает, что происходит нечто другое: от этого понимания легкий озноб проходит по телу. Будда подбирает наиболее подходящий момент, чтобы сделать свое непростое сообщение.

– Ты его знаешь, – наконец повторяет Будда и после короткой паузы добавляет, – вернее, знал. – И теперь его голос становится больным.

– Как это? – нехотя произносит Миха.

– Миха, ее гости, – Будда смотрит куда-то в сторону, и на Плюшу накатывает легкое ощущение дежавю, будто разговор, которого он не хочет и от которого с удовольствием бы уклонился, уже был в его жизни. Но может, все-таки удастся… уклониться. А Будде надо говорить дальше, и его лицо становится очень бледным, а застывшие глаза кажутся огромными.

– Ее гости… они говорили на очень необычном языке, – Будда пристально смотрит на Плюшу и совсем уж тихим треснувшим голосом замечает, – я узнал их.

– Да?! – шальная усмешка чуть не соскакивает с губ Плюши: не дано уклониться?..

– Да. – Глубоко выдохнув, Будда наконец произносит: – Они говорили на языке мертвых.

– Что?

– Это были мертвые. Миха, вчера вечером в своем доме старуха принимала мертвецов.

12. Deadдрайверы

I.

Весь месяц март и даже первые дни апреля Дмитрий Олегович Бобков, импозантный и красиво стареющий светский лев, известный антиквар и директор, храбро сражался с подступающим сумасшествием. Все это время в жизни Дмитрия Олеговича (позволим себе напомнить, крупнейшего дилера BMW) происходили удивительные вещи, которые он вначале пытался объяснить рационально, затем – прибегнув к помощи кувалды, но в конце концов ему не осталось ничего другого, как поднять руки, признав полную и безоговорочную капитуляцию.

На пути к тому, что Дмитрий Олегович охарактеризовал как «возможно, шизофрения», лежало несколько этапов, в течение которых эти талые вешние воды безжалостно рушили мир Дмитрия Олеговича, – монументальное здание, на фасаде которого огромными буквами было написано «РАЗУМ», – и последней каплей их разрушительной работы явилась, конечно же, кувалда. Именно тогда он прошел точку невозврата, а копившиеся в разуме трещины сделали свое дело, и здание рухнуло. Из-под обломков выползли два Дмитрия: один по-прежнему рациональный скептик, а другой… Другой, спаси и сохрани, Господи, направился в Страну чудес.

Возможно шизофрения

Всю свою жизнь Дмитрий Олегович был реалистом и подлинным атеистом. Потом, когда в пределы Родины вернулся Православный Бог, Дмитрий Олегович начал ходить в церковь не чаще, но и не реже, чем того требовали приличия и положение в обществе. Нет, его душа не пылала религиозным чувством, но после посещения церкви он уверял себя, что и на него нисходит часть предназначенной земным благодати, и ему действительно становилось умиротворенней и радостней.

Дмитрий Олегович был крупный бизнесмен, но те же здравомыслие и аккуратность удерживали его от ослепительных и опасных вершин, куда поперли романтики и игроки. Что ж, некоторые из них достигли более впечатляющих результатов, но кого-то уж нет, а иные – далече. Мир Дмитрия Олеговича Бобкова покоился на трех надежных, как ему казалось, столпах, китах или черепахах (как кому угодно!) – рассудке, основательности и четком знании пределов своих возможностей. Эти три вектора делали его по-своему счастливым человеком, а уютная вилла в Черногории и кое-какая недвижимость и активы в стольном Лондонграде добавляли этого ровного и чуть прохладного довольства собой.

При всем том жизнь директора отнюдь не была пресной. Дмитрий Олегович не гнушался посещать культурные мероприятия, если они становились знаковыми событиями светской жизни; любил женщин, и будучи обходительным кавалером, умел ухаживать; разбирался в хорошей кухне, но прежде всего разбирался в традиции. В той самой, куда входили запах дорогой кожи, изысканное послевкусие Chateau Latour, великие марки часов, умение носить шейные шарфы и не выглядеть при этом архаично, камни старой Европы и великие люди, двигавшие этот мир вперед, на любых участках, и оставляющие после себя, помимо явных результатов, терпкий аромат своих роскошных привычек. Да, одна страсть все же пылала в душе Дмитрия Олеговича – он был подлинным антикваром, ценителем красоты и застывшего времени, удерживающим этот мир от разрушения.

Не вышло. Возможно, шизофрения. Что ж, не всегда и не у всех выходит.

кап-кап-кап

Читать Дмитрий Олегович любил. Он не был библиофилом или книгочеем, но, предпочитая классику и биографии, все же следил за новинками. Мог снизойти до новомодной постмодернистской фантастики или прожевать что-то маргинальное, правда, без каких-либо эмоций. И уж, конечно, литературно-галлюцинаторных трипов в страну кастанед, а также авторов, упаковывающих нечто схожее в обложки психоделико-магических, мистических и романов-хоррор, на его читательском столе было не отыскать.

На рубеже марта-апреля романы-хоррор нашли его сами. На указанном рубеже все три черепахи неколебимого, как камень, мира Дмитрия Олеговича сдохли. Он вышел за все мыслимые собственные пределы. Основательность… Да в сравнении с ним Петр Николаевич Мамонов на пике рок-н-ролльной карьеры или, к примеру, Сид Вишес в момент убийства жены выглядят скучными банальными паиньками. Как и удолбанная амфетаминами парочка героев из почему-то недавно просмотренного (без особого удовольствия) фильма про страх и отвращение в Лас-Вегасе. Ну а рассудок?.. Да, ум антиквара и директора дал трещину, расщепился; из-под обломков выползли два Дмитрия, на что мы, впрочем, уже указывали. Однако не обмолвились об ином: эти двое заговорили друг с другом.

Прежний Дмитрий настойчиво твердил, что всего такого не бывает, потому что не может быть. Ты болен и нуждаешься в эмергентных, как женская грудь для сосунка, услугах доктора, на худой конец – психоаналитика-мозгоправа. И если, к примеру, со всей дури обрушить заостренный конец кувалды на капот автомобиля, в нем должна остаться дыра, огромная вмятина с рваным отверстием по центру. И только. Дыра в железе, – мир намного проще и привычнее, – не какая-нибудь рана в живой плоти, которая затягивается, выделяя до дурноты острый гнилостно-арбузный запах. Затягивается быстро, прямо на глазах. Однако новый, другой Дмитрий (эх, как бы хотелось все же считать его Лже-Дмитрием!) ухмылялся, обнажая не по возрасту крепкие зубы, – мол, погоди, дружок, погоди, умник, еще и не такое увидим.

Но все вышеизложенное происходило на рубеже марта-апреля (к чему мы, конечно, еще вернемся). А с тех пор кое-что изменилось. Наметился кое-какой прогресс. Рациональный Дмитрий оделся в защитную броню еще большей рассудительности и основательности. И темные молнии почти ушли из его глаз. А новый, другой Дмитрий… Он стал героем ночного неба Страны чудес. Заделался (спаси и сохрани мя, Господи!)… кинозвездой.

II.

Слухи стали поступать с начала года. По автобанам Москвы прокатилась волна странных и таинственных происшествий. Их можно даже назвать забавными, хотя от всего этого попахивало криминалом. Их можно назвать и забавными и нелепыми (по крайней мере ни с чем как будто более бессмысленным столичная автоинспекция прежде не сталкивалась), если бы не летальные исходы.

Кто-то похищал разбитые автомобили.

Именно разбитые, так как уворовывались они после серьезных ДТП, да что там, скажем прямо – после автокатастроф. Причем чаще – прямо с мест этих самых катастроф или с ближайших пикетов ГАИ. Это было странно, это было непонятно, бессмысленно. Ну кому, скажите на милость, задавались вопросами люди практичные, смогли понадобиться эти груды металлолома? Ведь в некоторых случаях по предварительным прикидкам остаточная стоимость похищенных транспортных средств – слово «угнанных» здесь было несколько неточным – стремительно приближалась к нулю, и годились они разве что на запчасти? Вернее даже так: кому ради груды металлолома взбрело в голову подставляться под статью, словно он угоняет новенькие авто прямо из салона? Маньяк, идиот, взбесившийся с жиру эксцентрик? Слушая такие мнения, можно было предположить, что людей практичных даже злят те легкость и безнаказанность, с коими действует злоумышленник (или злоумышленники), нарушающий золотое правило: «Любить – так королеву, воровать – так миллион».

Это было бы еще полбеды, как говорится, половинкой яблочка, так как в целом картина представлялась куда более жуткой. Все водители-участники указанных ДТП-катастроф пересаживались из своих шикарных новеньких тачек в кареты «скорой помощи», кто еще во что, и отправлялись поначалу в больницы, затем – увы! – в морг, а далее – прямиком на кладбище. В зависимости от обстоятельств и принадлежности к религиозным конфессиям, некоторые этапы, кроме – опять же, увы! – последнего, варьировались и опускались. Но именно эти оставшиеся без хозяев автомобили становились объектами кощунственных краж.

К марту новость просочилась в прессу и, конечно, попала в Интернет, где послужила поводом для весьма неординарных предположений и даже целой серии здоровых шуток.

Кто-то похищал разбитые автомобили. Зачем? Почему? Как? Кто он, неведомый правонарушитель? Что все это значит? Слухи ползли, случаи множились, росло брожение умов. Нелепо, безумно, смешно, страшно, странно. Действия таинственного похитителя (или похитителей) явно не укладывались в рамки обычного воровства.

Дмитрий Олегович читал прессу, удивлялся, пытался не заблудиться в мировой паутине, выуживая свежую новость, иронизировал, веселился вместе со всеми, заинтригованно следил за событиями. Потом он перестал веселиться.

Кто-то похищал разбитые автомобили.

А март успешно катил к своему финалу. Пытливым умам из мира, стремительно переваливающегося из Web 1.0 в Web 2.0, удалось докопаться до некоторых закономерностей. После чего версии о, мягко говоря, интеллектуальной неадекватности злоумышленников отпали сами собой. Слишком уж чиста и безукоризненна была работа – никаких следов. Кто-то состряпал сайт www.deaddrivers.ru; с его легкой руки таинственных похитителей и иных фигурантов необычного дела стали именовать дед-драйверами. Пытливые умы, а владелец ставшего неожиданно очень популярным сайта был, конечно, из них, недолго полемизировали с версиями правоохранительных органов. Справедливости ради стоит отметить, что эти версии действительно удивляли громоздкостью конструкций, а порой и откровенной нелепостью. Веселящиеся интернет-гуру не без сарказма указывали, что криминальный ум (а антикриминальный – лишь частный случай) видит в любых явлениях только то, на что он способен. И в этом своем усердии готов дойти до кретинизма. И хоть вины за преступные деяния с экстравагантных похитителей никто не снимал, дело вырисовывалось совсем в другом свете.

Пытливые умы позволили себе высказать некоторые предположения. Они имели на это право, поскольку были корректны, открыты и любознательны. По их мнению, речь могла идти о… мощной художественной акции. Быть может, даже о грандиозном, тотальном художественном проекте, который творится с нашим участием, вне зависимости от нашей воли, и творится прямо сейчас, в эту самую секунду, в режиме реального времени. О поиске новой метафоры в глобальном шоу-обществе. В тело своего незавершенного арт-высказывания неведомые художники с присущим им мрачным юмором уже вовлекли весь город, и куда все это двинет дальше, еще не ясно. Интрига ведется тонко, намекает на возможность множества ветвящихся смыслов, а подобная масштабность и прямо-таки сверхъестественным образом сохраняемое инкогнито – будто действует могущественная тайная организация, подпольщики или (вообще!) супергерой комикса, какой-нибудь Бэтмен-эстет – требуют немалых средств. При этом метафорическая подоплека происходящего не становится менее очевидной.

К тому времени Дмитрий Олегович Бобков был уже не склонен думать о метафорах, художественном подполье, Бэтменах-эстетах и глобальных возможностях актуального искусства. Он думал о немецкой кувалде. О такой манящей пластиковой ручке, которая могла бы разом разрешить все его тревожные вопросы и сомнения. Через несколько дней он войдет в темную пустынность притихшего шоу-рума и обрушит эту самую кувалду на капот лучшего выставленного здесь автомобиля. А еще через несколько минут узнает, что первый клок седых волос и обретший наконец голос новый Дмитрий – еще не самые большие его проблемы. Есть на свете вещи и посерьезней. Например, когда выясняется, что за тонким покровом привычной реальности лежит нечто совсем иное. Нечто невообразимое. Страна чудес, где сходятся все существующие в мире темные линии и обретаются все подлинные дэддрайверы и кинозвезды.

III.

– Заткнись! – громко проговорил Дмитрий Олегович, хотя сидел в своем просторном кабинете один и уныло смотрел в окно. Капли весенней воды на стекле… Иногда они срывались и, падая, ловили веселый лучик апрельского солнышка. Только что его – директора – секретарь Юленька сделала заявление, отчего эта ватная сосущая пустота в районе желудка – явный признак открывающейся язвы – только усилилась. Секретарь, подружка и, вполне может статься, единственный верный дружочек. Может статься, что так. Юленька произнесла эту фразу своим тихим голосом и никуда, бедняжка, не смогла спрятать прозвучавших в нем ноток покорности. Да и как их спрячешь? Юленька сказала, что он снова вернулся. А это значит…

Дмитрий Олегович вздохнул, наблюдая за очередной набухающей каплей.

(кап-кап-кап)

Вот-вот, совсем скоро, она сорвется, упадет. Как и его разум – вряд ли теперь хватит надолго.

ОН СНОВА ВЕРНУЛСЯ

Я просто схожу с ума, теряю рассудок. Этого всего не может быть.

Это значит, что длинноногая блондинка, последняя клиентка Дмитрия Олеговича («Законченная идиотка, мать ее, я тебе доложу!» – тут же подал голос новый Дмитрий), как и некоторые другие его клиенты, заделалась дед-драйвером. Такие выходили дела. Вот что это значит на самом деле. И ведает о том лишь Дмитрий Олегович Бобков, антиквар и директор. Не, как вам?!

(я схожу с ума)

Ну, еще, возможно, догадывается Юленька.

– Поосторожней, кацапчик! – рявкнул Лже-Дмитрий. – Еще и я. Про меня че, забыл? А эта твоя стерва с овечьими глазами ваще до хера куда вмешивается. Ты знаешь, что делают с теми, кто вмешивается? Лезет не в свои дела?

Вот тогда Дмитрий Олегович и выпалил свое: «Заткнись!».

Наступила тишина. Неожиданная и пугающе объемная; она втиснулась в директорские уши, словно пыталась заполнить все крохотные щели пространства, чреватая лишь собственными звуками – кап-кап-кап.

– Заткнись, – прогоняя тишину, повторил директор. – Тебя нет.

– Ну, ты даешь! – изумился Лже-Дмитрий. – Сам с собой вслух разговариваешь!

– Нет тебя. Н-е-е-ту! – ворчливо отмахнулся директор.

– С кем же ты сейчас говоришь?

Директор помолчал. Тишина пугала еще больше, чем этот назойливый голос; тишина и распадающийся разум директора играли на одной волне: кап-кап-кап…

– Тебя нет. Ты просто защитная реакция психики, – пролепетал Дмитрий Олегович, – на ряд труднообъяснимых явлений.

– Ну, говорю ж – даешь! – уважительно похвалил Лже-Дмитрий. – Значит, с защитной реакцией решил поговорить? Перекинуться парой слов?

Дмитрий Олегович тяжело вздохнул – голоса, голоса… «Я болен, – снова мелькнуло в голове, – Боже, как я болен!»

Но директор подозревал, что вовсе не голоса, а это странное, вселяющее вязкую тоску в сердце кап-кап-кап, которого становилось все больше, и есть самое страшное. Словно из какого-то непостижимого, почти небытийного места, нечто приближалось к нему, и в тот момент, когда оно настигнет, все и решится – разум окончательно низвергнется в пропасть.

– Ты прав, кацапчик, – философски заметил Лже-Дмитрий, – и неправ одновременно. В жизни все так устроено.

– О Боже! – простонал директор.

Впервые это случилось в день появления длинноногой блондинки, когда директор вот так же сидел в своем кабинете, изучая весенние капли на окнах.

– Там какая-то шлюшка модельного вида, – заявила Юленька, – с папиком. Подарок явились выбирать.

Дмитрий Олегович поморщился. Юленька злится – их романтическая интрижка увядает, вот и говорит гадости: собственно, он ведь для нее тоже «папик».

– Тебе что-нибудь известно об эвфемизмах? – улыбнулся директор.

Юленька помолчала. Затем кивнула.

– Там какая-то безмозглая юная содержанка с обеспеченным пожилым человеком. Так пойдет?

Дмитрий Олегович улыбнулся еще шире: эх, Юленька, бедная ты моя, нет твоей вины в похолодании наших отношений, совсем нет. Просто не до утех сейчас бедному директору. Твой «папик», по правде говоря, тихо сходит с ума. Захочешь ли ты иметь дело с таким «папиком»?

«На хрен ты ей сдался?! – воспользовался секундным замешательством Лже-Дмитрий. – Пожилой, обеспеченный – это да! А сбрендивший – это чего? Если опустить всякие перверсии, то бешеный старик – не самый сексуальный объект, я тебе замечу».

Дмитрий Олегович заставил его замолчать. В день появления длинноногой блондинки он еще мог это делать. Еще, как ему казалось, контролировал ситуацию. И подумал: Юленька – единственное живое существо на этом свете, которому можно открыться. Тем более что она и сама догадается. А может, как и директор, кое-что знает. Вполне возможно, что дела обстоят именно так.

Дмитрий Олегович на мгновение зажмурился: и снова перед его мысленным взором просвистел молот, обрушивающийся на полированный капот роскошного авто. И его собственный крик, разделивший все на «до» и «после», отчаянный вопль, заметавшийся по пустынному ночному салону: «Кто ты такой?!»

Директор открыл глаза, его взор прояснился, и он кивнул с улыбкой:

– Так пойдет.

Но Юленька смотрела строго, покачала головой:

– Вообще-то у нас проблемы.

Оказалось, что длинноногой блондинке действительно выбирали подарок. Только она уже отвергла чудесный малыш-родстер, мечту всех приличных девушек в наступающем летнем сезоне, и вовсе ее не интересовал обновленный и суперпопулярный джип Х-3, как, впрочем, и никакая другая модель.

– Она собирается загрузить свое тельце-вешалку в президентский лимузин, – объявила Юленька.

Дмитрий Олегович нахмурил брови:

– Да-да, именно это, – Юленька вздохнула. – Черный бумер… Она сейчас сидит за рулем и как маньячка твердит, что это ее машина. Как капризный ребенок…

– Эта машина не продается, – отрезал Дмитрий Олегович и почувствовал, какими сухими стали его губы. – В смысле, продана. У нас запись.

Что он делает? Хватается за соломинку?

«Э-эй, приятель, – запротестовал Лже-Дмитрий, – мы так не договаривались! Ты же знаешь – решать не тебе».

Юленька тем временем продолжала:

– Они согласны ждать. Но прежде всего согласны платить. Папик хочет переговорить с директором и с клиентом, купившим именно эту машину. – Слова «директор» и «эта» Юленька произнесла с нажимом. – Предлагает денег, хотя мы и объяснили, что это невозможно. – Девушка помолчала и тихо добавила. – И ведь… Он ведь не продан? Я… я кое-чего не могу понять…

Директор провел языком по сухим губам. Все звуки на миг отдалились. И опять что-то ватное зашевелилось в желудке, и ватная клетка, из которой нет возможности выбраться, обнаружилась у него в голове.

Дмитрий Олегович посмотрел Юленьке в глаза и только сейчас понял, что его секретарь, любовница и единственный верный дружочек, которому давно стоило бы открыться, смертельно напугана. Вот оно как…

«Заткни этой дуре пасть!» – предложил Лже-Дмитрий.

Директор взял себя в руки. Почти в прямом смысле – ногти до боли впились в ладони. Он послал Лже-Дмитрия к черту и решил сегодня же все рассказать Юленьке. А пока Дмитрий Олегович лишь посмотрел на девушку, выдохнул, прикрыв на мгновение глаза, – ему показалось, что он выдохнул ватное черное облако, присутствие которого ощущал внутри, – и устало изрек:

– Что ж… решать, действительно, не нам.

Юленька встряхнула головой, убрала со лба прядь волос:

– Мы продаем им…

– Да, продаем. Пусть платят, – подвел черту директор. Его ногти прорвали холеную кожу, и на ладонях выступили капельки крови, зато Лже-Дмитрий заткнулся. – Пусть платят, если, конечно, готовы.

О да! Они оказались готовы. И благодарностям не было конца. Они получили свою модель седьмой серии. В президентской комплектации, как и хотели.

«Вещь!» – прокомментировал притихший Лже-Дмитрий. Так о чем-то существующем в единственном экземпляре говаривали печальноликие знатоки антикварного рынка. Рынка, не терпящего копий. Длинноногая блондинка уехала из салона прямо на ней, на своей вещи. Der Bumer увез ее в большой мир. И вины директора тут нет! (Он ведь пытался ее отговорить.) Нет вины директора в том, что длинноногая блондинка даже не представляла, насколько он, этот новый дивный мир, окажется большим.

А вечером впервые прозвучало: «кап-кап-кап».

IV.

В тот момент директор находился дома, в огромном, но довольно уютном, со вкусом обставленном кабинете-библиотеке, подлинном антикварном шедевре, которым Дмитрий Олегович очень гордился. Здесь тоже присутствовали вещи. И многие из них, к примеру, напольные малахитовые часы, уровня Эрмитажа. Или Лувра, как предпочитали говорить новые коллекционеры. Директор поморщился, некоторые из этих «новых» собрали весьма достойные коллекции – и обезьяну можно выучить курить, тем более на нефтяные дивидендики-то. Дмитрий Олегович плеснул себе порцию двенадцатилетнего Jameson’а, уселся в роскошное чиппендейловское кресло, собираясь углубиться в изучение антикварных каталогов. Обычно в такие минуты все волнения внешней жизни отступали на задний план; его страсть вкупе с хорошим виски награждали Дмитрия Олеговича разливающимся по телу умиротворением, ровными сердечными ритмами, почти юношеским блеском глаз и хорошим стулом по утрам. Он искал, двигаясь по застывшему времени; он знал, что они – вещи – живые, со своим характером, норовом, чувством юмора и со своей любовью. О, да, вещи умели любить и ненавидеть, выбирая одних и избегая других, тайная сила наделяла их неведомым могуществом, а страсть была холодной, как лед комет, но она опаляла, сжигала слабых и жадных и укрепляла сильных и верных. Это был тайный голос подлинного мироздания, и человеческие судьбы звучали в нем как короткие вздохи надежд, сладостных, но эфемерных побед и почти всегда разочарований. И было истинное ликование, когда на краткий миг тебе открывался этот голос, когда ты искал и находил, теша себя иллюзией, что тебе-то и выпало это редкое, исключительное «почти».

И сейчас, просматривая новый каталог по живописи, Дмитрий Олегович искал. Уже некоторое время, подчиняясь еле уловимому чутью, искал нечто очень важное. Символ, эмблему своего универсума, знак местоположения в этом, оказалось, что неожиданно меняющемся космосе, которые он обязан будет не просто узнать, а правильно прочесть. Потому что тогда…

Дмитрий Олегович не знал, что «тогда».

Честно говоря, его не интересовали ни маринисты вообще, ни Айвазовский в частности. Хотя крупный русский художник весьма котировался на рынке как прекрасное вложение средств, все эти пенные седые вихры волн или лунные дорожки на притихшей морской глади оставляли директора равнодушным. Его связь с морем

(с водой?)

была на уровне курортника, предпочитающего мятный вкус ледяного мохито в тени бассейна зову древнего Океаноса. Его не интересовал Айвазовский, но… Почему-то Дмитрий Олегович искал полотно кисти этого художника; он должен… должен добраться до него, прежде чем… Что? Произойдет что?!

Этого директор тоже не знал. Он бережно перевернул очередную страницу и нахмурил брови. Его сердце застучало чаще: штормовые волны неведомого моря бились о скалы неведомого берега. Очень похоже. Дмитрий Олегович всматривался в глянец изображения и вместо привычного запаха свежей типографской краски улавливал что-то совсем иное, но… Нет, не совсем то. Чего-то не хватает. Похоже, но не то, что он ищет. Вот и сердце уже бьется ровно, и ласковая улыбка появилась на губах: Юленька принимает ванну, плещется и чего-то мурлычет себе под нос. Юленька, душа моя, обожает подолгу торчать в ванной комнате, а ведь, бывало, они закатывались туда вдвоем, да с бутылочкой холодного шампанского…

Дмитрий Олегович поднял голову и настороженно прислушался. Только сейчас до директора дошло, что слух его подводит – эти привычные милые звуки просто не могут существовать в реальности, потому что в ванной комнате, где много темно-зеленого мрамора и красного дерева, которую директор, по контрасту с царившей в ней роскошью, прозвал «помывочной», никого не может быть. Все это действительно очень мило, только дело в том, что Юленьки, увы, давно уже нет в его доме. Их роман увядает. И этот плеск, капающая вода и приглушенный, хоть и весьма живенький голосок, могли лишь померещиться по привычке.

Дмитрий Олегович отложил каталог в сторону: в доме было тихо, совсем тихо. Он находится здесь в полном одиночестве. Только странной показалась Дмитрию Олеговичу эта тишина. Слишком уж густая и вязкая, слишком нарочитая, словно нечто вдруг затаилось в ней и теперь прислушивается.

– Кто здесь? – директор вздрогнул, собственный голос показался ему сухим, треснувшим. Холодная волна поднялась по спине, будто кто-то коснулся ее ледяным металлическим валиком.

Он какое-то время послушал тишину. Костяшками пальцев отбил барабанную дробь по столу, усмехнулся. Все это полная ерунда! Не было никакой капающей воды, оживленных голосов и уж тем более нарочито густой тишины. Вот знакомое «тик-так» маятника напольных часов и звуки ночного города за окнами.

Директор извлек из кармана халата платок, промокнул выступившую на лбу испарину. Да, он изрядно переутомился, честно говоря, было от чего.

Дмитрий Олегович придвинул к себе каталог и снова углубился в поиск. Он уже успел пролистать несколько страниц, пытаясь не отвлекаться на посторонние шумы и острое, назойливое ощущение, что он в квартире не один, когда совершенно отчетливо услышал: кап-кап-кап.

V.

В ванной комнате, конечно же, никого не было. Все краны оказались плотно закрытыми. На подогреваемом полу «помывочной», как и следовало ожидать, директор не обнаружил ни капли влаги. Дмитрий Олегович посмотрел на свое отражение в большом, обрамленном матовым стеклом зеркале над умывальником. Двойник выглядел так себе, да и седых волос за это время прибавилось. Лже-Дмитрий куда-то подевался. Как ни странно, директор впервые пожалел об этом, тут же упрекнув себя и напомнив, что никакие «лже» на самом деле не существуют. Он еще постоял, слушая тишину, но тишина была обычной, не казалась пугающей. Директор вздохнул. Свои уютные домашние тапочки он скинул у двери «помывочной» и сейчас босыми ступнями ощущал приятное тепло.

Нет здесь никого.

Огромная угловая ванна была облицована темно-зеленым, а штора душа выполнена из того же матового стекла. Этот итальянский мрамор и красное дерево, переделанные под ванную часть коридора и «темная» комната влетели директору в копеечку. Но дело того стоило. Ничто в жизни Дмитрия Олеговича не давало оснований повторить вслед за древними: «он не смог сделать красиво и сделал богато». Во всем чувствовался безупречный вкус.

И что?

(А то, что наступают моменты, когда все это не поможет. Ни безупречный вкус, ни положение в обществе, ни гордость собой, ни собранные богатства больше не помогут. Ты останешься один на один с…)

Директор тыльной стороной ладони отер лоб – снова испарина. Когда Дмитрий Олегович только вошел в «помывочную», штора ванной была открыта. Собственно говоря, она была открыта и сейчас. Но там, в зеркале…

Теперь уже по лбу скатилась крупная капля холодного пота. Директор не стал ее смахивать. Он лишь почувствовал, какими неподвижными и тяжелыми сделались его руки. Что-то он увидел там,

(в зеркале?)

в ванной. Что, кроме… закрытой шторки? Что могло издавать этот еле уловимый сладковатый запах сырости или… запах гниения?

Вжав голову в плечи, директор начал беспомощно оборачиваться к зеркалу, обрамленному матовым стеклом. Сердце бешено колотилось, отзываясь гулкими ударами в ушах; казалось, еще чуть-чуть, и оно вырвется из груди.

кап-кап-кап

Кто-то был там (в зеркале?). Кто-то, о ком знает Лже-Дмитрий, деликатно прикрыл шторку ванной, чтобы не беспокоить хозяина своими несколько необычными водными процедурами. Все правильно – вот откуда этот плеск. Но если он вздумает шторку открыть, чтобы, к примеру, отбросив церемонии, познакомиться с вновь прибывшим директором…

Дмитрий Олегович резко развернулся (ледяное лицо ужаса сейчас взглянет на него своими металлическими глазами) и уставился на ванну. И никого не успел там застать. Шторка, конечно же, была открытой, ванна – сухой, в воздухе плыл запах чистоты и модного дезинфицирующего средства.

Господи, какая глупость: он позволил управлять собой каким-то детским страхам! Он в буквальном смысле ощутил вкус кошмара, застрявшего в горле прелым комком.

Нет там никого. Директор постоял немного, слегка покачиваясь из стороны в сторону. К тому же с этого ракурса ванна в зеркале была не видна.

И пусть все так и остается. А ему надо отсюда идти, дел еще полно.

Дмитрий Олегович так и поступил, он направился к двери; сейчас останется лишь повернуть золоченую ручку… Но в тот момент, когда пальцы директора сомкнулись на дверной ручке, снова раздался плеск за спиной. Директор вздрогнул, – вот и он, ледяной металлический валик, – но оборачиваться не стал. Странная усмешка начала растягивать его губы. Дмитрий Олегович вышел из ванной комнаты и аккуратно затворил за собой дверь – пустое это все. Кто-то хотел с ним познакомиться, но теперь, разочарованный бегством директора, вынужден вернуться к своим не вполне традиционным водным процедурам. И пусть все так и остается. Потому что это все пустое. Вздорные мысли.

Остаток ночи директор провел в своем чипенддейловском кресле. Он не изучал каталог. Устремленный в одну точку взгляд был неподвижен. Вообще-то Юленька или, к примеру, деловые партнеры нашли бы занятие директора весьма странным, а может быть, даже тревожным. Дмитрию Олеговичу почти удалось свернуться в позу эмбриона. В ней он и пребывал, посасывая запущенный в рот большой палец левой руки.

VI.

кап-кап-кап

кап-кап-кап

кап-кап-кап

13. Магазин Синдбада (чтение знаков)

I.

Икс, Икс, проснись! Пожалуйста, Икс, проснись!

(Добро пожаловать в Страну чудес!!! Где сходятся все темные линии и где обретаются все подлинные дэддрайверы и кинозвезды!)

Проснись, Икс, проснись! Сейчас тебе нельзя спать.

(Мертвые теперь обрели имя.)

II.

Полеты над Москвой на воздушном шаре запрещены, если это только не рекламная акция, требующая множество согласований с властями. Возможно, Икс никогда бы не оказался в корзине монгольфьера этой весной, если бы случайно не встретил бывшего сержанта Карпова, братишку по Псковской десантной дивизии, заделавшегося ныне респектабельным бизнесменом, владельцем предприятия с залихватским названием «Компания Дружественных Воздухоплавателей». Также, возможно, бывший десантник Икс никогда бы всерьез и по всем правилам, как учили (армия даром не прошла), не засел за топографические карты, вооружившись угломерными линейками, карандашом и компьютером, если бы не увидел свой дом с высоты птичьего полета.

Икс знал, что в этом мире полно психов (и у него уже давно возникли сомнения по поводу собственной адекватности), но психов особого рода. Им все известно про заговор КГБ, ЦРУ и инопланетян; они знают, почему советские макароны и патроны к автомату Калашникова имели один калибр – 7.62 мм; им ведомо в каких газетах и иных СМИ Тайное Мировое Правительство передает свои зашифрованные послания и какую роль играют граффити на стенах в перманентной слежке Большого Брата. Им также известно, что мир устроен совсем не так, как учат официальные историки, политики, религии и церкви, и что немногочисленные Избранные давно уже в курсе истинного положения дел и предоставляют нам – всей остальной человеческой массе земного шара – жить в фальсифицированной реальности. Сделка с богами-дьяволами уже давно состоялась, и мы – корм, биоэнергия, живем с внутренней стороны Мировой сферы и наивно радуемся давно уже фиктивному солнцу и звездам, которые также не более, чем химера телескопа. Все это Икс знал. И дистанцировался от научно-популярных журнальчиков – ему хватало и собственных пограничных состояний. Икс не пил уже давно, с осени. Но знаков не становилось меньше. Засев за топографические карты и чувствуя, что шальные темные воды морей безумия плещутся где-то рядом с его головой, Икс занялся собственной конспирологической теорией. Он прекрасно понимал, что идти ему с ней некуда, что его, недавнего алкоголика на грани белой горячки, немедленно зачислят в общую компанию психов-конспирологов. Только Икс с осени и капли в рот не брал, а до этого еще два года, и он с удовольствием списал бы все на черный запой, когда, дружок-приятель прав, действительно снимается цензура мозга, и липкие чудовища гиперпространства садятся вам на сонную грудь, и чертики… А дальше – играй гармонь, и катись оно все!.. Только это было не так. Похоже его нелепая теория могла оказаться правдой. Маленькой и очень личной правдой.

Ну, мы и зажгли!

Ну, нас и вштырило!

Похоже, Икс теперь знал, где могли бы пересекаться темные линии.

III.

Конечно, этим конспирологическим психам все в копилку, все для них ЗНАКИ. Ведь Бог (или боги, дьяволы, высшие неизвестные и прочая) не общаются с людьми напрямую. Даже в юности Икс не был поклонником легендарной группы «ABBA», и поэтому, когда осенью всю Москву обклеили афишами мюзикла «Mamma Mia», Икс не придал этому никакого значения. Его, конечно, удивило и порадовало, что в канун именно этого Нового года и сразу после праздников по телевизору ни с того, ни с сего показали чуть ли не все фильмы с Одри Хепберн, да еще по нескольку раз. Икс ностальгически посмеялся, когда с помощью бумеранга из музея уворовывался фиктивный миллион; «Завтрак у Тиффани» был великолепен («Завтрак у Тиффани» – первая «взрослая» книга Икса, после чего он начал по-настоящему читать. Лучше бы он этого не делал… Эх, мальчики, отравили вы меня!); и даже пустил скупую слезу на «Римских каникулах» (алкоголики, они так сентиментальны), вспоминая тот далекий, как шелест старых писем, как увядший в прошлом цветок вечер, когда в летнем парке он увидел этот фильм впервые. А потом еще был «My Fair Lady», безумный мюзикл, осколок канувших эпох, и Икс, словно отыгрывая чье-то чужое прошлое, умиленно просидел почти четыре часа у телевизора. Да, отравили они его, эти мальчики, друзья детства, своими дурацкими любовями. Но Икс их не винил. Сам потянулся, они лишь делали то, что им казалось интересным, а потом оставили его одного, и вот здесь… Тоже все в прошлом – цветы увядают, все цветы рано или поздно увядают. В любом случае, и фильмам Икс не придал значения. Как и надписям на стенах, хаотически разбросанным по всей Москве. Икс прекрасно понимал, что за любой бессмыслицей можно при желании обнаружить тайное содержание и четкую адресность. Передергивание и подгонка фактов – любимое занятие подозрительного, склонного к трансцендентностям и неглубокого ума. Икс не хотел уподобляться конспирологическим психам: один супермодный сайт www.deaddrivers.ru чего стоил… Пошли они все! В отличие от этих игрулей, Икс очень хорошо знал, каковы они – реальные проблемы. Потерявший бдительность Икс готов был поверить в случайные совпадения и даже предположить, что первые граффити были сделаны им самим по пьяни и в силу глубокой обиды. А потом он увидел, как во тьме шершавой и бесснежной зимы растворился силуэт огромной собаки. Икс вздрогнул, хотя и в этой картине не было ничего необычного.

Капля точит камень. Кое в чем даже диалектики правы: рано или поздно критическая масса переходит в иное качество. Все изменилось в последние дни марта. Когда на стене дома напротив, на огромной разрисованной рекламно-красочной панели магазина «Синдбад» Икс прочел слово, не оставившее никакой возможности сомневаться.

IV.

Этот детский магазин находился прямо напротив дома Икса и был очень хорошо виден из кухонного окна. Когда-то предприимчивые люди выкупили нижний пустующий этаж старого здания и открыли в нем торгово-развлекательный комплекс. Заведение было небольшим, однако вполне достаточным, чтобы все окрестные дети в нем души не чаяли. Даже с виду магазин Синдбада походил на место, приглашающее в сказку. Поверх глухой длинной стены натянули панели и разрисовали их забавным миксом картинок из детских фильмов и книжек. Горбун-бородач с крыльями орла нес на своих плечах восточную принцессу; другая томилась в клетке, подвешенной в виде серьги к уху то ли джинна, то ли людоеда-великана; змей-дракон окутывал своими кольцами живую огнедышащую гору; огромный трехголовый пес, скорее всего из «Гарри Поттера», преследовал четырех крошечных беглецов; Синдбад-мореход вел свой корабль по голубой лагуне к землям, полным чудес. Рисунки иногда обновлялись, но все же хозяевам хватило выдержки не следовать за пиксаровско-диснеевским валовым мультипликационным продуктом. Они ограничились Шреком, безумной саблезубой белкой из «Ледникового периода» и рыбкой Немо. Сам магазин был под стать своей щедрой рекламе. Помимо модной одежды и игрушек на любой вкус внутри посетителей ждали бонусы: соляная пещера, некая смесь «сухого» аквапарка (роль воды выполняли пластмассовые шарики) и лабиринта, зал аттракционов с комнатой ужасов и милое кафе с гамбургерами, картошкой-фри и мороженым. В момент ноябрьского выхода из запоя Икс отведал там (он и сам не знал, как и почему оказался в кафе) огромный десерт под названием «Император Крем-Брюле». Словом, внутри магазина «Синдбад» находилась великолепная, вкусная, разноцветная и манящая Страна чудес для детей с ее ежемоментно возобновляемой радостью, непростым и потаенным волшебством и перманентной конвертацией денежной массы в эмоции разного уровня сложности.

Как ни странно, первое граффити (чье авторство Икс приписывал себе) в темном запойном ноябре, когда не стало Люсьен, появилось именно на стене магазина «Синдбада». Успокаивая себя, что он особо по этому поводу не парится, Икс начал обращать внимание на надписи на стенах. Ему было из чего выбирать. «Черная-черная старуха подходит к черной-черной двери» – эту страшилку из их детства Икс встретил на Фрунзенской набережной и подумал тогда, что время идет, а игры деток не меняются. В унисон звучала и другая, в переулках за Пушкинским музеем: «Остерегайся: темная собака рыщет по следу». Икс усмехнулся, он – бывший магистр готики, что ему до подобных шалостей. «Будды больше нет!» – сообщил некто неожиданную сентенцию несколько дней спустя. Ну, что ж, кто-то, видимо, решил покинуть ряды буддистов, чтобы стать, к примеру, правоверным мусульманином или, может, элохимитом с наклонностями кибер-террориста. «Alles ist Ufer, ewig das Meer» – появилось вдруг написанное готическими буквами изречение прямо на рекламных панелях магазина «Синдбад». Икс распознал язык, как, скорее всего, немецкий, решив, что перед ним модный молодежный слоган, возможно, экстремистского толка. «Миха любит Одри» – наткнулся Икс из окна электрички то ли на сплетню, то ли на трогательное признание. Ничего необычного: имя, конечно, редкое для наших широт, но какой-то Миха любит какую-то Одри, и Бог им в помощь… Надписи множились, разбросанные по всей Москве, но в них не было ничего нового. Мир все еще крутился на старых колесах, и в его дряхлеющий двигатель все еще подбрасывалось топливо зависти и страсти, жадности, дурманящей игры, адреналина, мечтаний и новых любовей, вечных и коротких, как вздох. На подобных аппроксимациях внятной теории не построить.

Ну, мы и зажгли!

Все изменилось в последние дни марта. Когда на стене магазина «Синдбада» появилось слово, пробравшееся сюда из их детства. Хотя оно было, конечно, значительно древнее, и ветры забвения должны были надежно спрятать его под сухой умершей землей.

«Прошлое меняется, как и было обещано», – подумал Икс, чувствуя на лбу холодную испарину. Шансы на сомнения закончились: рядом с готической надписью, принятой Иксом за молодежно-экстремистский слоган (позже он понял, что и тут ошибся), в темной клубящейся глубине рисунка, переливаясь, горели лиловые буквы слова-имени:

Шамхат

Потом Икс успокоил свое воображение. Рисунок стал плоским, неожиданно потеряв перспективу и глубину. Но ощущение червоточины не прошло. Издевательская насмешка свежего граффити чуть сместила акцент: словом-именем «Шамхат» была подписана собака, огромный трехголовый монстр, преследующий крохотных беглецов на берегу голубой лагуны. Стороннему наблюдателю это показалось бы милым и даже сделанным с любовью. Так в детских книжках можно подписать под поросенком «Хрюша» или «Пятачок», под зайчиком «Степашка» и, если уж речь зашла о собаках, то, к примеру, «Гуффи» – под песиком нагловато-безмозглого вида.

Икс смотрел на рекламный рисунок. На мгновение три головы громадного монстра соединились в одну: черный пес, растворившийся во тьме, собака из сна, беспощадная сука Великой Матери Ночи.

– Шамхат, – почти беззвучно прошептал Икс.

V.

«Страх – фундаментальная категория бытия. Тот, кто потерял внутренний камертон, резонирующий с Мировым ужасом, обречен погибнуть».

«Раз увидевший Тьму, никогда не забудет страха».

«Страх – спасительная иллюзия, скрывающая от нас вой первобытного хаоса и агрессивную многомерность аутсайда», – когда-то подобными строчками Икс украшал создаваемые им сайты, продукты софт-тьмы. Вряд ли он все это выдумывал сам – с вербализацией даже самых несложных мыслей у Икса всегда были проблемы – скорее всего, перефразировал общие места у поклонничков неоготики в ее поп-версии или вычитывал у комментаторов писателей вроде Лавкрафта. Шутки-оговорки… Бог мой, каким же он был беспечным! Икс вдруг с ужасом осознал, что все это время был окружен ЗНАКАМИ, от которых прятался то ли из-за тотальной потери бдительности, а скорее всего – из-за страха, от которого давно уже безмерно устал.

VI.

В этот же день, когда диалектики оказались правы, Икс получил еще один привет из прошлого: он встретил бывшего однополчанина сержанта Карпова. А интересует нас сей доблестный голубой берет и ныне респектабельный бизнесмен лишь по одной причине: сам того не ведая, он помог Иксу увидеть ситуацию в несколько иной перспективе.

Уже некоторое время магазин Синдбада проводил рекламную акцию, что-то вроде праздника Воздухоплавателей. Звучала веселая музыка, продавали разные вкусности-сласти, и в небе повис небольшой цеппелин – Синдбад-мореход, торговый знак заведения. В мегафон кричали зазывалы, но, конечно, главным аттракционом стал настоящий воздушный шар: монгольфьер нес на куполе имя все того же славного мореплавателя, скитавшегося среди чудес древнего Океаноса, на шаре «рулил» сержант Карпов, поднимая в воздух всех желающих.

Икс не выказал никакого желания. Честно говоря, ему было не до полетов – он все смотрел на стену магазина: у него на глазах рисунок вновь обрел перспективу и три головы собаки соединились в одну.

– Вань, ты чего так побледнел? – усмехнулся бывший сержант Карпов. – Чего, десантура, летать боишься?! А ну давай, полезай в корзину!

Ошеломленный Икс позволил себя увести. Горелка выдала язык пламени, шар начал подниматься.

Песик нагловато-безмозглого вида… А ведь Икс видел еще одну патетично-готическую надпись, да не придал ей тогда никакого значения: «Дымчатые псы Великой Черной Гекаты». После встречи с поп-дивой Иштар ко всей этой псевдоинфернальной баланде стоило относиться даже не с иронией – с досадливой брезгливостью. Гордыня – она лишает нас не только любознательности…

– Мама Мия? – хрипло проговорил Икс. – Но ведь это было очень давно.

Бывший сержант Карпов его не расслышал. И все равно решил подбодрить:

– Чего ты, Вань, смотри, какая вокруг красота!

Икс благодарно кивнул бывшему сержанту – алкоголики, они такие сентиментальные. Внизу был город. Икс увидел свой дом с высоты птичьего полета. Он смотрел на рисунок московских улиц, еще не спрятанных под сенью деревьев. Скоро появится новая зелень, весна войдет в свои права, и Карпов прав – это правда очень красиво. На больших высотах всего этого не увидишь, а отсюда, когда паришь, как птица, а там, внизу…

незримые автобаны

И тогда нечто, словно острой иголкой (хотя точнее было бы говорить о шершавом наждаке) кольнуло мозг. Рисунок улиц, пересекающиеся линии… Икс смотрел вниз, понимая, что сам боится своей робкой догадки и того, что сейчас увидел.

VII.

Всю следующую неделю Икс провел либо за рабочим столом, вооружившись компьютером, картами и линейками, либо на московских улицах в поисках граффити. Он их снимал на цифровую камеру, подписывал время и адрес. Прохожие поглядывали на него косо: что ж поделать, Икс никогда особо не нравился людям, то есть нормальным людям. Если бы надписи на стенах снимал Миха, они бы умиленно улыбались, думая, какой перед ними романтичный поэт, атлет, занятый делом, художник и мен

das man на сплошном позитиве. Мир не справедлив… к некоторым. Миху окружающие всегда любили, либо, много реже, ненавидели, а Икса – не замечали. Если только он не выкидывал какие-нибудь коленца. Бабы вешались на Миху гроздьями, он издевался над ними, а они млели от его улыбки. А на Икса с его страданиями им было наплевать. Но Миха умел дружить (просто прошло время, и тут уж ничего не поделаешь!), и каким он был настоящим, знали только они четверо… Те, какими они тогда были.

Вот и готическая надпись, принятая Иксом за молодежно-экстремистский слоган, странным образом оказалась связанной с Михой. Словно Икса пытались оберечь или предупредить.

«Alles ist Ufer, ewig das Meer»

Икс ввел фразу в поисковик компьютера – ответ не заставил себя ждать. Это была строка из стихотворения немецкого поэта Годфрида Бена. Икс о таком никогда не слышал. Но перевод подействовал на Икса, как ушат холодной воды:

– Господи, куда я смотрел все это время, – пробубнил Икс.

«Все – берег, но вечно зовет море», – сказал немецкий поэт. Эту фразу без конца повторял Миха и даже использовал ее в качестве эпиграфа к своей книге, на которую Икс недавно наткнулся в Интернете. С ума сойти – они не виделись и не разговаривали семнадцать лет, и вот теперь – все берег…

Совпадения были отменены. Оснований для создания личной конспирологической теории Икса больше не требовалось. Он тешил себя иллюзорной надеждой, что слез с крючка, он больше не пил, и у него даже было свое бабье лето… Но кто-то забросил в мир Икса зонд и теперь не остановится. Потому что Солнце его золотой осени действительно могло оказаться фиктивным, потому что темные линии возвращались.

VIII.

Когда азбука Морзе была еще не отменена, и мир не превратился столь явно в цифровое поле, будущий младший сержант Иван Лобачев проходил в армейской учебке краткую школу диверсантов. Помимо прочего их учили пеленговать и уничтожать передатчики вероятного противника. Нужно было определить, откуда идет излучение, и провести туда прямую линию, взяв за точку отсчета собственное местоположение. Потом переместиться на какое-то расстояние и все повторить. В точке пересечения прямых линий как раз и находился излучатель-передатчик – бери его тепленьким.

Сейчас за своим рабочим столом Икс проделывал нечто подобное: он соединял линиями граффити, хаотически разбросанные по Москве. Вновь появляющиеся надписи он соединял линиями разных цветов, и оказалось, что хаос – лишь видимость. С высоты птичьего полета или на детальной карте города можно было различить, что линии образуют рисунки, четкие паутинки с блуждающими по мегаполису локальными центрами. Проводя свои прямые, Икс видел, в каких районах эти блуждающие центры «задерживались», где концентрация рисунков оказывалась наивысшей. Конспирологическая теория была почти готова.

– Они нас ищут, – пробормотал Икс, облизывая губы. Выпить сейчас ему хотелось нестерпимо, и он не очень понимал, кто эти они, и кого – нас.

Но Икс теперь знал, где сходятся темные линии.

Паутиной оказался опутан весь город. Блуждающие центры образовывали более сложную фигуру, и становилось все яснее, что это сужающийся круг. Локальные центры диверсант и конспиролог Икс соединял жирными линиями лилового цвета. И все они сходились в одной точке: Икс запеленговал свой излучатель-передатчик. Хотя в его случае уместнее было бы говорить о поглотителе, всасывающей воронке, бездонном провале. Все прямые пересекались в магазине Синдбада. В Стране чудес, где не смолкал детский смех и где главный десерт назывался «Император Крем-Брюле», а на стене трехголовая собака-монстр преследовала крохотных беглецов на берегу голубой лагуны. И где в зловещем черном провале горели лиловые буквы слова «Шамхат».

14. Deadдрайверы (II)

I.

www.deaddrivers.ru

«…закономерности этой художественной акции впечатляют. Уже некоторое время ясно, что дэддрайверы угоняют не просто разбитые машины, а шикарные тачки класса люкс, что позволяет причислить их к течениям типа антиглобалистких. Однако, на наш взгляд, суть акции неизмеримо глубже…»

«…мы позволили себе собственное расследование. Кроме одного серебристого „Лексуса“ (авария на 37 км Дмитровского шоссе, 13.04.2008) все автомобили дэддрайверов были черного (!) цвета, что весьма красноречиво. Однако, как оказалось, „Лексус“ был не в теме: его пытались угнать подростки из подмосковного города Икши, дети просто играли в дэддрайверов. А теперь о выявленной нами закономерности: мы утверждаем, что похищаются автомобили лишь одной марки! А именно – BMW 7-й серии. И лишь черного цвета. В этом контексте острие метафоры становится более проявленным, учитывая недавнее всенародное помешательство на Черном Бумере. И хотя сейчас его вытеснили машины еще более высокого класса, например «Bentley», цель, на наш взгляд, выбрана очень точно. Этот механистический символ размывания…»

«… учитывая все вышесказанное, мы будем внимательно отслеживать все происшествия с автомобилями именно этой марки, BMW 7-й серии, или, дистанцируясь от набившего оскомину Черного Бумера, на немецкий лад (все ж, страна-производитель:)!) Der Bumer»…

«… на этом участке трассы уже долгое время ведутся строительные работы – ремонт моста через Москву-реку. По утверждению очевидцев, скорость лимузина была запредельной; от лобового столкновения автомобиль бросило влево, опрокинуло, пронесло по боку еще чуть ли не 50 метров, после чего, протаранив временные ограждения и парапет, машина полетела в воду. Прибывшие на место происшествия сотрудники ГИБДД были, что называется, „в шоке“. По словам тех же очевидцев, за рулем BMW вроде бы находилась молодая женщина. Начавшиеся через несколько часов водолазно-поисковые работы пока не дали результатов. Однако представители компетентных органов предупредили дэддрайверов: на сей раз они не смогут уйти от ответственности и похищение автомобиля будет расцениваться как серьезное уголовное деяние (и далее идет перечисление статей: сокрытие улик, не оказание помощи, препятствие ходу следствия и так далее)»…

«А кто-нибудь видел дэддрайвера?»

II.

кап-кап-кап

кап-кап-кап

кап-кап-кап

III.

– «Пусть голова моя седа», – пробубнил себе под нос Дмитрий Олегович Бобков, еще совсем недавно блистательный антиквар и директор. Собственно говоря, антикваром и директором он оставался и сейчас, и если бы не беспокойный взгляд вкупе с недавно появившейся привычкой разговаривать вслух с самим собой, то его вполне можно было бы назвать «блистательным» – наполовину седая голова лишь добавляла Дмитрию Олеговичу респектабельности. Но, увы, чаще всего – не всегда, конечно, но часто, – мы являемся именно теми, кем сами себя считаем. А здесь дела обстояли сложнее. Во-первых, Дмитрий Олегович считал себя шизофреником. Во-вторых, Дмитрий Олегович не считал себя шизофреником. В-третьих, он не видел здесь никакого противоречия.

Последний клиент только что покинул салон, но было еще светло, день заметно удлинился. И не все сотрудники отправились по домам.

Der Bumer стоял прямо по центру в окружении собратьев поменьше. Дмитрий Олегович продвинулся еще на шаг вперед. Нет-нет, больше никакой агрессии, он зашел всего лишь…

– Поздороваться! – услышал Дмитрий Олегович собственный голос. И передернул плечами.

Вот он стоит, играя в закатных лучах своими совершенными обводами, самый лучший автомобиль, просто автомобиль, и от него не исходит никакой угрозы.

Рука директора легла на дверцу, соскользнула к ручке. Чуть помедлив, Дмитрий Олегович открыл машину. Ни с чем не сравнимый запах нового автомобиля, новой кожи в целлофане; притихший приборный щиток, руль, алюминий, дерево. Директор пригнулся, заглянул в салон.

– Ну, привет, – проговорил он сухим, словно осипшим голосом. И быстро уселся на водительское место. Почувствовал, что ему не комфортно: а, ну конечно, кресло-то надо отодвинуть. Хочешь – не хочешь, он мужчина крупный, в отличие от того, кто сидел здесь до него, в отличие от…

– Т-с-с-с! – прошептал Дмитрий Олегович. Он закрыл дверцу, замок сработал почти бесшумно: совершенство – оно и есть совершенство. Расслабился, удобно устроившись в кресле. Бросил взгляд в зеркало заднего вида – там отражалась часть третьего транспортного.

– Пробка, – монотонно пробубнил Дмитрий Олегович. Тишина. Все, что он сейчас делал, Лже-Дмитрий оставил без комментариев. Открыл бардачок – пусто. Рука легла на рычаг переключения скоростей, деревянный, выпуклый, очень эргономичный, взгляд пробежался по погасшему монитору, и неожиданно Дмитрий Олегович ощутил легкую эрекцию.

(тот, кто был здесь до него)

– Т-с-с-с! – повторил он. Руки переместились на рулевое колесо. Нездоровое возбуждение тут же прошло, словно это была лишь волна, приливная волна из какого-то… очень, совсем другого места.

– Ну-ну-ну, – пожурил сам себя Дмитрий Олегович.

Что дальше? Да, собственно, ничего. Директор погладил руль. Бережно, почти ласково. Какое здесь все… И этот запах новизны. Может, у него обострилось обоняние, он стал улавливать очень далекие тонкие оттенки, а может, это и не совсем то, что чувствовал сейчас нос.

(как тогда в ванной комнате, в «помывочной»)

Но сквозь запах новизны все же просачивалась странная, почти эфемерная и почти несуществующая нотка,

(как тогда?)

Отдаленный запах сырости, еле уловимый сладковатый запах…

– Здесь что-то произошло? Да? – сказал Дмитрий Олегович бесцветным голосом. – Что-то плохое?

Тишина. Может, ему все это только кажется? Тишина как насмешка. Крылья носа директора подрагивали, будто ему было необходимо принюхаться, выловить из гаммы новизны этот посторонний запах, поймать, идентифицировать его.

– Кто-то умер? – прошептал директор, словно делясь тайной. – Да?! Кто-то утонул.

По нижней челюсти прошла судорога, но ответом по-прежнему была тишина.

Ладно. Наверное, ему все-таки стоит покинуть Бумер. Нечего себя накручивать, изображать глас вопиющего в пустыне. Действительно, нелепо. Сидит и разговаривает с куском железа. Ну, пусть не совсем… обычным. Когда люди беседуют со своей второй, внутренней, половиной, это, в общем-то, нормально. Почти все так поступают. Главное, не очень часто, не очень громко и не в публичных местах. А то станут косо смотреть.

Рука Дмитрия Олеговича легла на дверцу, сейчас он ее откроет, пора идти домой.

Вопросы типа движения планет или принципов работы компьютеров большинством нормальных людей выносятся за скобки. Дмитрий Олегович всегда и был этим большинством, его успешной частью. А то потянет выяснять, кто запустил гравитацию, и что в действительности лежит за утверждением, что все вокруг всего лишь информация. Постигать Даму Натуру. Результат, как говаривал отец, заложивший начало антикварной коллекции, известен: либо психушка, либо Нобелевская премия, либо висеть на кресте.

Дмитрий Олегович усмехнулся и начал открывать дверцу. Многие вещи действительно существуют, а многие лишь кажутся. К примеру, этот запах. И ощущение, что он усиливается. Сладковатая нота звучит все настойчивее, вызывая непостижимо-тоскливый отклик, глухой холодок в груди. Словно здесь, в салоне, он уже не один. Словно пока он рассуждал о «половинах», что-то появилось сзади и теперь приближается к директорскому затылку, что-то, чего не может быть, не существует на самом деле. Запах застоялой воды, сырости. Но не только. Это был запах застоялой воды с примесью чего-то… очень плохого.

И он приближался.

Миллионы холодных иголочек волной мурашек пробежали по спине. Периферийным зрением директор уже уловил в зеркале заднего вида нечто. Какое-то движение, присутствие, и словно через силу поднял голову. Просто отреагировал…

Там было лицо. Мертвенно-бледное, с пятнышками проступающей синевы, женское лицо. И оно увеличивалось. Застывшие, как два молочно-белых стеклянных шарика, глаза пристально смотрели на директора. Утопленница явно склонялась к спине Дмитрия Олеговича, и сейчас положит ему на плечи руки. И даже сквозь ткань пиджака он почувствует это ледяное, замогильное прикосновение…

Директор завизжал и не выскочил, а вывалился из автомобиля. Прополз несколько метров на четвереньках, как побитый пес, даже не замечая, что поскуливает, и резко обернулся. Металлическая волна ужаса вновь поднималась по телу…

Только… в лимузине никого не было. Ни на заднем сиденье, ни где-либо еще. Директор поднялся, почмокал губами. Он стоял в абсолютном безмолвии внешнего мира и слушал, как бешено стучит его сердце. Потом вздрогнул, услышав новый (и такой привычный!) звук – сработал замок одной из служебных дверей, помещение сдавали на охрану.

Никого не было! И никто к нему не приходил. Пустое все. Если постоянно ждать какой-то чуши, и не такое привидится. Тем более что его-то вины вообще ни в чем нет.

«Слышь, кацапчик, – подал наконец голос Лже-Дмитрий, – а че такое, ваще-то, вина? Это как смотреть на вещи. Не блин, во люди дают! Ты можешь получить несравненный кайф, если откажешься от ерунды и сделаешь шаг навстречу. Вместо этого изображаешь из себя душевно помешанного невротика».

– Душевно больного или помешанного, – сухо поправил директор.

Ответом вновь стала абсолютная тишина и пустынность шоу-рума. И в ней стоял Дмитрий Олегович, пялился на раскрытую дверцу черного лимузина и разговаривал сам с собой. Боже, да ему действительно пора к доктору!

Дмитрий Олегович осторожно захлопнул дверцу. Мысль о докторе-мозгоправе показалась не столь уж беспомощной. Ему все объяснят про чувство вины и связанные с этим галлюцинации, как торможение определенных участков коры головного мозга. Назначат лечение. Правда, его случай, увы, не ограничивается галлюцинациями. И если выложить все, то галлюцинации могут начаться у доктора-мозгоправа.

«Во-во! – поддакнул Лже-Дмитрий, – еще тебе придется рассказать, что продвинутые гуру киберпространства создали сайт, ищут закономерности и глубинные смыслы мощной художественной акции. Поиск черной метафоры – достойное занятие для интеллектуалов. По их компетентному мнению, деддрайверы угоняют только лимузины одного цвета и одной-единственной марки – BMW 7-й серии. Der Bumer, короче. Правда, Интернет давно уже в руках идиотов, поэтому тебе придется уточнить, что речь идет не столько об авто одной марки, сколько об одном-единственном автомобиле. Причем – вот этом самом! Во доктор будет рад!»

– Заткнись! – громко отрезал Дмитрий Олегович.

Вместо визита к доктору он решил позвонить Юленьке и выложить все ей – о чем еще сама не догадалась. Пригласить на ужин, который директор приготовит собственноручно, и все рассказать. Лучшего врачевания, чем излить душу родному человечку, не придумаешь. А потом они возьмут серебряное ведерко, бутылочку шампанского, наколют льда и завалятся со всем этим в ванну с ароматными солями. Надо все вернуть: их угасающий роман и все остальное. Надо вернуть себе свою жизнь! Это единственно верное решение.

Директор развернулся на каблуках и направился к выходу. Все уже разошлись, остались лишь охранники у дверей.

«Насчет мозгоправа, кацапчик, ты прав, – глубокомысленно заметил Лже-Дмитрий. – Для таких, как ты, начинающих прозревать, у них припасено одно лекарство».

– Чего?!

«Одно-единственное средство: таким, как ты, делают лоботомию».

– Заткнись!

«Ладно-ладно, я-то заткнусь. А ты не подумал, что эта твоя сердобольная овца первая отправит тебя в психушку? А?! Без злого умысла, чтоб подлечить своего бедняжечку. Лоботомия, она и для влюбленных хороша: стоять будет, а так не опасен».

В этот момент директор уже покидал место работы, проходил мимо сидевшего на дверях охранника. Тот приветливо кивнул Дмитрию Олеговичу:

– Всего доброго! До свидания. Хороших вам выходных.

Охранник очень рассчитывал на прибавку жалованья. Директор же привычной для него фразой пытался заставить Лже-Дмитрия замолчать:

– Заткнись, ублюдок! – злобно бросил он.

Охранник долго смотрел Дмитрию Олеговичу вслед. Затем сплюнул, покачал головой и тихонько процедил:

– Совсем у шефа крыша едет.

IV.

Дмитрий Олегович слегка отбил два огромных говяжьих стейка и намазал их горчицей. Говядина любит горчицу; если еще все это немного помять руками!.. Руки говядина тоже любит. Мясо, даже самое сложное, должно жариться не дольше нескольких минут. Поэтому саму готовку он начнет, когда приедет Юленька. Обжарит по минутке каждую сторону, посыплет стейк смесью средиземноморских приправ, основу которых составляет базилик, орегано и различные перцы. В принципе, можно использовать «Вегетту», тоже вкусно, но сейчас Дмитрий Олегович предпочел приготовить смесь приправ собственноручно. Не вынимая стейков из сковороды, нужно положить на них порезанные кружками помидоры. Сверху немного майонеза и накрыть все кусками сыра с голубой плесенью. Можно, конечно, использовать и обычный сыр, но с этими приправами все же лучше гармонирует голубая плесень. И еще на пару минут накрыть все крышкой. Чтобы сыр полностью оплавился. И дать чуть постоять. Через восемь-десять минут после начала готовки у вас два роскошных мидл-стейка, покрытых изысканной корочкой. Сочный стейк с красным вином лечит любую хандру и душевные недуги.

– Юленька, душа моя! – проговорил директор и добавил: – Как же я был не прав, что так долго с этим тянул.

Ужин они договорились сделать поздним, и у директора высвободились час-другой, чтобы покопаться в каталогах. Чувствуя необычное воодушевление (прежде всего из-за Юленьки!), директор решил, что наконец наткнулся на то, что искал. Деньги – к деньгам, как говорится, хорошие вести – к хорошим. Полной уверенности, конечно, не было, но очень похоже. Художник изобразил идиллический пейзаж, может прибалтийский берег, а может, немецкий. Романтический дом на каменной круче и море фантастической синевы. Немного смущали похожие на южные вечнозеленые деревья, но на юге уместнее смотрелись бы итальянские палаццо или белые виллы, а не немецкий дом. Но не суть – все равно очень похоже. Тогда в голову Дмитрия Олеговича закралась крамольная мысль: место, которое изобразил художник, то самое, но чего-то в картине не хватает. Может, он ищет другую картину на эту тему? Похожую, но другую? Ведь изобразил Моне Руанский собор в разном освещении несколько раз? Или, к примеру, два экспонирующихся рядом в Дрезденской галерее варианта «Пьяного Геркулеса» Рубенса? Он ищет другую картину, сестру вот этой самой, идиллического пейзажа, но другую, и он все ближе, ближе…

– Ближе… – проговорил Димтрий Олегович, откладывая стейки в сторону.

Что верно, то верно: ближе. И скорее всего, у сестры будет несколько иной характер. Похоже, что так. Мы уже говорили о разных половинках, внутренних там и прочих. Похоже, картина-сестра и будет той самой иной половиной. Так же можно воспользоваться другим словом! Учитывая цвет Bumer’a, который мы тоже не оставили сегодня без внимания.

Скорее всего, у сестры-половинки будет несколько иной характер.

– Черная половина, – изрек Дмитрий Олегович, глядя в окно пустыми глазами.

Такие глаза обычно делаются у людей, когда они говорят с кем-то по телефону и представляют себе собеседника.

Дмитрий Олегович не говорил по телефону. Он ждал Юленьку. А за окнами, с востока, на Москву наваливалась ночь.

V.

«Икс, икс, проснись. Проснись, Икс.»

«В большую волну, когда Будда… что?!»

Икс снова дернул головой. Он не заметил, как провалился в сон, он даже не знал, что уснул. Что за чушь, почему он вырубается на своем наблюдательном посту? Три кружки крепкого чаю и три выкуренные подряд сигареты не помогли. Только сон… Он изменился. И кто-то зовет его. Зовет словно шепчет. Кто?

Сон стал другим. Непохожим на сон. Словно воспоминание, четкое, логичное, по крайней мере, вне логики снов. Словно Икс грезил наяву. И вместо этой пустынной предрассветной улицы видел нечто совсем другое.

Это случилось в тот день, когда они вчетвером впервые отправились к домику Мамы Мии. Но только значительно раньше, вроде бы только-только миновал полдень. Интересно, тогда действительно было столько солнца, или подобное бывает лишь во сне, где берег твоих воспоминаний залит вечным солнцем детства? Чего уж говорить, каждую минуту того лета Икс знает теперь наизусть. И от этого обиды в его сердце не становится меньше.

На море действительно был шторм. И уже очень скоро кое-что произойдет. То ли в медпункте, то ли в комнате спасателей. Рядом массивными гранитными ступенями уходила вверх, к белым колоннам, лестница, а под ней располагалась эта комнатка.

Вот он идет по берегу, этот папаша-картежник, неожиданно вспомнивший, что давно не видел свою дочурку. Они пошли купаться вдвоем с подружкой, хотя им позволили только попрыгать в пене прибоя – две девочки семи и восьми лет, и уже очень долго не возвращаются. Очень долго. Вот он расспрашивает отдыхающих на пляже; да, кто-то видел, вроде были здесь, да что-то… куда-то запропастились…

Будда их тогда всех потряс. И даже не напугал. То есть сейчас бы напугал, а тогда было так здорово, так великолепно. Это было чудо, и это была истина, и это был их друг. Ликование лишь сильнее сплотило их, а Икса (его одного!) бросило в объятья, где он и застрял… до сих пор. Чего уж тут скажешь.

Вот папаша: в глазах паника, беспомощность, он не хочет верить в самое страшное, а водолазы уже входят в воду. Спиной вперед, и волны беспощадно бьют их, они идут в море искать его дочь и дочь его старого приятеля-соседа. Уже все всем ясно, шторм, подводные течения крутят, ударяют о дно, где камни, и уносят на глубину; всем все ясно: девочки утонули. И водолазы идут искать чьих-то дочерей, которые захлебнулись, может быть, всего-то минут двадцать назад.

НЕКОТОРЫЕ СПОСОБНОСТИ БУДДЫ

Вот они стоят вчетвером на берегу в толпе любопытных. Мужчины из тех, кто посмелее, пытаются искать малышек в прибрежной полосе. Море бьет их и гонит прочь, шторм крепчает. Икс смотрит на лица друзей: он не знает, правда ли они были такими особенными, или он это сейчас придумал, ведь мальчишки есть мальчишки, но в их глазах нет жадного огонька любопытства. Может, у Икса он и был (ему стыдно, но вполне возможно, что он, как и толпа, жаждал зрелища, сочувствовал, конечно, но и ждал – сейчас уже не разберешь), но не у этой троицы. Особенно Будда: в первый раз Икс увидит то, что потом, став взрослым, научившись говорить штампами, определит как подлинное сострадание.

Две маленькие девочки и рыдающий папаша-картежник. Водолазы нашли их быстро. Если бы это безвольное дерьмо, помешанное на картах, опомнилось чуть раньше…

Их вынесли на берег и положили на песок. Сразу образовался плотный круг зевак.

– Расступитесь, – говорит спасатель, – нужен воздух.

– Моя родная! – ревет папаша-картежник, прижимая к себе мертвую дочь. – Ай-ай-ай-ай-ай! Доченька моя! Ну, нет, нет… открой глазки, моя родная! Ай-ай…

У него забирают девочку, появляется врач, белый халат. Им делают искусственное дыхание, нажимают ладонями на грудь, пытаются оживить, но уже поздно.

– Пропустите, – Будда хочет пробиться к утонувшим девочкам. – Пропустите меня! Пожалуйста.

– Мальчик, иди отсюда! – говорит кто-то. – Не мешай!

– Я могу помочь! Еще не поздно.

– Иди отсюда! – гонят его строго. – Не до игр здесь. Видишь, что случилось?!

Папаша снова прижимает к себе дочь и ревет, идет с нею по пляжу; его рыдания и крики чаек: «Моя родная! Родная… Фьить. Фь-и-ить! Родная…»

Вторую девочку заносят в комнатку спасателей, ее некому прижимать к груди. Кто-то закрывает ее белой простыней, нечего так лежать, с непокрытым лицом, теперь уже нечего.

– Пожалуйста, помогите! – рыдает папаша. – Сделайте что-нибудь! Родная моя…

Его пытаются успокоить, забрать у него тельце; руки девочки висят в разные стороны, и так же свисают волосы, в которых застряли песок и жаркий сухой ветер.

Икс поворачивается и видит что-то странное. Вторую девочку оставили лежать в одиночестве в комнате спасателей (или это был медпункт?). Все заняты обезумевшим папашей-картежником. Кроме Будды и Михи. Они воспользовались несколькоминутным замешательством и входят в комнатку спасателей. Причем Миха, судя по всему, не знает, для чего. Икс и Джонсон направляются к ним.

– Миха! – Слышит Икс голос Будды. – Встань на двери и никого сюда не пускай! Что бы ни случилось.

– Хорошо, – отзывается Миха. Он слегка напуган, но встает в дверях, словно часовой.

Мальчики подходят. Миха жестом руки останавливает их и шепчет:

– Подождите.

– Что там? – Джонсон пытается заглянуть за его спину. – Чего вы делаете? Сейчас спасатели вернутся!

– Не знаю, – Миха неуверенно пожимает плечами. – Он просил не входить.

Икс стоит босиком на горячем асфальте, пятки обжигает, и он перепрыгивает в тень от козырька над дверью.

Через несколько минут произойдет одно из лучших событий в жизни Икса. Может быть, лучшее. Плата за него окажется очень высокой. Через несколько минут Миха закричит, а Икс обернется, почувствовав чужое внимание, и легкий ветерок похолодит его спину. Он ничего не обнаружит. Ничего необычного. Пляж, люди, море, чайки, ветер и жара. А поодаль, на автостоянке, припаркован шикарный черный лимузин BMW. В глянце капота плавится раскаленное и просоленное солнце, взгляд фар капризно-надменен, и решетка радиатора, как рот, который вот-вот снизойдет до ухмылки.

– Ты притворяешься хорошим парнем? – почему-то говорит Икс, глядя на эту спокойную роскошь для богатых: может, и мы, когда вырастем… – Просто хорошей машиной, добрым другом, да?

Автомобиль действительно очень хорош – создан для людей, для их блага. Но откуда эта заноза в сердце?

– С тобой что-то не так? – догадывается Икс. – Что?

Стоп! А вот здесь – стоп! Именно здесь сон меняется. Именно в этой точке воспоминание искажено. Потому что это обман и фальшь. Ничего подобного быть не могло. В их детстве впервые появились новые «москвичи» и «девятки», бегали по улицам «копейки» (в одной из них недавно задохнулся отец), ну и, конечно, «Волги», машины таксистов и высоких советских начальников. А вот начиненных электроникой черных Бумеров, словно из рекламного ролика рубежа нулевых-десятых, в закрытой советской стране не существовало. Да и в открытых странах тоже. В их детстве, почти четверть века назад, их еще не производили. Это обман! Но… почему?

– Ты притворяешься… – пытается повторить свой вопрос Икс и замолкает, чувствуя, что это не совсем то, и его снова куда-то уводят.

Стоп: воспоминание искажено. Все перевернуто. В действительности, когда Икс обернулся, он не увидел никаких автомобилей. Там даже не было автостоянки. Зато поодаль, на солнцепеке, сидела огромная собака, волкодав. Именно на том месте, где сон-фальшивка пытается подсунуть ему черный Бумер. Зачем?

Огромная кутанская собака, застыв под прямыми солнечными лучами, не сводила своих налитых кровью глаз с дверей медпункта. Тогда Икс подумал, что собака, верно, бешеная. По крайней мере, она порождала ощущение какой-то плохой болезни. Этот темный непроницаемый взгляд… И Икс как любой мальчишка на его месте, подняв круглый, с ладонь, камень, выброшенный когда-то на берег штормом, запускает им в собаку. И мощный волкодав испуганно шарахается в сторону. Оскаливает пасть, рычит на Икса, но пены на клыках не видно. Икс нагибается за следующим камнем. Собака предпочитает ретироваться, поскуливая, убегает в тень кустарника, где, лениво виляя хвостом, поджидают ее облезлые товарки. И вот что в действительности произошло: тоскливая заноза ушла из сердца, Иксу сразу стало спокойней и даже радостней. Он уже все знал и готов был смеяться, словно бешенство или какая-то другая плохая болезнь, витавшая в тот день над пляжем, ушла в тень.

Кутанская собака, волкодав, самая крупная. «Беспощадная сука», сказал о ней Миха. Старуха называла ее иначе. Икс хорошо запомнил ее имя. Слишком хорошо.

Спустя четверть века ему его напомнили, хотя Икс ничего и не забывал. На днях он вновь увидел это имя – среди безумных граффити, среди надписей на стенах. И предполагать, что все это лишь случайные совпадения, дальше стало невозможным. Икс понял, что либо он очень болен (Граф! А крышу-то пора чинить), что было бы предпочтительней, либо… Бешенство снова выползло из тени.

(Икс, Икс, проснись! Пожалуйста, Икс, просни-и-и-с-сь)

Все снова вернулось.

VI.

Джонсон отключил мобильный телефон и растерянно оглянулся по сторонам. Он стоял в зале собственного ресторана, и первые вечерние гости уже собрались. Это был знаменитый на всю Москву один из первых ресторанов высокой кухни, и отужинать здесь, провести юбилей или какое иное мероприятие считалось хорошим тоном столичного бомонда. Славилось заведение и великолепной винной картой; много лет назад Джонсон вывез из Франции настоящего сомелье, тоже одним из первых в столице. К тому же напротив находились не менее знаменитые московские пруды, воспетые не одним поколением художников и поэтов, и бульвары, в тени лип которых был не так страшен июльский зной.

Некоторое время Джонсон обдумывал неплохую бизнес-идейку. Ему пришла в голову мысль скупить оставшиеся еще с советских времен подземные туалеты и устроить в них сеть рюмочных, как это было во времена их юности. Он как раз подумывал поделиться удачной мыслью со своим деловым партнером, когда зазвонил телефон.

Это был Миха. Джонсон улыбнулся: человек, известный в бомонде как Миха-Лимонад, тоже не гнушался провести здесь презентацию какого-то из своих многочисленных проектов. «Дураки мы!» – подумал Джонсон. Виделись они теперь редко, и, стоит признать, почти всегда по делу.

Однако Михе удалось изрядно удивить Джонсона. Он, конечно, звонил по делу, только дельце это оказалось не вполне привычным.

– Я теперь все понял, – начал Миха без предисловий. – Догадался.

– Я тоже рад тебя слышать, – усмехнулся Джонсон.

– Понимаешь, я догадался. А ведь все лежало на поверхности! Он не раз нам об этом говорил.

– Тихо, тише!.. Ты о ком!

– Да вспомни ты: Снежная Королева любыми средствами пыталась заполучить мальчика Кая. Богиня Исида и мальчик Гор. Венера с малышом Эротом. Даже Дева Мария с младенцем Христом на руках! Понимаешь?! Старая рухлядь просто не смогла его достать!

– Ты о чем? Репетируешь новый проект?

– Он сам не раз нам об этом говорил! Вспомни! Это архетип.

– Кто говорил? – глухо отозвался Джонсон.

– Будда! Вспомни: во многих традициях считается, что архетипом женщины является маленький мальчик. Вот почему они все… А его старая карга не смогла заполучить.

– Старик, ты… – Джонсон провел языком по губам. – Это что, шутка?

– Нет, не шутка. Рядом с каждой ребенок. Мальчик.

– Но ведь… Старик, с тобой все в порядке?

– Все нормально. Просто я теперь все понял. Джонсон, можешь кое-что сделать для меня?

Джонсон снова провел языком по губам:

– Все что в моих силах. – Ему самому ответ показался смешным. Все это при определенных обстоятельствах могло бы быть смешным и глупым. При определенных обстоятельствах…

– В твоих. Слушай, эта твоя старая флейта еще жива?

– Флейта? Ты говоришь…

– Ну да! Отцовская флейта, пиколло? Не прикидывайся, старая перечница!

– Ну, жива где-то… В смысле конечно.

– Слава богу, – и только тут Джонсон понял, что его старый друг, с которым они теперь виделись крайне редко, наконец, что называется, выдохнул. – Она мне нужна.

– Миха, ты… Я не понимаю… Можешь приехать?

– Конечно могу! Думаешь, я куда-нибудь тороплюсь? Сейчас буду.

Джонсон отключил мобильный. Михе удалось его удивить. Да что там – обескуражить!.. Ведь все давно в прошлом. Словно сон, которого и не было вовсе, потому что не может быть. Ведь им тогда объяснили, что это просто нервное расстройство; они все пережили тяжелый травматический удар – потерю друга, – и это реакция психики на шок…

Но все же Михе удалось Джонсона не только удивить. Ему удалось его напугать. Совсем чуть-чуть. Капельку.

VII.

Дмитрий Олегович Бобков снова стоял на пороге ванной комнаты, своей роскошной «помывочной». Он не знал, как здесь очутился и почему у него во рту большой палец правой руки. Он вроде бы готовил мясо и думал о найденной картине, а потом… Услышал плеск?

Этого утверждать нельзя.

Дмитрий Олегович извлек изо рта влажный палец, покосился по сторонам и нахмурился. Зачем он здесь? Это неправильно. Ведь для этого и должна прийти Юленька, осталось совсем чуть-чуть. Он действительно готовил мясо, и бутылочка «Вдовы Клико» обложена льдом в ведерке; да и стол уже накрыт для позднего ужина, серебро, свечи… Дмитрий Олегович склонил голову, прислушался: тихо, ни плеска, ни других посторонних звуков. Лишь маятник напольных часов в библиотеке выдает свои еле уловимые, сухие «тик-так».

Кап-кап

И все же, зачем он здесь? И почему не помнит, как сюда пришел? Бутылочка «Вдовы Клико» – может, дело в ней? Он собирался распить шампанское вдвоем с Юленькой в ванне,

(если ванна не окажется занятой) и решил проверить… что?

Опять вопросы. Сплошные вопросы. Дмитрий Олегович Бобков, антиквар и директор, в последнее время превратился в один большой вопросительный знак. О чем он и собирался поговорить сегодня с Юленькой, а сам стоит на пороге собственной ванной, совершенно не понимая, как и зачем здесь оказался. Можно было бы поинтересоваться у Лже-Дмитрия,

ты что-то видел

но этот буффон всегда пропадает в самые ответственные минуты.

(а что ответственного в этой минуте?)

У директора запершило в горле, он слабо, почти беззвучно прокашлялся.

Взгляд Дмитрия Олеговича вдруг остановился на дверной ручке. Сердце забилось быстрее, он сглотнул прелый ком, поднявшийся к горлу. На золоченой дверной ручке «помывочной» Дмитрий Олегович обнаружил небольшой прилипший кусочек горчицы.

(ты что-то видел, что-то очень нехорошее)

Ну и что! Это ничего не значит. Он сейчас готовил мясо, и… Конечно, это может значить все что угодно. В том числе и то, что он уже побывал там,

(внизу?)

внутри, побывал в ванной комнате и что-то там видел. А потом вышел.

Директор быстро облизал губы, они сделались очень сухими. Наверное, все же что-то случилось, и…

– Надо туда войти, – проговорил Дмитрий Олегович осипшим голосом. Верхний краешек прилипшей горчицы был смазан, явно следы пальцев, которые поворачивали ручку. Получается, у него проявилось что-то вроде лунатизма, и он совершает сомнамбулические прогулки по собственному дому, ничего о том не зная.

«Верно, кацапчик! – подал наконец голос Лже-Дмитрий. – Правильно замечено. Только одного ты не догоняешь. Так и не понял: в минуты, которые ты называешь „ответственными“, пропадаешь ты, я-то остаюсь и, к примеру, прекрасно знаю, что сейчас происходит за дверью».

– Что происходит? – слабо проговорил Дмитрий Олегович.

(внизу, в глубине?)

Тишина. Мрачный комизм ситуации очевиден: вот так стоять посреди собственного дома, вымаливая ответы у самого себя. Что ж, мы уже привыкли к таким штучкам.

Тишина. Лишь далекий маятник часов. И что-то такое внутри…

(а любопытство кошку сгубило)

(кто-то закрыл шторку ванной)

Надо туда войти. Нет там ничего плохого. Ну, не Серый же волк из детской сказки!

Директор пристально уставился на дверь. В глазах у него появился алчный огонек. Плохого там нет ничего… Большой палец правой руки вновь потянулся к линии губ. Вот губы разомкнулись…

– Т-с-с-с, – протянул директор. В следующую секунду он уже, испуганно озирался, словно его могли застукать за чем-то непристойным. – Т-с-с, все в порядке.

Директор издал непривычный низкий звук: то ли вздох, то ли стон. Конечно: его не сожрут, не укусят, но, возможно… поцелуют.

Глупости!

(кто-то закрыл шторку ванной)

Глупости. В зеркалах всякое мелькает, мало ли что привидится.

– Т-с-с-с, – прошептал директор, почти заставив себя не слышать прозвучавшей в голосе мольбы, – тс-с-с…

Надо туда войти. Там ничего нет. Конечно надо! Пока фантом страха не превратил его, еще недавно светского льва, антиквара и директора, в окончательно сбрендившего старика. Это его дом, его собственная ванная. Он должен убедиться, должен проверить, потому что там действительно ничего нет.

– Это моя жизнь! – с нажимом произнес Дмитрий Олегович. Его пальцы бодро потянулись к дверной ручке и в последний момент… повисли в воздухе.

Директор поморгал.

Ну вот она, золоченая ручка, ее осталось лишь повернуть, толкнуть дверь и

(мосты будут сожжены)

убедиться, что все в порядке. Все это ты проделывал уже не раз.

(кошку сгубило. И только ли любопытство, только ли оно?)

Директор снова облизал губы. Золоченая ручка выглядела очень заманчивой. Способной разом разрешить все проблемы и ответить на все вопросы.

Если только ответы не окажутся намного хуже вопросов. Что-то он слышит там, за дверью, какие-то еле различимые беззаботные голоса, словно кто-то все еще по ошибке принимает ванну и не прочь, чтобы директор присоединился к общему веселью…

(любопытство кошку поцеловало)

Что-то холодное беглыми пальцами опустилось по спине Дмитрия Олеговича, деликатно нажало на копчик, двинулось ниже и внутрь, заставив ноги моментально ослабеть. Неизвестно, как там с зазеркальем, и может ли Серый Волк выбраться из детской сказки, только, похоже, встреча с ним будет несколько необычной.

(– Бабуська, бабуська, а посему у тебя такие больсие глазки?

– Внуче-е-нька, – маразматический голос, – внученька, это чтобы тебя лучше видеть.

– Бабуська, бабуська, а посему у тебя такие больсие ушки?

– Внуче-е-нька, это чтобы тебя лучше слышать.

Бабуська! А посему у тебя такой больсой ротик?

– Внученька, – голос становится более осмысленным, в нем даже появляются нотки укоризны. – Внученька! – со строгой деловитостью. – А ты член-то у дедушки видела?!)

Дмитрий Олегович нервно хихикнул, но приступ шального веселья быстро прошел. Директорские губы растянулись в капризном росчерке: Серый волк, не Серый волк… Только там кто-то есть. Кто бы это ни был, он сейчас там.

Дмитрий Олегович почувствовал, как весь покрывается гусиной кожей, а волосы на затылке начинают шевелиться. Плеск? Его пальцы, с гибельной решимостью, словно против воли, потянулись к дверной ручке, сомкнулись на ней и плавно повернули. Легкий сквознячок потянул из образовавшегося проема. Нащупав выключатель, директор утопил его, одновременно приоткрывая дверь:

– Кто здесь?

(видел в свой последний визит, а потом вышел, запустив в рот большой палец правой руки)

От звука собственного голоса директор клацнул зубами, и в паху сковало так, что он не смог бы сделать и шага. Сам голос показался больным, словно треснувшим пополам и совсем чужим.

В «помывочной» никого не было.

Директор в оцепенении стоял на пороге и слушал, как бешено бьется его сердце. Затем кивнул и решил сделать шаг вперед. Все зеркала, все стеклянные поверхности оказались протертыми домработницей со скрупулезной добросовестностью – в них отражалась лишь стерильная чистота, повисшая в воздухе.

(видел. В зеркале она была. Ванна в зеркале казалась наполненной какой-то темной, пропахшей тиной водой. И она всплыла. Лицо… Всплыла из глубины.)

Прикусив до крови губу, Дмитрий Олегович бросил косой взгляд на ванну – обрамление из темно-зеленого мрамора было сухим, бутылочки с экзотическими солями, веточка кораллов, настоящие морские губки и серебристая чаша с кусочками мыла Luch ручной лепки – все было на своих местах. Даже шторка оказалась открытой. В белоснежной ванне, разумеется идеально чистой, директор не обнаружил ни капли влаги.

Дмитрий Олегович снова кивнул и решил сделать еще шаг. В большом полукруглом алькове разместился туалетный столик, раковина и шкафчик из красного дерева, но даже в нем вряд ли кто смог бы укрыться. Если только в парилке, прикрытой дверцей из матового стекла.

Прихватив большой хрустальный штоф с одеколоном, будто это было самое грозное оружие, имеющееся в доме, директор двинулся в парилку.

Его шаги сухим разваливающимся эхом отражались от зеленого мраморного пола, красного дерева, строгих пилястр, от всего этого неоклассического великолепия, в котором так чувствовалось мужское начало.

В парной кабинке никто не прятался. Словно в насмешку, на деревянной скамеечке лежал забытый с прошлого раза кусок натуральной старорежимной пемзы.

– Ну где же ты, сука? – вдруг устало выдохнул Дмитрий Олегович, глядя на пемзу, совершенно сухую и безвредную. – Где? Юленька права: где ты, безмозглая шлюшка? – Внезапно и обескураживающе расставленные точки над «i» стали последней каплей, но остановиться он уже не мог. – Нет тебя! Выкусила? Член у дедушки видела?! Я не виноват. Нечего так гонять. Нечего летать с мостов!

(видел. Как она всплыла. Длинноногая блондинка)

И тут дверь в «помывочную» закрылась.

Дмитрий Олегович вздрогнул, не сразу сообразив, что дверь закрывается автоматически, он сам недавно переставил рычажок пружины на самый медленный режим.

Но дело было не в этом.

Неожиданно странно изменился воздух, а потом Дмитрий Олегович почувствовал босыми ногами, каким невозможно холодным сделался подогреваемый пол помывочной. Снова плеск? Теперь это уже неважно. Его мошонку сковали ледяные металлические клещи, потому что с конечной, животной достоверностью директор понял, что то, чье присутствие он чувствовал несколько минут назад за дверью, чем бы оно ни было, находится здесь. У него за спиной.

Кровь в жилах застыла, словно превратилась в серебряные сосульки, и эти ледяные клещи еще чуть-чуть повернули. Темной шершавой волной что-то поднялось снизу, от подкашивающихся колен. Директор вжал голову в плечи, изо всех сил пытаясь не поворачиваться…

Он обернулся. И увидел.

Женщина за его спиной вставала, выбиралась из ванной. Мутно-коричневая вода струйками стекала с нее на мраморный пол. И даже беглого взгляда хватало, чтобы понять: она давно мертва.

Крик не вышел горлом Дмитрия Олеговича, хотя сердце его чуть не остановилось. Челюсть задвигалась, будто ему не хватало воздуха и одновременно он пытался что-то прожевать. Директор отшатнулся, но, наткнувшись на холодную мраморную колонну, всхлипнул и почему-то на мгновение зажмурился, успев подумать лишь о том, что если откроет глаза и ничего не изменится, он просто умрет.

Когда его глаза открылись, покойницы не было на прежнем месте.

Она шла к нему, почему-то по кругу и не сводила с него застывшего взгляда. Ее груди покачивались из стороны в сторону; и их также не пощадили пятна разложения.

Директор заскулил; надо было бежать, но вместо этого он уперся спиной в мраморную колонну и лишь бессмысленно сучил ногами. Сил больше ни на что не осталось, и он все упирался в холодный итальянский мрамор, продолжая слабо поскуливать.

Она остановилась прямо перед ним. Дмитрий Олегович клацнул зубами, и его глаза исторгли какую-то темную молнию. Она начала поднимать руки. Бледные, тронутые тленом, она тянула к нему руки, словно пришла с просьбой и вот сейчас, совсем скоро, коснется его…

– Нет-нет-нет, – с дикой рассудительностью произнес директор, будто указывая кому-то на нелепейшую ошибку.

А потом неожиданно резко развернулся и бросился бежать. Все неблизкое расстояние до двери он осилил в два прыжка, словно пытаясь догнать свои улепетывающие ноги. На полном ходу директор врезался в дверь, больно, до крови расшибив лоб и не заметив этого. Дверь оказалась запертой. Дмитрий Олегович с неистовством дергал золоченую ручку, а, не добившись видимого результата, бешено забарабанил кулаками в закрытую дверь, чуть не срывая ее с надежных петель. Он барабанил, барабанил, только все слабее и слабее…

Чувствуя приближение холода со спины, директор прекратил стучать, обмяк, прислонился щекой к двери «помывочной» и заплакал. Горько, жалобно, как плачут дети, давая себя увести нехорошим взрослым. Так же, не переставая всхлипывать, Дмитрий Олегович обернулся.

Она стояла перед ним. Директор выдохнул влажный свистящий звук, и в его позе проступило некое атавистическое смирение; Дмитрий Олегович заметил, как ее губы начали разлепляться, и изо рта вытекла струйка воды. Вот и все, с обреченной, конечной печалью, почти неотличимой от равнодушия, понял директор: так и вышло – сейчас она его поцелует, и мир кончится, будто кто-то просто задернет штору.

Вместо этого она качнула волосами, обдав директора новой волной запаха затхлой воды. Разлагающаяся плоть вдруг порозовела и выровнялась, а глаза прояснились, словно на мгновение в них вернулась жизнь:

– Скоро он найдет себе хозяина, – услышал Дмитрий Олегович низкий грудной голос.

Звуковая мимикрия не удалась. Этот шершавый голос был ужасен, казалось, он не оставляет шансов. Но все же директор встрепенулся, во всем его существе промелькнула искра суетливой надежды.

«Я не виноват», – успел послать он мысленный сигнал.

«Я знаю. Но это неважно», – печальным вздохом пронесся ответ, и в нем сквозило понимание.

А потом она сделала шаг вперед. Просто один шаг. Последний, отделяющий Дмитрия Олеговича от ее ледяных и непресекаемых ласк. И все надежды закончились.

VIII.

На следующее утро в новый, недавно открывшийся и, по слухам, крупнейший в Европе салон BMW, что на Третьем транспортном кольце (словом, в тот самый), заявился со вкусом одетый симпатичный молодой мужчина в прекрасной физической форме, также нам небезызвестный. И место, и человек были «теми самыми».

– О, какой handsome! – шепнула Юленьке ее подруга, менеджер Алена. Юленька в ответ растерянно посмотрела по сторонам.

«Да что с ней сегодня такое? – подумала Алена. – У нее до неприличия развратный и довольный вид».

– По-моему, я знаю, кто это. Он уже приходил, – продолжила менеджер Алена. – Точно, в журнале про него читала. То ли из рекламы, то ли из шоу-бизнеса, или… вроде как книга у него вышла. Точно: человек без определенных занятий с многими талантами, – так про него написал журналист.

– Счастливый, – безучастно отозвалась Юленька.

– Еще бы! – Алена решила подначить подругу. – С такой-то попкой! Конфетка. Он, кстати, в тот раз на мотоцикле приезжал. Я б с ним прокатилась – это так романтично!

Юленькины щеки вспыхнули, но лишь на секунду, и то явно из-за каких-то собственных воспоминаний.

«Что-то с ней и правда сегодня такое. – Алена была заинтригована. – Нашла, что ль, себе кого?»

Вслух она сказала:

– Как-то… Миха… – Она постучала пальцем по стойке. – Сейчас вспомню, как-то смешно… Точно: Миха-Лимонад!

– Бандюган, судя по имени? – Юленька растерянно пожала плечами, все еще совершая путешествие по волнам своей памяти.

– Говорю ж тебе… А впрочем, кто его знает! – Алена улыбнулась, а в голове у нее промелькнуло: «Юленька нашла себе какого-то жеребца. Это точно! Тогда… Как она с шефом-то собирается разруливать?» – С ним Коля работал, а Коля заболел. Пойду займусь, если ты не против.

Юленька была не против, и менеджер Алена устремилась к интересному клиенту, думая, что с удовольствием даст ему телефончик, если тот спросит. И потом видно: парень выбирает машину для себя, и не какую-то, а верхнюю модель, да еще в президентской комплектации. Вон: все опции указаны, и цена, кстати, тоже.

Парень оказался улыбчивым и вежливым. Номер Алениного телефона перекочевал в его мобильный. Миха-Лимонад открыл дверцу лимузина и уселся за руль. Запах новизны, ни с чем не сравнимый запах нового автомобиля…

Все обещания в это утро исполнялись, в том числе и обещания, данные там,

внизу,

в роскошной, отделанной темно-зеленым мрамором и красным деревом «помывочной»: «Der Bumer» нашел себе хозяина.

15. Магазин Синдбада (Шамхат)

I.

Как и все алкоголики, отравленные когда-то (скорее всего в детстве, когда мама роняла нас с семнадцатого этажа) невротическим ядом неконвенциональных доктрин и трансцендентных подозрений, Икс очень много читал. Много и странно. И порой самую необычную литературу, почти растерявшую в ХХI веке свои ориентиры и былую суггестию. В голове у него был винегрет, и в этом Иксу повезло. Его минула участь многих обладателей закоснело-конечной картинки Мира. И все же Шамхат смогла подобраться к нему очень близко. Он так считал, и не знал, что ему делать: что-то странное творилось с рисунком трехголовой собаки. И это уже были данные объективного восприятия.

Привыкший в армейской практике все проверять (и перепроверять!) эмпирическим путем, Икс знал, что это так. Здесь уже не спишешь на «расшатанную восприимчивость алкоголика», «белочку» или подкрадывающееся безумие. Темные линии что-то делали с безобидным рекламным произведением, украшавшим Страну чудес: рисунок менялся.

К середине апреля Икс понял, что пополнил доблестную когорту конспирологических психов и весьма успешно продолжает двигаться дальше. Если бы он был знаком с Дмитрием Олеговичем Бобковым, антикваром и директором, мечтавшим в это же время о мозгоправе, два новоиспеченных нарратора по темным водам сумасшествия пожали бы друг другу руки – шизоидам ведь тоже надо встречаться и даже устраивать свои вечеринки. Но они, увы, принадлежали не просто к разным социальным группам, а разным мирам, и у Дмитрия Олеговича в роскошной «помывочной» начались свои проблемы, а у Икса – свои. Потому что собака на стене магазина Синдбада стала настигать беглецов.

***

Икс, Икс, проснись! Тебе сейчас нельзя спать. Темные линии проходят сквозь тебя. Мертвые обретают имя.

***

Это были данные объективного восприятия. Или – «вариант два» – психическое расстройство Икса довело его до вершин солипсизма. Тогда никаким данным органов чувств доверять вообще больше нельзя, внешняя реальность, собственно, продукт внутренний, превратилась в некое подобие трансформера, и ее можно моделировать по собственному усмотрению. «Вариант два» успокаивал: можно было ничего не предпринимать. «Вариант один» пугал. Рисунок менялся, запечатленная на стене собака явно двигалась, и расстояние между ней и четырьмя крохотными беглецами все сокращалось. Словно кто-то каждое утро слегка менял картинку, оставляя на стене раскадровку для мультфильма-страшилки. Икс заделался маньяком, по нескольку раз на дню навещавшим детский магазин. Охрана уже поглядывала на него косо. Когда в одно солнечное утро положение с беглецами изменилось радикально, Икс не выдержал, решив осведомиться у прохожих и даже детей («Скажи, мальчик, а сколько малышек убегают от трехголового песика?»), чьи родители принимали его за педофила. Крупного телосложения глава семейства предупредил Икса, что если тот немедленно не уберется, он начистит ему рожу и отрежет яйца. Икс воспринял обе угрозы как послания с весьма энигматичным педагогическим содержанием, но сообразив, что обижать папу-здоровяка на глазах собственных детей еще менее педагогично, отошел в сторонку. Только «убираться» ему, собственно говоря, было некуда. И как только внезапно натянувшаяся струна агрессивности ослабла, Иксу пришлось вернуться. Он в оцепенении смотрел на стену магазина: по берегу голубой лагуны со всех ног уносились три (!) крохотные фигурки. Икс по ставшей теперь тоскливой привычке облизал губы: такими сухими они не были даже в жесточайшее похмелье.

– Кого ты догоняешь, Шамхат? – прошептал Икс и вдруг монотонно и громко добавил. – Это предупреждение! – И кто-то шарахнулся от него в сторону. – А может, и наказание за догадку. – Глаза Икса при этом дико сверкнули. Беглецов осталось трое, а над самым последним из них, долговязым, уже поднялась грозная тень – Шамхат почти настигла его.

Этой же ночью Икс порежет рекламную панель с рисунком трехголового монстра. А пока к нему направляется охранник. Икс быстро облизал губы, все еще странно озираясь, и понял, что все знает про этого парня, когда тот неожиданно похлопал его по плечу (тоже десантура, после горячих точек благодарная Родина определила его охранять детский магазин; с крышей у него непорядок, ночью, во сне никак не может покинуть подбитый БТР, но братишка все еще держится).

– Слышь, браток, – проговорил охранник. – Ты извини, но тут требуют вызвать милицию, говорят, людей беспокоишь.

– Хорошо, – кивнул Икс. – Я понял. Сейчас уйду.

– Вот и правильно, – согласился охранник.

Икс снова кивнул. В голове мелькнула тревожная мысль: странные дела, рисунок у всех перед глазами и меняется каждый день, а ни у кого это не вызывает удивления. Даже у детей с их обычной подозрительностью к подобным штучкам.

– Скажи, – попросил он охранника, – вы рисунок меняете?

– В смысле?

– Ну, эти панели на стене, с собакой? Перерисовываете?

Охранник вздохнул, покачал головой, бросил беглый взгляд на стену:

– Да кому он нужен, этот цербер? Уже несколько лет…

– Но посмотри, – горячо перебил Икс, – ведь он изменился! Собака их догоняет.

– Чего? Догоняет?! – Охранник наконец заметил странный огонек в глазах посетителя. – Ну-ну… – Он щелкнул языком. Теперь и у него мелькнула мысль, что паренек-то, скорее всего, не в себе, и эти перестраховщики правы насчет милиции. – Знаешь, шел бы ты и вправду отсюда подобру-поздорову.

– Ладно-ладно, – Икс успокаивающе поднял вверх руки с открытыми ладонями. – Ухожу. – Он уже привык, что этот мир гонит его даже из самых общедоступных мест. – Но ты приглядись на досуге: еще вчера беглецов было четверо, а собака – гораздо дальше от них.

– И чего? – отрезал охранник. Замолчал, давая понять, что разговор окончен.

– Как бы поздно не было, – изрек Икс невнятную угрозу.

И сам смутился, хихикнул; только сейчас до него дошел комизм ситуации – ну какое охраннику дело до мультяшных персонажей, нарисованных на стене магазина? Правда, что-то в нем было, в бывшем «братишке», он, конечно, почти не видит темных линий, да и вряд ли догадывается об их существовании – по полной его достать не удалось, но эта его горящая бронемашина, которую нет возможности покинуть…

– Сон про БТР пройдет, – неожиданно сказал Икс. И спокойно улыбнулся.

– Что?.. Какой сон? – Охранник захлопал глазами. – Ты, в смысле… – И у него запершило в горле, совсем чуть-чуть.

– Сны проходят, как только с ними свыкнешься.

***

Ночью Икс порежет рекламную панель. А наутро найдет ее целехонькой, даже без швов от порезов.

II.

Когда-то древние строители возводили соборы в наиболее уязвимых местах земли. Так они пытались защитить свою ойкумену от разрушающего вторжения инфернальных энергий. Икс прочел об этом в своих бесчисленных книгах. На земле были места, которые стоило бдительно оберегать. Потом строители соборов прекратили свою работу. Почему их деятельность угасла, Икс не знал – книги давали противоречивые ответы. Да и особо полагаться на книги Иксу не было необходимости – он видел, как действует червоточина, и слышал (может быть, это было во сне, а может, в преддверии белой горячки), как стонет небо, пронизанное темными линиями. Так что, вполне вероятно, правы книги, правы: строители соборов прекратили работу, потому что спасать в этом мире стало ровным счетом нечего.

Икс вовсе не злорадствовал по этому поводу. Он видел, как бессмысленно возводились церкви-новоделы: на тех местах можно было построить бензоколонку, кинотеатр или супермаркет – результат был бы тот же. Самое удивительное, что Икс оказался в мире, где результат действительно был бы тот же: растущее потребление подразумевало погоню за баблом для еще большего роста потребления; забежать в храм помолиться сделалось одним из потребительских ритуалов. Икс понимал, что многие знают про эту западню, но по собственной воле выбирают «сыр в мышеловке». Он видел, какими беззащитными сделались некогда могущественные церкви и соборы, и ему было ведомо, как они стонали, когда на их раны накладывалась гламурная картинка евроремонта, стонали, как и небо, пронзенное сном, белой горячкой или темными линиями. Спасать было нечего.

Магазин Синбада находился там, где строители соборов воздвигли бы, возможно, свой самый совершенный и прекрасный кафедрал под стать Нотр-Дам де Пари. Им бы просто пришлось так поступить, потому что, в противном случае, если переходить на военный язык (а с иной формой вербализации, как уже отмечалось, у Икса были проблемы), им понадобилась бы очень мощная армия. Страна чудес для детей нашла себе удивительно подходящее место, где было чем поживиться всему и всем.

– Дети – это верный ход, – сказал Икс.

– Придет серенький волчок и укусит за бочок, – сказал он чуть погодя.

– Дети жестоки и доверчивы к чудесам, – сказал Икс спустя еще какое-то время. – Это прямо Троянский конь.

– Она нашла свое «уязвимое» место, – подвел Икс итог. – Ахиллесова пята и Троянский конь в одном бокале – смешать, но не взбалтывать. – Он немножко подумал и решил сформулировать иначе. – Дети, сумасшедшие и плохие места. А еще – дурные вещи, плохие амулеты. – Губы Икса сложились в капризном росчерке. Он помолчал, словно пробуя на вкус следующую мысль. – А по-другому – дети, сумасшедшие и благие места. Еще – хорошие вещи, талисманы, благие амулеты.

К этому моменту он уже обнаружил, что творится на стене с буквой «А», первой в строчке немецкого поэта Готфрида Бенна, принятой им за молодежно-экстремистский слоган. Более того, он теперь знал, для чего вообще здесь была эта надпись. Его (их?) действительно пытались оберечь. Предупредить и оберечь.

Или другой вариант: Икс окончательно впал в безумие и находится в палате для душевнобольных под действием сильнейших препаратов. И видит сны. Про Небо, пронзенное Темными линиями, и про Страну чудес, где все линии сходятся в одну точку.

***

Уже совсем скоро на свою беду охранник магазина Синдбада заразится бациллой этого странного человека. Может, он и псих ненормальный, но только… Собака действительно приближалась. Кто-то из хулиганов-подростков написал на рекламной панели очередное граффити: «Alles is Ufer, ewig das Meer». Охранник не знал, что это значит, да и ему было наплевать. Важным оказалось другое: заглавная «А» в первом слове стала… как бы (охранник с каждым днем смотрел на это со все возрастающим подозрением)… стала как бы барьером между собакой и беглецами, стеной, не дававшей трехголовому монстру настигнуть преследуемых. А потом охранник решил, что сходит с ума. Потому что буква «А» в первом слове начала… изгибаться.

– Псих ненормальный, – твердил охранник. И сон про горящий бэтээр снился ему теперь каждую ночь.

Но охранник давно забыл, что такое страх. Тем более подобный, детский, вроде бы лишенный реальных мотивов. От тоски, а может потому, что боевиков ему хватило в жизни, пару лет назад он увлекся фэнтези. И прилично подсел. Он все знал про защитные магические поля, стены, звездные щиты и вообще магическое оружие. Все это было мило, увлекательно. В книжках. Но…

– Псих ненормальный, – в очередной раз выругался охранник. Стена-оберег, оживленная силой звездной росы, магический щит… Буква изгибалась; левая внешняя вертикальная штанга «А» уже почти превратилась в полукружье, трансформируя и выгибая всю букву. Словно что-то внутри рисунка давило на нее, словно угрожающая лапа собаки-монстра пыталась прорвать невидимую стену. Буква выгибалась, становилась все тоньше и, возможно, совсем скоро стена не выдержит, лопнет, и ярость, чужая и темная, вырвется на волю.

– Псих ненормальный.

Теперь охранник будет повторять эту фразу очень часто, сначала с ворчливым недоумением, а потом… как ни странно – с любовью и даже мечтательной печалью. Потому что этот странный человек куда-то пропадет, по крайней мере, он перестанет приходить в магазин, а охранник с удовольствием задал бы ему кое-какие вопросы. И потому что сны пройдут. К концу мая сны про горящий бэтээр пройдут навсегда.

II.

«Alles…»

Все – берег, но вечно зовет море.

«Буква „А“ – первая в любимой фразе Михи. А еще – „алеф“, – думает Икс, вспоминая то ли аргентинского писателя Борхеса, то ли совсем уж таинственного Фулканелли; ведь в голове у него винегрет. – Кабалистическая буква, точка, в которой пересекаются Миры. Алеф – точка, содержащая самое себя и все миры, ею сотворенные».

Он, наверное, опять уснул на своем наблюдательном посту. А сегодня ему спать нельзя. Вот и чей-то голос, до пронзительности знакомый, твердит то же самое. Сегодня Икс наконец добрался до их с мамой шести соток: сел в электричку и доехал до дачи, даже без пересадки, потому что день выдался выходной. Конечно, только сумасшедший мог проделать такое путешествие ради секатора на длинной палке, приспособленного им когда-то для обрезки яблонь. Но с выяснением вопроса о сумасшествии Икс решил повременить. Секатор оказался вещью крайне полезной. Икс вернулся с ним в Москву, продумывая до мелочей предстоящую «военную» операцию. Медитативный стук колес электрички, оказалось, к тому располагал. В детстве Икс обожал электричку, «наш дачный поезд». Сейчас он избавился от сантиментов – слишком много связанного с детством ждало впереди. Бывший сержант Карпов тоже пригодился – он одолжил Иксу мощный бинокль ночного видения.

Икс подготовил на кухне свой наблюдательный пост и дождался заката. Темнело все позднее, а Иксу нужна была ночь. Ее он тоже дождался. И быстрой тенью, вооруженный секатором, как ниндзя из киношки, оказался у магазина Синдбада. Но здесь понял, что тормозит. Снова сухие губы и беглый облизывающий их язык – старых псов не выучить новым фокусам. Псов… Шамхат смотрела на него с рекламной панели шестью парами красных, абсолютно живых глаз. Воображение… Ее коготь был размером с голову самого последнего, «долговязого» мальчика. И буква «А» в месте изгиба сделалась тонкой, почти прозрачной. Интересно, что будет, если Шамхат, словно спичкой, чиркнет своим изогнутым когтем по голове долговязого? Что будет с Иксом, настоящим, живым Иксом? – Ждать, видимо, осталось совсем недолго. Но Икс не собирался ждать. Он поднял секатор, раздвинул лезвия, направив острие к когтистой лапе Шамхат, и снова облизнул губы. Почувствовал ватную слабость во всем теле. И рука с секатором непроизвольно опустилась. Интересно, что его сдерживает – боязнь признаться, что стал шизофреником?

– Нет, нет, нет! – проговорил Икс. – Я не дам тебе морочить мне голову. Ты просто рисунок.

И хихикнул: как называются те, кто разговаривает вслух с просто рисунком? Икс быстро обернулся. Улица, к счастью, было пуста. С другой стороны, это означало, что он здесь совершенно один. И действительно, незачем морочить себе голову – вопрос собственной неадекватности уже давно не является приоритетом.

– Сука, беспощадная сука, – оказывается, уже некоторое время тихо и немузыкально бубнил себе под нос Икс.

Пелена поплыла перед глазами. В это же мгновение три жуткие собачьи головы соединились в одну. Взгляд теперь был не просто живым, он был пристальным, свирепым и наливался темной кровью, такой же, как и вставшая над магазином теперь уже абсолютно полная луна.

«Восход темной луны!» – вспомнил Икс песенку своей молодости и тут же жестко выдавил:

– Пошла ты, сука!

Он тряхнул головой.

– Мерзкое отродье… – Рука с секатором поднялась вверх. – Вечно зовет море! – И Икс снова хихикнул, но лезвие четко нацелилось в прежнюю точку. – Любишь море? Любишь, сука?!

Дети, сумасшедшие, хорошие места и талисманы

Рисунок опять стал плоским. Просто трехголовый песик, возможно, из Гарри Поттера, всего лишь безобидная консуматорская декорация, детишкам на радость… Интересно, что о нем подумают, если обнаружат за этим занятием? Что видят деловито бормочущего шизофреника, скрупулезного психа, чей внутренний голос заставил его прибегнуть к вандализму в отношении несчастного детского магазина? Боже мой, он что, Бармалей?! Тупая шутка? Дети, их радостный смех, их светящиеся счастьем глаза… Каких только психов не бывает на свете – это ж надо, вырезать часть рисунка, да еще сжечь его, облив бензином!

– Дети, их радостный смех, их… – Икс поморгал, его голос треснул. – Их способность быть проводниками. – Он опять облизал губы, и чувствуя, что, наверное, и впрямь сходит с ума, добавил. – Их способность жить в точке «алеф».

Секатор, словно самурайский меч, двинул вверх по рекламной панели; пластиковая бутыль с горючей смесью ждала за углом.

Пламя занялось быстро.

– Привет тебе, тьма, старая подружка, – сказал Икс, глядя на огонь. – Ну, вот ты и добилась своего: я совсем «ку-ку»… Ты рада встрече?

И снова хихикнул.

III.

Всю ночь Икс не сомкнул глаз. Но с порезанным рисунком ничего не происходило. Никаких самовосстановлений, как в дешевых ужастиках или научно-фантастических фильмах категории «В». И лишь воображение Икса превращало образовавшуюся дыру в черный провал, в око, глаз, наблюдавший за ним из ничто.

Весь следующий день Икс прокрутился у магазина. Прохожие качали головами – вандализм, кому-то взбрело в голову порезать рисунок; это каким надо быть подонком, чтобы детский магазин… нет у людей ничего святого…

К вечеру усталость взяла свое. Икс направился домой, вздремнуть, поставив будильник на полночь.

***

В две минуты первого ничего не изменилось: в рекламной панели магазина зияла черная дыра. Наблюдая за ней со своей кухни через бинокль ночного видения, Икс даже мог различить рисунок кладки на стене. Он курил «Золотую Яву», пил в огромном количестве крепкий чай, рассказывал себе всякие истории, но его глаза все равно слипались. В запоях Икс мог выдерживать без сна по нескольку ночей, почему же сейчас организм его подводит, сейчас, когда ему так нужна помощь… Если бы с ним были друзья детства (да, раскидала жизнь!), или если бы была жива Люсьен, королева троллей, волчица, дракон, оберегающий его от мира мертвых…

Проснись, проснись, Икс. Нельзя спать.

Икс открыл глаза. И первое, о чем подумал – что все прозевал. Колючий ветер гнал по пустынной улице старую газету. Дыра была на месте. Икс потянулся за сигаретами, а потом его рука машинально вернулась к биноклю. Что-то происходило в ночи. Икс потер глаза, потряс головой. И вдруг понял, кто звал его, извлекая из сна, кто твердил что-то о мертвых, обретших имя, и о том, как в большую волну…

– Будда? – изумленно и чуть слышно позвал Икс.

– Будда? – повторил он с замиранием сердца.

Ночь ожила. Из-за какой-то давно забытой радости сердце Икса забилось быстрее. Он слышал каждый шорох, издаваемый уносимой прочь газетой, и как в квартале от его окна затевают свою весеннюю песнь-битву облезлые дворовые коты; он обнаружил, что, оказывается, под крышей магазина Синдбада свила гнездо ворона, и у нее даже вылупились липкие, похожие на маленьких птеродактилей птенцы; он увидел бегущую крысу или крупную мышь, и ее попискивание не заглушал разгорающийся в сквере на лавочке любовно-ревнивый скандал; где-то хлопнула подъездная дверь, вдогонку кому-то крикнули: «И закусить прихвати!», а этот кто-то бодро продекламировал: «Чтобы удалась прокачка, не забудь гондонов пачку!»; он видел, как, подчиняясь весеннему зову воды, всюду на деревьях распускались крохотные листья, посеребренные сейчас луной; где-то давно уже не заводилась машина, и над всем этим затихал звук, печальный и безнадежно-мужественный, звук флейты «пикколо», флейты-малышки, его тоже уносил отсюда ветер.

– Будда! – произнес Икс, откликаясь на грустную торжественность этого гордого и слабого, почти неслышного звука, обещавшего когда-то восстановить гармонию в этом распадающемся мире, приостановить энтропию и отогнать демонов первобытной тьмы. Некоторым обещаниям не суждено сбыться, а некоторым вещам вовсе не обязательно складываться так, как хотелось в детстве.

А потом Икс услышал то, для чего его разбудили. Это был скрип. Сухой треск рассыпающейся кладки стены. Он был низким и гулким, словно где-то очень далеко отсюда пришли в движение огромные каменные жернова. Это был голос червоточины, его бы Икс узнал из мириада других звуков и ни с чем бы не перепутал.

– Вот и началось, – просипел Икс, прильнув к окулярам.

Сначала осыпались сухие струйки раствора. Затем с внутренней стороны кладки последовал удар – кусочек цемента вылетел, словно пуля, и вся дыра, оставленная Иксом в рекламной панели, пришла в движение. По каменной кладке стены пробежала первая деформирующая рябь. Потом волна повторилась, вызвав ответное колебание, двинувшееся навстречу. И все затихло. Ненадолго. Гул нарастал. Волны прокатились снова, превращая каменную кладку в некоторое подобие поверхности воды. Икс с изумлением смотрел в окуляры – это действительно походило на воду, темную, густо-непроницаемую, словно за тонкой пленкой клубилась бездна.

Икс с трудом разлепил ссохшиеся губы – пить хотелось нестерпимо.

Потом дыра в стене вдруг натянулась, будто мембрана, и обвисла, колыхаясь полотнищем на слабом ветерке. В гуле сделался различим еще один звук, интонированный и менее протяжный – таким вполне мог оказаться стон здания или мучительный рык оживающего существа. Волны короткими судорогами сменяли друг друга.

Икс провел указательным пальцем по сухим губам. Его сердце давно уже бешено колотилось, но не от ожидания забытой радости, а при виде нарастающего кошмара, с которым Икс оказался один на один. Червоточина выла сейчас раненым зверем, густой сладковатой болью заполняя уши, а может, это злобно выл ветер, вырывая из тьмы клочья безумия.

Икс не сводил взгляда с поверхности стены. В следующее мгновение на отзывчивой каменной мембране проявились очертания огромной собачьей морды, словно та прильнула к тонкой пленке изнутри. Икс сглотнул. Первой его мыслью стало «Бежать!». Но что-то сказало ему, что бежать из этой ситуации не удастся: куда бы он сейчас ни двинул, все это последует за ним. Пленка стены начала натягиваться. Теперь она уже не походила на воду, скорее – на отвратительную жевательную резинку, грязный влажный гумми. Она натягивалась все больше, оживший барельеф собачьей морды давил на нее, и ветер ревел теперь оглушительно.

– Камень стал мягким, – заворожено пролепетал Икс. – И влажным… – И вдруг вопросил: – Ты зачем пришла, Шамхат?

Пленка натянулась еще больше, раздувшийся пузырь жевательной резинки не выдержал и лопнул, распадаясь на липкие лоскуты. И тогда Икс это увидел: пока еще слепая голова собаки появилась из стены-плаценты. Так насекомое выбирается из влажной темноты куколки-кокона. Липкие лоскуты тянулись вместе с мордой, некоторые рвались. Иксу больше не нужен был бинокль, он мог все различить невооруженным глазом. Собака сделала усилие, все здание содрогнулось – настал черед передних лап, громадных и тоже липких, но то, что с них осыпалось, мгновенно становилось сухим, не долетев до земли.

Проснись. Немедленно проснись.

Новорожденное существо беспомощно замотало головой, пытаясь раскрыть слипшиеся веки. Передние лапы коснулись земли, заасфальтированной площадки перед магазином Синдбада, лишь скользнув – словно олененок Бэмби на льду – и мгновенно вырвав с корнем металлические столбики с цепью ограждения. Новорожденное существо, попискивая (надо же! – успел изумится Икс) склонило голову к лапам и подняло ее уже с открытыми глазами. И сразу стало даже не старым, а невообразимо древним. Непроницаемые глаза зверя, чудовища, обитающего по ту сторону Времени, нашли Икса. В них не было любопытства, ни даже игривого инстинкта охотника. Одна беспощадно-голая функциональность. Икс знал, что это такое. Знал получше многих других. В горячечных ночных кошмарах, в лабиринтах своей искалеченной судьбы, в стонущем небе, пронзенном темными линиями, он видел этот взгляд насекомого, равнодушной, хищно-пожирающей материи, и не раз слышал, как чавкали, хрумкали безжалостные челюсти существа, готовящегося сейчас к прыжку.

– Шамхат, – пролепетал Икс.

Могучие мышцы, угадываемые в дымчатом силуэте собаки, напряглись, и рев, страшнее которого Икс ничего не слышал, вытеснил все звуки. Передние лапы чудовища были уже на середине улицы – проезжей части, по которой днем сновали автомобили, – отделявшей дом Икса от магазина Синдбада. Сейчас оно оттолкнется от прохладного ночного асфальта…

Кошмарный рев – наверное, последнее, что он слышит в жизни, – как будто пожирал, сворачивая, пространство. А потом собака прыгнула, заполняя собой все небо и все существо Икса. И кроме рева и оскаленной пенной пасти больше ничего не осталось…

проснись

Икс вскочил, открывая глаза. Липкий пот струился по его лицу. Это был сон. Бог мой, это был лишь сон, обрывки его сейчас таяли, как куски стены-плаценты. Икс уставился на улицу, обычную, притихшую ночную улицу, и сердцебиение постепенно приходило в норму. Это просто сон во сне, в котором Икс проснулся и видел собаку или одну из тех галлюцинаций, что посещают нас в странном состоянии между явью и сном. Икс не мог ничего утверждать, кроме того, что сейчас он явно не спит. Он потянулся в поисках сигарет, а потом вздрогнул и замер.

Не все так просто. Икс смотрел на улицу, больно щипая себя за руки, и понимал, что прошло не все. Нечто из сна еще оставалось здесь, как тогда,

в большую волну

когда Икс видел нечто невозможное в их детстве. Икс смотрел на улицу, а сердцебиение и не думало приходить в норму. Сумрачная густая дымка рассеялась, и на месте ночной улицы, где были передние лапы Шамхат перед прыжком, показался автомобиль. Икс сразу его узнал – связь сделалась очевидной – роскошный черный лимузин, который не мог тогда стоять на пляже на несуществующей стоянке. Не мог, потому что в их детстве не выпускали таких автомобилей. Лимузин из сна, которых тогда не было, зато сейчас… очень даже… В этом автомобиле по-прежнему было что-то невозможное. Как у всадника (еще одна из множества прочитанных книг), как… боги небесные: у всадника нет головы! С холодеющим сердцем Икс понял, что все по-настоящему плохое стоит сейчас под его окнами. Икс не мог сказать, причиной ли тому тишина, окутывающая машину, или тошнотворное ощущение чего-то хищного, что наблюдает за ним оттуда, чего-то плохого, высасывающего последние крупицы радости и остатки надежд. Ключ зажигания повернулся, двигатель капризно, словно иронично, «чихнул». Икс вздрогнул и отстранился от окна. Фары автомобиля включились, как и освещение приборного щитка. Усмешки начала растягивать губы Икса, хотя нечто рациональное в нем твердило, что он не может доверять своим глазам. В автомобиле никого не было. Лишь сгущение тьмы витало в салоне. Ключ зажигания повернулся, двигатель был запущен. Конечно, в BMW 7-й серии ничто не «чихает». Такое происходило с автомобилями их детства, и это было лишь насмешкой, глумливым напоминанием, словно его голову только что грубо и бесцеремонно просканировали насквозь, лишив даже самого сокровенного.

– Шамхат? – теперь уже удивленно, словно пытаясь в привычном распознать невозможное, пролепетал Икс.

В этот момент у Икса ослабли колени. Автомобиль тронулся, шины, чуть шурша, покатили по теплому асфальту, и Икс не мог отделаться от ощущения, что только что ему подмигнули. Подмигнули и провели пальцем, как ножом, у горла.

Вот и все, их нашли.

На следующее утро Икс позвонил. Михина мама была рада и дала Иксу новый телефон. Электронное пространство ответило записанным на автоответчик голосом Михи-Лимонада. Через несколько дней Икс повторил попытку. Результат был прежним – механический голос. Ему-то Икс и сообщил, что все вернулось. Сообщил как мог. Но к тому времени (длинноногая блондинка говорила правду – уж ей ли было не знать) черный Бумер стоял у подъезда Михи-Лимонада и ожидал своего нового хозяина.

Их нашли. Это снова возвращалось.

Икс позвонил. Автоответчик. Икс промямлил:

– Миха, ты все не звонишь, поэтому я… – и тут он заговорил быстро, с напором, почти срываясь в крик: – хватит прятаться! Все уже… Немедленно выходи на связь. И… остерегайся черного BMW. Он как-то связан с… с собакой. Ты знаешь, с какой. Миха… Они уже здесь.

Интермедия № 2 (Путь Крови)

1.

А еще ему не нравилось, когда Миха думал об Одри. Миха-Лимонад и Одри Хепберн… Причем не только разговаривал о ней, например, со своей новой знакомой или слушал музыку из ее фильмов, а просто думал. Тогда он начинал злиться, вести себя угрожающе и пугать Миху кровавыми автокатастрофами. Не только бывшими, превратившимися в своеобразное спрессованное кино, которое хранило ужас и боль умирания, но и одной-единственной, будущей, которая вот-вот станет «здесь и сейчас» и будет иметь отношение непосредственно к Михе. Но теперь это скорее забавляло, чем вызывало страх или изумление, потому что Миха-Лимонад уже знал, что так просто все не закончится. После рассказа Икса знал – вовсе не для того ожили тени прошлого, и не быть ему банальной жертвой статистики автокатастроф.

«Прошлое меняется, как танец бойцов на ринге», – в приступе пижонской насмешки сказал как-то Миха-Лимонад и что-то добавил про энергетику этих изменений, питающих настоящий момент.

«Будущее отбрасывает на прошлое тени», – ответил ему в тишине со страниц своей книги немецкий поэт Годфрид Бенн.

2.

Он возвращался. Как злобный бог или демон, забавляющийся вечным возвращением и обнаруживающий в траве оставленные накануне шашки. Это всегда происходило ночью, когда кровь жертв статистика автокатастроф уходила в землю, и где-то там, в неведомом месте из нее произрастал новый виноград. Он, конечно, искал Миху, но не только: он питался, креп, набирался сил. Он был темен, но и его новый хозяин принадлежал к народам темной ветви, и по одной линии сумрачный немецкий гений построил лучшие в мире автомобили, растратив себя на создание совершенных механизмов, а по другой – славянская неопределенность спрятала центр, сделала неуловимым место силы.

Правда, всегда оставалась надежда на мертвых.

Апрель. Третья декада: Сбежавший мальчик

Бродит по берегу черный двойник,

Свистит над плечами шелковый кнут.

Он живет вечность, а я живу миг,

Робинзон Крузо на двадцать секунд.

16. M&B (Миха и Bumer)

I.

Ночь над Москвой. Город не заметил перемен. Вернее, он был к ним равнодушен: какие могут быть перемены в городе, избегающем мрака даже по ночам? В городе, весело и беззаботно наложившем на себя макияж разноцветных огней в знак непрекращающегося праздника вечной юности. Город равнодушен к тем, у кого во лбу этот знак потух. Да, действительно, ежедневно происходят десятки автокатастроф, – и в них даже кто-то гибнет, – каждый день кто-то сходит с ума: явно, или, в основном, – тайно. Легкий абрис сумасшествия и есть тот самый поощряемый позитив, которым город отчерчивает себя от подлинной тьмы. Так же ежедневно кто-то расстается с Фантазией, соприкасаясь с бескрылыми радостями разъедающей, словно синильная кислота, реальности. Собственно говоря, это и есть жизнь. Это нормально. Так причем тут перемены? Наивные люди думают, что мир меняется, но город знает, что в мире ничего не происходит.

Даже когда после семнадцатилетней разлуки слышит странный разговор старых друзей, заканчивающийся совсем нелепой или безумной фразой: «Остерегайся черного BMW!».

Это тоже нормально – городу ведомы и не такие тайны.

II.

Миха ехал ночью по пустынной дороге и курил сигарету «Галуаз». Шум двигателя в салоне не был слышен, Миха думал о том, что успел сообщить Икс. Миха любил дороги. И ему нравилась его новая машина, невзирая на то, что наговорил Икс. Управление ею приносило ни с чем не сравнимое удовольствие, какое он впервые испытал, когда еще студентом пересел из дребезжащих «Жигулей»-восьмерки» в новенький «Мерседес». Один из приятелей Михиного учителя, известный режиссер получил на фестивале в Берлине приз; на вырученную премию он и пригнал 230-ю модель. Это были небо и земля; первое ощущение, что все, оказывается, может быть настолько по-другому и так здорово, почти забылось. С тех пор у Михи было много разных тачек. Но… Бумер его очаровал. Он вернул то давнее чувство доброй перемены, которое в состоянии внушить усовершенствованный материальный мир. Ощущение правильного движения в верном направлении, первого успеха, после которого отныне все всегда будет хорошо.

Бумер действительно был очень хорош. Еще некоторое время назад Миха отправил бы домой свою новую знакомую, просто заказав такси. Сейчас, накануне ночи, он сам взялся отвезти ее в модный подмосковный поселок. Довольно странно, учитывая некоторую неоформленность, неясность их отношений и тот факт, что предыдущую ночь Миха провел без сна, отмахав почти 600 верст в Тверскую область и обратно, где мама присмотрела дом в «тиши, глуши и благодати». Все еще хочется порулить, намотать сотку-другую километров?

Сообщение Икса, конечно, не было сюрпризом. Миха знал, что рано или поздно такое случится, – предпочитая думать, что он ошибается, – но сюрпризом сообщение не было. Икс настаивал на скорейшей встрече, лучше немедленной. Миха даже не успел удивиться его напору.

– Сейчас не могу, – проговорил Миха. – Мне еще надо отвезти даму в Таганьково.

– Ваганьково? – то ли пошутил, то ли испугался Икс.

Миха улыбнулся, потер висок. Потом сказал:

– Что, на самом деле так плохо?

Икс вздохнул:

– Не телефонный разговор.

– Хорошо. Знаешь, я так рад тебя слышать!

– Да, я тоже. Мих, и еще… Не думай, что я совсем «ку-ку», только… остерегайся черного BMW!

Миха усмехнулся в голос:

– Слышал уже.

– Понимаю, звучит по-идиотски, – начал оправдываться Икс, – только мне кажется…

– Да не в этом дело! – перебил его Миха. – Просто я сейчас сижу за рулем черного BMW.

В наступившей глухой тишине по ту сторону телефонной линии Миха с трудом различил треснувший, больной голос Икса:

– Значит, все уже случилось. – Миха так и не распознал, был ли это вопрос или утверждение.

– Икс…

– Это твоя машина? Ты купил ее недавно?

– Икс… Да, недавно. Только… Рядом со мной находится роскошная девушка, я везу ее домой, и она совсем не похожа на черную-черную старуху.

– Ну-ну.

– Старик, ну послушай сам себя….

– Ладно, хорошо, – согласился Икс, вроде бы успокаиваясь. – Просто будь осторожен. Дай Бог, чтобы я ошибался.

Они поговорили еще немного и попрощались.

Но Икс не ошибался.

***

– Что-то случилось? – спросила девушка, похожая на Одри Хепберн.

– С чего ты взяла?

– Что за черная-черная старуха?

– Это звонил друг детства. Мы не виделись семнадцать лет.

– И? Ты вроде не очень рад.

– О, мисс Фрейд…

– Извини, что подслушала разговор. Спасибо за роскошную девушку.

– Welcome, – Миха кивнул. – Все нормально. Со старухой просто старая шутка, – соврал он.

– У тебя усталый вид.

– Вторая ночь без сна.

***

Миха не стал задерживаться у своей подружки. Она жила не одна, и Миха решил, что сейчас ему лучше избегать новых знакомств. Он лишь выпил большую кружку крепкого эспрессо. Кофе был приготовлен не в электрической машине, а в настоящем старом эспрессо-чайнике «Bialetti» и оказался очень хорош.

– На, – сказала она, протягивая Михе ладонь. Там лежали две продолговатые сине-красные таблетки.

– Что это? Предлагаешь закинуться колесами?

Она смотрела на него серьезно. Миха подумал, что начинает привязываться к ней.

– Это жиросжигатель. Использую для фитнеса.

Миха провел рукой по своему плоскому животу:

– А мне нравится мое пивное брюшко.

Она улыбнулась, но только губами:

– Это жиросжигатель и энерджайзер. Я зову это «вштыриватель». На тренировках прет часа четыре. Не заснешь. Я имею в виду за рулем.

Миха отключился. Всего лишь на мгновение. И вспомнил: «Ну, мы и зажгли! Ну, нас и вштырило!» – храбрился Икс после первого визита в немецкий дом. И несмотря на то, что его покусали собаки, он с восторгом рассказывал об их подвигах. После второго визита восторги закончились.

Миха посмотрел на девушку:

– Спасибо за заботу. Синяя и красная таблетки. Матрица?

– Да. В день нашего знакомства ты смотрел этот фильм.

Миха принял у нее капсулы, она протянула стакан минеральной воды.

– Не пей обе сразу – до утра колбасить будет.

– Как раз то, что надо.

Миха проглотил обе таблетки.

Они вышли на улицу. Ночь теперь не пахла арбузами, в ней ощущалась свежесть пока еще далекого летнего дождя.

Миха поцеловал ее. Провел рукой по волосам. Уловил серебристый лучик, отразившийся от роговицы ее глаз. Улыбнулся – легкая печаль, отравленная прошлыми мечтами, быстро скользнула с краешка его губ.

– Я уже начинаю ревновать, – сказала она.

– В смысле? – искренне удивился Миха.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Миха промолчал. Она сказала:

– Я никогда не стану этой твоей актрисой. Я не Одри Хепберн. И все равно ты мне очень нравишься.

Миха огляделся, затем произнес ровным голосом:

– Я понял. – Все же у него запершило в горле. Усмехнулся. – Последнюю часть фразы.

Она неожиданно к нему прильнула. Поцеловала в губы. Так горячо – впервые. Ей снова удалось удивить Миху-Лимонада. Уже через мгновение он не выглядел обескураженным, нежно щелкнул ее по носу и направился к Бумеру.

– Возвращайся, – проговорила она.

Миха остановился:

– Ты о чем?

– Просто. – Она обняла себя за плечи, смотрела ему вслед. – Куда бы ты сейчас ни направлялся, я буду тебя ждать.

– Ладно, – Миха кивнул. И сел в Бумер.

***

И вокруг стала ночь. Всего лишь потому, что Миха-Лимонад решил сделать крюк, набрав лишних километров пятнадцать, чтобы выехать на Рублевску ближе к Москве, чем тащиться вдоль высоких унылых заборов, какими отгородили себя представители Luxury Lifestyle от остальных жителей страны. Бантустаны, гетто-наоборот, лепрозории – какими только прозвищами не отплачивали обитавшим за этими заборами менее удачливые соотечественники. Михе было давно наплевать на мнение либидозных завистников, как, впрочем, и на пакетные highlife страсти, кипящие по ту сторону стены.

Михин взгляд упал на индикатор топлива – собственно говоря, заправиться следовало давно. И в ночи, опустившейся вокруг, зажегся огонек. Миха подумал, что никогда не видел более странной автозаправки: она была стилизована то ли под украинские хаты времен «Вечеров на хуторе близ Диканьки», то ли под Русь Берендеева царства – одна высоченная соломенная крыша над основным павильоном чего стоила. Вместо людей в униформе или привычных таджиков здесь расхаживала бойкая старушка-заправщица в плетеных лаптях и каком-то немыслимом перекошенном зипуне. Luxury Lifestyle явно приняли бы ее за отмытую бомжиху. Завидев клиента, старушка быстро засеменила к черному Бумеру. Миха открыл окно – снова запахло далеким дождем, еще не рожденными травами и почему-то грибами. Если бабку и отмыли, то явно вечерней росой, отравленной светом Луны.

– Вы уверены, что вы здесь работаете? – с наигранным сомнением обратился Миха к заправщице.

– А то?! – не обиделась старушка и встряхнула волосами, рыжими, веселыми и неожиданно молодыми.

«Это еще что за лесной народец? – улыбнулся про себя Миха. – А деньги у них принимает пастушок Лель со свирелью? Ну, волосы-то у бабки – парик. Вон же, какие-то малиновые бабочки в прическе». Он начал открывать дверь, чтобы пойти расплатиться, но старушка вдруг твердо остановила его:

– Сиди, сынок. Нечего расхаживать в такую ночь. Тем более тут.

Миха-Лимонад вопросительно взглянул на заправщицу. Но бабка лишь добродушно улыбалась:

– Сами все сделаем, – пояснила она.

Миха решил подчиниться, и не без удовольствия – ему все больше здесь нравилось. Прямо художественная акция актуального искусства: хозяева заправки либо молодцы, либо какие-то совсем уж отмороженные художники, развлекающиеся по полной.

Старушка продолжала улыбаться, выставив перед собой руку с открытой ладонью (И Миха вдруг подумал, что несколько минут назад таким же жестом ему протягивали красно-синие таблетки. Может, его и вправду «вштырило»?), а второй, такой же добродушный, с хитрым прищуром маразматика, уже спешил сюда. Это был хлипкий, но бодрый дед в точно таком же перекошенном зипуне, с жиденькой козлиной бороденкой и соломенными волосами, растущими в разные стороны.

– Скорее, ярило-хуило! – торопила бабка. – Клиент у нас. Сбежавший мальчик.

Миха вначале подумал, что ослышался. Потом, вспомнив про актуальное искусство, подумал: нет, все по плану, в том числе и безумное обращение к напарнику. Двигатель Бумера неожиданно и капризно зачихал, звук показался тревожным, шершавым (автомобилю здесь не нравится – мысль была вздорной, и Миха странно усмехнулся), старушка же строго и успокаивающе постучала по капоту, и двигатель заглох. Миха вздохнул, вынул ключ, протянул его и деньги заправщице. Собирался назвать марку бензина, но старушка опередила:

– Девяносто пятый, до полного, – велела она деду и отправилась снимать заправочный шланг, что-то насвистывая себе под нос.

Миха-Лимонад проследил за ней глазами, а потом рассмеялся, расслабленно откидываясь на спинку кресла – это просто все случайные, ничего не значащие совпадения, универсальный набор из ограниченного числа возможностей, как гадание цыган. А хозяева и вправду молодцы: здорово персонал разыгрывает спектакль, втягивая Миху в какой-то сумасшедший бенефис. За это и не жаль заплатить.

Вернулся соломенный дед, принес чек и деньги, на которые взирал с недоумением, затем, словно сообразив, протянул Михе:

– На! Бл… Это тебе, красавчик. Сдача.

– Спасибо, отец.

– Правильно ты его назвал, – похвалила бабка, потрепав деда за бороденку, а тот довольно замурлыкал.

Миха улыбнулся и посмотрел в сторону – вокруг яркого фонаря, под соломенной крышей, билась одинокая бабочка. Миха пригляделся: действительно, бабочка в апреле.

– Не рано ли она проснулась? – Ни к кому не обращаясь, проговорил Миха.

– Бабочка-капустница все знает! – важно ответила бабка.

– И ты вспомнишь, – веско заявил дед. – Если тебе суждено.

– Ну да, ну да, – кивнул Миха. Шоу продолжалось.

Цены на заправке, невзирая на весь перфоманс, оказались умеренные. И это в нескольких-то километрах от селебритис-бантустана. Миха усмехнулся, и бабка, и дед разулыбались в полные рты. Миха протянул каждому по сто рублей:

– Вы молодцы.

– Ой, милок! – вскинулась старушка, пряча деньги в прорезь зипуна.

– Красавчик, – вставил дед и помахал купюрой как счастливым лотерейным билетом. – Бля… нах… Ты заплатил!

– Спасибо тебе, – чуть не прослезилась заправщица. – Ты не жадный, я гляжу. – И она провела рукой перед глазами. – Жадность – плохо. Правда. А я правду знаю.

– Жадный отвалил бы по штуке или поболе, – сказал дед, – иль ваще ничего! Сто рублей – сто друзей… Заплатил!

Миха пожал плечами. Дед почесал соломенный затылок (скорее всего, тоже парик) и начал переминаться с ноги на ногу, словно хотел в туалет.

– Иди уж! – бросила ему заправщица.

– А-а? – Дед вопросительно указал на Миху. – Сук…

Старушка кивнула. Наклонилась к Михе и ласково пожелала:

– Счастливого пути тебе на посошок!

Соломенный захихикал, будто это была какая-то урологическая шутка, и Миха с усмешкой различил, что застрявшие у него в бороденке кусочки синевы – это тоже бабочки, крохотные мотыльки, наподобие цветного бисера. А старушка-заправщица вдруг бросила пристальный взгляд поверх Михи, в темноту салона и быстро проговорила:

– Пошла отсюда, мерзость!

Миха в изумлении уставился на заправщицу. Потом его губы растянулись в улыбке, и не оборачиваясь, он указал большим пальцем правой руки на заднее сидение:

– Там никого нет.

И снова прыснул. Шоу несколько подзатягивалось, но ему почему-то совсем не хотелось отсюда уезжать. Через секунду Миха-Лимонад понял, что опять смеется. Вместе с бабкой, а вскоре, повизгивая на высокой ноте, к ним присоединился соломенный дед.

– Слышь, ярило-хуило, – обратилась к нему старушка, – возит за плечами утопленницу, а говорит, никого нет.

При этих словах дед заржал так, что ему пришлось ухватиться руками за живот:

– Да их, блядей, там полно! – вдруг выдал он, давясь смехом. – Всех, кто ездил на нем до красавчика. Ни там – ни здесь.

– Ладно, старый, – успокоила его заправщица. – Лопнешь еще.

– Ни там – ни здесь, сука! – изумленно повторил дед и замолчал, невинно и забавно хлопая глазами. И добавил что-то совсем уж невразумительное. – В нем совсем нет тени, в сбежавшем мальчике. А зверь живет в тени.

– О чем это вы? – поинтересовался Миха, но дед с бабкой снова заржали.

– Ты на них не обращай внимания, красавчик. Ни там – ни здесь, – успокаиваясь, махнула рукой старушка. – И тогда они будут просто, как кино. Скользят себе по поверхности света, а тебе – по барабану. Безвредны.

Дед прищурился и поднял указательный палец – в этот момент все Михины подозрения насчет маразматика выглядели более чем убедительно.

– За экраном видел когда, блядун-красавчик? – вопросил соломенный, а Миха-Лимонад отказывался верить собственным ушам. – В телевизоре иль где в кино? За экраном – пусто. А когда нет изнанки, ничего и нет, – дед развел руками. – Все – пиздец! Ни там – ни здесь.

Миха покачал головой:

– Для меня это слишком сложно, – он ухмыльнулся. – Слов много непонятных.

И тогда дед еще выше поднял поясняющий перст, и по закону жанра должна была сверкнуть молния, превращая соломенного в самую экстравагантную версию свирепого пророка, встречающуюся на автобанах вокруг Москвы.

– Слушай, пиздовертыш! – промолвил он. – Глаз видит благодаря человеку, а не человек благодаря глазу. – Дед сделал внушительную паузу, а потом расстроено причмокнул. – Вот на этой хуйне все и держится.

– Что держится? – автоматически переспросил Миха.

Дед развел руки в стороны, словно собираясь танцевать гопака:

– Да, все это ебливище вокруг, – радостно резюмировал он и совершил характерный жест руками и тазом, что тут же придало ему вид мелкого пса-мерзавца, облюбовавшего хозяйскую ногу. – Мужья и жены, зверье, гады во мгле, камни очень любят звезды, а минералы – лед, ворон и дуб, береза и песня дудочки, чертополох, и снова парни и девки, хороводы и вода-водица в тайную ночь… Слушай – может, поймешь в чем отличие пениса от фаллоса.

– Иди уже, – осадила соломенного бабка и пояснила Михее: – Парацельсом увлекся в последнее время. Совсем, старый дурак, рехнулся.

– Кем? – оторопел Миха-Лимонад и снова засмеялся. – А с чего он столько матерится?

– Он не матерится, – бабка пожала плечами, и Михе показалось, что она взглянула на него с сожалением. – Он отцуется.

– Отцу… чего? Отец, что ли? Ну, вы… – Миха смахнул смешливую слезу. – Ладно. Понял. Буду знать.

– Ебать тебя носком: небесполезное знание, – вставил дед. И вдруг повторил: – В нем совсем нет тени. Она сможет видеть его только твоими глазами. Избавься от тени – слушай песню сестры.

– Иди уже! – махнула на него бабка.

– Это уже какой-то Гребенщиков! – расхохотался Миха.

Пора было ехать. Миха повернул ключ зажигания.

– Ну, пока вам, – с сожалением сказал он старушке-заправщице.

– На-ка тебе от деда моего подарок, – отозвалась та, протягивая Михе-Лимонаду крохотный пакетик.

– Это что? Памятка матершиннику? Оц… отцу…

– Еще чего! Тайные слова захотел, – перебила его бабка. – Это тебе свирелька на память. Сам же про дудочку пастушка вспомнил. Свирелька. Чтоб про свою не забыл в дальней дороге.

– Какую свирельку? – спросил Миха.

– Такую! – старушка развела большой и указательный пальцы не больше, чем на сантиметр. – Малюсенькую.

Соломенный снова захихикал – видимо, любое упоминание продолговато-конических предметов вызывало в его воображении лишь шуточки конкретно-урологического толка.

– Повесишь на ключ, – подсказала старушка. – Презент.

– Спасибо, – Миха взял подарок. Это был брелок в запаянном полиэтилене, скорее всего китайского производства. Миха-Лимонад в третий раз подумал, что хозяева бензоколонки действительно молодцы.

***

Миха выехал на дорогу. Посмотрел в зеркало заднего вида. Огонек в ночи исчез, должно быть, скрылся за поворотом.

Мир вокруг спал. Лишь свет фар выхватывал куски пространства из густой тьмы. Миха-Лимонад курил «Галуаз» и думал о странных вещах. Уже много ночей подряд он видел во сне море. И ощущение того, что всем им сулил вначале мир, накатило внезапной волной. Наивное и свежее, как утренний дождь, обещание радости, и долгий великолепный путь, полный опасностей, от которых можно погибнуть, но невозможно устать. Куда сбежали эти четверо мальчишек? Иногда Михе-Лимонаду казалось, что они пропали вместе с Буддой. Миха видел во сне море, похожее, как две капли воды, на море его детства, но в то же время совершенно другое; это было удивительное знакомое место, только во всей географии своей дневной жизни Миха-Лимонад не смог бы определить его местоположение. Там были ответы. Ответы на все вопросы, много лет назад вынесенные взрослеющим сознанием на периферию. С каждой ночью он, как в детстве, подходил все ближе к разгадке, но, как это всегда бывает, в последний момент просыпался. Счастливым и ничего не знающим.

– Странная заправка, – проговорил Миха. – Или странные таблетки, – добавил он, поглядывая в зеркало и пытаясь рассмотреть кого-то явно несуществующего на заднем сиденье своего автомобиля.

Ни там – ни здесь

И тут Миху осенило:

– А ведь я ей ничего не говорил про пастушка со свирелью, – произнес он, глядя во тьму перед собой. – Ни про какие дудочки не говорил!

Миха быстро извлек из кармана брелок-подарок соломенного деда, порвал зубами полиэтиленовую упаковку. Включил свет в салоне, пригляделся. Никаких привычных для рекламной продукции названий фирмы или адреса в Интернете он не нашел. Брелок был дешевенький, скорее всего, и вправду китайский; собственно говоря, открывашка для пивных бутылок. И украшал его лишь один рисунок. Забавный козлоногий человечек с рожками, – такими в детских учебниках по истории изображали то ли сатиров, то ли фавнов, – приплясывая, играл на дудочке-свирельке. Миха повернул брелок – собственно говоря, это была не совсем дудочка. Миха смотрел на брелок, а впереди уже появились огни ярко освещенной трассы.

– Забавно, – хрипло произнес он.

Козлоногий играл на флейте. Инструмент оказался небольшим. И хоть неведомо, что там пытался изобразить неизвестный китайский художник, флейту вполне можно было принять за piccolo, флейту-малышку.

– Забавно, – повторил Миха.

свирельку чтоб свою не забыл в дальней дороге

малюсенькую

И нога Михи-Лимонада незаметно, то ли случайно, то ли вообще против его воли, втопила педаль газа в пол. Бумер начал ускорение.

В этот момент кортеж крупного правительственного чиновника уже приближался к перекрестку, где дорога, по которой гнал Миха, пересекалась с Рублевским шоссе.

III.

– Ну никаких гарантий, – пробубнил лейтенант дорожно-патрульной службы Свириденко, глядя на ночную трассу.

Некоторое время назад он получил повышение, и его перевели сюда, на элитную магистраль. Только Свириденко не знал, как относиться к подобному повышению. С одной стороны, вроде престижно, но с другой – здесь не особо-то разживешься. Даже в часы пиковых нагрузок автомобили шли ровным спокойным потоком, и никому в голову не взбредало совершить запрещенный маневр или нарушить скоростной режим. Здесь была словно другая страна, попав сюда, соотечественники забывали про лихость и удаль, испорченные нервы, комплексы и наплевательство на ближних; здесь, на этой дороге, никто не знал, сколько у кого бабла, и подозревал за каждым любые возможности. Свириденко думал, что из-за страхов, вызываемых подобными подозрениями, люди и создали законы. Здесь, на Рублевском шоссе, складывался замечательный ответ на вопрос, кто мы – Европа или Азия? И ответ этот лежал не в ментальности или духовности, а в количестве бабок и возможности тратить их с удовольствием и достоинством. Это любопытствующий лейтенант Свириденко, увлекающийся Интернетом, и записал в своем блоге. «На Рублевском шоссе соотечественники, словно попав в иное магическое поле, превращались в законопослушных вежливых европейцев, доброжелательных, улыбчивых, позитивных. Ведь вежливость, терпимость и взвешенное милосердие, облеченное в форму благотворительности, дают несравненно большее ощущение власти, чем пустая, голая деспотия». Так что здесь не особо-то разживешься, точнее, вообще не разживешься, и тогда мотивация стояния на ночной трассе становится более чем туманной.

– Никаких гарантий, – вздохнул Свириденко, погружаясь в сладостные мечтания об ожидающем дома выходе в Интернет.

Кто бы мог подумать, что через несколько минут начнутся события, которые вполне окупят стояние лейтенанта Свириденко на пустынной трассе и с лихвой заменят ему общение с Интернетом, по крайней мере, в эту ночь.

***

Кортеж двигался на очень большой скорости. Впереди, включив сигнальные огни и «трещотку», бежал милицейский «Порше-Кайенн» сопровождения, за ним следовали черный лимузин и два тяжелых джипа охраны.

– И не спится людям по ночам! – пробубнил Свириденко, хотя все, что от него требовалось, – это вытянуться по стойке «смирно» и отдать честь, сопровождая колонну разворотом корпуса. Что, собственно говоря, он и собирался сделать в самом, что ни на есть, ближайшем будущем. Однако даже этому столь простому намерению не суждено было осуществиться. Какой-то идиот, заметил лейтенант краешком глаза, гнал к перекрестку с не меньшей скоростью, чем правительственный кортеж, явно не собираясь останавливаться. Это напоминало компьютерную игру «леталку», где самолеты решаются на таран.

– Вот мудило из мультика! – вспомнил Свириденко. – Гонки устроил! Раньше, что ль, решил проскочить?!

«Остановиться! Пропустить колонну!» – строго прозвучало из громкоговорителя «Кайенна».

Дальше случилось то, что лейтенант Свириденко видел лишь в кино и совсем не ожидал лицезреть на правительственной трассе.

Черный Бумер, – цепким и опытным глазом лейтенант сразу определил марку, – игнорировал властный приказ. Не снижая скорости, автомобиль вылетел на Рублевку и вклинился в кортеж. Перепуганный Свириденко все же успел по достоинству оценить мастерство водителя: за рулем Бумера, бесспорно, сидел асс – короткий стонущий визг тормозов, машину почти не занесло, лишь чуть качнуло, и BMW вписался в крохотный зазор между милицейским сопровождением и несущимся на огромной скорости лимузином.

– Мать моя женщина! – очумело протянул Свириденко, глядя на приближающуюся и видоизмененную колонну. Вроде как отдавать честь в этой ситуации более чем нелепо. А что же делать? Делать-то теперь что?! Ну никаких гарантий! И рука лейтенанта Свириденко на всякий случай сама пошла под козырек.

Следовавший за лимузином джип охраны мгновенно среагировал на вторжение. Покинув колонну, машина пошла на обгон, дабы отсечь Бумер, прижать лихача к обочине и скинуть с трассы. Лимузин начал торможение, чтобы уйти на пустую встречную и быстро оставить место предполагаемого теракта. Команда охраны действовала четко и слаженно; ни у кого из профессионалов, в отличие от лейтенанта Свириденко, даже на мгновение не появилась мысль, что за рулем Бумера может находиться всего лишь подвыпивший и решивший покуражиться придурок.

«Нашел, бедолага, на свою жопу приключений, – мелькнуло в голове Свириденко. – Они его сейчас на британский флаг порвут! Сам виноват».

«Немедленно покинуть колонну!», – в последний раз прозвучало строгим предупреждением.

А дальше произошло вот что. В тот момент, когда догоняющий джип охраны почти повис на заднем бампере Бумера, тот и сам дал влево, резко затормозив. Подобного суицидального поведения никто не ожидал, люди не успели адекватно среагировать, и все поплыло по течению (честно говоря, если бы в Бумере находился взрывник-террорист, он подставился бы под лимузин с охраняемым лицом, а не под джип сопровождения, и все было бы давно решено). На бешеной скорости джип вошел в соприкосновение с бумером, сминая в гармошку бампер, багажник и деформируя заднюю подвеску. Кошмарный стон и скрежет. От резкого удара обе машины развернуло в разные стороны; водитель шедшего следом лимузина предпочел кювет ожидавшей впереди стальной ловушке и начал сдавать вправо. Маневр удался не полностью, и он припечатал Бумер, вторично бросив его на джип, со стороны пассажирского кресла, к счастью, пустого. От удара джип доразвернуло перпендикулярно трассе: продолжая инерцию движения, тяжелая машина опрокинулась. В смятом, искореженном Бумере сработали подушки безопасности, скрывая водителя.

«Мать моя же-е-енщина-а! – теперь уже прозвучало лишь в голове лейтенанта Свириденко. – Это… как? Ну никаких гарантий!»

Сам лейтенант словно окаменел с поднятой рукой, и его нижняя челюсть отвисла, потому что авария в эти незабываемые мгновения все еще продолжала происходить. Свириденко сейчас походил на незаслуженно забытого нами городского партизана Васю. Сей мачо-персонаж еще промелькнет на страницах нашего повествования (да и сходства меж ними в самое ближайшее время еще добавится), а пока вернемся на дорогу, к ночной заварушке. На трассу, где ничего подобного не должно твориться в принципе.

Охраняемым лицом, следовавшим в лимузине, был некто Николаенко, определенно крупный правительственный чиновник, довольно известный в не очень широких кругах. Николаенко по советскому еще паспорту и по зову сердца был русским, но имел второе – израильское – гражданство и ненавидел эту антикоррупционную показуху. Дело в том, что в топку подобной «борьбы» постоянно требовалось подкидывать свеженьких козлов отпущения – людей, не сумевших правильно договориться, людей не своей команды, ну или слишком зарвавшихся. Николаенко, проходивший по всем трем позициям, понимал, что он на очереди, и следовало бы прилечь на дно. Но, мать ее, младшая дочь нанесла удар в спину, внезапно выскочив замуж за своего охранника (MTV, что ль, они все насмотрелись!) – разладились у них отношения в последнее время. Словом… Очень уж хорош был особняк в центре Лондона за 17 миллионов фунтов, и возможность обеспечить жильем студентку-дочь с этой ее голью перекатной в знак примирения выгнала Николаенко посреди ночи из теплой постели. Размышляя о своих праведных и нелегких отцовских обязанностях главы по распределению поступающих в семью финансовых потоков, Николаенко не сразу обратил внимание на то, что творится на дороге. От удара он поднял голову и в страхе вжался в спинку кресла. А дальше увидел нечто невообразимое: лимузин летел на обочину, прочь с трассы, направляясь прямехонько в будку ДПС с широким панорамным окном. Внизу, у будки, Николаенко успел разглядеть припаркованный милицейский «форд», успел увидеть округлившиеся глаза гаишника за панорамным окном и еще стоявшего по левому борту на трассе какого-то идиота в форме сотрудника дорожно-патрульной службы: кретин держал под козырек, отдавая честь всему этому безобразию. В следующее мгновение лимузин, протаранив милицейский «форд», был остановлен содрогнувшейся будкой, но еще раньше мочевой пузырь главы семьи не выдержал и опорожнился. Сам Николаенко ничего об этом не знал. Удар, разворотивший капот лимузина, был страшен – спасли подушки и ремни безопасности. Позже, почувствовав нечто теплое, стекающее по ноге, Николаенко испугался, что это кровь, рана, заработанная им в эту безумную ночку в нелегкой борьбе за место под солнцем. Николаенко справедливо решил, что еще легко отделался: вскоре у них у всех, даже у железобетонных ребят из охраны будет констатировано медиками легкое помрачнение рассудка на фоне сильнейшего шока. Потому что, честно говоря, от их показаний попахивало безумием. Да только Николаенко и, может, оставшийся целехоньким лейтенант Свириденко будут знать, что все не так просто, и что минула их в ту страшную ночь гневная кара Господня.

В чрезвычайной ситуации команда профессионалов продолжала действовать слаженно и четко. Охраняемый объект в мгновение ока был извлечен из аварийного лимузина и пересажен в единственный оставшийся на ходу джип охраны. При смене транспортного средства Николаенко был прикрыт телохранителями не только со стороны дымящегося, уже не жизнеспособного Бумера, но и со стороны возможной линии ведения огня из придорожных зарослей. Заклацали передергиваемые затворы. Свириденко так и замер: один из стволов показали ему. Даже сквозь ночную мглу лейтенант сумел различить смотрящую на него холодную бездну. Свириденко лишь чуть покосился в сторону – в этот же момент менты из «Кайенна» сопровождения, не церемонясь, извлекли из покореженного бумера виновника всей этой кошмарной и нелепой аварии. Парень был явно не в себе. А еще – явно модник из богатеньких. В какой-то придурошной шапочке поверх длинных волос, и – шельма – ни одной царапины.

– Я потерял управление, – в изумлении и ужасе глядя по сторонам, оправдывался он. – Я не знаю, что произошло!

«Наркоман, – понял Свириденко, – конченый наркуша, рублевская сволочь! Разворотил милицейский пост, расхреначил раз, два… четыре тачки, а теперь его отпустило, и он не понимает, что произошло». Благо парни не стали с ним церемониться – удар складным автоматом по почкам моментально сбил с удолбанного модника спесь. Дыхание у парня перехватило. Получив еще один удар, он скорчился на земле. Менты отволокли его к «Кайенну», подняли, хрипящего, как куклу, ткнули головой в крышу автомобиля:

– Лицом туда! Руки за голову! Ноги раздвинуть! Двинешься – получишь пулю.

Свириденко сглотнул: удолбанный, казалось, окончательно скис от того, что натворил. Двигатель единственного уцелевшего джипа зачихал. Из второго, опрокинутого («Гелендвагена» – определил Свириденко), выбирались охранники, изрядно потрепанные, но живые. Один из них подошел к «Кайенну» и добавил моднику ногой в бок, процедив сквозь зубы:

– Сучара! Что, думаешь, вам все можно?!

Парень снова захрипел.

«Убьют они его, – вдруг пожалел Свириденко. – У нас теперь другая страна, и они здесь – главные».

– Уезжайте! – бросил ударивший в сторону джипа с охраняемым лицом. – Давайте отсюда! Валите!

Двигатель снова зачихал и… не завелся.

– Что там еще?

– Не знаю! – откликнулся водитель. – Не заводится.

Возникло секундное замешательство. И стало как-то тихо. Люди переглянулись. В этот момент модник повернул голову и сдавленно произнес:

– Я не знаю, что случилось. Поверьте. Там…Словно в него бес вселился!

– Я разве сказал башкой вертеть? – грубо оборвал модника мент со складной, укороченной версией «Калашникова».

– Я… Мне очень жаль… – Модник пытался что-то объяснить. Свириденко с неожиданным холодком в душе подумал, что парень ведет себя странно. – Правда. Управление…

– Говорил башкой вертеть?! А, тварь?! Я как сказал стоять?! Жаль тебе?! Да?!

И со всего размаху ткнул парня металлическим прикладом в плечо. Тот вскрикнул, пошатнулся и съежился, потом уже только стонал. («Если б не был таким крепким, – успел подумать Свириденко, – ключица была бы сломана».) Мент на этом не успокоился: возвращая автомат по дуге, решил припечатать парня в голову. Это уже был перебор – удар по затылку вполне мог оказаться роковым. Но парень неожиданно ловко, с почти незаметной амплитудой, пригнулся, и сталь прошла выше, не совершив своей смертоносной работы. («Они чего, совсем сдурели?! – снова пожалел парня лейтенант Свириденко. – А он, видать, и правда крепкий, мож, не совсем модник?»)

– Мне тоже жаль! – пояснил мент свои действия.

И тут случилась вещь совсем неожиданная: двигатель искореженного бумера взревел, словно кто-то выжал педаль газа на нейтральной до упора. Только ведь в машине, годной лишь на свалку, никого не оставалось.

Охранники переглянулись, теперь уже не растерянно, а даже сконфуженно.

– Да уезжайте же вы, наконец! – в сердцах бросил кто-то в сторону джипа с охраняемым лицом.

– Да не заводится, мать твою! – огрызнулся водитель, в десятый раз поворачивая ключ в замке зажигания.

Парень продолжал хрипеть.

– А ну, козел, заткнись! – обратился к нему промахнувшийся мент. А его блондинистый коллега, не принимавший участия в ночном мордобое, решил исправить ситуацию и приложить к этому не столько руку, сколько ногу – профессиональный, не оставляющий синяков, гематом и иных следов удар ботинком по печени был выполнен безукоризненно. Лейтенант Свириденко зажмурился. Из открытого рта парня вылетел ком кровавой слюны, он согнулся еще больше и на мгновение стих. И все опять стихло: было слышно, как тоненький, похожий на комариный, писк выходит из горла модника. Он начал оседать.

– Куда садиться? А ну, подъем! – блондинистый остался доволен результатом. – И башкой не вертеть. А то и в меня бес вселится!

В глухом, израненном чреве Бумера опять что-то злобно заурчало.

– Да что с этим куском железа такое?! – возмутился блондинистый. А его товарищ по службе, водитель «Кайенна» (он, кстати, всегда считал блондинистого тупой самодовольной кучей дерьма) оказался человеком более проницательным: со смутным беспокойством его рука потянулась к замку зажигания. Так, на всякий случай, проверить.

– Чего, сучара, больно тебе? – вопросил модника мент с укороченным Калашниковым. – Еще добавить? Видишь, сука, что наделал?

Парень что-то прохрипел.

– Не слышу! – сплюнул мент и все же легко толкнул модника оружием в голову. Удар приходился парню в лоб, но тот, хоть и был избит, повторно и теперь уже с неслучайным проворством чуть откинул назад затылок, пропуская удар вскользь. Автомат рассек ему кожу на лбу и под волосами, сбив придурошную шапочку, но крови сразу стало много.

– Я разве сказал пригибаться?! – обозлился мент, которому вдруг пришло в голову, что его только что опозорили перед товарищами. – А?! Я как сказал?! Стой, падаль, не двигайся!

Явно подзадоривая себя, борец с преступностью плотоядно облизнул губы и сделал шаг назад, прикидывая расстояние для удара ногой: не хера тут блондинчику оставлять за собой последнее слово. И тогда бедолага-модник совершил непростительную ошибку. Он повернулся, откинул с глаз слипшиеся волосы и то ли от отчаяния, то ли с безрассудством произнес:

– Если какая сука еще раз меня тронет – убью!

Пауза вышла очень короткой. Блюстители порядка, казалось, на мгновение потеряли дар речи. По крайней мере, застывшие маски, растянувшие их лица по вертикали, очень напоминали знакомый нам портрет мачо-партизана.

Потом губы промахнувшегося мента свернулись трубочкой.

– У-у-у! – протянул он на неожиданно высокой ноте. – Это совсем другой коленкор!

Казалось, он сам радуется своему изумлению. В голове же блондинистого шла сложная работа: он выбирал варианты следующей эмоции, но вместо карающего гнева почему-то куражисто и даже по-женски захихикал.

– Это меняет дело, – вздохнул промахнувшийся, и в голосе его промелькнуло темное удовлетворение. – Так что ты там сказал? – Он посмотрел на парня с любопытством. – Убьешь?

– Это не шутка, – спокойно и холодно сообщил Миха-Лимонад. Он совсем немного приподнял руки, но в его стойке лейтенант Свириденко сразу узнал готового к выпаду боксера.

«Нарывается, дурень, со страху, – пожалел лейтенант Свириденко в третий раз. – Эти не пощадят, я их знаю. Завалят прямо здесь, а нам липовый протокол подписывать».

– Чего, слизь мерзотная, ручонки поднял? – мент усмехнулся куда-то в сторону, а потом жестко процедил, – да я тебя, пидор гнойный, по асфальту размажу!

И передернул затвор, досылая патрон в патронник. Миха-Лимонад прекрасно видел, что тот имитирует поведение человека, теряющего над собой контроль, но при этом видел, что намерения у него более чем серьезные.

«Какая-то нелепость», – успел подумать Миха-Лимонад, и мент тут же подтвердил его правоту.

– Я ж тебя здесь положу, гнида бычья! Просто похороню, – ровным голосом сообщил он Михе.

– Ты был обезврежен при попытке нападения на колонну, – быстро вставил блондинистый, словно отрезая все пути назад и легитимизируя их дальнейшие действия. Его зрачки сузились, а в бегающих глазах колыхнулось что-то лиловое.

Промахнувшийся мрачно посмотрел на блондинчика. «Сука какая! – подумал он о коллеге. – Тварь белобрысая…»

Лицо у мента сделалось сосредоточенным, а взгляд уже не плотоядным, а деловито-будничным, будто человек перед ним был уже мертв, и оставалось лишь казнить его тело, а эту практическую работу нужно сделать быстро.

– Хрен ли стоите? – бросил он в сторону джипа. – Увозите Николаича. А ты, лейтенант, – эти слова были обращены к Свириденко, – пойди прогуляйся за пост.

Свириденко в ужасе захлопал глазами. Его ноздри втягивали странный запах: ночь пропиталась покушением на убийство, а такое с лейтенантом Свириденко происходило впервые.

– Ладно, хорош вам! – услышал он свой собственный испуганный голос, опережавший способности мозга адекватно оценить обстановку.

На промахнувшегося вдруг накатила странная усталость, киселеобразной тяжестью поднялась в желудке. Надо побыстрее со всем этим заканчивать, и тогда… Он не знал, что «тогда». Возможно, какая-то необоримая неправильность, происходящая прямо сейчас, закончится, и все встанет на привычные места. Он снял оружие с предохранителя и глухо повторил:

– За пост. – Его глаза налились багровой темнотой.

– Так не бывает, – настойчиво протянул Свириденко, и голос лейтенанта дрогнул. – Вы что?!

В этот момент водитель «Кайенна» окончательно убедился, что его автомобиль не заводится. «Происходит что-то не то! – панически прокричало в голове водителя. – Этот тупой блондинчик распалил всех, привык, сука, жар чужими руками загребать… А здесь вообще что-то не то творится!» Он собрался было озвучить эту мысль и даже открыл было рот, но… Все плыло по течению, а когда происходит такое, то тут уж не до панических разговоров. Он просто не успел.

Проводя роковую черту, последним резоном прозвучал голос промахнувшегося:

– Он был обезврежен при нападении. Слышал?! Не нарывайся, лейтенант, сходи-ка за будочку, – и мент машинально указал стволом в сторону поста.

Этой короткой паузы Михе вполне хватило. Внутреннее время вообще течет по-другому, и Миха-Лимонад даже успел усмехнуться глупой оплошности этого позднего вояки. Он не знал, что будет дальше. План вырисовывался зыбким, ненадежным, построенным на блефе. Стрелки на таймере его жизни с неожиданным и нелепым проворством шулера подскочили к «0», следовало любой ценой остановить это свихнувшееся колесо. И Миха-Лимонад превратился в Миху-Тайсона. Он совершил молниеносный выпад, чуть пригибаясь и разворачивая корпус, и нанес три сокрушительных удара. Противник, спрятанный за бронежилет, автоматическое оружие и численный перевес в виде верных товарищей, оказался не готов к такому повороту событий. Промахнувшийся мент, отправленный в глубокий нокаут, оказался единственным, чьи показания в дальнейшем не смахивали на откровенную паранойю – он все прозевал.

Внутреннее время действительно течет по-другому: следующие события стали разворачиваться одномоментно. Миха увидел, как оседает несостоявшийся палач – в его глазах перед тем, как они закатились, успело застыть выражение озадаченности; видел, как блондинистый неуклюже попятился, пытаясь достать из кобуры табельное оружие, и на периферии – еще движение людей, а потом где-то глубоко внутри себя услышал мощный, хоть и глухо-утробный голос, который, торжественно разливаясь, вытеснял за пределы существования все другие мысли и звуки.

БРАВО!

ТЫ ИЗБИТ И СРАЖАЕШЬСЯ В ОДИНОЧКУ.

ПОХВАЛЬНО.

НО ЧТО ДАЛЬШЕ?

Миха даже успел подумать, что он, должно быть, схлопотал пулю, и все происходящее – предсмертные галлюцинации. Слишком внутренним, личным, интимным был голос, хотя скромное определение «голос» не подходило для этого звука. Все равно как церковный орган обозвать губной гармошкой. Это был воистину Глас – обращение из иных просторов: человеческие связки не способны на такие звуки. Голос находился везде, и все, что он сказал дальше, на самом деле было спрессованно в несколько мгновений (блондинистый даже не успел извлечь оружие), хотя сообщение оказалось развернутым:

«Что дальше?

Они вооружены, опасны, и на их стороне закон.

Закон. Табу. Окончательная непреступаемая сила.

Тебе ведома природа страха, и наглая задумка с мобильным хороша (вижу, как ты орешь с телефоном в поднятой руке: «У меня на связи ваш министр! И он слышит все, что сейчас происходит!»), только вряд ли поможет. Вряд ли ты успеешь. Раньше могло прокатить, но сегодня блеф очень скоро будет раскрыт, так и не совершив своей тайной огненной работы. Ибо качество Времени изменилось.

Они давно и бесповоротно забыли лица своих Отцов, и те смыты, растворены водами забвения.

Они больше не рождены отцами.

Поэтому вряд ли тебе поможет твой бог игры, блефа и трансформаций.

Но есть более древний Закон.

Качество Материнского Права осталось неизменным. И я покажу тебе, что будет дальше!»

Из всех присутствующих лишь лейтенант Свириденко слышал эту тираду, от которой, надо сказать прямо, не просто попахивало, а разило безумием. Именно в этот момент лейтенант дорожно-патрульной службы был, как брат-близнец, похож на городского мачо-партизана. Если же учесть отвалившуюся до критического положения челюсть, портретами обоих вполне можно проиллюстрировать медицинский справочник в разделе «идиотизм».

Однако с господином Николаенко дела обстояли намного сложнее. Он ничего не слышал. Почти. Если не принимать во внимание тревожно-шершавый, застрявший тоскливой занозой гул, словно поднимающийся из-под земли. Николаенко был стреляный воробей, с чего бы ему поддаваться иррациональным страхам. Он думал о тонко спланированной спецоперации, и безотказный калькулятор в его голове просчитывал варианты. Вот и до него докатилось: эх, дочка, дочка… Все транспортные средства выведены из строя. Избитый виновник всего этого… Да не похож он на террориста-смертника, шахида, или как их там. А вот какой-нибудь сверхсекретный отдел ФСБ, мало кому известный даже на самом верху – вполне себе… Гламурно-плейбойская легенда – отличное прикрытие.

Николаенко неподвижно смотрел в ночь, зажатый с обеих сторон телохранителями. Он вспоминал все, что ему известно о съемках скрытой камерой, ночном видении и сверхчувствительных узко-направленных микрофонах. И то, как плейбой с разбитой рожей молниеносно и профессионально вырубил мента в бронежилете и с Калашниковым, лишь подтверждало направление мысли: картинка вырисовывалась куда какой четкой.

– Не заводится! – нервничал водитель. Но Николаенко был спокоен. Он оставался спокоен даже когда в третий, окончательный раз взревел двигатель изуродованного Бумера. А потом машина – собственно говоря, груда металлического хлама, годная лишь на запчасти – двинулась с места. Николаенко все это видел. И все еще думал о спецоперации.

«Они очищают от нас страну поганой метлой!» – нервно хихикнуло в голове у Николаенко. Но кто такие эти «они», от кого от «нас» и почему тогда метла-то поганая? На эти вопросы ответа не было. Как отсутствовал ответ и об источнике столь неуместных мыслей. Если только он не скрывался в этом странном, рожденном в непроницаемых глубинах земли, тревожном гуле.

– Сука! Как он это делает? – быстро спросил охранник по правую руку.

– Дистанционное управление! – нашелся Валентин, охранник слева. Валя вообще был находчив. – Надо мочить гада, пока не поздно! – и приоткрыл дверь.

– Оставьте его! – громко и членораздельно проговорил Николаенко в ночную пустоту. – Просто поехали отсюда.

– Шеф! Мы не… – начал Валя и замолчал. Потому что Бумер не просто двинулся. Автомобиль, собственно, лежащая чуть ли не на «пузе» груда железа, будто бы выкатил на старт, «прицелился», а потом… на бешеной скорости рванул с места. Удар был страшен: блондинчика, который все же успел достать ствол, подкинуло в воздухе, он перелетел через крышу и приземлился, скорее всего, с перешибленными ногами. Из старых фильмов и рассказов людей, прошедших войну, Николаенко знал, что в первые минуты после ранения бойцы, как правило, ничего не чувствуют, им, что называется, «горячо», боль и шок приходят позже. Но блондинистый сразу, громко и жалобно, то ли по-детски, то ли по-женски заверещал; оружие при этом он умудрился не выпустить из рук. Это и стало ошибкой. Бумер с ревом, резко и почти на месте, словно танк на гусеничном ходу, развернулся и на мгновение замер. Изувеченная утроба его дышала тихим грозным рыком. Николаенко покусал губу – две мысли ворвались в его голову одновременно. Первая – что он перетрудился и, возможно, у него помутнение психики. А вторая… какое-то мгновение, которое стоит вычеркнуть из жизни навсегда, он видел не изуродованную машину, а нечто совсем другое. В сгущениях ночной тьмы и багровом мареве тьмы неведомой предстала перед господином Николаенко жуткая картина: громадный раненый хищный зверь, и не собака даже, а что-то гораздо хуже, припал к земле, и мутно-непроницаемые глаза его налиты кровью. Николаенко вздрогнул, и картинка стала прежней.

Что видел блондинчик, осталось неведомым. Известно лишь, что он в этот момент расплакался, пытаясь неуклюже присесть, и, продолжая свое страдальчески-беспомощное обвинение неизвестно кому, открыл беспорядочную стрельбу по взбесившемуся автомобилю. Опустошив обойму – пули одна за другой бездарно сгинули в развороченном чреве Бумера, – он с нелепой заминкой уставился на ствол, затем отбросил оружие и попытался отползти в сторону. На его лице не запечатлелось подлинного ужаса, одна лишь по-старушечьи ворчливая претензия к непостижимому изменению привычного хода вещей.

«Да он рехнулся, – подумал Николаенко. – И так быстро».

А ход вещей действительно изменился. Бумер не позволил блондинчику сойти со сцены, видимо, за тем еще причитался должок. Волоча за собой провисшую выхлопную трубу, автомобиль совершил резвый бросок вперед, деликатно объехав оказавшегося на пути лейтенанта ДПС Свириденко. Поравнявшись с блондинистым стрелком, тяжелая машина снова резко и с кокетливым заносом затормозила, войдя в соприкосновение с блюстителем порядка своей задней частью. Как от удара кувалды или биты для игры в лапту, блондинчика подняло в воздух и швырнуло на лобовое стекло джипа Николаенко. Чиновник не пошевелился, хоть глаза его расширились. Лобовое стекло осталось целым, но на нем отпечатался влажный темный след. А потом блондинчик сполз на капот и там затих.

– Мать твою! Это что такое?! – прошептал охранник справа.

– Стреляй по колесам, – хрипло проговорил находчивый Валентин. – Я кончаю того, – по-кошачьи мягко спрыгивая на землю, он почему-то добавил: – шутника.

– Нет, – сказал Николаенко. Его бессильное, будто спревшее слово не поспело за событиями и растаяло в воздухе.

Двигатель Бумера завизжал, и снова чиновник подумал о реве бешеного животного; колеса завертелись с невероятной скоростью, и в ноздри ударил запах горелой резины. Джип вздрогнул, проглатывая импульс деформируемого металла; левая дверь была оторвана, а находчивого Валю отбросило на несколько метров, и безжалостный Бумер проехал по нему. Потом затормозил, изображая разворачивающийся на месте танк, и встал, поблескивая смятой фирменной решеткой радиатора, ровнехонько напротив джипа. И сладко, словно играя, заурчал.

– Он нас утрамбует, – тихо, истерично, с нотками суицидальной покорности в голосе сообщил водитель.

«Слизняк! – хихикнул про себя Николаенко. – Еще один сошел с катушек. Да и я тоже…»

Бумер включил дальний свет, хотя любой мог поклясться, что только что видел его фары разбитыми и развороченными. Лязгнули передергиваемые затворы оружия охранников. Николаенко усмехнулся: пусть делают что хотят – теперь каждый за себя.

Проницательный и намного более опытный водитель «Кайенна», считавший блондинчика куском дерьма, аккуратно открыл дверь и неспешно, не привлекая внимания и не производя лишнего шума, затрусил по трассе прочь. Спешивший было к месту событий майор Дягилев, старшой над Свириденко, остановился и захлопал глазами.

– На хер, на хер, на хер, – монотонно, как мантру, твердил водитель «Кайенна», даже не поднимая на него глаз. И Дягилев счел разумным последовать за ним.

«Бегут, крысы», – подумал Николаенко.

Пусть так. Да только стрельбу, рев двигателя и грохот стали оба услышали уже за своими спинами. И в момент, растянувшийся в вечность, этого технократического Ада что-то произошло с высоким государственным чиновником. Трудно сказать, что послужило окончательным толчком к столь радикальной смене экзистенциального модуса. Возможно, то, что открылось Николаенко, и чего не увидели охрана и представители компетентных органов. А именно – каким бледным и ошеломленным выглядел якобы виновник происшествия.

«Какая легенда? Какое гламурное прикрытие?! Да он напуган не меньше нас!!!» – захохотал Николаенко. И внезапно захлебнулся: безнадежная тоска этого низкого гула поднялась подземными водами и залила все внутри Николаенко – все, что еще оставалось в нем живым. И его давно уже растерявшее мудрость сердце сбросило на миг оковы вычислительной машинки и в ужасе замерло, услышав дикий вой космического хаоса. «Это кара Божья!» – понял Николаенко. И как же быть? Кому теперь креститься, если он так попал? Где искать защиты, подлинной защиты, если он давно уже убил Бога?

– Каяться, каяться! Кайся! Кайся! – подсказало ему сердце, снова становясь трусливым, растерявшим гордость и просчитывающим варианты. – Кайся, дурак, пока не поздно!

Все было кончено очень быстро. Последними, кого уже на трассе настиг Бумер, оказались прозорливые водитель «Кайенна» и майор Дягилев.

И сразу стало тихо. Безмятежно.

Лейтенант Свириденко сглотнул и остался неподвижным. Лишь странное, почти безмолвное слово скатилось с краешка его губ, слово-адрес: www.deaddrivers.ru. А потом паузе безмятежности пришел конец. Лейтенант скосил глаза вниз, к своим ногам и дальше не трассу. Там что-то происходило. Какое-то движение. Какая-то пыль, словно серебряные искорки. Там, на размеченном асфальте первоклассного дорожного покрытия, среди битого стекла, искореженного металла и рваного пластика рождался пока еще совсем слабый серебряный поток. С волнующимся сердцем в этот страшный и изумительный миг Свириденко понял, что знает, как будет дальше. Он уже видел нечто подобное, видел серебряный лучик,

(www.deaddrivers.ru)

пробежавший по укрупняющимся сотам разбитой сетки лобового стекла. Подчиняясь неведомому прежде импульсу, Свириденко поднял голову: тогда луна лишь прибывала, переходя от латинской «D» к совершенному кругу, сейчас она сделалась почти полной. Этот томительный импульс не обошел и Николаенко – он так же осознал себя сиротливым, заброшенным в черную ультимативную пустоту, и так же обратил взор луне. А Миха-Лимонад в немом изумлении смотрел на сверкающую пыль: не далее как час назад он видел серебряный лучик в глазах его новой женщины. Тогда это могло быть чем угодно, например, метафорой, сейчас становилось живым, демонстрируя нечто запретное, возможно, порочное, но все равно восхитительное. Ночь ожила, увеличив мир до прежних необъятных размеров, хоть и наполнив прибавку жуткими чудовищами. Пылевые искорки завихрялись и густели, обволакивая подобные ранам вмятины, оставленные атакой BMW на автомобили правительственного кортежа. Отдельные серебристые ручейки сливались в общий поток, и все это струилось в темноту трассы, туда, где замер развороченный и, казалось, бездыханный Бумер. Поток все расширялся, в нем стали появляться более крупные стеклянные осколки и кусочки металла. Перед глазами вконец сошедшего с катушек Свириденко проплыло сорванное и разбитое боковое зеркало. Затем из серебряного потока вынырнуло то, что было когда-то частью переднего бампера с искореженной табличкой номера. Казалось, Бумер собирал все свое, восстанавливаясь, намеревался не упустить даже самой крохотной пылинки. Вот Николаенко увидел, как с никелированной подножки джипа серебряные струйки собрали чешуйки черной краски. А потом, словно щупальца, обшарили разбросанные повсюду тела людей. Широкая улыбка растянула лицо Николаенко. Глаза его сделались прозрачными, хоть в них и мелькали безумные огоньки.

– Амба! – с шальными нотками в голосе закричал Николаенко, обращаясь то ли к лейтенанту ДПС, то ли к Михе-Лимонаду, то ли к звездной ночи над головой. – Это ж как в этом фильме, а? – Перст чиновника указывал на укутанный серебряной пылью Бумер. – Ну, как его, а?! Терминатор, мать его! А?! Когда он сам себя из кусочков… А?!

Не дождавшись ответа, Николаенко замолчал, несколько обиженно махнув рукой, и с радостным интересом уставился на струящуюся серебряную реку. Чуть поморщился, услышав скрежет металла об асфальт – поток теперь нес оторванный, смятый капот; целой оставалась лишь сверкающая бляха – пропеллер с буквами «B», «M», «W».

Через пару минут Свириденко снова сглотнул. Абсолютно новый, играющий черным глянцем поверхностей, будто только что из салона, или, на худой конец, сразу после мойки, BMW седьмой серии (разумеется, в топовой комплектации) подрулил к Михе-Лимонаду. Водительская дверца бесшумно и приглашающе распахнулась. Николаенко засмеялся, указывая пальцем на раскрытую дверь. Лейтенант ДПС перевел робкий взгляд на избитого водителя, которого трижды успел пожалеть. Тот стоял не шелохнувшись и был похож на лунатика. Где-то в ночи, словно на краю другой вселенной, послышался пока еще далекий вой милицейских сирен.

Раздался щелчок – последние серебряные искорки растаяли в воздухе, а приборная панель BMW, компьютер, аудиосистема осветились огоньками, мягко включился двигатель. Навигатор без всякого запроса указал местоположение, и из динамиков полилась музыка. Надрывно-хрипящий, почти по-женски высокий голос: безумную версию главной темы из «My Fair Lady» исполняла группа «Tiger Lillies». У Михи-Лимонада дернулась правая щека.

Услышав музыку, Свириденко тоже заволновался, о чем-то вспомнил, хотел было что-то сказать, но эмоция погасла, и мысль тут же выскочила из головы.

«Поехали!» – донеслось из Бумера, но теперь этот нечеловеческий голос смог различить и Николаенко. Он не испугался и не удивился, только опять захихикал, а потом решил вставить свой глубокомысленный комментарий:

– Хм… Гагарин! А?!

«Садись за руль, если хочешь жить».

Миха-Лимонад провел языком по нижней губе – на ней чувствовался вкус запекающейся крови. Вой милицейских сирен явно приближался. Михин взгляд быстро пробежался по развороченным, как после партизанской битвы, машинам, по лежащим на земле телам. Как минимум двое из этих людей только что собирались его убить, да и остальные тоже, но все равно… Миха увидел блондинчика – тот лежал, уткнувшись лицом в разлитую по асфальту лужу собственной крови.

«Все люди пока живы, – Бумер чуть добавил газу на холостых оборотах. – Хотя решать тебе».

У лейтенанта Свириденко внезапно запершило в горле, и ему пришлось прокашляться. Затем он тоскливо поднял голову, озираясь на камеры дорожного наблюдения. Миха-Лимонад проследил за его взглядом.

«Камеры ничего не записали, – бесстрастно сообщил голос. – Одно зерно. Никто тебя не распознает».

Миха машинально посмотрел на лейтенанта Свириденко. И Бумер тут же ударил тому в лицо дальним светом, в виду чего упомянутое лицо мгновенно обескровилось:

– А я что?! Я свой! – в судорожном испуге выпалил Свириденко.

«Кретин, – посетовал голос. И добавил, – Когда будешь давать показания, говори правду. Этого хватит. Особенно если учесть, что происходит со вторым… – Голос смолк. Чиновник Николаенко понял, что говорят о нем, приветливо помахал рукой и кокетливо улыбнулся в строну. – Вот я об этом, – выдал Бумер. – Так что чистую правду, никакой отсебятины! Понял, Свириденко?»

– Так точно! – с готовностью закивал лейтенант.

Миха-Лимонад передернул плечами: какое-то странное чувство проскочило во всей этой сумятице, в этом наглом фарсе, словно его невольно вовлекают в сговор, которого он никогда не хотел, и в котором, вообще-то, не участвует. Тревожный вой сирен был теперь совсем близко. Вот уже появились первые блики сигнальных огней – сюда спешила помощь, и церемониться с Михой-Лимонадом она не станет.

«Время заканчивается. Поехали», – повторил голос.

«Они сейчас перекроют трассу – и все, приплыли! Никуда мы не уедем» – подумал Миха-Лимонад, даже не успев мысленно удивиться этому сногсшибательному «мы».

«Есть другие трассы, – невозмутимо объявил голос Бумера. – Воспользуемся ими и въедем в город, где никто не ждет. Например, по Можайскому шоссе».

– Что за туфта! – Миха вдруг обозлился, не заметив, что заговорил вслух. Видимо, шок постепенно отпускал. Пора было действовать. По крайней мере, хоть что-то предпринимать. Неважно, бред это или явь. Неважно, что там: сине-красные таблетки или еще что-то более чудовищное – все потом. Будем решать поэтапно. По мере поступления проблем. Во-первых, конечно, надо отсюда валить – Миха еще раз окинул взглядом место побоища и мигающие огни милицейских сирен. – Разбираться с источником его галлюцинаций никто не будет. По крайней мере, эти спешашие сюда парни – вовсе не добрый доктор Айболит. – Какие другие трассы? Они перекроют все! Передадут по постам… Через стену решил ломиться?!

– Хорошая метафора, – похвалил голос.

– Это не метафора! – огрызнулся Миха. Вот он и вступил в этот безумный диалог. Отлично. Просто великолепно! Осталось только выяснить, кто твой собеседник.

– … и достаточно точная, – голос продолжал звучать спокойно. – Мы проедем с другой стороны. С изнанки.

– Что?

– Думаю, тебе должны быть знакомы эти пути. По крайней мере, в детстве ты о них знал.

– При чем тут… – Миха замолчал.

– Наверное, ты уже все понял. К нашему обоюдному интересу. В детстве вы называли эти пути незримыми автобанами.

***

Меньше чем через полминуты патрульный наряд был на месте. Глазам предстала удивительная картина: безжалостное ночное побоище. Но… какое-то странное побоище. Крупный государственный чиновник, – охраняемое лицо, – из-за которого в том числе весь переполох, жив, здоров и невредим. Вероятна лишь легкая контузия, чем и объясняются странности поведения: завидев вновь прибывших Николаенко капризно сложил губы и изрек, обращаясь неизвестно к кому:

– О-о! Видал? Явились – не запылились! – а потом запел внезапно сочным густым басом, указывая на патруль, чем вызвал тихую оторопь у блюстителей порядка. – Люди гибнут за-а мета-а-алл! Люди гибнут за-а мета-а-алл!.. Бабла не будет! Точка.

– Что здесь произошло, лейтенант? – спросили у Свириденко, который также не спешил с докладом. – Ау! Лейтенант! – У него провели рукой перед глазами.

Свириденко заморгал, затем весомо ответил (правда, его коллегам пришлось подозрительно переглянуться и понимающе покивать друг другу):

– Вэ-вэ-вэ-дэд-драйверз– точка-ру.

И лейтенант ДПС мечтательно улыбнулся.

Эту эмоцию тут же подхватил Николаенко. Он радостно засмеялся и, подмигивая сконфуженным блюстителям порядка, посоветовал:

– Пишите оперу! Может, чего поймете, безмозглые, в презренном металле – подлинном агенте солнца на земле! А?

И снова начал тыкать пальцем в сгущение тьмы, теперь уже развеивающееся, куда некоторое время назад в страшную, но пощадившую их ночь сгинул черный Бумер.

17. Две утонувшие девочки (Некоторые способности Будды)

I.

Вряд ли слово «развод» в детстве Джонсона имело решающее значение. Ели только в самом начале, когда маленький Игорек не очень понимал, что оно значит. Слово «развод» было шершавым и пугающим, оно темным лиловым облаком витало по дому, высасывая силы из всех, кого касалось. Тогда мамочка сильно менялась: пугающий «развод» превращал ее в огромную бездвижную куклу, и мамочка сидела на краешке дефицитного румынского дивана, глядя прямо перед собой. В никуда. У нее даже голос менялся. Он становился чужим и бесцветным, как и все в доме, и от этого сердечко маленького Игорька разрывалось от боли, печали и нежности. Но потом лиловое слово «развод» уходило, будто утренний ветерок или ласковое солнышко прогоняли его без следа.

Скорее всего, детство Джонсона было счастливым. Все же он рос в ГДР, самой процветающей стране советского блока. Джинсы, жвачка, виниловые диски – всего этого завались, грех жаловаться. Когда семья вернулась в Союз, Джонсон поначалу даже недоумевал: в ГДР полным полна коробочка, а в самой лучшей и могущественной державе мира – шаром покати. Недоумевал недолго – он всегда был позитивно настроенным, а главное, смышленым мальчиком.

«Развод» вернулся в дом уже в Союзе, но скандалы родителей теперь перестали пугать, а скорее раздражали. Джонсон устал от этой бесконечной свары. И твердо решил, что десять раз подумает, прежде чем жениться. Позже, вспоминая эти, в общем-то, беззаботные дни, Джонсон подумал, что тот крупный кучерявый мальчик, которым он был, вовсе не догадывался, что усталая ненависть может цементировать человеческие отношения прочнее многих других вещей.

Уже в Союзе, в один из таких дней, когда слушать скандаливших родителей стало невыносимо, Джонсон попытался было остановить их.

– Все из-за тебя! – накинулась на него мамочка. – Вместо того чтобы защитить мать, ты поддакиваешь ему! Зад лижешь… Ничего, когда-нибудь поймешь, что мать одна, да поздно будет!

Джонсон прикусил губу. Такое случалось не впервые: то он плохо смотрит за маленьким братишкой, то из-за них, неблагодарных детей, она вынуждена жить с «этим ничтожеством», а то, оказывается, во всем вообще виноват Джонсон – он вечно ходил за мамочкой хвостом, лез в их с отцом постель, испугавшись теней за окнами, был всегда между ними, – словом, вмешивался. Вмешивался. Это слово, как выяснилось, застряло в голове Игорька с детства вместе со словом «развод», когда оно еще было витающим в доме темно-лиловым облаком.

В тот день, крикнув в сердцах «дураки!», Джонсон выскочил на лестницу, хлопнув дверью. От обиды и гнева все внутри кипело.

– Ну, конечно, конечно, беги, когда все уже наделал! – понеслось ему вслед. Джонсон вздрогнул: он не мог поверить, что голос мамочки может быть таким истеричным. Фатер, как Джонсон называл отца, по большей части молчал, но вот и его баритон сорвался в визгливый крик.

Джонсон тяжело вздохнул.

Вмешиваешься

И тут он услышал чуть смущенное:

– Привет.

Джонсон обернулся. На лестнице, на верхнем пролете, сидел худенький светловолосый мальчик в джинсовом костюмчике цвета «индиго»; он держал руки на коленях и приветливо улыбался. Хоть голос его прозвучал смущенно, смотрел мальчик прямо и открыто.

– Здорово, – отозвался Джонсон. Попытался бодро помахать рукой и сам смутился, краснея за родителей.

Мальчик понимающе кивнул и доброжелательно пояснил:

– А я вот ключи забыл. Приходится куковать на лестнице.

– А-а, – протянул Джонсон. – Бывает.

– Знаешь, извини, что невольно подслушал. – Незнакомый мальчик мотнул головой на дверь Джонсоновой квартиры, где скандал разгорался с новой силой. – Но… твоей вины в этом нет.

– Ты о чем? – сконфузился Джонсон.

– Еще раз извини.

Светловолосый мальчик, казалось, теперь был смущен еще больше:

– Это она из страха говорит. Но ты ни в чем не виноват. И на самом деле она так не считает. Я думаю, твоя мама любит тебя. И папа тоже.

Джонсон открыл рот – он даже не успел удивиться, – и вместо нормальной реакции почему-то спросил:

– Думаешь?

– Ага.

– Хотелось бы верить. – Удивление наконец настигло Джонсона, но вместе с ним пришло нечто другое, похожее на неожиданное и потому тем более необъяснимое доверие. – Хоть порой оснований для этого все меньше.

– Хочешь шоколадного печенья? – предложил светловолосый. – У меня еще осталось.

– Давай, – согласился Джонсон. – О! Финское?!

– Ага… А ты – новенький? Да? Вы недавно переехали.

– Так точно, – подтвердил Джонсон. Печенье оказалось очень вкусным, и все напряжение быстро стало улетучиваться. – Я б тебя домой пригласил, чтоб тут не сидеть, – Джонсон развел руками – стены подъезда были исцарапаны разными надписями, и пахло кошками. Джонсон посмотрел на свою дверь и вдруг с оторопелой веселостью добавил, – но там поле битвы. Так что тут лучше.

– Ага. Это точно.

Они переглянулись, и в следующую секунду оба хихикнули.

– Продержимся на печенье, – сказал светловолосый.

За Джонсоновой дверью что-то загрохотало, возможно, посуда.

– Ого! – с экзальтированной невозмутимостью, словно Багз Бани, свихнувшийся мультяшный заяц, произнес Джонсон. – В ход пошла тяжелая артиллерия.

Оба снова заговорщически переглянулись. Когда за дверью была выдана очередная порция грохота, светловолосый, не меняясь в лице, поднял руку с выставленным указательным пальцем:

– О! Извини, но… По-моему, это залп реактивных минометов.

– Думаешь? – удивился Джонсон. – Неужто «Град» подоспел?!

Они еще доли секунды таращились друг на друга и теперь уже заржали так, как могут смеяться лишь дети – с жестоким безразличием к усталому, рушащемуся глупому миру взрослых. В детстве так бывает – церемониями и деликатностью люди обставляют свои отношения значительно позже.

Снова грохот… Оба буквально покатывались с хохоту, и где-то в середине этого смеха они стали друзьями.

– Игорь, – Джонсон протянул светловолосому руку.

Так он познакомился с Буддой. Так началась одна из лучших мальчишеских дружб. В тот же день Будда представил своих друзей: долговязого, несколько нелепого и очень верного Ваню Лобачева по прозвищу «Икс» и Миху, в котором тогда одновременно и без всяких противоречий уживались до одури здоровая веселость и хрупкая, почти болезненная восприимчивость, за что его иногда дразнили «Плюшей».

Их стало четверо.

II.

Джонсон вышел в зал своего пустеющего к закрытию ресторана. Сегодня он ничего не ел – «слегка разгрузочный день», как он это называл: лишь много воды и 200 граммов орешков кешью. Джонсон привык к таким полуразгрузкам и не испытывал дискомфорта. Ему требовалось кое-что проверить, и когда он думал об этом, еле ощутимый холодок пробегал у него по спине.

– Эх, Миха-Миха, – почти шепотом произнес Джонсон. – Что ж ты задумал?

III.

Скандалы родителей не прекращались, то затихая, то разгораясь с новой силой.

Как-то Джонсон позвал в гости Будду включить макет электрической железной дороги производства ГДР. Это были модели настоящих локомотивов и вагонов, выполненные в масштабе 1:87 с сохранением мельчайших подробностей. А еще были стрелки, семафоры, станции, мосты и туннели, и все это работало, надо было лишь пустить ток.

– Этот масштаб называется «Аш-ноль», – пояснял Джонсон, указывая на коробку, где значилось «Н.0», – ширина колеи 16 миллиметров. Самые прикольные – это паровозы, смотри, у них даже шатуны на колесах крутятся.

Будда смотрел, как зачарованный. Он влюбился в эту железную дорогу буквально с первого взгляда.

– Вот трансформатор, – подсказал Джонсон. – Бери, сам управляй.

Будда повернул ручку реостата – маленький паровозик потащил свои вагоны в горный туннель. У Будды загорелись глаза; Джонсон решил, что именно сейчас может задать свой вопрос. И упавшим голосом слабо промолвил:

– Как ты думаешь, они разведутся?

Будда по-прежнему смотрел на бегающие по рельсам игрушечные составы. А потом выражение безграничного счастья стерлось с его лица.

– Да, – тихо кивнул он. И помрачнел, выглядел виноватым.

Пауза длилась недолго. Тяжесть и печаль тоже неожиданно ушли из взгляда Будды:

– Да, к сожалению. Но это ничего не значит. Каждый из них все равно будет любить тебя.

Джонсон вздохнул.

Будда наконец повернулся к нему:

– Так даже будет лучше для них, – с робкой улыбкой сказал он. – Для всех. Они успокоятся и сохранят больше, чем потеряют. Не грусти.

Джонсон всхлипнул и пожал плечами, проговорив «ладно», словно суровый вердикт был окончательным и бесповоротным. Он почему-то знал, что так оно и есть.

Через девять месяцев его родители развелись.

IV.

В тот каникулярный день они слонялись по центру. Сходили в «Ударник», а потом решили навестить парк Горького. Они шли по Крымскому мосту, и Икс уже некоторое время рассказывал, что какой-то пьяный студент МГИМО (уж почему был выбран именно этот ВУЗ, так и осталось на совести Икса) на спор прыгнул отсюда, прямо с середины моста, с самой высокой точки. Икс подошел к парапету, ухватился руками и перевесился через перила.

– Ты что? – Будда побледнел, он даже боялся подойти к краю. – Улетишь сейчас.

Икс оглянулся, и все еще свесившись, посмотрел на Будду:

– А ты че, высоты, что ли, боишься?

– Ну… – замялся тот.

Икс перегнулся еще ниже, Будда зажмурил глаза.

– А-га-а! – заверещал Икс. – Смотрите: высоты боится!

– Ничего я не боюсь, – отмахнулся Будда.

– Ну, подойди сюда.

– И подойду!

– Ну?

– Я… – Будда снова побледнел.

– Говорю же, – Икс теперь оторвал от земли ноги. – А мне вот по фиг.

– Там же вода холодная, – пролепетал Будда.

– А-га-а! И высоко!

– Хорош, балбес! – встрял Джонсон. – Не заставляй людей волноваться. А то мы тебя сами сбросим.

– О! Еще один ссыкун! – ухмыльнулся Икс.

– Сказал тебе, завязывай! – поддержал Миха, – Гастелло хренов, Икар недоделанный.

– Чего наехали-то?

– И ваще, только козлы давят друзьям на больные мозоли, – разъяснил Джонсон. – Пошли отсюда! – добавил он, увлекая за собой Миху и Будду. – Не будем мешать бешеному парашютисту.

– Да, ладно, чего вы? Чего вы – я пошутил! – до Икса наконец дошло, что он перегнул палку. – Хорош вам…

Будда остановился.

– Подождите! – Он с обидой посмотрел на далекую, темную и холодную воду Москвы-реки, и зрачки его расширились от страха. – Икс прав. Сколько здесь? – голос Будды упал до почти хрипа. – В высоту?

– А что? – спросил Джонсон.

– Нет, правда, сколько?

– Метров двадцать будет, – прикинул Миха.

– Двадцать, – завороженно повторил Будда. – Немало. Да… Ну что ж – я прыгну отсюда. Двадцать – так двадцать.

– Чего?!

– Прыгну с самой середины, – сказал Будда окрепшим ровным голосом. – Не на спор, а просто так.

– Ну, да! – тут же выпалил Икс. – Рассказывай…

– Совсем рехнулся? – поинтересовался Миха у Будды, а Джонсон с укором посмотрел на Икса.

– Я, правда, очень боюсь высоты, – Будда поморщился. – Это правда – очень боюсь.

– Бывает, – развел руками Джонсон.

– Мы никому не скажем, – попытался загладить вину Икс и добавил в своей неподражаемой манере, – не бзди!

– …и всю жизнь боялся, – продолжил Будда. – Это, наверное, врожденное. И если не вы – мои лучшие друзья, то… Словом, Икс прав – я буду прыгать. С этим давно надо было что-то делать. Прыгну отсюда. С самой середины.

– Прекрати.

– Спорим? – весело, но не без вызова произнес Будда.

– Ты же сказал «без всяких споров».

– Неважно!

– Когда? – недоверчиво и уважительно поинтересовался Икс и тут же пожалел о своем длинном языке – и Миха и Джонсон были готовы испепелить его взглядами.

– Через триста шестьдесят пять дней, – не задумываясь, ответил Будда. – То есть не позднее, чем через год.

– Слушай, ты это самое… – попытался замять дело Икс.

– Только научусь. И… сейчас-то уже холодно.

– Икс, ты тупой! – процедил Джонсон.

– Да, он тупой, – ухмыльнулся Будда. – К тому же от стыда красный, как рак. А я отсюда прыгну! – Будда засмеялся, да и все уже улыбались. – Икс, ты тупой красный рак!

Миха покачал головой:

– Хорошо. – Он вздохнул, глядя в глаза Будде и убеждаясь, что тот не шутит. – Еще один бешеный парашютист. Придется мне научить тебя прыгать.

Следующим летом Миха сдержит слово. Но Будда так и не прыгнет с середины Крымского моста. Ему не будет отведено 365 дней.

Вечером того дня Джонсон узнает, что его родители сегодня развелись.

Вмешиваешься

***

Они развелись, и от папы-флейтиста у Джонсона остался инструмент, который он всюду таскал с собой. Кстати, эта флейта-piccolo также в свое время была яблоком раздора. Когда импозантный, куртуазно-вальяжный «фатер» на пикниках развлекал своей игрой офицерских жен, вечерами мамочка закатывала ему сцены ревности.

V.

И сейчас, выйдя в зал опустевшего ресторана, Джонсон думал об этой флейте.

– Эх, Миха-Миха! – снова вздохнул он и забросил в рот несколько жареных кешью.

Он думал о флейте и еще вспоминал один из дней того лета, когда Будда потряс их, потому что все возвращалось, и это надо было как-то связать.

Две утонувшие девочки

Джонсон подошел к высоким окнам своего ресторана и смотрел на ночь за стеклом. Все возвращалось: и почти невозможное сейчас, почти забытое ощущение великолепной, до пронзительности восторженной мальчишеской дружбы, и кое-что еще, что все они давно и безуспешно пытались забыть, навсегда похоронив в прошлом.

– Две утонувшие девочки, – вдруг проговорил Джонсон, – с них все началось.

***

Две утонувшие девочки

Вмешиваешься!

Когда Будда в большую волну

Вмешиваешься!!!

Джонсон стоял у окна и глядел на поздние или теперь уже ранние машины на предрассветных московских улицах. Скоро бульвар и весь город начнут просыпаться, появятся бегуны, а из клубов высыпят на улицу дети ночи.

– Две утонувшие девочки, – хрипло повторил Джонсон. Потом вздохнул и добавил с неохотой, с мутным чувством, словно срывая печать со старых воспоминаний. – Все началось с них. С того шторма. И я уверен, что старуха там тоже была.

Давно уже его голос не звучал так странно. И Джонсону это не понравилось.

VI.

Ночь катилась к своему завершению. И никто не заметил, как на краю Москвы появился черный автомобиль, припарковался у обочины, включив аварийный сигнал, и затих, не производя больше никаких звуков. Что-то странное, даже невозможное было в этом автомобиле, словно само его появление не совсем вписывалось в привычную картинку московской жизни. Да кому какое дело может быть до него в городе, перенасыщенном роскошными авто, в городе, который давно разучился удивляться.

Ну, кое-кому все же дело было.

В темноте под деревом сидел облезлый дворовый кот, подозрительно смотрел на странный автомобиль, отсветы монотонно мигающей аварийки отражались в его настороженном взгляде. Собственно, коту было чего опасаться. На своем веку он навидался разных гудящих машин. Большие, маленькие – все они были опасны, под их безжалостными колесами погибло немало его товарищей. Но этот автомобиль был хуже всех.

Что-то заставило кота подняться на лапы. Он пару раз крутанулся на месте и, будто сбитый с толку, снова уставился на черный лимузин, виляя кончиком наэлектризованного хвоста. Что-то было не так. Словно само пространство вокруг этих черных глянцевых поверхностей было каким-то… плохим. Не так. Намного хуже, чем с другими автомобилями. Кот действительно испугался. И машины, и того, что было внутри. Но вовсе не водителя – возможно, в других обстоятельствах кот с удовольствием бы потерся о его ногу. Нет, не водителя. Чего-то совсем другого.

Шерсть у кота встала дыбом. Он зашипел, непроизвольно выпустил когти, и, коротко взвизгнув, ошалело метнулся прочь.

Только для незримых автобанов

Миха-Лимонад смотрел на кота. Сам не ведая почему, он проследил за всем, что происходило с несчастным животным, прекрасно понимая, что заставило кота ретироваться. В каком-то смысле, он ему даже немножко позавидовал.

А несколько ранее Миха-Лимонад словно провалился в сон. В краткий, всего на мгновение. И что-то увидел. Нечто очень важное, может, и не совсем сон. А когда открыл глаза, оказалось, он по-прежнему за рулем, и обрывки то ли яви, то ли сновидения еще тают в салоне.

Бумер стоял, припаркованный к обочине в самом конце Кутузовского проспекта, и мигал включенной аварийкой. Как он здесь оказался? Вот тебе на: они действительно въехали в город по Можайске – безумный голос не врал. И тут Миха вспомнил, что натворил обладатель этого голоса у поста ГАИ, и решил, что для всяких там «вот тебе на!» и прочих выражений удивления уже несколько поздновато.

Он лишь смотрел на облезлого дворового кота. Затем разлепил неожиданно ссохшиеся губы:

(где я был все это время?)

Только для незримых автобанов. Только для блуждающих комет.

– Томкэт, – собственный голос показался ему незнакомым, словно шестеренки звуковых регистров и окружающего пространства были не совсем подогнаны друг к другу. – Даже для тебя это место плохое, – проговорил он, глядя на удирающего кота. – Ничего – скоро все исправится.

Словно давая себе последнюю коротенькую передышку, Миха-Лимонад проследил за всеми манипуляциями испуганного животного, прежде чем перевести взгляд на того, кто сидел рядом с ним.

VII.

Возможно, многое из того, что случилось в давно отцветший летний день, когда на море разыгрался страшный шторм, можно было бы списать на тепловой или солнечный удар. Или на нервное перенапряжение тех минут, когда водолазы искали утонувших девочек. Или еще на что-нибудь. Если бы… не потрясающий результат. Подлинное чудо, как определили бы сейчас в каком-нибудь бульварном романе. И если бы голос Будды, перебиваемый ворчливым речитативом, слышал один лишь Джонсон. Никогда, ни до, ни после этого с ними ничего подобного не происходило. Джонсон подозревал, что у Михи с Иксом дела обстояли таким же образом.

Как выяснилось, здесь он чуточку ошибался. А волна, действительно, была огромной.

***

«Ввиду штормового предупреждения, купание в море запрещено!» – неслось из радиорубки спасателей. – «Немедленно выйти из воды!».

Еще были старенькие шлягеры группы Slade и «Новый поворот» – свежайший хит «Машины времени». Видимо, кто-то из радистов был помешан на тех и на других. А в пенной полосе прибоя, где волны с грохотом обрушивались на берег, плескались курортники.

“How does it feel?”– вопрошал Slade.

«Покинуть воду!» – грозным ритуалом, перебивая музыку, взывали спасатели.

«Nobody’s fool”, – пронзительным фальцетом доказывал Slade.

– Никто не дурак, – куражисто вторил им Джонсон и с лихим безрассудством несся навстречу громадному водяному валу.

А в тени навеса папаша-картежник азартно швырял фишки, приговаривая: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи!».

А потом все очень быстро изменилось: девочки утонули.

Джонсон опускает руку в карман, там пакетик с кешью. Он отправляет орешки в рот, он жует их; он снова слышит этот ворчливый речитатив, словно прошедшие годы и расстояния стираются о шершавые грани слова – имени, лиловой жилкой пульсирующего в его висках – «Шамхат». Ворчливый речитатив, как сердцебиение, как повеление крови застыть, остановиться или двигаться дальше; лиловый речитатив-сердцебиение и тихий ясный голос Будды.

Солнечное пятно. В нем тень – тяжелая, нависшая над пляжем гранитная лестница уходит вверх к белым колоннам. Сбоку дверь с табличкой «Медпункт», красный крест и еще плакаты о правилах безопасности на воде. Сегодня эти правила были нарушены самым роковым образом.

Никто не видит, как двое мальчиков подходят к дверям медпункта. Джонсон не очень понимает, зачем друзья делают это – только что спасатели отнесли туда утонувшую девочку, да так и оставили лежать одну, накрыв лицо белой простыней. Вторую девочку обезумевший от горя папаша-картежник теперь не выпускает из рук, и Джонсон почему-то злится на него из-за этого.

А потом Будда быстро заходит в медпункт.

– Миха! Встань на двери, – слышится его торопливая, но твердая просьба, – и никого сюда не пускай. Что бы ни случилось.

– Хорошо, – неуверенный ответ.

Что они задумали? Похоже, Миха сам не в курсе, и когда Джонсон с Иксом подходят, он шепчет:

– Подождите.

– Что там? – беспокойно спрашивает Джонсон. – Что вы делаете? Сейчас спасатели вернутся!

Джонсон хочет сказать что-то еще, но Миха лишь испуганно пожимает плечами.

– Не знаю. Он велел не входить.

И Джонсон замолкает.

Орехи кешью, их маслянистый вкус; он проглатывает смоченную слюной жижицу; он смотрит на улицу и коротко вздыхает, на лбу и переносице появляется тревожная складка, но на краешках губ играет тихая светлая улыбка:

– Это было так здорово! – шепчут губы.

«Я тебя зову».

Джонсон вздрагивает. Он это слышал совершенно отчетливо, хотя вокруг страшный грохот штормовых волн, раскалывающихся о берег, монотонный гул над головами возбужденной толпы, иные звуки с пляжа. Голос тихий, внятный, настойчивый, и от него почему-то щемит сердце; и связь с этим голосом какая-то… Не внешняя, слишком… интимная, как в анекдоте про Внутренний Голос и индейца Джо, только ничего анекдотичного в этой ситуации нет и подавно.

«маленькая… малышка, ответь мне…»

Они втроем переглядываются. Это голос Будды. Теперь уже никаких сомнений. Миха оборачивается, лицо его выглядит растерянным.

– Что он делает? – спрашивает Джонсон. И проглатывает ком, подступающий к горлу.

– Не знаю, – шепотом отвечает Миха. – По-моему… молчит. Просто смотрит на нее. Но…

– Что?

– Не знаю.

Миха, Икс и Джонсон, втроем, как часовые, стоят перед дверью в медпункт. Они напуганы, но готовы держаться до конца, хотя и не очень понимают, что бы это могло значить.

«Ты слышишь меня?»

Голос Будды, никаких сомнений. Но, скорее всего, Будда сейчас даже не размыкал губ. И в этом тоже почти никаких сомнений.

Джонсон не представляет, как с остальными, но до него начинает доходить смысл происходящего за дверью. Странное дело, но он, оказывается, догадывался, что рано или поздно нечто подобное случится. Он догадывался. Верил. Это не совсем как в кино про звездные войны и веру в Силу, но похоже. И сейчас кино кончилось, а он должен верить еще сильнее. От этого ему становится страшно и… будто бы холодно.

«Малышка…»

Он смотрит на бледное лицо Михи, но тот лишь подносит слабым жестом палец к губам и чуть заметно, словно судорожно, трясет головой.

«Ответь. Я зову тебя!»

Джонсон выглядывает из-за Михиного плеча, видит прохладную полутень комнаты спасателей. Будда склонился нал лицом девочки и откинул простынь в сторону. Джонсон смотрит на простыню и не может отогнать от себя чудовищной мысли, что та сама отползла в угол, в тень, да там и затаилась.

Будда действительно ничего не говорит. Не производит никаких манипуляций, жестов, не сотворяет заклинаний, и это опять не как в кино. Будда вообще не шелохнется, непонятно – дышит ли, лишь смотрит в лицо девочки.

Джонсон быстро оборачивается, узнать, не идет ли кто, потому что ощущает, что этот миг сейчас очень уязвим, и им легко помешать. И тут до Джонсона доходит, что помешать им может только то, что уже здесь. Что каждый их них принес с собой – Джонсон снова смотрит на простыню в углу… И в короткий миг начинает ПОНИМАТЬ. Он смотрит на Будду: «Вот же!..» – чуть не произносят его губы.

(Что? Что «вот же!»? То, что вытащит из нас все больные простыни?)

В короткий миг все меняется. То, в углу, обладает неодолимой силой; и оно словно начинает расправляться, вбирать в себя пространство. Расправляться со скрежетом, с шершавым речитативом:

«Мам… Шам… Мама-Мия, Мама-Мия, Шам-Шам, Шам-хат, МамаМия, Шамхат»

Это слово родилось

(«Шамхат, Шамхат!»)

и проскользнуло сюда вместе с ними.

«Шамхат – Шамхат – Шам-шам – Шамхат», – гул в крови, в набрякших лиловых венах, в пульсирующих сердцебиением висках, гул – «Шамхат – Шамхат».

Уходят все иные звуки. И что-то странное происходит с пространством, будто Джонсон сейчас грохнется в обморок. Тьма вокруг, они одни в этой сиротливой пустоте, и в висках пульсирует лиловое:

«Шамхат – Шам-шам – Шамхат – Шамхат».

Но в черных сгущениях крови эта золотая искорка ПОНИМАНИЯ останется навсегда. Потому что она была здесь прежде. Была всегда.

«Я зову тебя»

Солнечной каплей, занозой, заставляющей сердце щемить.

Кто-то очень хочет помешать сейчас Будде, помешать каждому из них. И, может быть, они собраны здесь лишь для этого краткого мига, чтобы понять. Искорка, капля, которая озарит сердце солнечной кровью.

Им по двенадцать, они вместе, и они делают что-то очень хорошее.

А потом это понимание облекается в самые простые слова:

(Будда смотрит в лицо ребенку)

«Она еще маленькая. Она может еще пожить».

И становится действием.

Потому что как ни старается пульсирующий гулкий речитатив, он начинает сбиваться, захлебываться. И что-то меняется в лице Будды. Ни один мускул не пошевелился, но словно тонкий хрупкий свет озаряет его. Речитатив неистовствует, бесится, только теперь это уже неважно. Улыбка остается неподвижной, но именно она останавливает завихрения мрака. Джонсону вдруг кажется, что никогда больше на лице друга он не увидит такой улыбки, отделяющей Будду от их возраста, от всех людей, которых он знает, и его сердце чуть не начинают заливать потоки слез. Потому что в этом сияющем покоем свете ему открывается нечто сокровенное, словно он увидел и почувствовал сердце цветов, сердце Розы и сердце Мира. Каплю, искру… Миг проходит, Джонсон смотрит в лицо Будды и понимает, что за выражение видит на нем – теперь уже несложно назвать увиденное – все очень просто, и это даже не милосердие: таким спокойным и умиротворенным, наверное, и должно быть запечатленное на лице выражение бесконечной, абсолютной Любви.

Речитатив совсем сбивается, становится почти неслышным: темные завихрения, турбуленции развеиваются, как иллюзия… Его больше нет.

«Маленькая, я зову тебя».

А дальше происходит то, что Джонсон никогда не забудет.

Девочка открывает глаза. Она смотрит на Будду. Пристально. А потом обвивает ручками его шею и крепко прижимается к нему.

Даже когда Миха закричал: «Она жива»! – и начался весь этот переполох с ошеломленными спасателями, девочку еще долго не могли оторвать от Будды. Она ничего не говорила, просто висла у него на шее, уткнувшись в его безволосую грудь. А Будда плакал.

– Это было так здорово! – шепчут губы.

***

Джонсон смотрит на улицу. Он помнит еще кое-что. Как он поднял тогда голову, и наверху, где заканчивались гранитные ступени, за белой каменной колонной, он как будто увидел знакомую соломенную шляпку Мамы Мии, словно та разочарованно уходила прочь.

А потом Икс, великолепный, прямой и простой, как три рубля, Икс в своей неподражаемой манере зачем-то швырнул камень в облезлую дворнягу. И Тьма рассеялась окончательно.

– Эх, Миха-Миха, – шепчут губы. – Что же ты задумал?

18. Немецкий дом

I.

Тьма в салоне автомобиля развеивалась. Аварийка продолжала отбивать свой пульсирующий ритм. Наконец, тот, кто сидел рядом, произнес:

– Ну, как у вас говорится, с возвращеньицем. Счастливчик, ты только что побывал там. Напуган?

Краешек губ Михи-Лимонада дрогнул, и он зачем-то провел рукой перед глазами, но его ночной гость и не думал исчезать.

– И как тебе, к-хе… незримые автобаны? – с шальной веселостью в голосе вопросил он. – Как все, оказывается, рядом, а?! Не ожидал?

Михе казалось, что он все еще не проснулся, он зябко передернул плечами и тут же услышал:

– Хотя «незримые автобаны» – словесная калька весьма неточная и одновременно схватывающая самую суть. Поразительно – такое мог придумать только ребенок! Как говорится, устами младенца и пьяницы… – Потом он повернул голову к Михе и сухо произнес: – Что ты там видел?

– Ничего, – машинально откликнулся Миха-Лимонад.

Последовало короткое покашливание.

– А поконкретней? Чем было это «ничего»?

Миха снова посмотрел на того, кто сидел рядом. Что-то в его облике было не так. Он казался странно, смутно знакомым, но странность заключалась в той самой забытости, когда вроде бы точно должен знать, с кем имеешь дело, но никак не получается вспомнить. Такое случается, например, тогда, когда люди сильно меняются. Очень сильно, неузнаваемо.

– По-моему, я просто… заснул, – пожал плечами Миха. – Спал. Такое возможно?

– Ну, наверное, не в твоем случае, – последовал короткий смешок. – Хотя, конечно, весьма трогательная попытка описать, – Михин собеседник бросил на него оценивающий взгляд и щелкнул пальцами, словно подыскивая нужное слово, – скажем так, к-хе… изнанку при помощи предыдущего опыта, при помощи жесткого рассудочного каркаса. К-хе… Разум-то в ужасе пасует. Клиническим сумасшедшим, опять же пьяницам и наркоманам тут везет больше.

Миха промолчал. Ночной гость вежливо улыбнулся:

– Вернемся в наше русло. Когда я говорю: «при помощи жесткого рассудочного каркаса», я имею в виду, что все… к-хе… творческие видения, догадки, фантастические сны и иные фантазмы состоят, в общем-то, из того же материала. Все равно ведь не похоже, да? Как тут опишешь изнанку? Жесткий каркас… Лишь поэтому я позволил себе вспомнить клинических психов, «путешествующих» наркуш и милых друзей-алканов, которым белочка, между прочим, помогает снять цензуру мозга и что-то там философствовать про темные линии.

Миха молчал. Он думал о том, что главное сейчас – не паниковать и не задавать вопросы. «Основополагающие». Занятие весьма бессмысленное, исключающее саму возможность получения ответов. Почему-то он чувствовал, что именно этого от него и ждут. Он случайно нащупал в кармане какой-то предмет. Это был брелок. Китайский брелок для ключей. Миха зажал его в руке и почувствовал себя значительно легче.

Миха не боялся своего собеседника. Скорее не его, а нечто совсем другое. Страх был атавистический и иррационально-абстрактный, как боязнь темноты. Или гиблых мест. Или акул – когда, в принципе, ты готов биться с конкретным носителем угрозы, но этот страх предшествует появлению хищников, как тени, скользящие в легком преломлении света по поверхности воды.

Сидящий рядом кивнул:

– Язык – и есть этот цементирующий деспотичный каркас. Знаешь, некоторые полагают язык живым. В смысле, живым существом. Но в нашей с тобой, – и он сделал доверительный жест, – к-хе… системе координат я бы назвал его основным смертеобразующим…

– Я знаю, кто ты, – вдруг перебил его Миха. – Вспомнил. Только тогда… Неважно. Ты продал мне эту машину.

– Я? – искренне удивился ночной гость. – Машину? Что ты, что ты, этого еще не хватало! – Он в ужасе замахал руками. – Мне, воля ваша, это вроде как не к лицу. Хотя природа твоего заблуждения мне, в общем-то, понятна.

– Чего тебе надо?

Ночной визитер снова ухмыльнулся:

– А ты неплохо держишься. – Похвала выглядела не то чтобы искусственной, но не без издевки. – Прежде всего вспомни, что ты там видел, и тогда перейдем к главной части нашего разговора. ЧТО ТЫ ТАМ ВИДЕЛ?

Его голос вдруг сгустился до почти осязаемой плотности, вызывая какую-то смутную ассоциацию, и словно щупальца, заскользил по Михиному лицу. Это и помогло вспомнить. Хотя сначала Миха отозвался:

– Да – ничего! – Затем похлопал глазами. – Кино… – Он косо взглянул на своего гостя и неуверенно добавил: – кинотеатр.

– Кинотеатр? – протянул тот, хмурясь.

– По-моему… да. Какой-то странный.

– Вспомни.

– Он… – Миха опять провел рукой перед глазами, но теперь будто отгоняя яркую вспышку. – Там была вывеска. Типа неоновой рекламы. Хотя она была весьма…

– Что?

– Ну… Такая ненормальная версия Лас-Вегаса. Страны дураков Буратино… – Миха замолчал.

– Вывеска? – подсказал собеседник.

– Да. Кинотеатр… Кинотеатр для сумасшедших, – тихо закончил Миха.

Ночной гость вздрогнул.

– Ярило-хуило, – то ли процедил, то ли прошипел он. – Не стоило ему вмешиваться! Как все-таки некоторые любят все усложнять! – снова покашливание. – Ну, судя по всему, ты уже о многом догадался сам. Тем лучше. Тем проще. У меня есть шанс помочь тебе, у тебя – помочь мне.

– Не тебе, – вдруг сказал Миха.

– Допустим. Но шансы равны. – Собеседник ухмыльнулся и теперь насмешливо посмотрел на Миху. – Он опять, наверное, заладил про солнечный фаллос, свободный от притяжения женского магнетизма? Старая песня.

Миха-Лимонад снова сжал брелок. И тогда в его голове отчетливо прозвучал голос соломенного деда: «Бабочка-капустница все знает. Собери детские амулеты – они помогут собрать круг». Миха облизал пересохшие губы: о чем речь? И ни слова о женском магнетизме, или… Миха подумал, что совсем недавние воспоминания словно спрятали от него. И брелок действует как… ключик. Вслух он сказал:

– Я не просил ни о какой помощи.

– Это кого ты не просил? Каждую секунду, каждое мгновение своего существования, с той самой минуты, когда вы повторно вошли в немецкий дом! Что, совесть мучает? Иль что-то еще более томительное и беспокойное? «Основополагающее»? Ведь когда-то была золотая солнечная капля – куда, куда она делась? А… Может, ты так до конца и не уверен, как тогда все вышло?

Миха пощелкал языком.

– Слушай, – протянул он, игнорируя последнюю реплику, – эта машина…

– Да-да, рекламно-телевизионный слоган: мир сложнее, чем кажется…

– Я слышал…

– Его голос? – усмехнулся ночной гость? – Или песенку «Я танцевать хочу» в исполнении этих фриков, «Тигровой Лилии».

– Да. И то, и другое.

– Конечно. Многие слышали его голос. Кто-то – глубокий и низкий, кто-то – милое щебетание верной подруги. Кто-то считал свой автомобиль «мальчиком», кто-то «девочкой». Голос и песенка… Кое для кого это было последнее, что они слышали в жизни.

– Если он такой болтливый, – Миха легонько постучал по рулевому колесу, – и такой страшный, ты-то здесь зачем?

– Есть хорошие машины и есть хорошие пилоты.

– Пытаешься запугать?

– Вовсе нет. Скорее, предложить сделку. Предоставить еще один шанс. Тогда я смогу называть тебя «партнер».

– Ты о чем?

– А ты и правда неплохо держишься. Прости, эта демонстрация на Рублевке была необходима, чтобы уж снять все вопросы сразу. Чтобы, чего доброго, не взбрела идея, что сходишь с ума.

– Весьма трогательная забота, но не беспокойся!

– Не могу не беспокоиться: видишь ли, мы нужны друг другу. Можно сказать, просто необходимы! Я действительно могу предоставить тебе еще один шанс, но… Скажи прежде, кто такая «Тигровая лилия»?

– Я не понимаю, – Миха нахмурился.

– Все ты понимаешь. Тигровая Лилия – прозвище одной знаменитой лондонской проститутки времен королей. Книжки все читали.

– А… ну… и к чему все?

– К тому, что за много лет до той Тигровой Лилии, можно сказать, очень давно, до начала времен была еще одна Тигровая Лилия, еще одна великая блудница. – Он сделал паузу, а потом сказал: – Звали ее Шамхат.

Миха вздрогнул. Стереосистема Бумера немедленно включилась. Ночной гость кивнул, успокаивающе похлопал по панели:

– Ну-ну, хватит, – он подождал, пока музыка смолкла, и продолжил: – И она помогла одному молодому богу. Влюбилась, наверное. За это Великая мать наказала ее вечностью. Сделала одной из богинь блуда.

И он снова похлопал по панели. Музыка больше не включалась, но Михе показалось, – как быстро он свыкся с этой дикой системой координат, – что автомобиль сейчас внимательно вслушивается в каждое их слово.

Тени в легком преломлении света, скользящие по поверхности воды

(за экраном, когда видел, блядун-красавчик?)

Миха снова зябко поежился.

– Ладно, – осипший Михин голос никак не восстанавливался. – Поконкретней: чего надо-то?

– Закончить кое-что, что началось четверть века назад, – ровно и без всякой игривости сказал гость. Потом бесцеремонно и с какой-то выцветшей эмоцией ткнул указательным пальцем Михе в лоб, провел рукой вниз вдоль лица, и что-то сухое повернулось у него в гортани.

– Ты правильно догадался, – услышал Миха, и остатки этого сухого клокотания еще не выветрились из голоса. – Он сумел ускользнуть от Нее.

Повисла тишина. Миха знал, о чем речь, – здесь ему не требовалось ни о чем спрашивать.

– А ты, как я понимаю, много бы отдал, – Михин собеседник прервал паузу, – чтобы этого никогда не было вовсе. Так вот, я могу предоставить тебе еще один шанс. До определенного момента наши цели совпадают. Ну а дальше каждый воспользуется своим шансом, как сможет.

Тени, скользящие по поверхности воды. Все же один вопрос оставался.

Миха еще раз оглядел ночного гостя. В свете подступающего сумрака все яснее становилось, что в его облике не так.

– Скажи, – хрипло проговорил Миха-Лимонад, – ты ведь… мертвый?

II.

Дом стоял на утесе, залитый ярким солнцем полудня, и был абсолютно черен. Этого не могло быть; в реальности дом не выглядел таким уж опасным, но Миша-Плюша знал, что это сон. И сон повторяющийся, с теми или иными вариациями он видит его уже много раз, но позже, проснувшись, решит, что эта его убежденность в повторяемости была лишь частью сна. Как и странное ощущение, что фотография, за которой они приходили, больше не казалась томящейся в темнице принцессой. Почему? Что значит – «больше»? В реальности Плюша ничего такого не думал.

Миха идет к дому по сухой, безрадостной, словно вымершей пустыне. Вокруг много собак (тех самых, против которых были поджиги), но теперь они не опасны: застыли, как гипсовые парковые статуи, только парки эти давно уже высушены ветрами забвения. Живыми, дышащими в этом сне оставались только Плюша и черный немецкий дом, который его ждал, жадно, вожделенно, как хищный голодный зверь.

Миха толкает дверь и оказывается в громадном полутемном помещении. Это храм. И Миша-Плюша знает, что это очень древний храм, не пустующее жилище хозяина. Настолько древний, что времени для него не существует, он старше, чем само время.

– Такого не бывает, – то ли спрашивает, то ли утверждает перепуганный мальчик.

– Не бывает! – и топает ногой.

И видит впереди движение. Впереди огромная фигура, и Плюша ее тут же узнает. Она похожа на мультяшную героиню, грозную Снежную Королеву, похитившую мальчика Кая в свой ледяной дворец. Она точно такая, как в старом мультфильме, только вся черная и чуть склонила голову, словно Мадонна с Младенцем. Так и есть: в руках у нее мальчик, его друг Будда, который неподвижно и отчужденно смотрит в пустоту, и на нем пропавшая майка Икса, с индейцем, подаренная Джонсоном на день рождения.

– Вот ты и отдал мне самое дорогое, – слышит Плюша, – потому что отказался есть мой хлеб.

– Будда! – силится закричать Миха, но что-то давит ему на грудь. – Это неправда!

Миха пытается всмотреться ему в лицо, ловит на секунду его взгляд и видит там такую сиротливую печаль и снова пустоту, что начинает плакать во сне. Это не может быть Будда, она что-то с ним сделала.

Неправда!

Это еще хуже, чем та фотография-алтарь в углу. Печаль увиденного теперь будет жить с Михой, незаметно расти в нем с каждым годом, пока не вытеснит то, что когда-то было Мишей-Плюшей. И ее не излечат никакие выплаканные детские слезы. Но ведь это неправда, что люди носят в себе свою созревающую смерть. Неправда! Так когда-то говорил Будда.

– Неправда! – кричит Миха. – Отдай его!

Он пытается ринуться к этой чудовищной мадонне, но нечто все давит на грудь, словно невидимая стена, не давая сделать и шага.

– Отдай!

Тогда эта невозможная Снежная королева, мать Тьма, поворачивает к нему склоненную прежде голову, и Миха видит, что у нее лицо Мамы Мии.

– Ты отказался есть мой хлеб, – сообщает городская сумасшедшая и лыбится беззубым ртом.

Плюша снова пытается прорваться вперед, все в нем вскипает:

– Отдай его, дрянь!

Старуха хохочет, а невидимая стена все больше сдавливает Плюше грудь…

– Мишутка… Мишутка! Ну что ты, вставай!

Его будит кто-то из обеспокоенных взрослых, это его руку Плюша чувствует на груди.

– Это просто плохой сон. Вставай, вставай, мальчик! Все в порядке. Давай, малыш!

В голосе искреннее сочувствие, но слезы на щеке Михи настоящие.

– Вставай. Снова пришел участковый. Ждет. Вам надо идти в милицию.

Фраза оканчивается тяжелым вздохом. Миха поднимается, кивает, надо просыпаться.

Вчера что-то произошло, поэтому и пришел участковый. Они все (взрослые? весь мир?) уверены, что вчера Будда сел в поезд и уехал в Москву. Билеты брали по срочной телеграмме. В 50-ти километрах от города случилась авария, пассажирский поезд сошел с рельсов. Было много раненых, но, к счастью, обошлось без жертв. Только вот пропал один-единственный мальчик.

Миха уверен, что все не так: Будда вернулся. Он не был в поезде в момент аварии. Сошел на первой же сортировочной станции через пять минут после отправления и вернулся, чтобы пойти в немецкий дом вместе с друзьями. Не хотел оставлять их одних. А в Москву решил ехать вечером. Скорый поезд, билеты дороже, но в кассах теперь блат. За это ему влетит по первое число, но он не мог оставить друзей. Пытался их отговорить, а когда понял, что не выходит, решил вернуться. Кстати, Икс и Джонсон тоже об этом знают.

Участковый. Одно знание – против другого.

– Ну почему они нам не верят? – недоумевает Миха.

***

Телеграмма пришла накануне. И была насквозь лживой. В семье Будды переполох: бабушка при смерти, срочно выезжай. Билет на ближайший поезд (кассиршей оказывается мама спасенной девочки), затем на телеграф. Пока пятнадцатикопеечные монетки летят в прорезь междугороднего телефона-автомата, выясняется, что на самом деле все в порядке. Это уловка такая. Сверхвысокая комиссия с зарубежными специалистами и врачами готова встретиться с Буддой (время уже назначено!), и просто это был единственный способ в стране всеобщего дефицита срочно взять билет.

Будда чуть не плачет: как так можно?

– Ну, что ты, сынок! – успокаивает его мать. – Я тебе говорила о комиссии, да ты позабыл. Они на месяц раньше приехали – что делать?.. Я думаю о твоем будущем.

– Ну я же волновался, – голос Будды срывается. – Надо было сообщить, что все в порядке. Просто сообщить.

– Как сообщить? Письмо неделю…

– Вызвать на переговорку!

– Сынок… Твоя бабушка нас всех переживет. Я целый день на работе, а вечером ты уже сам звонишь. Что поделать – трудно приходится.

– Но…

– Я горбачусь целыми днями, чтобы ты был обут, одет и накормлен, твой отец приносит мне сто двадцать рэ из своего КБ, а ты…

Связь прервалась. Будда не стал опускать следующую монетку.

– Ей было денег жалко на лишний телефонный разговор, – говорит он.

Ребята молчат. Икс закуривает сигарету «Пегас», и в своей неподражаемой манере заявляет:

– Твоя матушка пытается выжать все из твоих способностей.

Будда, красный, поджимает нижнюю губу. Икс со свойственной ему обостренной деликатностью успокаивает друга:

– Старик, не расстраивайся. Так ведь всегда было. Ты же, как это…

– Икс, заткнись! – просит Миха.

– …не, не вундеркинд, а это… – Икс, словно автомат, должен закончить мысль, а то что-то внутри него разладится, и он радостно вспоминает: – Клондайк… Во! Клондайк!

– Она заботится обо мне, – говорит Будда. В глазах его стоят слезы.

***

Вокзал. Утро. Между железной дорогой и морем, за высокой каменной оградой – порт. Похожие на жирафов или на печальных доисторических животных портовые краны и корабли, на высоких бортах которых играют солнечные блики.

Будда уезжает. А меньше чем через неделю, им тоже придет пора возвращаться – каникулы заканчиваются.

Поезд тронулся. Миха смотрит на друга. Будда улыбается. Ни у кого больше не было такой улыбки. Потом мальчик подносит к губам руки, будто играет на флейте – последнее предостережение. Странно, но Миха запомнит его именно таким.

– Да поняли мы все про твою флейту! – кричит ему вдогонку Икс. – Давай, короче, пока!

– Это моя флейта! – важно поправляет Джонсон.

Теперь Будда корчит веселые рожицы и показывает им на прощание язык.

– Сам такой! – орет Джонсон, пытаясь перекричать стук вагонных колес.

И Миха вдруг вздрагивает. Только что совершенно отчетливо внутри себя Миха слышал голос Будды. Невзирая на гул вокзала и на то, что люди, в общем-то, не умеют говорить с высунутым языком. Тихо и очень отчетливо прозвучали слова, заставившие Плюшу вздрогнуть:

– Миха, не ходи туда! Не ходите в немецкий дом!

III.

Почему они выбрали для повторного визита в немецкий дом именно тот день, когда уехал Будда, в общем-то, понятно. Просто ничего другого не оставалось. Теперь они были убеждены, что не особо-то ошибаются те, кто почитает старуху за ведьму. И забрать фотографию из мрачного логова стало необходимым.

Раз в неделю на пустующем ипподроме за городом устраивалось нечто вроде ярмарки. Рыночный или, как говорили местные, «базарный» день. Старуха ошивалась там до вечера: людская толчея – ее стихия. Там ей было чем поживиться, попрошайничая и устраивая свои истерические шоу. Старуха жадно жрала человеческие эмоции, а насмехавшиеся над ней торговцы и зеваки отыгрывали сценарий как по нотам. Дом будет пустым – следующего такого удачного дня им уже не представится, скоро уезжать.

И дом, и фотография (томящаяся в черной башне зачарованная королева) словно околдовали их. Причем Икс всерьез намеревался выяснить насчет порно, и как все это устроено; он единственный из всех даже мысли не допускал, что порно происходило у него в голове. Джонсон тоже кое-что видел, был напуган, но еще больше заинтригован. Лишь Миха, а главное – Будда, позволили себе робкие предположения о том, чем на самом деле мог бы являться дом, построенный немецкими военнопленными.

В ночь, когда они выслеживали Таню, а Икса покусали собаки, Будда кое-что видел. Миха об этом знал, и они вдвоем решили пока не говорить остальным. В комнате Мамы Мии, за столом, освещенным тусклым желтым электричеством, сидели гости. Одной из них была утонувшая девочка, та, которую спасти не удалось, дочь папаши-картежника. Но был и еще один гость. Именно его присутствие они решили сохранить в тайне. Полгода назад этот человек умер в «Жигулях-копейке», задохнувшись выхлопными газами в собственном гараже. Им был отец Икса. Он поднял голову и посмотрел на окно, по ту сторону которого прильнул к стеклу Будда. Взгляд его был пустым, и тени лежали на бесцветном лице; он разомкнул обескровленные губы – изо рта его вышло дымное облачко. Будда вздрогнул, а лица гостей растянулись в тусклых ухмылках. Потом умерший полгода назад поманил Будду указательным пальцем и заговорил: из его горла выходили клокочущие, треснувшие звуки. Они были отвратительны, но Будда слушал их, словно загипнотизированный. Звуки стали уплотняться, внутри них образовалось пространство, в которое с шершавым трением стали проникать все более различимые обрывки слов; фрагменты речи искали друг друга, словно шестеренки механических часов, и наконец Будда услышал:

– Иди к нам, вкусный мальчик. Иди сюда. Ешь ее хлеб.

Теперь они все смотрели на него:

– Ее хлеб. Скоро ты будешь с нами. Есть ее хлеб.

И как только Будда осознал, что понимает их, все начало меняться. Они перестали выглядеть как киношные зомби или восставшие из могил, словно струйка воды изо рта утопленницы или облачко дыма были лишь неудачной шуткой. На щеках утонувшей девочки появился румянец, мокрые сосульки волос превратились в пушистую копну; она стала красивой, опасно красивой, как обещание. Лицо отца Икса разгладилось, алкогольная угрюмость, озлобленные морщины и вечная затравленность – все это стало исчезать без следа; он поднялся из-за стола, гордо расправив плечи и повернув красиво посаженную голову, что придало ему сходства с героем вестерна или древним царем, вышедшим на поле последней битвы. Тускло освещенная комнатка превратилась в огромную залу, убранную мириадами горящих свечей, и где-то в бесконечной глубине этой залы, полной гостей, находилась громадная каменная богиня, хозяйка, которой пришел срок ожить. Как только маленький мальчик, недостающая часть, загадка, обещание подлинности и полноценности, вкусит, отведает, начнет есть Ее хлеб. Хлеб Великой Матери, давно уже рождающей этот мир без участия Неба; неба, где когда-то подлинное солнце озаряло сыновей Отца солнечной кровью…

Стекло подо лбом Будды подалось вперед, а гости бесконечной залы теперь смотрели на него со спокойной радостью. Сейчас, еще чуть-чуть, стекло продавится, и окно распахнется. И Будда откликнется на зов дома, пойдет к ним; прямо сейчас пойдет вкусить, отведать, есть Ее хлеб…

И тогда залаяли собаки. Икс с водосточной трубой в обнимку полетел на землю. Икс, с его несравненным в то лето умением притягивать неприятности. И наваждение прошло.

IV.

Миха-Лимонад сглотнул, не сводя взгляда с того, кого принял за продавца машин. И снова вспомнил: вот они сидят, два мальчика, Плюша и Будда, на берегу моря. Плюша изумлен. Да что там, у него рот раскрыт от шока, вызванного рассказом Будды. И как только Плюша немного успокаивается, он, хлопая глазами, выговаривает в лицо другу:

– Слушай… ну, ты, конечно, словил самого безумного глюка.

Теперь и у Будды глаза хлопают. Они так растеряны, что начинают смеяться. Оба. В общем-то, и не пытаясь, скрыть нервные интонации. Прекрасно понимая, что, возможно, не было все это только глюком.

Волна накатывает на берег. Миха-Плюша поднимает голову. На утесе над морем висит немецкий дом. И даже в это солнечное утро черные окна дома кажутся пустыми глазницами.

– Это всего лишь неодушевленное строение, – пробует взбодриться Миха. – Дом: четыре стены и крыша.

«Неодушевленное» – это они сейчас проходят в школе. Только это не совсем так. И Плюша вздрагивает.

(что не совсем так?)

В черных пустых окнах-глазницах он почти видит что-то. Тоже глюк, только теперь свой? В пустых глазницах дома тусклым лиловым огоньком светится неведомая, жуткая жизнь. Дом смотрит, наблюдает за ними, зовет. И ждет, ждет…

Словил самого безумного глюка

***

Миха-Лимонад все еще смотрел на того, кто сидел рядом. Он задал вопрос и теперь ждал ответа. Наконец тот пошевелился:

– До сих пор у тебя была правильная позиция, – голос ночного гостя теперь уже почти не был скрипучим, – не задавать лишних вопросов, а полагаться лишь на свою интуицию. И тут, – он поморщился, – «ты мертвый…»

Миха молчал. И тот продолжил:

– Видишь ли, у нас с тобой разный понятийный аппарат. И конвергенции двух… к-хе, не то чтобы мироощущений или там культурных доминаций, а к-хе… Тот, кто продал тебе эту машину… Он зовет меня Лже-Дмитрием. Не, а, каков гусь? И считает себя сумасшедшим. Хотя я всего лишь его внутренний голос, только… – И он постучал костяшками пальцев по торпеде, пародируя свой недавний жест, – освободившийся от деспотического каркаса.

– Не поспеваю за твоей мыслью.

– Не злись. По-другому объяснить еще сложнее.

Миха пожал плечами:

– Если ты и дальше собираешься паясничать, мы напрасно тратим время.

– Время тратить невозможно. Это оно нас тратит.

Миха поморщился:

– Непонятно объясняю?

– А ведь я прав насчет самого безумного глюка, – перебил гость. – Ты до этого самого момента был в сомнениях, как именно все вышло тогда. Знал, но… поверить невозможно, да? Требования знания и веры расходятся. Забавно. И в общем-то, до сих пор проблемы с достоверностью: галлюциноз – нет, реальность – а, может, авария на Рублевке со смертельным исходом и последние видения? Живет, живет вся эта паническая мешанинка в голове, где-то с краешку. Живет червячочек сомнения в чистоте идентификации, да? Интересное дело, я тебе сообщу: толстозадый постмодерн-то ненавидим, но где же это эллинистское начало? Где последние воины-поэты? Для которых нет такой смехотворной паники, не существует экзистенциальных страхов, ведь смерть – лишь следующая метаморфоза? Не существует гипотетического завтра и меняющегося вчера, а есть только «Здесь и Сейчас», четкое, лихое и повторяющееся, как рекламный телевизионный слоган.

Миха молчал. Он думал о том, что стоит за странной словоохотливостью его тревожного визитера. Наконец сказал:

– Я там видел кое-что…

– Пустыня? Человеческая пустыня – это приграничные области…

– Нет. Над ней. Синева. Над пустыней. Я часто вижу это во сне. Похоже на… сияющий шар.

– А… это, – отмахнулся ночной гость, – сфера… Когда-то меня тоже интересовал этот вопрос. Да, это и есть твое «здесь» и «сейчас», иллюзия о настоящем.

Он умолк и вдруг, странно пожевав губами, что-то пробубнил себе под нос.

– Впечатляет, конечно, – поделился визитер, пристально поглядел на Миху и, видимо, решил продолжить свой экскурс. – Предвижу вопрос «почему сфера» или «почему синяя?». Но какая, в конце концов, разница, как выглядит иллюзия об иллюзии? Тем более для этого, не стану скрывать, имеются некоторые основания, уходящие корнями в известные грезы о мироустройстве.

– Но почему она… сфера… как бы…

– Удалялась? Да потому что мы вышли из нее. Видишь ли, ты, скорее всего, этого не знаешь, но… хм… то, что принято называть Творением с большой буквы «Т»… так вот, я скажу тебе кое-что важное, что, быть может, подтолкнет тебя к более разумному поведению, мягкому компромиссу. А может, ты вообще перестанешь упорствовать, а? Упираться в заблуждения, – он поморщился, прежде чем продолжить дальше, – которыми разукрасил ваше детство тот, из-за кого мы здесь?

Миха молчал.

– Я лишь выразил надежду, – резонно пояснил ночной гость. – Так вот, ты, скорее всего, этого не знаешь, но… Творение вовсе не завершено. Напротив. Творение не завершено, Бог будет в конце. Вернее, богиня. Мы сами ее творим своей духовной, физической, ментальной и какой еще активностью. – Его голос вдруг зазвучал завораживающе, он уплотнился, вытеснив из салона автомобиля другие звуки, стал вкрадчивым, чуть ли не нежным, и в нем появились оттенки тепла.

«Да это прямо… – подумал Миха и чуть не рассмеялся. – Да он прямо как Саруман из сказки Толкиена. Пытается зачаровать меня».

Но слушать было приятно, да он никуда и не спешил. Можно и послушать… Сарумана.

– В каком-то смысле, Она уже была, – продолжал тот. – В Начале. Богиня Рождающая, перенасыщенная потенциальность Пустоты. Потом мир, что зовется «Земной Юдолью», «Лучшим из миров», он, как куколка, созревающий кокон… И пребудет Богиня Забирающая. И уж коли у нас возникла пауза на твою адаптацию, скажу тебе дальше: есть мнение, что Бог-Отец поднялся над ней Небом, и их дитя – «Земная Юдоль», манифестированный мир. Так вот, именно ради этого я начал разговор: это мнение – досадное заблуждение. Понимаешь? В том числе, твое досадное заблуждение! Я, как Карл Маркс в «Капитале», или Зигмунд Фрейд с психоанализом, начинаю издалека. Заблуждение: Богиня сама способна к оплодотворению, рождению, у нее достаточно своих, хм… фаллических подземных вод. Ей вовсе ни к чему Небесная Сперма. И весь этот ваш Логос. Ей не требуется формирующая форма, автономное мужское начало. Понимаешь, а? И все религии догадывались об этом. И донесли эту весть. Понимаешь? Все, кроме твоих скорбных римлян-греков… Ну, и где они сейчас?! А те, кто донес, – здравствуют и процветают! Вижу – понимаешь, к чему клоню. Именно так: мы живем в условиях абсолютной капитуляции автономного мужского начала. А твой сбежавший друг настаивает на обратном и вас когда-то отравил тем же.

Миха лишь молча смотрел на него, ничем не выказывая своего участия в беседе. Визитер моргнул и досадливо развел руки:

– Так во имя чего? Зачем артачиться? Во имя наивных заблуждений своего детского друга? Своих заблуждений, попахивающих болезнью: этот твой сон про Одри Хепберн – это вообще что такое? Он, кстати, где-то там, в одной из капсул. Еще увидишь. Еще много чего увидишь… хм, греза о Диане.

– У меня нет грезы о Диане, – спокойно проговорил Миха-Лимонад.

Саруман, словно сбитый с толку, обескуражено посмотрел на Миху, словно своей болтовней он зачаровывал и себя. Затем выставил перед собой руки раскрытыми ладонями вверх:

– Вспомни, в конце концов, как нелеп и жалок… этот скоморох, этот Ярило-хуило? А каким он когда-то был… О-о! Великолепным, могущественным. – И опять его голос вытеснил все другие звуки. – Не побоюсь этого слова – Великим! Это он и подобные ему со своей ветхой памятью, застрявшей в заре веков, втемяшили в голову идею о диком неукрощенном самце. Он – голубчик… Свободный океанос древних – занятная химерическая греза, хотя на деле – всего лишь отравление памяти. Все эти благородные, исполненные отвагой и плюющие на свою жизнь рыцари, воины-поэты, мореходы, не имеющие иной цели, кроме как плыть… Все эти самурайские сны о древнем звоне клинков… Где все это?

Ночной гость снова развел руки в стороны, казалось, еще более досадливо:

– Ушло. Навсегда. Мир сократился в размере, и мужская автономия – это скоморох Ярило-хуило. А теперь главное: ты можешь быть спасен.

В ответ Миха лишь внимательно посмотрел на визитера. Тот ждал вопросов, но их не последовало.

– А ты немногословен, – наконец сказал тот. – Но сейчас это не поможет. Ты уже вряд ли сможешь отказаться от моего предложения. Нет-нет, – он отмахнулся, – без всякого нажима с моей стороны. Никакого давления. Ты сам, только сам решаешь. Но как только поймешь, какой шанс упустил, боюсь… с тобой произойдет то же, что и с тем, кто продал тебе эту машину. Поэтому главное: все это, – он развел руками в сторону пробуждающегося города, – имеет смысл лишь как служение богине. Подумай сам: трудно полагать, что вся эта суета вокруг, как говорится, all that jazz, успех, работа, стремление к процветанию, химерическое создание крепких семей и семейных империй, рождение потомства, заколачивание бабла, вся эта оголтелая потогонка, проскакивающая мигом от рождения до смерти, имеет смысл вне этой цели. Плодородие – неужели не чувствуешь, как восхитительна и непознаваема эта тайна? – говорил Саруман. – Или тебе милее суетливое мнение неокрепших душ о потреблении во имя потребления? Человеческая энергия оседает не только говном и не только горсткой праха. Именно потому, что творение не завершено. Где они – ау! – свободные мужчины, ориентированные на свои личные цели? Мужчина, обслуживающий плодородие имеет место быть. Оглянись! Самые гордые и независимые оплетены тайным кружевом – негой своих матерей, джунглями волос своих верных жен. Ткачество… жрицы ткачества, как Пенелопа… Эта тайна принадлежит богине, и земные женщины, пусть в сокровенном своих снов, знают об этой тайне.

– Все это крайне мило, – скупо улыбнулся Миха, – и даже где-то любопытно. Но я-то тут при чем?

– Повторяю: ты можешь быть спасен, если мы избежим конфликта целей.

– Ты вроде не настолько туп, – хрипло проговорил Миха-Лимонад, – чтобы развлекаться игрой в тридцать сребреников.

– Ладно-ладно, не злись. В каком-то смысле я тоже лишь то, что есть у тебя в голове. А от разборок с самим собой возникают проблемы с пищеварительным трактом. Сам же утверждал.

***

Включенная аварийка все так же пульсировала своим ритмом, только теперь стало значительно светлее.

– У нас еще будет время для бесед. Там. Если ты, конечно, согласен.

Облезлый дворовый кот вернулся, сидел под своим деревом, странный автомобиль его больше не пугал. Весной, на рассвете, найдутся дела и поважнее…

– Ладно, – сказал Миха. – Когда?

Ночной гость усмехнулся. Ободряюще и даже ласково. Щелкнул в воздухе пальцами и проговорил:

– Ну, наверное, ты хотел бы знать, когда и как? Тебе будет позволено взять флейту – ваш талисман. Видишь, я знаю… Возможно, именно на ее зов он откликнется. А когда…

Ночной визитер открыл дверцу… Миха крепко сжал в руке брелок, подарок соломенного деда.

– Постой! – внезапно приказал Миха. – Я ведь тебя еще не отпускал.

Тот остановился, обернулся, недоверчиво посмотрел на Миху.

– Ты ведь это знаешь, – спокойно сказал Миха-Лимонад.

V.

Их оружие было таким: две поджиги от собак и флейта от… всего остального. Был еще пастуший кнут, и все это они обернули в тряпки и сложили в сумку с рыболовецкими снастями, хотя днем, в жару, никто на рыбалку не ходит. Флейта, разумеется, была у Джонсона в кармане – они с Иксом все лето практиковались в извлечении звуков и даже научились играть простенькие мелодии.

– Этого достаточно, – заверил Будда. – Просто должен быть звук флейты. Хотя бы монохорд.

У Михи с этим не получалось.

– Ничего, старик, – не переживай, – успокаивал Джонсон. – У тебя для флейты губы неподходящие.

Солнце стояло почти в зените, воздух был неподвижен, и невыносимая жара плавила мозги. Трое мальчиков с самодельным оружием, за которое несложно угодить в колонию для несовершеннолетних, и с фантазиями, по которым психушка плачет, – одна только горячая убежденность в силе звуков флейты, гармонизирующих мир, чего стоила, – вышли к немецкому дому. Был полдень, и поезд Будды уже час как двигался в сторону Москвы: до аварии оставались считанные минуты.

– Вот он, дом, – сказал Плюша, отодвигая ветку акации. – Пошли.

Они развернули поджиги, зарядили их самодельным порохом и самодельной дробью, которую вылили в песке из свинца. Кнут, тяжелый, с полированной от частого применения деревянной ручкой Миха заткнул за пояс. Флейта оставалась у Джонсона.

– Запалы не забудьте вставить, – сказал Миха.

Запалы-фитили они сделали из обычной веревки, смоченной в растворе селитры и высушенной на солнце. Миха стащил дома бензиновую зажигалку – надежней, чем спички.

– Все, – сказал он и двинулся вперед. Мальчики пошли следом.

Ничего из их грозного оружия им тогда применить не удалось. Собак вокруг не было.

***

Было кое-что другое.

Еще на подходе к дому Михе показалось, что от железнодорожной насыпи, через густые кусты, движется какая-то тень. Он присмотрелся: возможно, лишь игра солнечных лучей в переливах раскаленного воздуха.

– Как-то странно, – проговорил Плюша, – тихо. И там…

– Что там? – небрежно бросил Джонсон. – Где? – Он начал нервничать и поэтому, как обычно, храбрился.

– Не знаю. – Миха неопределенно покачал головой и решил промолчать насчет тени. – Вроде ни собак, ни старухи.

– Жалко, – посетовал Икс. – Я б сейчас шмальнул той гадине, что покусала.

Свою поджигу Икс подвесил на бельевую веревку, импровизированный ремень, перекинутый за шею через оба плеча, руки держал сверху – что и говорить, вылитый командос, герой боевика.

– Еще шмальнешь! – пообещал Миха. И неожиданно хихикнул: он тоже начинал нервничать.

– Действительно, как-то все… стремно, – заметил Джонсон. – И… правда, тихо.

– Слушайте, чегой-то вы забздили? – перебил его проницательный Икс. – Рыночный день: старуха там, собаки за ней побежали. Всех делов да и только.

– Не только, – Миха почувствовал сухость в горле; он очень бы хотел сейчас согласиться с Иксом. – Птиц не слышно.

– Чего?

– Ты слышишь птиц? Даже чайки не галдят. – Плюша хотел еще добавить, что стрекота и жужжания насекомых в траве не обнаруживалось, но промолчал, решив, что Икс его тогда точно засмеет. Он лишь снова бросил взгляд на заросли, пытаясь уловить там какое-то движение. Тень. Но… Нет, наверное, все же показалось.

– Чайки, птички… Ну, я не знаю почему! С чего они все заткнулись? – Икс обвел своих друзей чуть ли не обвиняющим взглядом и лишь крепче прижал к себе поджигу. Хотел что-то добавить, но Джонсон опередил его:

– В этой тишине что-то не так…

– Хорош вам, – начал Икс, и все услышали, что и в его горле запершило.

– Похоже на западню, – закончил Джонсон.

Мальчики замолчали. Тишина и в самом деле показалась теперь зловещей, густой, словно в ней таилось что-то; да так оно и было – в ней притаился немецкий дом с черными глазницами окон, в ней…

– Нам только фотку вашу забрать. И валим, – быстро проговорил Икс, вдруг осознавший собственную тревогу. – Делаем отсюда ноги!

Миха снова посмотрел на дом. Внутри пусто и тихо. Никаких плохих вибраций, ничего злорадного, торжествующего: «Ну, вот и вы! Вот и пришли. Что ж, добро пожаловать, вкусные мальчики! Заходите, не стесняйтесь!» Тогда что не так?

похоже на западню

В густых зарослях треснула ветка. Настолько оглушительно, что все трое чуть не вскрикнули. Тень была. И она двигалась. Быстро двигалась прямо к ним.

Похолодевшими несмотря на жару пальцами Миха нащупал в кармане зажигалку и откинул крышку, чтобы быстрее запалить фитиль.

Качнулась ближняя ветка, и прежде чем Миха успел поднести огонь к запалу, все услышали обескураженный голос Джонсона:

– Будда?!

***

Да, это был их друг Будда. Он вышел на первой же сортировочной станции и почти час шлепал сюда по железнодорожному полотну, сквозь нестерпимый зной и смоляные испарения деревянных шпал, смешавшиеся с великолепным запахом моря, которого никогда не забудешь. Шлепал сюда, чтобы быть вместе со своими друзьями. И хоть потом им никто не верил, тогда они были убеждены, что все вышло именно так.

Сомнения начались позже. Несколько позже,

(и опять Миха-Лимонад облизывает сухие губы: ребятки, ваш друг, которого вы называете Буддой, в момент аварии находился в поезде, это подтверждает большинство пассажиров),

когда началась вся эта канитель с шоком, потрясением и нервным расстройством, вся эта история со свидетельскими показаниями и помощью штатных психологов. А тогда Будда лишь быстро проговорил:

– Нам надо держаться вместе. Понимаете?

– Да, – облегченно кивнул Икс.

– Всем вместе! Как тогда… Понимаете? Словно мы… как бы… Как тогда, когда утонули девочки. Понимаете?! Вы понимаете, о чем я говорю?

– Конечно. Только… – Джонсон похлопал глазами, но Будда не дал ему закончить.

– Словно мы одно целое, словно… круг. А теперь идемте, – быстро проговорил он, – времени совсем мало.

– Почему? – Михин голос оказался тихим, он смотрел на друга и чувствовал что-то совсем незнакомое – очень радостное и очень печальное одновременно.

– Не спрашивай, – сказал Будда. – Пошли. Возможно, уже поздно.

19. Последние приготовления

Протяжно ухнула подъездная дверь, и послышались торопливые шаги – кто-то опять покинул свой дом среди ночи. Икс встрепенулся: несколько последних минут после ухода Михи он словно провел в полусне. Курил, смотрел на фотографию и вспоминал… но не только – еще и проваливался в это странное, пограничное с забытьем состояние, и что делал в это время, не помнил. Они проговорили долго, очень долго, и вот уже вовсю, в предчувствии приближающегося утра, начали галдеть птицы; в их гомоне и растворился звук шагов.

Икс поднялся, почувствовав, что затекли ноги, и вышел в коридор. Похлопал по карманам легкой куртки-плащовки, нашел пятирублевую зажигалку и вернулся на кухню. На кофейном столике (в эпоху благосостоятельной софт-тьмы он купил его в IKEA и подарил маме вместе с другой «необязательной» утварью) лежала та самая фотография, оставленная Михой. Икс посмотрел на нее и снова потянулся за сигаретами.

(Тебе надо кое-что сделать. Это твоя часть работы)

Фотография… Она была великолепной. И какой-то… очень яркой, что ли. Икс кисло ухмыльнулся и подумал, что она выглядит более реально, чем его серая в утреннем сумраке кухня, чем все это прожитое время, превратившееся в шершавую пыль, где растворились армия, неудачная женитьба, увлечения, годы беспробудного пьянства, короткий отрезок софт-тьмы и все то, что остается человеку во второй половине жизни.

Было бы нелепо утверждать, что за прошедшие семнадцать лет Миха совсем не изменился. Но вот одна из очередных несправедливостей, выдаваемых за важнейшую метафизическую тайну жизни: время, конечно, властно над всеми, только одних оно не щадит, и они стареют, увядают, а другие (их единицы, этих гребаных любимчиков богов), как хороший коньяк или дорогое вино, с возрастом лишь расцветают. Миха стал таким… Прямо Голливуд, хоть сейчас лепи с него одну из обожаемых им античных скульптурок.

И еще кое-что вспомнил Икс. Давным-давно, в сказочно-героическую эпоху их детства был такой фильм – «Лимонадный Джо». Про неубиваемого ковбоя, который излечивал все свои болячки, в том числе и дыры от кольта 45-го калибра, поглощая немереное количество лимонада. Конечно, при Михином благосостоянии нетрудно держать себя в форме, но с чего это его прозвали «Лимонадом»?

– Господи – пролепетал Икс, – о чем я думаю?.. – и он опять бросил взгляд на фотографию. – Тюфяк… Так и не справился с детскими обидами.

Но было в этом что-то и еще: обиды – не совсем правда, точнее, не вся правда. Время поработало над Михой. Пусть он и стал таким… живописным, но оно его изменило. Другое дело – фотография. Здесь, как оказалось, дела обстоят по-другому. Совсем по-другому.

(но правда, почему «Лимонад»?)

Икс сглотнул, извлек из пачки сигарету «Ява Золотая», прикурил и только тогда обнаружил, что руки у него дрожат.

Вначале Икс подумал, что это шутка. Миха не верит ему и, растеряв остатки деликатности, решил вот так, глумливо, пошутить. Это в сказочно-героическую эпоху детства все было дефицитом (в том числе фотки артистов и рок-музыкантов); сейчас всем продадут хоть «Боинг», хоть скрипку Страдивари, да еще скрипачку в придачу. Икс и сам видел недавно точно такую фотографию, вставленную в дорогую подарочную рамку в магазине «Красный куб». Конечно, видел – ведь его дом окружен не только детскими (еще одна зловещая шутка) магазинами, где сходятся все темные линии, а по ночам из стен выползают трехголовые чудовища. Икс сразу узнал фотографию, перед которой застыла парочка влюбленных. Они обнимали друг друга за талии, видимо, заявились выбирать подарок.

– Какая прелестная, – проворковала юная девушка, обращаясь к своему спутнику. – Не знаешь, кто это?

– Не знаю, – отозвался тот. – Какая-то певица или модель.

– Актриса, – подсказал Икс. – Она была актрисой. Это Одри Хепберн.

Парочка посмотрела на него с недоверием и настороженно улыбнулась. В общем, все как обычно, никаких новостей с фронта. Икс тогда подумал, что если Миха когда-нибудь снова появится в его жизни, то вот для него весьма милый подарок. Презент. Миха появился и принес презент с собой. И ничего милого в этом не оказалось.

– А ты даже не пожелтела и не обтрепалась, – проговорил Икс, выпуская струю дыма. – Черт побери, даже не пожелтела.

Вот уже некоторое время Икс смотрел на фотографию Одри Хепберн. Он смотрел на нее напряженно и зачарованно. Дело в том, что, по Михиному утверждению, это была та самая фотография (новенькая, как будто только что купленная в магазине милой и необязательной утвари «Красный куб»), которую почти четверть века назад они вынесли из немецкого дома.

– Ты хранил ее все это время?

Миха кивнул.

– И никому ничего не говорил?

– О чем? О чем было говорить?

– Ну, ведь…

– Он мне тогда успел сказать, что я должен ее сохранить. Только мы, вроде как, не знаем, было ли это на самом деле.

– А ты что думаешь?

– По поводу «на самом деле»? – Миха улыбнулся. – Не смеши, Икс. Каждый из нас знает, как все произошло. И пусть оно касается лишь нас троих, но так оно и было.

Икс боязливо протянул руку к карточке. Перевернул. На обороте размашистыми и также вовсе не стершимися буквами было написано: «Все – берег. Но вечно зовет море». Икс, по ставшей уже доброй традиции, облизал губы и хрипло произнес:

– Ты когда это написал? Про берег?

Миха посмотрел на него внимательно, пожал плечами:

– Эта надпись там была. С самого начала.

У Икса быстро застучало сердце, а в голове словно поднялся рой пчел, вызывая странное ощущение дежавю. Вот так некоторое время назад он не знал, что это – темные линии или белая горячка все же настигла его, и он лежит под капельницей в палате для душевнобольных.

– Мне она понравилась, – сказал Миха. – Потом я выяснил, что это строчка из немецкого поэта…

– Годфрид Бенн, – еле слышно произнес Икс.

– Да.

Рой пчел в голове. Они поднялись и, возможно, вот-вот начнут жалить.

Миха посмотрел на Икса обеспокоенно, затем привстал и вдруг обнял его. Крепко. И Икс почувствовал, что сил у него почти не осталось.

– Старик, ну-ка, прекрати! Успокойся, – попросил Миха, все так же не разнимая рук, словно они по-прежнему детские друзья или пьяны до сантиментов, или (Икс с трудом удержался, чтобы истерично не хихикнуть) пара любовничков. – Мы тогда много чего выдумали про эту фотографию. И… это и моя вина. Но эта надпись – просто поэтическая строчка…

– Не просто, – почти упрямо заявил Икс, высвобождаясь. – Может, тогда так оно и было. Но не сейчас. – Икс плотно сжал губы и посмотрел в окно, где, укрытая тьмой, стояла стена магазина Синдбада, затем промолвил: – Мне тоже есть что тебе рассказать. – Он кивнул, глядя на Миху, и устало повторил. – Может, тогда так оно и было. Тогда, но не сейчас.

III.

Джонсон давно уже был рациональным человеком. Вернее, он полагал, что оставался таким всегда. Ему было наплевать на черных котов и на то, что если пришлось вернуться, следует посмотреть в зеркало и высунуть язык. Он не стучал по деревяшкам и не сплевывал трижды через левое плечо; не заморачивался над водой из трухлявого пня и над встреченными женщинами с полными ведрами; не впадал в истерию, если видел во сне свадьбу, как и в эйфорию, если натыкался там же на похороны; у него, конечно, были любимые вещи, как британский пиджак с замшевыми налокотниками, и Джонсон многого добился благодаря собственному трудолюбию и упорству, но вовсе не с британским пиджаком он связывал свои удачи, как и не с его отсутствием – случавшиеся промахи. Да, Джонсон давно уже оставался абсолютно рациональным человеком. Так и было. До сегодняшнего дня.

Сегодня по просьбе своего старого друга Михи-Лимонада он передал ему флейту. Уж так вышло. И вернувшись домой, вдруг ощутил некоторый дискомфорт. Сначала сей факт даже почти позабавил: ну подумаешь, остался без флейты…

впервые

– Вот чертов выдумщик! – пробормотал Джонсон, глядя во тьму за своими широкими панорамными окнами. Глядя в эту самую тьму, Джонсон с удивлением обнаружил, что впервые за много лет чувствует себя незащищенным.

Потом он снова начал прокручивать в голове все, что рассказал Миха и что ему предстояло сделать.

– Выдумщик. Флейту ему давай… – попытался взбодриться Джонсон, отогнать от себя это липкое и все более назойливое ощущение дискомфорта.

Он мог бы отказаться – от всего этого попахивает паранойей. Перечеркнуть нечто как несущественное и закрыть тему. Но в глубине души Джонсон знал, что ни от чего отказаться уже не сможет. Раковины, в которых они провели все это время, казались такими надежными, что они почти забыли, как зло воет ветер там, снаружи, в открытом мире.

– Смотри, как злобно смотрит камень, – ухмыльнулся Джонсон и добавил: – Чертов кретин!

Он не без интереса бросил взгляд на бар с элитным крепким пойлом (одновременно почему-то ощущая запах любимых духов жены) – это для гостей: вот уже много лет он не пил ничего больше и крепче стаканчика сухого красного вина за обедом.

В их доме бывает много гостей, особенно у жены. Кстати, как называются эти ее любимые духи?

Джонсон провел пальцем по границе между корнями когда-то густых кучерявых волос и голой кожей лба: никаких тем уже не закрыть. И ни от чего не отказаться.

– Видимо, вода будет очень холодной, – обронил Джонсон неожиданно дрогнувшим голосом.

Джонсон осмотрел свой притихший дом, прошелся взглядом по широкой лестнице вверх, где в угловой спальне второго этажа давно уже видит сны женщина, с которой он много лет прожил в счастливом браке. Как все-таки называются эти духи?

– Ведь они нам тогда все объяснили, – пробормотал Джонсон, немного удивляясь ярости и акценту на слове «они».

Джонсон еще смотрел на спальни второго этажа. Волны внезапной тоски теперь накатывали все чаще.

– Зачем тормошить прошлое? А?!

Он должен вспомнить, как называются ее духи. Прежде чем волны внезапной тоски и незащищенность перерастут во что-то другое. Во что-то очень похожее на самую настоящую панику.

III.

Они им тогда все объяснили.

Они вообще оказались мастерами на всякого рода объяснения.

Да и само это «они» оказалось весьма хорошим объяснением, весьма полным и успокаивающим, как инъекция в дурдоме.

И как это бывает с инъекциями, потом многое стирается в памяти. Ты просто находишься под действием препарата, как овощ, баклажан, например, и только помнишь первый укол. Это удивительно, но даже баклажан, наверное, помнит в своих овощных снах. Ведь он когда-то был семечкой, и в поисках солнца знал, что ему делать, рос, отзываясь на могучий зов солнечной влаги, тянулся вверх, пока не застыл на грядке, вполне довольный собой.

***

Первый укол им сделали на следующий день после железнодорожной катастрофы, на следующий день после того, как пропал Будда.

***

– Ребятки, вы твердите одно и то же, и по-моему, напрасно отнимаете мое время, – взгляд следователя становился то строгим и колючим, то понимающе-ласковым.

– Да, но все было так, как мы говорим! – всхлипнул Джонсон.

– Почему вы нам не верите? – вскинулся Миха.

– Да потому, что вы несете какую-то ахинею! – следователь, который, видимо, решил быть «два в одном» – и злым, и добрым одновременно, начал терять терпение. – Полную ахинею! Какой немецкий дом? Кого забрал? Какая мама Мия?! Знают ее все, городскую сумасшедшую, но не так же вообще… Думайте, что говорите! Будда-Шмудда… Он со сборной нашей ехал в Москву, с борцами, в одном вагоне,

(пацанчик этот белобрысенький с нами в одном купе ехал, на верхней полке, мы только чай начали пить, когда все случилось, ну… когда поезд сошел с рельсов)

а с капитаном команды даже в одном купе. Как маленькие дети, честное слово, фантазеры… Лет-то вам уже по сколько?

– Двенадцать, – лепечет Икс. Он почему-то выглядит самым перепуганным.

– Вот именно! У нас серьезная проблема: пропал ребенок. Реальная проблема, а вы – дом его забрал, дом его забрал! – Следователь начал кривляться, некрасиво сложив губы, и Джонсон почему-то подумал о чем-то странном: как, наверное, неприятно быть ребенком этого человека. – Вы мешаете следствию своими дурацкими фантазиями, понимаете, да?!

Икс словно автоматически кивает. Миха смотрит на него с изумлением, потом произносит:

– Хорошо, если все было как вы говорите, и с ним действительно что-то случилось в этой железнодорожной катастрофе, – Миха трясет головой – мол, все это бред, но природная воспитанность заставляет его согласиться с подобным предположением, – куда же он подевался? Он не мог просто исчезнуть! Даже если с ним что-то случилось, куда девалось… – теперь и Миха пугается и пару раз, как рыба, безмолвно открывает рот, но вот это страшное слово рождается, – тело?

Джонсон вздрагивает, и Миха заканчивает свою вопрошающую реплику:

– Куда девалось тело?

– Ищут, но не могут найти, – казалось, ответ у следователя был готов заранее. Потом его тон все-таки становится мягче. – Вы слышали о кутанских собаках?

Сейчас все трое мальчиков согласно кивают.

– Не-е, те, которые бегают по городу, – это все так, – следователь поднимает руки открытыми ладонями вверх и потом как бы отмахивается, – туфта… Дикие, рожденные в стае от вязки одичавших родителей. Не дай вам бог встретить таких – волка пополам грызут… Их периодически отстреливают по пастбищам, но за всеми разве уследишь? Ребятки, я к тому, что мальчишка, друг ваш, мог получить контузию в результате аварии, такое бывает, и уйти от поезда. Шок. Он мог не осознавать своих действий. А там…

– К чему вы клоните? – подозрительно спрашивает Икс.

– Если с собаками встретился, они и растерзать могли.

Наступает тишина, тикают часы на стене кабинета.

– Кого же мы тогда видели в немецком доме? – Джонсон слышит свой голос как бы со стороны. Конечно, его вопрос должен звучать издевкой, но и следователь, и штатный психолог говорят так гладко, что червячок сомнения впервые показывает свою слепую голову с очень маленькими и беспощадными челюстями.

– Ребятки, – следователь начинает издалека, изображая саму деликатность, – то, что ваш друг находился в поезде на момент аварии, зафиксировано документально. Это показали все свидетели – и проводницы, и пассажиры. Да и ваши собственные родственники, которые привели вас сюда, знают, что это так.

(Это правда. И гостеприимные Михины родственники, и даже добрая Мурадкина мама убеждены, что следователь прав. Они и привели ребят в милицию, как только те смогли говорить после отпустившего их шока.)

– Доктор-психолог объяснил, только для вас это пока сложно, – продолжал следователь, мягко поглядывая на мальчиков поверх пальцев, которыми он подпер голову, – это называется компенсаторная реакция психики. Исчезновение и возможная гибель друга стала для вас ударом. И психика, защищаясь, вызвала как бы ложные, но более приемлемые для вас воспоминания. Понимаете?

(Первое, что они смогли сказать после отпустившего их шока, было: «Дом забрал его. Она забрала Будду!».)

– Да, – говорит Миха, но что-то в его голосе не нравится следователю.

Их, естественно, никто ни в чем не обвиняет. И следствие, и все остальные им сочувствуют и пытаются успокоить. Действительно, была уже проведена беседа со штатным психологом, работавшим на полставки, потому что основным его занятием было лечить в местной дурке психов и алкашей.

– Да, – Миха кивает, – мы понимаем: вы здесь все сдурели.

Следователь прокашливается:

– Ладно, подождите пока там. С борцов показания снимем, а потом вас пригласим.

Мальчики направляются к двери. Но перед тем как покинуть кабинет, Миха вдруг резко оборачивается – что-то дерзкое проступает в его натянутой, как струна, фигуре:

– Почему вы все здесь врете? – спрашивает Миха. – А? Скажите, почему?

***

Когда их снова пригласили в кабинет, там находилось три человека, и они о чем-то громко и весело шутили.

– А, вот и наши фантазеры, – добродушно улыбнулся следователь, и глаза его хитро заблестели. – Иногда по совместительству и грубияны… Вот, ребятки, знакомьтесь: так сказать, гордость нашего края, четырехкратный чемпион, капитан сборной по вольной борьбе, – следователь назвал представляемого. – Он, пожалуй, видел вашего товарища одним их последних. Ну, а с нашим психологом вы уже знакомы. – Следователь кивнул и, видимо, решил еще пошутить, указывая на психолога. – И мне, честное слово, пришлось дать ему взятку, чтоб он не считал вас своими пациентами.

По идее все должны были хотя бы усмехнуться, но мальчики застыли, как вкопанные, и следователь с психологом недоуменно переглянулись. Однако капитан сборной сидел как ни в чем не бывало: удар он держал великолепно, не зря чемпион. Джонсон лишь помнит, каким полунасмешливым и полунастороженным сделался взгляд борца, когда Миха заговорил. Но это случилось несколькими секундами позже, а пока…

Наверное, они сразу узнали друг друга. Да и как было не узнать борца, чемпиона, местную легенду и любовничка Тани, обещавшего с них кожу живьем содрать? Любовничка Тани в тот вечер, когда они совершили свой первый (и возможно, роковой) визит в немецкий дом, увидели фотографию и впервые услышали, с какой странной пугающей шероховатостью подгонялись друг к другу буквы в слове, давно уже забытом на этой Земле, в слове-имени «Шамхат». Скорее всего, они узнали друг друга сразу.

Только это был еще не весь сюрприз. Волшебный ларчик показал еще не все свои чудеса.

Борец сидел неподвижно, как индеец. Видимо, он вообще был неравнодушен к романтическим детям прерий. Неподвижный и скульптурный торс борца обтягивала желтая чемпионская майка с рисунком индейского вождя (удивительно похожего на актера Гойко Митича) в полном боевом оперении. И вот ее-то, майку, Джонсон точно узнал сразу. Он лично заказывал этот рисунок в сувенирной лавке студии DEFA, где снимали кино про индейцев. А потом так же лично и скрепя сердце подарил майку Иксу, на день рождения. Ошибки тут быть не могло: две совершенно одинаковые фирменные майки в эпоху всеобщего дефицита в провинциальном городке – это пудрите мозг вашей бабушке! Да и маловата она пришлась борцу – Икс хоть и долговязый, все ж еще ребенок… Так просто открывается таинственный ларчик чудес.

Джонсон помнит, как неловкость, испуг и негодование стали зарождаться в нем, теснясь и толкая друг друга. Но еще прежде, чем его губы разлепились, он услышал голос Михи:

– А вот и маечка нашлась!

Борец молча смотрел на Миху, лишь улыбнулся краешком губ.

– Маечка какая-то очень знакомая, – продолжал Миха с шальными нотками в голосе. – Ты где ее взял?

– Так, ребятки… – недоуменно начал следователь.

– Это ж моя футболка! – оторопело пролепетал Икс.

В этот момент он был очень похож на мультяшного Пятачка, озвученного Кларой Румянцевой.

– Точно, – вздохнул Джонсон, признавая неоспоримый факт. – Я ее лично выбирал. И рисунок делал.

– Вот и я об этом, – спокойно согласился Миха. – Я что думаю: может, нам еще одно заявление написать, о краже наших личных вещей? Каково мнение на этот счет у гордости края?

– Ты что имеешь в виду? – предостерегающе поинтересовался борец.

Миха посмотрел на следователя:

– Почему вы верите ему, а не нам, если он вор?

У следователя от изумления чуть ли не рот раскрылся.

– Думай, что говоришь, щенок! – негромко процедил борец.

И тут вмешался Икс:

– Отдай мою майку! – с видом маньяка произнес он, тыча в борца указательным пальцем. – У меня там буква «хэ» написана шариковой ручкой, с внутренней стороны, под левым плечом. Пусть покажет! «Хэ» – «Икс» значит. – Он кивнул и доверительно сообщил, – Икс – это я.

Следователь снова прокашлялся, а психолог решил, что в беседе требуется и его участие:

– Так, кому из вас троих, молодые люди… – он подумал и мягко кивнул борцу, – в смысле, четверых… принадлежит эта деталь гардероба?

– Каких четверых?! – Возмутился Икс. – Я же говорю? Икс – это я! Можете проверить!

Теперь следователь тревожно посмотрел на психолога: похоже, один-то из ребятишек опять начал заговариваться, говорили его глаза. Психолог сидел, схлопнув ладошки и постукивая друг об дружку указательными пальцами; на мальчиков он смотрел с проницательным интересом.

– Снимай майку! – внезапно завизжал Икс. – У меня больше нет такой! Скажите ему, товарищ капитан, пусть раздевается!

Психолог вздрогнул. Поймав взгляд следователя, он понимающе и профессионально закивал: вот, мол, у больного очередное обострение, что и требовалось доказать.

Визг Икса, заметавшийся по кабинету, оказался настолько пронзительным, что даже Джонсон с Михой обалдело уставились на друга.

Первым пришел в себя следователь, хотя его голос все еще оставался хриплым:

– Так, что вы здесь за цирк снова устроили?! – вопросил он. – Что за очередное идиотское шоу?!

– А майка тоже пропала там, в немецком доме? – психолог, видимо, решил взять бразды правления в свои руки и мягко, даже ласково поглядывал на Икса.

– Почему? – отмахнулся Икс. – Ее на пляже украли. Вы что нас, за психов считаете?

– И майка принадлежит вам, молодой человек?

– Ну, да! А он нас оговаривает, – Икс кивнул на борца, – потому что мы видели, как он делает это… ну, вы понимаете, это… чики-чики…

– Чики-чики? – ни один мускул не дрогнул на лице психолога. – С майкой?

– Вы что, совсем уже того?! – Икс, казалось, даже не мог ожидать такого дикого предположения от взрослого человека. – Совсем, что ли?

– Икс, помолчи, – попросил Миха.

Но Икс уже не мог остановиться:

– С Таней! Ну, знаете, Таня… Ну, она это… ну… это…

– Еще одна местная достопримечательность, – подсказал психолог.

– Ну, да. Типа того. Это вы верно подметили.

– И где же вы это видели? В смысле, чики-чики?

– Там.

– Где?

– Там. В немецком доме.

– Круг замкнулся, – невозмутимо констатировал психолог и красноречиво вздохнул. Следователь посмотрел на него с уважением.

– Сплошные местные достопримечательности плюс близкий пубертат, – пояснил свой вердикт психолог.

И тогда заговорил борец, лаконично и вовремя.

– Им, конечно, нужна помощь. – Он посмотрел на мальчиков дружелюбно и не без сочувствия, а затем бросил веселый взгляд на психолога. – Но, как я понял, не моя, а мозгоправа. Я свободен? Могу идти?

– Конечно-конечно, – закивал следователь.

– У меня поезд. Надо еще шмотки собрать, – объяснил борец и постучал по наручным часам. – Попытка номер два. Надеюсь, больше никто и ничто не пропадет.

– Конечно, конечно, – следователь все еще кивал. – Извини, что так вышло. Сам не думал – совсем они, конечно…

Следователь замолчал. Борец дошел до двери в абсолютной тишине. А потом Миха сказал:

– Все равно ты вор.

Борец обернулся, прикрыл на секунду глаза, и Джонсон почему-то обратил внимание на то, какие у него длинные ресницы. И как он спокоен. Оба эти факта вызвали еще более странную мысль: может, все-таки он не крал эту майку? Может, все вышло как-то по-другому?

Борец насмешливо посмотрел на Миху, настороженности больше не осталось в его взгляде.

– Если б ты был чуть постарше, щенок, я б с тебя шкуру содрал за такие слова. При милиции говорю, – сообщил он. – А пока – к мозгоправу!

И дверь за ним закрылась. Этот раунд борец провел молниеносно и филигранно, выиграв с разгромным счетом. Можно сказать, всухую.

***

В принципе, на этом все должно было закончиться: то, что Миха сделал дальше, вполне могло привести к насильственной психиатрической госпитализации или в колонию для несовершеннолетних или закончиться еще чем похуже.

Джонсон догадывался, почему Миха так себя вел. Наверное, они были с Буддой ближе всех, и, наверное, он пытался так справиться с ситуацией, которая могла раздавить его. Но после драки кулаками не машут. Это всем известно. К сожалению, это так, и здесь уже ничего не поделать.

***

Как только их отпустили, Миха забежал домой и меньше, чем через минуту вернулся с огромной дорожной сумкой.

– Идемте! – сказал Миха, и Джонсон впервые увидел, как в глазах его друга промелькнули серо-голубые льдинки. – Я знаю, где они будут.

Борца они нашли на «Близких шашлыках». Так назывался заросший зеленью пустырь с древней ветвистой чинарой недалеко от их дома. Под чинарой приютилось несколько длинных бревен-скамеек, была оборудована жаровня из кирпичей, низкий стол, сбитый из фанерных ящиков и даже что-то вроде лежака. Скорее всего, борец решил еще разок попрощаться с Таней, коль уж вышла заминка с отъездом в Москву. Компания – еще было двое товарищей борца по сборной – только приступила к пикнику. Пили сухое белое вино – Джонсон запомнил, что это было разливное молодое «Ркацители», которое тогда продавалось из передвижных цистерн-бочек по 20 копеек стакан, – и на столе лежали две здоровенные воблы, называемые на местный манер кутумами.

(– Очень подходящая снедь для романтического свидания, – произносит гурман и ресторатор Джонсон.)

Миха поставил сумку у своих ног и начал без предисловий:

– Верни майку!

Борец обернулся, удивленно посмотрел на мальчиков.

– Давай, снимай! Она не твоя!

– О, подрастающее поколение, – Таня склонила голову на плечо борца, словно приласкиваясь. – Хорошенький какой! – Она игриво улыбнулась. – Был бы постарше…

– Он знает, что бы с ним стало, если б был постарше, – ровно произносит борец.

Джонсон помнит, как из-за прилива адреналина застучало сердце – здесь безлюдный пустырь, а не милиция, и защитить их от трех местных головорезов некому.

«Если только Таня, – неожиданно закрадывается робкая и предательская надежда. – Она все же женщина».

– Майку возвращай! – как испорченный механизм повторяет Миха. – Она не твоя!

– А чья, если она на мне? – с усмешкой резонирует борец.

– Его, – Миха указывает на Икса. – И мы это уже проходили.

– Смотрю, ты не угомонишься никак! – в голосе борца мелькает пока еще слабовыраженная угроза.

– Если там ручкой не помечено «Х», можешь меня бить, – с нелепой отвагой самоубийцы предлагает Миха. – Если пометка там – значит, ты вор! Показывай!

– Не дорос еще, чтоб он тебя бил, – говорит один из товарищей борца, бритый и коренастый; в акценте на слово «он» сквозит уважение, граничащее с подобострастием.

– Я вас не спрашиваю, – отвечает Миха. – Это между нами. Снимай и показывай!

Если прежде борцы смотрели на мальчиков с удивленным любопытством, – так, должно быть, матерый волк смотрел бы на атакующего его той-терьера, – то теперь все трое смеются. Кроме Тани.

– Ребята, идите отсюда! – говорит она. – А то хуже будет!

– Хуже уже не будет, – огрызается Миха. – И вы это знаете. Вы все!

– Я не пойму, ты смелый или больной? – наконец произносит борец. – А? Оборзел, что ли?

– Верните майку, и мы уйдем! – мямлит Икс.

Борец вздыхает, его мышцы чуть напрягаются. Таня отстраняется от него.

– Приди и сними, – холодно предлагает борец, и глаза его становятся какими-то темными. – Ну? Она ж твоя, говоришь!

Икс неуверенно кивает, однако делает шаг вперед. Теперь становится ясно, что остановить уже ничего не удастся.

Борец поднимает руки и ждет:

– Снимай, – говорит он со спокойной улыбкой, в которой все угрозы уже остались позади. – Забирай, если она твоя.

Икс покупается и как загипнотизированный кролик подходит к борцу. Словно в замедленной съемке Джонсон видит, как Икс протягивает руки к майке.

«Нам конец, – думает Джонсон и вдруг тоже ощущает безрассудную отвагу. – Ну и что, значит, будем биться». И его взгляд быстро пробегает по густой траве в поисках чего-нибудь тяжелого, какой-нибудь палки или большого камня на худой конец.

(«Как странно», – думает Джонсон в пустынной тишине своего дома: это ощущение, зародившееся тогда впервые, когда утихают все звуки, мысли, оканчиваются сомнения, и остается лишь дурманящее предвосхищение битвы, часто потом ему помогало.)

– Нет! – Миха пытается остановить Икса. – Сам снимай! – Его голос захлебывается, и он кидается к борцу.

Дальше все происходит очень скоро, словно время замедляется.

Борец сделал молниеносный выпад и мягко, раскрытой ладонью оттолкнул Миху в лоб. Но тому хватило – он отлетел назад и повалился рядом со своей сумкой. Коренастый товарищ борца повел себя более жестко: он по кошачьи мягко подпрыгнул к Иксу (Джонсон никогда не видел, чтобы люди двигались так быстро: только что он сидел, и вот уже он рядом с Иксом), и нанес ему снизу в челюсть сокрушительный удар. Икс перевернулся в воздухе, упал в траву, ударившись головой о корень чинары, и затих.

– Ты что, сдурел? – борец с изумлением смотрит на своего товарища. – Они ж дети!

Время вернулось, картинка задвигалась.

– Сволочи! – закричал Джонсон и бросился на коренастого. Тот поймал его одной вытянутой рукой, занес кулак и смачно сплюнул в траву:

– Что, борзой, тебе еще дать? Добавить?!

И тут они все услышали голос Михи:

– Оставь-ка его в покое.

И коренастому не понравилась в его голосе эта прохладная, убийственно-спокойная решимость.

– Оставь, сука, и сядь на место, если хочешь жить!

Коренастый повернул голову, посаженную на короткую мощную шею, и увидел то, что уже видел капитан сборной.

Миха держал в руках поджигу и поднес к запалу горящую бензиновую зажигалку – пламя могло вот-вот облизать фитиль. Коренастый помолчал, потом недоверчиво усмехнулся:

– Что это за фитюлька?

– Ты же видишь, что не фитюлька! – возразил Миха. – Отпусти его.

Коренастый снова сплюнул и притянул Джонсона к себе. Однако борец коротко сказал ему:

– Сядь!

То, что это не «фитюлька», стало ясно всем. И дело даже не в том, с какой любовью и тщательностью Икс вырезал и отполировывал приклад, цевье и ложе, не в том, каким продуманным оказался механизм запала, дело было в стволе – прочной стали, которая сейчас холодной черной бездной смотрела на коренастого. Любой мог дать сто процентов, что обрезанную трубу не разорвет при первом же выстреле. Скорее всего, не разорвет и при втором; вполне вероятно, что из этой штуки вообще можно стрелять.

– Прекрати это, парень, – негромко, но внятно попросил борец. – Это не шутки.

– Уже нет, – согласился Миха и добавил. – Прекращу, когда вы прекратите.

Коренастый уже отпустил Джонсона, и тот подошел к Михе и встал рядом. Икс застонал, открыл глаза, сел – Миха быстро покосился на него. Икс замотал головой, видимо, не сразу вспомнив, что случилось, потом сообразил и в ужасе уставился на происходящее.

(Позже довольный Икс с гордостью говорил Джонсону, что не зря столько провозился с самодельным оружием.)

Борец раздумывал. Никто не проронил ни звука. Наконец он сказал:

– На плохую дорожку ты сегодня встал. – Он указал на поджигу. – Ты знаешь, что за такое бывает?

– Не гони! – дерзко возразил Миха. – Я несовершеннолетний, мне ничего не будет! И потом, ты же слышал, у нас троих нервный срыв. Крыша поехала, чердак протек, – и Миха вдруг удивленно хихикнул.

– Ты позорил меня в милиции, позоришь меня здесь, – борец развел руками в стороны. – Думаешь, я тебе спущу? Думаешь, если ты еще щенок, то все можно?

– Я вам не щенок, – сказал Миха, и его голос на мгновение дрогнул.

И тут вмешалась Таня:

– Я их вспомнила, – сообщила она на удивление будничным тоном. – Это те москвичи, что подглядывали за нами. – Она чуть ли не презрительно ухмыльнулась, но потом ее немного влажные глаза заблестели, их на мгновение заволокло что-то, покорное и завлекательное одновременно. – Так, может, в этом все дело? А? – В голос вернулась присущая ему низкая хрипотца. – Может, я тебе покажу сейчас кое-что?

Таня на секунду раздвинула ноги, и мальчики увидели ее кружевные трусики, но тут же она свела ноги вместе, поднялась и неспешно направилась к Михе, не сводя с него улыбающегося взгляда. И Миха, двенадцатилетний мальчик, которому еще только предстояло узнать, что означают такие улыбки, делает шаг назад. Он уже видел эту улыбку, на фотографии, когда та изменилась, видел в их первый визит в немецкий дом.

– Вернись на место! – попытался остановить ее борец, но Таня не подчинилась.

– Не будет же он стрелять в женщину, – произнесла она своим грудным голосом. – Ну, что ты, он всего лишь малыш, которому надо кое-что другое.

И тогда коренастый, по-своему прочитав ситуацию, вскочил на ноги. Он, видимо, решил подхватить и присвоить ускользающий авторитет своего капитана.

– Да он вообще не будет стрелять, щенок сопливый! – коренастый ринулся к Михе, словно пытаясь опередить Таню. – Кишка у него тонка, у сучьего потроха!

Миха успел разглядеть, как сузились зрачки коренастого и как плавно с другой стороны двигалась к нему Таня; успел вспомнить, каким коренастый оказался быстрым и беспощадным, и вдруг, на интуитивном уровне, осознал одну парадоксальную вещь: как ни странно, единственный человек, который смог бы их сейчас защитить, – вовсе не Таня, им был человек, своровавший их майку, борец, конфликт с которым Миха счел их личным делом. И подчиняясь вспышке этой мгновенной интуиции, Миха понял, как надо действовать. Он поднес пламя зажигалки к запалу, направив ствол на трехлитровую банку с сухим вином.

Выстрел оказался оглушительным; Таня истерично завизжала, коренастый остановился, как вкопанный. Он действительно буквально врос в землю. Банка сухого вина и часть фанерного стола превратились в пыль, словно по ним ударили кувалдой. Если б Миха стоял дальше, коренастого могло зацепить, но, к счастью, картечь ушла кучно, лишь разворотив стол. От сильной отдачи Миху чуть не опрокинуло, однако он тут же отбросил отстрелянное оружие и извлек из сумки вторую поджигу. Коренастого все же поцарапало осколками.

– У меня там целый арсенал, – сообщил Миха с незнакомым ему хладнокровием и вдруг заорал, срываясь в визгливого «петуха». – Суки! Я вас поубиваю, суки!

– А ну, всем сесть! – Голос борца был совершенно спокоен, никаких истерик. – Я же сказал, вернись на место, шалава! – грубо прикрикнул он на Таню, потом бросил взгляд на коренастого. – А ты чего вскочил? Упал на место!

У Джонсона дернулась щека. Он видел, что Миха на пределе, видел, как дрожит его рука, но зажигалка опять была у фитиля.

Борец повернул голову и посмотрел на Миху. Вот так и вышло – они стояли друг против друга. У Михи заложило уши, перед глазами вот-вот все поплывет.

– Ты сумасшедший? Псих? – то ли спросил, то ли констатировал борец.

Джонсон и Икс были смертельно бледны. Коренастый и третий, сидевший, как гипсовое изваяние, и не сказавший не слова, будто был немым, напуганы не меньше мальчиков. У Михи, наконец, прекратился звон в ушах, он услышал, как кричат потревоженные птицы.

– Майку, – сказал Миха. – Майку! – закричал он, и его голос вновь сорвался.

Борец смотрел на Миху молча, угрюмо. Потом вдруг быстрым движением сдернул с себя майку и швырнул на землю.

– Да подавись ты!

И спокойно повернулся к Михе спиной, наклонился над большой спортивной сумкой с надписью «СССР». Миха кивнул Иксу, тот немедленно подобрал майку, тут же вывернув ее на изнанку.

– Вот, – сказал Икс. – Она моя. Вот моя метка, крестик, видите? Вот, я же говорил!

Борец оставил в покое сумку, посмотрел на застиранный, но вполне различимый крест, сделанный шариковой ручкой, щелкнул языком и еще более угрюмо проронил:

– Крест-мест… Откуда я знал? Я туда лезу, что ли?! – потом все же наклонился к своей сумке и извлек оттуда новенькую, «командную» футболку тоже с надписью «СССР». – Не брал я вашу майку, – с тихим достоинством сказал он. – На толкучке купил, у барыги одного. Валет, я его маму, вырву! Пятьдесят рублей… Не вор я. Понял?!

Икс стоял между Михой и борцом, держал в руках майку и не знал, что ему делать.

– Все, идите! – махнул борец. – Инцидент исчерпан. Довольны?

Миха опустил поджигу и бросил ее на землю. Он теперь знал, почему перед глазами все расплывалось. Миха посмотрел на лежащее на траве самодельное оружие и увидел на нем блеснувшую слезинку, как каплю росы или бисерину. Миха хотел отвернуться и вдруг разревелся, сразу, без всхлипываний. Слезы покатились из глаз бесконечным потоком.

Обнаружив, что грозный самострел теперь валяется на земле, коренастый моментально поднялся – не оставлять же последнее слово за сопляками! Михе было все равно.

– Оставь! У них беда случилась. Пусть идут.

Но и это Михе было все равно. Он стоял на пустыре, недалеко от дома, где прошло его летнее детство, и плакал. А все молчали.

Борец надел новую майку. Подошел к Михе. Достал из кармана джинсов чистый отутюженный платок. Протянул Михе:

– На. Вытри.

Миха никак не отреагировал. Борец подождал, а потом неуклюже и с неожиданной нежностью сам вытер Михе слезы. Наклонился, заглянул в глаза. И сказал нечто, за достоверность чего сейчас, по прошествии лет, не могут поручиться ни ресторатор Джонсон, ни Миха-Лимонад.

– Уезжай, – тихо проговорил борец. – Все равно здесь ничего не добьешься. Никому ничего не докажешь! Лучше уезжайте.

И вот тогда Икс, поражавший все лето своей необыкновенной удачей, поразил их еще больше. И не только потому, что заговорил вежливо и на «вы». Видимо, падая, он прилично отбил голову о корень старой чинары. Икс повернулся к борцу и спросил:

– Вы, правда, не брали мою майку?

Борец нахмурился:

– Я же сказал, я не вор.

Икс кивнул:

– Значит, вы ее купили? – Икс похлопал глазами и вдруг протянул майку борцу. – Тогда берите! Берите – она ваша. Раз уж купили, – и уж совсем нелепо добавил: – Дарю!

Борец опешил. Все остальные молчали. Икс обнял Миху за плечи и позвал:

– Пошли.

И они пошли. Джонсон нес Михину сумку. Никто из них не собирался оборачиваться. Пока за спиной они не услышали голос борца:

– Щенок!

Миха вздрогнул, и они все обернулись. Борец держал скомканную майку в правой руке:

– У нее ведь нашелся хозяин? Ведь так?

Мальчики молчали. Борец улыбнулся, и его пугающе грозное лицо сделалось красивым.

– На, лови!

И он кинул им майку. Миха моментально вскинул руку, чтобы ее поймать, и сам не заметил, как улыбнулся в ответ.

Желтая майка летела по воздуху…

***

Джонсон прикрывает глаза в тишине своего большого загородного дома. В сумрачной зоне его воспоминаний желтая чемпионская майка все еще летит…

За достоверность многих вещей сложно поручиться. Может, не стоит и ручаться? Может, надо просто доказать, как все вышло на самом деле? Ведь они все обещали стать суперстарами? Чемпионами?

Джонсон смотрит на желтую чемпионскую майку:

– Значит, будем биться, – говорит он.

20. Страна чудес

I.

Весь месяц апрель после достопамятного случая у салона BMW, что на Третьем транспортном, мачо-партизан Вася пребывал в приподнятом расположении духа. Их отношения с Таней после той ночи плавно, как будто так и следовало, перетекли в отношения мужа и жены (Вася почему-то ощущал потребность называть это так) и теперь развивались в сторону самых смелых сексуальных экспериментов. Васю устраивало такое положение дел. Он ловил завистливые взгляды сокурсников и чувствовал себя победителем. Таня тоже покорилась Васе как победителю; она вовсе не ожидала, что в таком хлипком теле может жить такой суперлюбовник, мачо, сексуальная машина, кабан-самец, безумная эротическая обезьяна (восторженная Таня называла Васю похитителем ее ночных грез и говорила, что они подарили друг другу свои половые органы); честно говоря, сам мачо-партизан тоже не ожидал от себя таких способностей.

Вот только одна странность произошла с Васей. Он начал смертельно бояться автомобилей BMW черного цвета, жупелов недавней эпохи первоначального накопления, и немедленно ретировался из мест, где появлялись авто указанной марки. Да на проезжающие мимо Бумеры Вася долго и подозрительно косился. Губы у него при этом шевелились, как у медиума-дебила, однако Таня предпочитала думать, что подобные закидоны – это такая шутка эстетствующего супермачо.

И снился в этот чудный весенний месяц Васе один и тот же сон: На капоте черного лимузина BMW он разложил свою девочку (он физически ощущал во сне, как страстно и сладко они занимаются любовью), а рядом, на табуретке, сидел Джим Моррисон и тренькал на трехструнном инструменте, вроде как балалайке.

– И будешь ты на ложе этом, как царь Приап, – говорит Васе Джим Моррисон. – И пока ты на нем, могучий твой член не изведает покоя.

И кивком головы указывает Васе на черный капот. И вдруг Васе становится ясно, что это как бы он, и уже не он одновременно. Девочку, и кстати, очень сладенькую, почему-то теперь зовут Юленькой (откуда-то Васе известно, что работает она секретарем-референтом у директора достопамятного шоу-рума), а он сам, Вася-партизан, становится безумным стариканом с седой башкой и невообразимо могучим членом, и зовут его Дмитрий Олегович Бобков. Юленька-Таня стонет, орет, и все пространство вокруг, как туманом, наполняется их любовным потом и другими жидкостями щедрых на эротический восторг организмов, а сексуальные токи Васи-Дмитрия Олеговича вот-вот взорвутся мощной огненной лавой неведомой подземной силы.

Джим улыбается с доброжелательной безмятежностью сексуального соглядатая. Его рот очень красив. Откуда-то Васе известно, что, как и Таня, Юленька вовсе не ожидала такой прыти от своего старикана. Но кто эти люди, ему неведомо. Он подозревает, что и Джиму Моррисону тоже.

Заканчивается сон всегда одним и тем же – предутренней поллюцией, причем сопровождается сие физиологическое отправление одной и той же фразой: «Добро пожаловать в Страну чудес!»

Через некоторое время Вася ко сну привыкает, он начинает всматриваться в детали, искать нюансы, но со своей Бумерофобией поделать ничего не может. И собственно говоря – не зря. В самый последний день апреля, второго месяца весны (Таня обожает праздновать Вальпургиеву ночь, как и Хэллоуин, и день Святого Валентина – девчонки рядятся в карнавальных ведьм и устраивают шуточный шабаш, который, бывает, заканчивается, – Таня сама призналась своему щедрому мачо, – перепитием дешевого шампанского и нешуточным трахом в ванных)… Так вот, в самый последний день апреля Вася кое-что видел. Черный Бумер ехал по ночной улице. Он не был пустым (хотя предположение о разъезжающих по городу пустых автомобилях, хоть даже и BMW – явная паранойя), он вез седоков. И так же, как в достопамятный день, когда Тьма выплюнула его, сейчас она его забрала. Автомобиль исчез, растворился в клубящемся дрожании темноты. Сгинул, словно не было его вовсе.

И кое-что в Васиной жизни закончилось тоже: его могучие силы, его бешеный всеохватывающий эротизм. Словно сгинул вместе с Бумером, поглощенный обманщицей-Тьмой.

II.

Нежное юное солнце пощекотало ее ресницы. Одри Хепберн открыла глаза, улыбнулась, и прозрачный дивный воздух вокруг словно зазвенел, переливаясь веселыми искорками. Она притянула к носу одеяло, выглянула поверх и засмеялась…

21. Мать тьма

I.

Нежное юное солнце пощекотало ей ресницы. Одри Хепберн открыла глаза и улыбнулась. Миха-Лимонад стоял у окошка крохотной комнатки, окошко выходило прямо на соседские крыши, а внизу был Рим, великий и вечный город.

Одри Хепберн засмеялась, откинув одеяло, и влезла в Михины домашние тапочки, явно ей не по размеру. Он обратил внимание на этот милый знак доверия и тоже улыбнулся.

– Еще тебе к лицу мои рубашки, – говорит Миха и швыряет в нее полосатой пижамой.

– Ах так! – весело кричит она и кидается в Миху подушкой. И пока он ловит эту легкую, почти невесомую подушку, Одри Хепберн с разбегу прыгает на него – почти такая же лишенная тяжести – и виснет у него на шее, обхватив за бедра ногами.

Каждое утро может быть только таким.

Дальше она прошлепала за занавесочку, где притаился их скромный душ-ванна-умывальник, и вышла с зубной щеткой во рту. Она чистила при нем зубы.

– Завтрак готов, принцесса, – шутит Миха.

– Не называй меня так, – серьезно отвечает она. – Ты же этого не любишь.

Миха не знал, что он этого не любит, но, похоже, Одри права – принцессы уходят, рано или поздно все принцессы уходят или вырастают. И ты ничего не сможешь с этим поделать, потому что их смех, их улыбки, от которых весело звенит воздух, словно феи звонят в цветы-колокольчики, до конца времен будут разрывать твое сердце.

(как сегодня?)

Уже очень давно они живут здесь, в каморке нищего журналиста, сыгранного когда-то Грегори Пеком; им не нужно больше ничего, никаких сокровищ мира, они богаче Билла Гейтса, богаче Романа Абрамовича, не говоря уже о безумном Крезе; у них есть эта каморка и дивный воздух вечной римской весны, они принадлежат только друг другу, всецело и без остатка, – и вот оно, подлинное сокровище! – они могущественны и свободны и счастливы, как дети.

В принципе, нехитрая история, рассказанная в начале «Римских каникул», может продолжаться вечно. Вот только сегодня что-то не дает Михе покоя. Эта синева за окнами, словно внизу раскинулось море, бескрайнее, с быстрыми ветрами над ним; да только из римских окон вряд ли можно увидеть море.

– Мы спим? – спрашивает Миха.

– Ты спишь, – говорит Одри Хепберн.

– А что же там? – Миха-Лимонад указывает на эту загадочную синеву, которая начинает удаляться. Сфера синевы.

– Страна чудес, – непонятно отвечает Одри Хепберн.

Миха что-то такое слышал, и он смотрит на женщину, словно ангел, почти лишенную тяжести.

Она молчит. Она сегодня глядит несмело и печально. И вдруг просит о том, о чем никогда не просила прежде.

– Пообещай, что поймешь меня правильно. Это важно для тебя. Это очень важно именно для тебя.

– Постараюсь.

– Нет, пообещай! Важно именно для тебя. Пришел срок.

Миха вздыхает:

– Я не понимаю, о чем ты, но обещаю.

Он смотрит в окно – да, он был прав, эта синева удаляется.

– Отпусти меня, – говорит Одри Хепберн. – Я не жена тебе.

Миха откуда-то уже знает, что именно это она должна была сегодня сказать. Он ощущает неизъяснимую, сиротливую печаль, будто часть его безвозвратно отрывают – это как-то связано с удаляющейся синевой? И что значит – срок вышел? Или – срок пришел?

– Я буду тебе сестрой.

Теперь приходит Михин черед помолчать. Он не сводит глаз с самой прекрасной женщины на земле, которая стала ангелом, и наконец произносит:

– А как же?.. – и Миха окидывает взглядом их простой, хрупкий и счастливый мир, уместившийся в этой каморке.

– Я буду тебе невестой, – говорит Одри Хепберн, – только отпусти. И тогда я буду тебе сестрой-невестой. Здесь, в вечном Риме, я буду тебе Дианой.

– Не понимаю, – волнуется Миха.

– Потому что ты спишь.

II.

Дмитрий Олегович Бобков сидел, поджав ноги, в своем роскошном чиппендейловском кресле, и сосал большой палец левой руки. Он хворал в последнее время, сильно хворал. Плотные гардины на высоких окнах были зашторены, сквозь них с трудом пробивался размытый блеклый свет, окрашивая в серое все выставленное здесь антикварное великолепие. Ну и что? Так даже лучше: легкий сумрак, царящий в большом, со вкусом обставленном кабинете-библиотеке, его вполне устраивал. Свет нынче утомляет.

Дмитрий Олегович хворал. Сильно хворал, словно что-то высасывало его силы, превращая в хиреющего, разваливающегося на глазах старика. Какое-то время он даже полагал, что это рак, что его психическое расстройство, подкрадывающееся безумие, оказалось предвестником страшной болезни. Сейчас он знал, что это не так. По крайней мере, вовсе не рак запустил механизм разрушения, если, конечно, не считать раковой опухолью нечто, поселившееся в его доме. Дмитрий Олегович без всякого выражения скосил глаза в сторону ванной комнаты: он прекрасно знал, что там никого нет, но мысль об этом вызвала новый прилив усталости.

Дмитрий Олегович ждал Юленьку.

Иногда механизм разрушения можно было приостановить. Некоторое время назад выручал поиск картины Айвазовского, загадочной картины с морским пейзажем. Но сейчас любимое дело жизни, надежда и последняя соломинка, почти перестало его выводить из полусна происходящей метаморфозы.

Дмитрий Олегович ждал Юленьку.

На людях директор был все еще хоть куда. Никто из деловых партнеров, коллег и прочей шушеры (почему-то спокойней об этом было думать так) не догадывался, что у него проблемы. Неожиданно быстрая седина – такое бывает – в конце концов, лишь прибавила директору элегантности. Он стал еще жестче и требовательней, можно сказать, вел бизнес твердой рукой. Вчера, когда он учинил разнос, уволив одного из заместителей, – парень был блестящим специалистом, совсем недавно перекупленным у конкурентов за немалые деньги, – директор смотрелся весьма жестко, требовательно и элегантно. Вся эта шушера опешила от непредсказуемого увольнения. Но Дмитрий Олегович виртуозно дал понять, что держит руку на пульсе и, как всегда, отвечает за принятые решения. Отвечает лично! И это обсуждению не подлежит.

Потом он закрылся у себя в кабинете. И вся уверенность мгновенно покинула его. Дмитрий Олегович ссутулился, обмяк, постарев сразу лет на двадцать, и, еле волоча ноги, втиснулся в рабочее кресло. Уставился пустым взглядом в стену, на которой висел постер с изображением BMW 1936-го года. Он не знал, зачем так поступил. Вся эта фигня с увольнением не имела никакого экономического, структурного или другого смысла. И личная неприязнь здесь ни при чем. Просто необходимо было действовать; все было устроено ради самого процесса – приостановки механизма разрушения.

Остаток трудового дня директор провел в рабочем кресле, так же, как и сейчас, поджав под себя ноги и запустив в рот большой палец левой руки. За прошедшие сутки – ежу понятно! – никаких новостей с фронта не было. По крайней мере, хороших.

Дмитрий Олегович ждал Юленьку. Свою женщину.

Что-то в напольных часах ухнуло; механизм

(разрушения?)

пришел в движение, словно набирая воздуху, и выдал хрустальный перелив колокольчиков – склянки, как говорят на флоте, весело отбили положенный час. Значит, вот-вот, совсем скоро она позвонит в дверь, впорхнет в дом, и все изменится. Дмитрий Олегович снова безо всякого выражения скосил глаза, только теперь в сторону прихожей и громко чмокнул пальцем во рту: нет, не совсем так – он изменится.

Изменится он.

Потому что…

…Иногда механизм разрушения можно было и приостановить. По-настоящему. Когда приходила Юленька. И случались странные дела. Прелюбопытнейшие.

Напольные часы выдохнули, перелив колокольчиков смолк. Музыку для часов директор выбирал сам. И немало удивил мастера, заказав «Венгерский танец» Брамса, не самую подходящую для колокольчиков мелодию. А все потому, что был у него в детстве друг Валенька, прекрасный скрипач. И именно «Венгерский танец» мальчик впервые услышал в исполнении своего друга Валеньки. Возможно, в ту опасно-юную пору будущий директор был очень чувствительным или обладал слишком богатым воображением, так же возможно, что Валенька играл не просто вдохновенно, а гениально, но Дмитрий Олегович навсегда запомнил этот день – когда у него перехватило дыхание, и на миг замерло сердце. И все другие человеческие занятия показались жалкими и ничтожными; будущий директор открыл для себя ослепительное богатство, словно окунул руки в роскошную щедрость невиданного доселе сокровища, как какой-то граф Монте-Кристо; он увидел свою судьбу и заявил, что тоже станет музыкантом. Чем немало ошеломил и еще больше расстроил родителей. Но друг Валенька умер совсем молодым, еще ребенком, унес с собой свою скрипку. И Дмитрий Олегович уступил нажиму доброго мамика и строгого папика, признав, что его музыкальные таланты весьма скромны, и став тем, кем он стал. Дмитрий Олегович никогда не сожалел о сделанном выборе. Но заставил мелодию Брамса жить в напольных механических часах.

Где-то далеко, на периферии увядающего сознания протяжно ухнули двери лифта.

Дмитрий Олегович ждал.

Вполне возможно, что это она, его женщина. Вполне возможно, что беглые Юленькины пальчики сейчас коснутся кнопки входного звонка, утопят ее… Директор почувствовал первый прилив; где-то глубоко зарождалась пока еще теплая волна. Словно оттуда начиналось пробуждение. Волна поднялась, заставив вынуть изо рта обмусоленный палец левой руки. Пока еще теплая, а ведь скоро ей предстояло стать горячей. Да, безусловно, в тот момент, когда Дмитрий Олегович наконец дожидался свою Женщину, начинались странные дела. Словно друг Валенька вовсе и не уносил с собой свою скрипку. Прелюбопытнейшие дела.

Звонок в дверь разрезал скучное пространство. Право, это она. Последовал новый прилив, более теплый. Иногда механизм разрушения можно не только приостановить: директор покинул чиппендейловское кресло…

Бывало, они сразу кидались в объятья друг друга, еще в прихожей, не сдерживаясь, как юные любовники. Порой она кокетливо проскальзывала в дом, будто им требовался романтический ужин, только эта игривая заминка все равно оказывалась недолгой. Их разбросанные вещи отмечали любовный след, который редко вел в спальню: Дмитрий Олегович брал ее, как только волна становилась горячей, обжигающе горячей, в самых разных местах. Бывало, и в «помывочной». И его вовсе не беспокоило вполне возможное присутствие сексуальной соглядатой. Вовсе нет! Директор что-то смутно помнил о безмозглой белокурой шлюшке, которая утонула, а потом приходила к нему в «помывочной» (вроде бы из-за нее у директора в «тайном месте» зарождалась эта теплая волна), но его не волновали подобные мелочи. Пусть себе плещется! Тем более что они с Юленькой нигде не задерживались подолгу. В доме не осталось ни одного более-менее пригодного места, которое б они не отметили, не превратили в любовный тренажер. Когда волна становилась обжигающе горячей, кто-то юный, вечный, пробуждался в Дмитрии Олеговиче,

(шизофрения?)

выступал на поверхность, и сопротивляться ему было бесполезно. Юленька стонала, задыхалась и потом уже ревела, но ее страсть была как бумеранг, катализатор для набирающего силу директора, будто их питал тайный и могущественный подземный огонь. Волна заливала все вокруг, они превращались в ненасытных животных, самца и самку, они могли разнести мебель, разворотить дом, разворотить пространство. И тогда Дмитрий Олегович видел удивительные вещи. Друг Валенька никуда не уносил свою скрипку! Не существовало такого места, куда ее можно было бы унести. Стены квартиры истончались, просвечивали, и реальными оставались только они с Юленькой. Реальным оставалось лишь их соитие; всесильные тела уносили своих хозяев прочь от опостылевшей скуки, они неслись, летели (или падали!) над сухой безрадостной пустыней бытия. Дмитрий Олегович всегда знал о ее существовании (он видел ее багряные отблески в завистливо-восхищенных взглядах сначала антикварных знатоков-ценителей, затем и всей остальной шушеры), и об ирригационных каналах, по которым текли иссякающие человеческие соки. Скрипка Валеньки начинала вечную мелодию Брамса, и оказывалось, что их полет – это танец, потому что они здесь хозяева. Скрипка неистовствовала, перебивая их стоны; проскакивали какие-то невнятные персонажи (даже белокурая шлюшка из ванной), которых тоже коснулся всемогущий багрянец. Какой-то ненормальный мачо-партизан, которым на мгновение становился директор, помешанный на Интернете лейтенант ДПС (директору было все равно); Джим Моррисон и Билл Гейтс то оказывались друг другом, то упомянутыми персонажами, то многими другими. Были знакомые и незнакомцы; те, кто купил у него автомобили, и те, кто потом погиб в страшных катастрофах, но и это его не беспокоило, потому что вокруг была Страна чудес, где обретались все подлинные дэддрайверы и кинозвезды. Вернее, лишь начало, дверь в Страну чудес. Все они, мертвые и живые, были дэддрайверами, тенями, смутными проекциями – им еще только предстояло осуществиться. Потому что подлинная хозяйка, Снежная королева из детских страхов и грез, которой служили сейчас Дмитрий Олегович с Юленькой под огненную музыку друга Валеньки, была где-то здесь, в сияющей тайне. Она, неназываемая, творила внутри Тьмы, которая в сердце своем оказывалась ослепительней самого яркого света; она, способная к бесконечному рождению, сотворению, и была этой Матерью Тьмой – великой Тайной, спрятанной под пологом темноты, страшиться которой могли лишь неокрепшие души.

Но присутствовало во всем этом некое туманно-ощущаемое сопротивление полету.

(танцу?)

(падению?)

Было здесь, оказывается, и что-то еще, из-за чего в конце их полета-соития, мелодия всегда начинала сбиваться. Здесь присутствовало нечто другое, как отблески, кусочки синевы. И стоило на них сконцентрироваться, как синева словно вырастала. Дмитрий Олегович всегда в конце любовной страсти видел здесь, в безнадежной пустыне реального, эту сферу цвета утреннего моря. И в ней существовало, жило, пульсировало какое-то совсем иное обещание,

(это и есть ответственность Дмитрия Олеговича) и именно сей печальный, тревожно-волнующий факт все еще не давал ему стать подлинно свободным. Он выбрасывал его обратно, туда, где директор был хиреющим умирающим стариком. Но Мать Тьма простит. Она поможет.

Эта сфера синевы, стоило на ней сконцентрироваться, начинала как будто удаляться, сбивая мелодию,

(это и есть его ответственность) словно «Венгерскому танцу», мешая скрипке, начинала подпевать флейта. Дмитрий Олегович не понимал, что это значит (в принципе ему нравились звуки флейты) – почему во время свиданий с Юленькой подобное исполнение Брамса казалось ему непростительным кощунством.

(оно лишало его сил, лишало всемогущества)

Даже не столько непростительным кощунством, сколько абсурдом. Но скоро он все узнает. Тот, рождаемый внутри него, в курсе всего: он узнает все про сферу цвета утреннего моря. Совсем скоро, едва выполнит возложенное.

А пока мелодия сбивалась, и они с Юленькой, обессиленные, да что там – изможденные и мокрые от пота, обнаруживали себя друг у друга в объятиях.

Когда это случилось впервые, Юленька была даже не смущена, она испугалась и быстренько засобиралась домой, отказавшись остаться. Но потом, через день, вернулась. Придумав оправдание, что такой «постели» у нее никогда ни с кем не было, и бесконечное количество сильнейших оргазмов вызвало у нее подобные видения. Что она и поведала Дмитрию Олеговичу, а потом уснула у него на груди. Директор же долго лежал с открытыми глазами и слушал голос Тьмы за окнами. Нет, он не слышал ни скрипки друга Валеньки, ни плеска в ванной. Но это вовсе не означало, что эти тревожные звуки ушли из его жизни. Они были.

Где-то.

Совсем близко.

***

Юленька расцвела. Подружки были уверены, что она завела себе кучу молодых любовников. Целую футбольную команду.

А Дмитрий Олегович проводил свободное время, обсасывая свой любимый палец левой руки.

***

Звонок повторился. Странно, Юленька обычно нажимала на кнопку один раз. Консьерж внизу не пропустит посторонних, только тех, кому назначено, а ведь Дмитрий Олегович больше никого не ждет. Или ждет?

Директор, все еще тяжело переставляя ноги, вышел в прихожую. И тогда звонок прозвучал в третий раз. Слишком настойчиво для трепетной Юленьки, и Дмитрий Олегович почувствовал, как совсем слабая приливная волна, так и не поднявшись, угасла. Директор начал отворять дверь, словно в полусне наблюдая за собственными руками: собственно говоря, зачем он это делает, если это не Юленька. А? Зачем?

(ты должен)

Кому должен? Ох, оставьте уже меня, я и так старый и больной. Никому ничего не должен.

(это твоя ответственность)

Дверь открылась.

На пороге стоял незнакомец. Молодой мужчина. Или… или они знакомы? Директор с недоумением и разочарованием смотрел на незваного гостя. Он ждал Юленьку и сейчас с трудом подавил желание вновь запустить в рот большой палец левой руки.

– Здравствуйте, – вежливо, но без тепла в голосе произнес незнакомец. Более того, директору даже показалось, что он уловил иронию.

– Здравствуйте, – с тихим достоинством отозвался Дмитрий Олегович (этот чертов большой палец чуть опять не двинул к линии губ). – Чем обязан?

– Ну, э… как бы это, – тот помолчал, усмехнулся. – Собственно говоря, я не к вам.

И он пристально посмотрел директору в глаза.

– В каком смысле? – начал Дмитрий Олегович, собираясь объяснить, что, мол, это его квартира, пусть и роскошная, он находится в ней один, и ему сейчас не до нежданных визитов. И тогда что-то щелкнуло у него в голове. И приливная волна вернулась: более того, она сразу стала горячей, обжигающе горячей.

(Ха! Это тот самый малый, что купил у него Бумер. Он купил его последним.)

Губы Дмитрия Олеговича чуть скривились, и он еще собирался задать какой-то совсем уж ненормальный вопрос: «А вы разве не стали дэддрайвером?», но гость опередил его:

– Ку-ку! – странный визитер фамильярно щелкнул пальцами перед лицом директора и сообщил: – Я готов. Мы можем ехать. Можем отправляться.

Сначала лицо Дмитрия Олеговича будто сковала каменная маска, но потом от линии подбородка по щекам пробежала расслабляющая быстрая волна:

– Можно обойтись и без всяких «ку-ку», – губами директора произнес Лже-Дмитрий. Он совершил, будто кривляясь, несколько утрированных мимических движений, подстраивая мышечный тонус под свое новое состояние, и заметно помолодел. Глаза его засверкали, в голос вернулась бодрая твердость, и он вопросил: – Хм… Значит, готов?

– Да, – спокойно отозвался Миха-Лимонад, но все же не смог отвести взгляда от происходящей метаморфозы.

– Это хорошо! – Лже-Дмитрий растянул рот директора в шальной ухмылочке. – Очень хорошо! Значит, мы действительно можем ехать. Вперед! Поехали!

И он устремился за Михой-Лимонадом к лифту, даже не захлопнув за собой дверь.

Дежуривший внизу консьерж вскоре обнаружил это безобразие. Консьерж получал неплохую зарплату и знал, какие люди живут в его доме. Он, конечно, не встал часовым у дверей квартиры Дмитрия Олеговича, но постарался обеспечить надежную охрану – видеокамеры-то на каждом этаже.

С чувством выполненного долга консьерж вернулся на рабочее место. И даже закурил, хоть и было не положено. Но пойди, поймай за руку, а не пойман – не вор. Да и кто его увидит? Напротив, это он, консьерж, видит всех, так сказать, на шаг опережает события. Получается, кто тут хозяин?

– То-то же! – благоразумно согласился консьерж с собственными приятными доводами.

Только… Кое-что еще встревожило консьержа. Он долго не мог понять, что так смутило его в услышанной фразе.

– Полная белиберда! – попытался отмахнуться он.

Хозяин роскошной квартиры, известный на всю Москву антиквар и крупный бизнесмен, вписал имя этого парня (честно говоря, довольно легкомысленной пижонской наружности, обычно у него бывали гости посолидней, а уж телку Олегыча, Юльку, консьерж давно знает, на «Х-5» ездит и паркуется всегда справа от будки охраны), а буквально через пару минут они уже вместе шли обратно.

И вот что-то тут…

Консьерж сглотнул. Дмитрий Олегович, один из самых уважаемых жильцов дома, быстро шел за своим визитером и, казалось, – как бы найти правильное слово: увещевал его. Он говорил что-то странное, по крайней мере, консьержу это казалось явной белибердой и околесицей.

«Сегодня ночью все незримые автобаны (консьерж мог поклясться, что четко все расслышал – у него был профессиональный слух) в нашем распоряжении».

(Какие незримые автобаны? Это вообще что? Люди приличные и благоразумные не несут такой ерунды.)

И что-то еще. Вроде бы похожее на шутку. Или глупый ужастик, который пересказывают подростки. Плечи консьержа зябко передернуло. Что-то про… Консьерж ощутил в сердце тоскливый укол – что-то (Боже мой, ведь он расслышал это совершенно четко!)… про мать Тьму. Которая пропустит. Сегодня она их пропустит. И тогда все автобаны будут в их распоряжении.

Консьерж еще какое-то время смотрел им вслед. А потом сотворил нечто не менее странное и совсем уж немыслимое для себя: он похлопал глазами, чувствуя неприятный холодок в затылке, его губы прошептали старую присказку про приличных людей, не поминающих на ночь, а затем он быстро и с чувством перекрестился.

III.

Джонсон заехал к приятелю, занимавшему огромный пентхаус на Фрунзенской набережной. Приятель был известным телепродюсером, и мог себе позволить такое роскошное жилье, недавно выстроенное прямо на крыше сталинского дома. Джонсон отыскал множество причин в пользу уместности визита к гостеприимному хозяину, кроме одной, истинной: он просто не хочет прежде времени появляться на Крымском мосту. Он вообще не хотел там появляться. И боялся признаться в том, что дал втянуть себя во что-то нереальное, неподобающее, то ли сумасшествие, то ли глупость. Гребаную глупость!

Хотелось бы так думать. Так безопасней. Так легче задернуть шторку, как они играли в детстве с маленьким братишкой, прячась в двухместной польской палатке.

По большей части «шторку», конечно, задернуть удалось. Всем удается. А кому нет – те либо размалываются прошлым, как трухлявый гриб осыпаясь прахом воспоминаний, либо… либо уходят в моряки! Джонсон чуть не рассмеялся в голос. Пятачок из «Винни Пуха» тоже хотел сбежать в моряки! В моряки – в прямом или переносном смысле подальше от людей (недавно один чокнутый профессор срыл в джунгли, жить среди горилл), где их ждет то ли святость, то ли безумие. И у того, и у другого – прозрачный глаз отшельника. В конце концов, так тоже безопасней. Хотелось бы думать. Глядя на всех этих, в большинстве довольных, людей вокруг, людей умных, ироничных, талантливых и успешных, давно уже ставших его друзьями, его кругом, хотелось бы так думать.

Никто собственными руками не перешибает хребет своему комфорту. Прежде всего – своему гребаному психологическому комфорту. Во имя чего? Ведь столько воды утекло.

(какой дурак выдумал уподобить Время воде? Уильям Блейк?! У него время водой вытекает из вечности? Как-то в этом духе… Или это был Уильям Блейк Джармуша, провожаемый индейским вождем?)

(а не часто ли мы думаем в последнее время про индейских вождей?)

В гостиной приятеля-телепродюсера необходимость оказаться этой ночью на Крымском мосту выглядела нелепой выдумкой, чьей-то взбалмошной шуткой. Так во имя чего?

Проблема была. Она заключалась в том, что Джонсон знал, во имя чего. В этом было дело. И ни с кем из его круга он не мог делиться своим знанием.

(учитывая то, что предстоит сделать, к слову «круг» стоит относиться с известной осторожностью)

Потому что сначала такие вещи воспринимаются классной шуткой, за которой, однако, четко просматриваются литературные предпочтения (люди по-настоящему успешные прочли немало правильных книжек!); затем, если вы станете настаивать, – эксцентрикой. Но если вы продолжаете настаивать, то придут скука и разочарование (как банально!), дальше – подозрением в легком сдвиге. А может, и не в легком. Такое бывает. Времена нынче сложные.

Гостеприимный хозяин был рад встрече. Они обнялись, и он предложил Джонсону выпить; потом, вспомнив, поправился:

– Ну, я имею в виду чай. Обычный черный чай без всякой примодненной лабуды.

Отсюда, с крыши сталинского дома, Крымский мост был как на ладони. И открывалось все, что можно за ним увидеть, – любимый с детства город с луковками церквей и стеклобетоном новодела, вид на Кремль и купеческое Замоскворечье, который, как ни старайся, не мог испортить безумный циклопический истукан ваятеля Церетели, а дальше – изгиб реки и сталинская высотка на Котельнической набережной, и над всем этим полное сил и новых обещаний бездонное апрельское небо, – все это можно было увидеть, если встать ровно посередине моста, на самой высокой точке. А чуть сбоку только-только одевшийся в юную зелень парк Горького с аттракционами, переходящий в буйные заросли Нескучного сада и, конечно, вода реки, разрезаемая баржами и речными трамвайчиками. Веселая, в пенных переливах и солнечных бликах, эта вода, если в нее пристально вглядываться, становилась далекой, темной и тревожной.

(Миха, как я пойму, что пора?)

Дом телепродюсера действительно был очень гостеприимным, иногда даже казалось, что слишком. Кто тут только не тусовался! Почти такой же пентхаус, правда, в самом конце Фрунзенской набережной, ближе к Лужникам, занимала известная рок-дива, идол-в-юбке (Эвфемизм! Она всегда в штанах!), мегазвезда, терзающая слабых мужчин и порывисто-настырных женщин; в доме напротив жила сверхпопулярная телеведущая, двинувшая в политику, да и иных занимательных соседей водилось в окрестностях немало, – бывшая богема, кто не сдох честным и нищим, чувствовала теперь себя замечательно, и в доме продюсера творился перманентный светско-медийный карнавал. Даже домашние концерты-квартирники устраивались, как во времена Джонсоновой юности, только кое-кто из приглашенных запросто могли скупить всю набережную с потрохами и не сильно при этом потратиться.

«Дедушка Ленин был прав, – сказал как-то Джонсону младший братишка, небезосновательно, хоть и долго подающий надежды художник, – когда писал о сращивании одного капитала с другим». «Живее всех живых!» – была тема его новой большой инсталляции о полной и окончательной победе (слово «социализм» на красных транспарантиках было перечеркнуто и заменено новым именем триумфатора – «гламура») в одной отдельно взятой стране. Маленькие механические Ленины помещались внутри стеклянных колпачков (братишка утверждал, что к Дали это отношения не имеет); предполагалось, что все они ассоциативно описывают различные модные тренды от шоу-бизнеса и кризиса, политики и товаров народного потребления до новых философий мироустройства; в сочетании со снятым на видео безумным дефиле, перемежающимся атомным грибом (камера брала сей старомодный визуальный объект с разных ракурсов, словно любуясь им, как забытым драгоценным камнем), смотрелось все весьма эффектно. Иногда некоторыми Ленинами-человечками в стеклянных колпаках можно было двигать, если точно угадать, на какую нажать кнопку.

Иногда любым человечком можно двигать, если все знать про кнопки.

(как я пойму, что пора?)

Сегодня Джонсону, можно сказать, крупно повезло – гостей почти не было.

(спасибо тебе, Господи, за маленькие радости)

Лишь какой-то молодой фотограф, восходящая звезда, привез показать свои работы, ну и пара вечных девушек-моделек – куда ж без них? Гостеприимный продюсер больше года в разводе. Они как раз сейчас обсуждали с фотографом, что брак, как социальный институт, окончательно выродился. Тема неплохая, но делать об этом серьезный проект пока рановато – общество (мейнстрим, массовое сознание, и все вздыхают, все всем ясно, тот самый people, который «хавает») пока еще не созрело,

(хвала тебе, Господи, за маленькие радости) а актуальное искусство это уже не заинтересует.

(интересно, заинтересует ли актуальное искусство его сегодняшнее ночное появление на Крымском мосту?)

Джонсон, прихватив с собой чай, вышел на крышу, превращенную в великолепную террасу, где даже был отведен угол под жаровню-барбекю. Он подошел к краю, облокотился о парапет и отпил глоток. Какой чудесный безоблачный день – Джонсон вдохнул полной грудью и посмотрел на реку. Ему предстояло многое продумать.

Джонсон достал мобильный, желая убедиться, что все в порядке: вчера, после весьма длительного перерыва (тогда и сотовой-то связи еще не было) в записной книжке его мобильника появился новый телефон – номер Икса. И сейчас Джонсон перевел его в режим быстрого дозвона. Так что все в порядке.

(Хвала тебе, Господи, за щедрость твою!)

Джонсон с трудом подавил нервный смешок. И опять накатило ощущение, что с ним происходит что-то нереальное, что сейчас он очнется от сна, и все будет по-прежнему. Он сделал еще глоток крепкого, и вправду очень хорошего чаю, и ему действительно стало легче. По крайней мере то, что, как ему показалось, он увидел мгновение назад периферийным зрением, превратилось в облачко, единственное на чистом небе. И это очень хорошо. Потому что… Там, вдали, за сталинской высоткой на Котельнической набережной и еще дальше, за краем города, за краем лесов и краем синевы вовсе не распахивался горизонт, вовсе не разрезалось, как замок-молния на польской двухместной палатке, яркое апрельское небо, и из глубокой мглистой бреши вовсе не клубилось нечто, похожее на вытянутые бархатные грозовые тучи,

(он узнал их, узнал сразу)

смоляные, из-за живущей внутри черноты. Не курились, клубясь все больше, эти хищные дымы; не наваливались на Москву, все более набухая, словно пережатые вены, и отсвечивая злобными вспышками неведомых громов, темные линии. И не грозили вот-вот изрезать и заполнить собой все небо.

(узнал сразу!)

Ничего такого и в помине! А было лишь маленькое невинное облачко, чуть темное с одного боку. Была чудная московская весна, и река, весело катящая свои воды к далекому морю.

– Миха, как я пойму, что пора? Как я пойму, когда?

– Думаю, увидишь.

– Что?

– Пока не знаю. Но очень надеюсь, что увидишь.

– Но хоть чего мне ждать?

– Когда увидишь, поймешь. Вряд ли ошибешься. Надеюсь, прежде чем… – Миха замолчал. Его лицо не стало бледным. Лишь тревожная складка залегла у переносицы.

– Чем что? – спросил Джонсон, ощущая, как во рту слова превращаются в кисловатые, с трудом проворачиваемые, стальные шарики.

Миха взглянул на него и произнес без всякого выражения:

– Чем станет слишком поздно.)

Джонсон все еще смотрел на далекую воду внизу, затем снова перевел взгляд на единственное облачко с темным бочком. Конечно, это всего лишь невинное облачко на небе, вовсе не Темные линии, которые, клубясь, наваливались на любимый с детства город. А перед ним всего лишь чашка крепкого чаю – вовсе не стакан сорокаградусного пойла, которое чуть не стало его проблемой и явно было проблемой Икса. Только…

Только это ничего не значит!

Они были здесь. И в пойле-чае, и в невинном облачке. Темные линии были здесь.

(Спасибо тебе, Господи, за редкие прозрения)

Джонсон все же не удержался и быстро хихикнул. Ему было страшно.

IV.

Черный Бумер уходил из Москвы.

Автомобиль неспешно вырулил из тени старинных московских переулков, чтобы в скором времени оказаться в одном из самых ярко освещенных мест столицы, где огни большого города заиграют, отражаясь в роскошном глянце его поверхностей. Черный Бумер уходил из Москвы, потому что мотылек уже взлетел.

– Шангрила, – распевно произносит пассажир Бумера, указывая на светящуюся, переливающуюся разными цветами вывеску. В его голосе чуть удивленное веселье.

На эту реплику водитель не реагирует.

– Надо же! – восхищенно продолжает пассажир, откидывая назад барским жестом абсолютно седые пряди волос. – Удивительное дело – Шангрила!

– Ну да, – наконец кивает водитель, только если раньше мы могли видеть на нем легкомысленную майку с призывом «Свобода Тибету!» с еще более легкомысленной припиской «Буддизмом по бабизму!», то сейчас он надел выцветшую, старую да еще не по размеру футболку с изображением индейского вождя в полном боевом оперении. – Это просто казино. Всего-навсего игровой дом. Их закроют через пару месяцев.

– Сомневаюсь.

– О чем ты? Сомневаешься, что закроют?

– Сомневаюсь, что просто. Даже в этом меняющемся и, по мнению некоторых, напрочь лишенном Божественного присутствия мире, власть имени еще никто не отменял.

– Что же – ладно.

– Ты вот знаешь, к примеру, что такое «бумер»? – Казалось, пассажира забавляет их беседа. – И откуда на логотипе твоей машины изображение пропеллера? Или иначе – крылышек?

Водитель скупо усмехается. Не то чтобы мрачно, скорее он сосредоточен на чем-то другом.

– А напрасно, – продолжает седовласый. – Как и «парусник» или, например, бражник «мертвая голова», «бумер» – это имя мотылька, ночной бабочки из рода цикли…

– Слушай, сделай милость, избавь меня от очередной лекции, – просит несговорчивый водитель, – хочешь, скажу «умоляю»?

– Ладно-ладно, – ухмыляется пассажир, и в голос его прокрадывается нечто шальное. – Напрасно ты так: хоть ареал их обитания весьма далек от наших мест, так сказать, – благословенные тропики, райские кущи, – тебе предстоит встреча с одним их них, причем в самое ближайшее время.

Седовласый господин на переднем пассажирском сиденье откидывается к подголовнику, устраиваясь поудобнее, и прикрывает глаза.

«Ладно-ладно, – думает он, – не хочешь, не надо».

Он знает кое-что. Но если на то пошло, может и не делиться своим знанием с водителем.

Он знает, что Черный Бумер уходит из Москвы навсегда. Насовсем. Он прощается с любимым с детства городом, и в прохладной глубине сознания пытается взвесить это «навсегда-насовсем», рассматривает его, как забытый драгоценный камень. Кристалл. И лишь иногда, в короткие мгновения, яркие, смущающие, тревожные змейки сбегают по граням драгоценного кристалла, но губы седовласого господина расходятся в шальной усмешке, выводя на поверхность все сомнения, и в нем снова воцаряется покой.

(это его ответственность)

(он справится, и тогда, в конце, будет приз)

Автомобиль неспешно выруливает из тени старинных московских переулков и оказывается в одном из самых ярко освещенных мест столицы. Не нарушая правил, вливается в общий поток. Ему предстоит дальняя дорога. По крайней мере, никто из тех, кто может сейчас видеть Бумер, не рассчитывают оказаться сегодня столь же далеко.

Правда, людям давно уже наплевать на чужие планы, если это только не сулит какой-либо выгоды лично им. А как уже было указано – напрасно! В этом быстро меняющемся мире все труднее разобрать, что, кому и где сулит. И как могут оказаться таинственно связаны незнакомые, не имеющие ничего общего и даже ни разу в жизни не видавшие друг друга люди. Но больше всего седовласого господина в пассажирском кресле порой волнует его место в этой истории. Действительно ли он – бесстрашный нарратор в Стране чудес, инициатор дэддрайверов? Ему открыты границы между светом и тьмой, и он видел главное – как ослепителен, безжалостен и всемогущ Свет, встающий за самым сердцем Тьмы. Но…

(так ли это?)

Светящиеся змейки сбегают по драгоценным граням забытого кристалла. И в короткие мгновения его все еще пытается атаковать град вопросов. Быстрых, смущающих, почти стыдливых.

Тот, второй, сосущий без конца большой палец левой руки, судя по всему, умирает, но его, седовласого пассажира ждет самая важная и самая страшная встреча в жизни. Но

(почему он так уверен?)

чем она будет? Чем станет эта встреча – призом или гибелью? Или его используют как предмет, чей срок годности выработался, высосут без остатка

(как тот, второй, хватается за свой внутриутробный палец)

и выбросят на свалку, как сгоревший, рехнувшийся механизм, которому в предсмертной агонии пригрезился странный дримлэнд, где он был всесилен и абсолютно свободен?

Седовласый господин усмехается, и снова его взгляд становится совсем шальным и совсем безумным. Он знает, откуда у него эти мысли,

(все успокоится, и уже ничто его не смутит, не взволнует, едва появится мотылек, едва он окажется дома, в лоне Великой Матери)

и откуда в эйфорию, ставшую тканью его существования, проскальзывают эти тревожные, смущающие вопросы. Это тот – второй, сосущий палец, отравляет его ядом своей болезни. Тот, второй, – другой.

А его, конечно же, ждет приз. Чем еще может стать эта, хоть и пугающая, но томительно предвосхищаемая встреча с Ней? Грозной, великолепной и безумной, сотворившей все из самое себя, хищной, всегда страждущей оплодотворения, рождения и всегда готовой поглотить? Она пробуждается сейчас в самом сердце Страны чудес, где обретала покой, – смерть Неба, Бога-отца, зовет ее. И она пробудится, едва обретет целостность, едва сбежавший мальчик войдет в нее, вкусит, отведает и станет есть Ее хлеб.

Седовласый пассажир спокойно смотрит вперед, на дорогу. На губах его застыла усмешка, совсем шальная, совсем безумная. И лишь иногда струящиеся по граням кристалла змейки все еще берут в нем верх. И тогда на короткий миг подкатывает страх, необоримый и необозримый ужас, ставший его подлинным существованием. И вот тогда все труднее подавить желание так же, как и тот, второй, запустить в рот большой палец левой руки. И теперь уже сосать его, сосать, убегая в спасительное беспамятство, сосать, растворяясь в первобытном небытии, сосать и сосать, не останавливаясь, до конца времен.

V.

Лейтенант ДПС Свириденко решил довольно странным для себя образом провести остаток сегодняшнего дня. Дома ждала любимая гибкая клавиатура и новая оптическая мышь, ждала сверхбыстрая линия связи с Интернетом и сверхинтересный форум на www.deaddrivers.ru, но лейтенант Свириденко домой не торопился. В этот замечательный вечерок накануне весеннего месяца мая вздумалось лейтенанту прогуляться по центру, подставляя лицо теплому ветру, который пах уже не арбузами, а молодой зеленью да распускающимися цветами. Свириденко не знал, куда идет, но, сворачивая в переулки, углубляясь в холмистые изгибы московских улиц, словно шел по смутно ощущаемой линии, подчиняясь неведомому, но настойчиво звучащему в нем императиву. Это ощущение было… тихим, но, скорее всего, приятным, будто он, как в детстве, двинул навстречу приключениям, и в конце его ждет что-то, если не захватывающее, то по крайней мере интересное. Идти так действительно оказалось удовольствием, лейтенант Свириденко начал даже петь про себя, и с каждым шагом забытая радость вольного бродяги наполняла его. Так он и шел, пока ноги не вынесли его на одну из самых ярко освещенных улиц столицы. Здесь лейтенант почувствовал критический прилив радости. Он улыбался встречным прохожим, а они ему в ответ – как приветливы и симпатичны оказались жители одного с ним города! – и впервые за долгие годы женщины одаривали его веселыми взглядами, наполненными восхитительной роскошью обещаний.

Потом лейтенант ДПС остановился. И рассмеялся в голос, заприметив на другой стороне улицы огромное, переливающееся неоновыми огнями здание казино.

– Шангрила! – веселился лейтенант ДПС, хотя ничего смешного в этом не было, и добавил, удивив сам себя: – Это ж надо было так назвать игровой парадиз!

«Парадиз?! Видимо, увлечение Интернетом не проходит даром», – подумал Свириденко и с трудом подавил новый смешок.

Вывеска казино действительно переливалась и сверкала; пальмы маняще склонились перед входом в заведение, и по ним тоже гирляндами бежало электричество, а в самой середине, на косом подиуме, в перекрестии разноцветных лучей ждал главный приз – новенький автомобиль Bentley, казавшийся почему-то розовым.

Еще одно обещание? Впавший в весеннее настроение Свириденко этого не знал. Он никогда не был игроком и не собирался им становиться, но что-то внутри говорило, что он пришел на правильное место, и надо только подождать.

– Чего? – удивленно вопросил Свириденко, и какая-то девушка, просто прохожая, хихикнула:

– Что, разговариваешь сам с собой?

От этого открытого проявления дружелюбия прежде затюканный лейтенант ДПС взбодрился еще больше и залихватски ей подмигнул. Девушка снова хихикнула и пошла своей дорогой. Не оборачиваясь, подняла руку и сделала лейтенанту пальчиками «пока-пока»…

«Все правильно, – почему-то подумал Свириденко, – ты на нужном месте. Жди».

– Чего?

«Просто жди».

Еще он успел было подумать, не просить ли ему телефончик у доброжелательной хохотуньи, как что-то, пока еще далекое, привлекло его внимание. Движение, не попадающее в общий ритм. Только… почему не попадающее?

Потому что вот оно, понял Свириденко, началось. То, чего он должен был ждать.

Там, вдали, что-то происходило. Из старых московских переулков, – лейтенант с детства помнил их названия и… да, запахи, старый центр обладал своим неповторимым ароматом, но сейчас вроде как все поменялось, – показался черный бумер. Автомобиль действительно «показался», словно выглядывал из-за угла, – Свириденко ничего не мог поделать с этой вроде бы вздорной мыслью, – постоял, мигая поворотником, затем быстро и ладно влился в общий авто-поток, следующий сюда.

И что здесь необычного?

Только еще прежде, чем нечто произошло со зрением и слухом Свириденко, лейтенант понял, что это за автомобиль. Он узнал его!

Черный Бумер двигался по Москве, по городу, который открылся другим ароматам, другим людям и другим временам; расстояние между ним и счастливым лейтенантом Свириденко сокращалось. Глаза Свириденко сузились, и взгляд вычленил черный лимузин, заполнивший собой все поле зрения, зато остальные автомобили потока, да и вся нарядная улица, ушли на периферию, превращаясь в размытые цветовые пятна. Восприятие Свириденко (или что это было), словно щупальца спрута двинуло дальше, сквозь сгустившееся пространство, и он услышал, как безупречно работает отлаженный двигатель Бумера.

«Конечно, – промелькнула еще одна вздорная мысль, – потому что это главный автомобиль, воплощенная в материальный мир идея, с которой лепятся все остальные».

Лейтенант Свириденко не успел удивиться этой мысли, как услышал мягкое шуршание колес, облизывамых асфальтом, похожим на мутные зеркала. А потом его также ставший избирательным слух преподнес свой главный сюрприз. Это были тихие голоса. Только вовсе не внутренние, не голоса, повелевающие шизофрениками, словом, не продукт галлюциноза, – в приближающемся черном лимузине негромко переговаривались люди. А туговатый на одно ухо из-за отита Свириденко их прекрасно слышал.

«Ты вот знаешь, к примеру, что такое „бумер“? – интересовался незнакомый голос. И что-то еще – то ли про мотылька, то ли про ночную бабочку.

«Слушай, сделай милость, – последовал ответ, и лейтенант Свириденко чуть нахмурился, – избавь меня от очередной лекции. Хочешь, скажу – умоляю?!»

Лейтенант вздрогнул. Он узнал этот голос. И все укрытия, куда пыталась спрятаться здоровая часть его психики после происшествия на Рублевске, оказались ненадежными.

На периферии зрения, где только что были лишь размытые цветовые пятна, теперь тоже что-то происходило. Черный Бумер приближался, через пару секунд он поравняется с лейтенантом ДПС, окажется на линии между ним и входом в казино «Шангрила».

«Чернокожие швейцары, – успел понять Свириденко, – дело в них! Они сотворили что-то ненормальное».

И действительно, чернокожие в красных ливреях, белых перчатках, париках и цилиндрах, стоявшие у парадных дверей казино «Шангрила», за доли секунды вырядились в кованую броню, шлемы, мантии, да еще вооружились мечами, щитами и длинными копьями наподобие легионеров из учебника истории.

«Значит, ничего не кончилось, – подумал лейтенант. – Сейчас опять начнутся безобразия».

Но никакие безобразия не начались. Бумер просто проехал мимо. А щупальце восприятия Свириденко двинуло за ним, еще дальше, словно он теперь мог читать мысли, хотя эта идея явно была вздорной.

«А ведь ты этого не видишь, – услышал Свириденко знакомый голос, который только что просил избавить его от очередной лекции. – Не видишь, что вывеска изменилась. И не только вывеска…»

Свириденко в ужасе понял, что это, скорее всего, уже не диалог, и он теперь слышит то, что творится в голове у модника-водителя, читает его не лишенные мрачного удовлетворения мысли о своем седовласом пассажире на переднем сиденье.

И тут счастливый лейтенант решил, что сходит с ума, на миг помутился рассудком. И не потому, что слышит чужие мысли. Свириденко автоматически перевел взгляд на упомянутую вывеску и увидел, как та, как и безобразничавшие швейцары, начала расплываться. Впрочем, как и вся остальная картинка. Задрожал в переливах ночного воздуха неоновый свет реклам, и нечто странное предстало взору лейтенанта ДПС. И пальмы, и косой подиум с бегающими огнями гирлянд оставались на месте, только теперь в перекрестии разноцветных лучей взамен роскошного розового Bentley красовался немецкий танк времен Второй мировой войны, скорее всего, подбитый, а маскировочные пятна ползали по нему, как живые.

У Свириденко дернулась левая щека. Удивительным, невозможным оказался не только этот нелепый приз – подбитый «Тигр», но и вывеска заведения. Та самая, упомянутая… Здесь, в центре огромного города, мировой культурной, финансовой, углеводородной столицы XXI века, у всех на глазах, вместо казино «Шангрила» отчетливо и так же маняще светилось: «Кинотеатр для сумасшедших».

Лейтенант ДПС сглотнул, хотел было потереть глаза, да руки повисли в воздухе.

«Что там видел Джонсон на незримых автобанах? – снова зазвучал знакомый голос. – Еще в детстве?»

Свириденко потряс головой. Но его неожиданные телепатические способности и не думали угасать. Более того, они обогащались с каждой минутой.

«Римские легионы и подбитые немецкие танки? А ты ведь всего этого не видишь». Свириденко перестал трясти головой. Он слушал:

«Ты не видишь изменений, не видишь кинотеатра… А значит, мы уже… там, или почти там, а ты об этом не знаешь. Значит… брелок все еще работает».

Лейтенант Свириденко стоял и слушал, панически осознавая, что эта полная тарабарщина для него, вроде как, и не совсем обрывочный бред. Словно ему известен и контекст; будто он знает всю историю, будто она ему открылась или вот-вот откроется, как только он сумеет ее рассказать.

«Ты этого не знаешь».

И что-то еще, кроме мрачного удовлетворения, уловил в этом голосе лейтенант Свириденко.

«Значит, существуют и тайные места. Так? И для тебя существуют тайные места. И это хорошо».

Кроме удовлетворения уловил лейтенант ДПС нечто странное, тонкое и хрупкое, напомнившее ему о серебристо-лунном потоке, отчего он сконфузился, словно узнал чью-то интимную тайну. Это было что-то… похожее на слабую надежду, искорку, и лейтенант понял, что ему следует незамедлительно оставить водителя в покое, переключиться, выйти; ему надо уходить, иначе он раскроет эту хрупкую чужую тайну, разрушит ее.

Подчиняясь порыву интуиции, Свириденко, сам того не желая, задержался на седовласом пассажире, обратился к нему, будто решил прощупать и его природу. Бросить беглый взгляд… И тогда несчастный любитель Интернета чуть не вскрикнул в полный голос и в ужасе отшатнулся, на миг по-настоящему зажмурив глаза.

– Вэ-вэ-вэ-деддрайверз-точка-ру, – пролепетал лейтенант Свириденко, и ему показалось, что он падает в обморок, потому как что-то с хлюпающим звуком, шлепком врезалось в лобовое стекло Бумера. В следующий миг автомобиль начал растворяться в воздухе, и словно невидимая рука потянула за собой лейтенанта ДПС. Происшествие – исчезновение у всех на глазах черного лимузина – не привлекло особого внимания, словно Бумер был незамечаем. (При определенном усердии, его мог разглядеть любой желающий, да не нашлось таких среди праздно шатающихся москвичей и гостей столицы, кроме разве одного городского мачо-партизана, который случайно оказался рядом и теперь допевал лебединую песню своим завидным, но быстротечным талантам). А лейтенант Свириденко, увлекаемый черным Бумером, действительно начал падать. Уж неизвестно, что там было – обморок, или кое-что похуже, но он шлепнулся об асфальт, несильно ударившись головой, и полетел дальше.

В темноту.

VI.

«Значит, существуют и тайные места, – подумал Миха-Лимонад, спокойно держа руки на рулевом колесе. – А ты этого не знаешь. И это хорошо».

Казино «Шангрила» осталось позади. Но кое-что еще приметил Миха-Лимонад, бросая косые взгляды на сидящего рядом. Невзирая на всю браваду, он не так самоуверен, как ему б того хотелось. Что-то все еще не дает покоя. Некоторое время назад, без видимой причины и всего на несколько секунд, его пассажир снова стал похож на того слабого старика, что, шаркая ногами, открыл Михе дверь своей квартиры. Сколько ему лет на самом деле?

И еще жест, странное движение руки… В тот момент, когда самоуверенность вдруг оставила его, он словно ссутулился, а затем беспомощно поднес к губам левую руку и чуть было не запустил в рот большой палец. Что это значит? Кем он был в тот момент? Миха полагал – тем, кто мог бы его услышать. Все еще мог бы его услышать.

Миха-Лимонад снова посмотрел на своего пассажира. Тот неподвижно сидел, устремив сквозь лобовое стекло отрешенный, чуть влажный взгляд, и такая же улыбочка застыла на его губах. Этот странный, бесцеремонно вломившийся в его жизнь сталкер по стране Безумия (он называл ее «Страной чудес», а себя – Лже-Дмитрием) напуган, по крайней мере, что-то в нем явно не желает… сжигать все мосты, не испытывает того же энтузиазма и не рвется с такой уж решимостью переступить… что? Последнюю черту? Похоже – так. Что-то надорванное держится из последних сил, хватается за соломинку. Миха подумал, что как бы это безумно ни звучало, ему стоит попытаться наладить связь с той, другой половиной своего пассажира.

Если это, конечно, еще возможно.

Миха огляделся в поисках пачки «Галуаз» и усмехнулся, подумав, что, может, стоило выкурить последнюю сигарету?

И тогда что-то с силой влажным шлепком врезалось в лобовое стекло Бумера. И свет вокруг начал меркнуть.

***

Лже-Дмитрий увидел мотылька сразу, как только тот появился. Он порхал легким кусочком тьмы по освещенному нарядному городу, казалось, без особо выраженного маршрута, затем, застыв на мгновение в воздухе, качнулся и безжалостной пулей устремился навстречу Бумеру.

Лже-Дмитрий это видел.

За мотыльком оставался пульсирующий след, словно этими безжалостными пулями стреляли по темной воде, и что-то еще было в нем невероятным, невозможным.

И тогда тот, другой внутри Лже-Дмитрия закричал:

– Посмотри! Посмотри же на него!

– Вижу, – спокойно возразил Лже-Дмитрий.

Мотылек оказался крупным, с ладонь, черным и яростным, и у него было почти человеческое лицо.

– Посмотри!

Лицом карлика-уродца, злобным и похотливым одновременно, как больной опухолью, завершалось мохнатое, без шеи тельце насекомого. И ненавистью вовсе не человеческой горели его хищные глаза, когда он нашел Бумер.

– Смотри же! – визжал тот, другой. – Это обман!

Но уже не осталось времени ни на какие возражения. Мотылек с силой врезался в лобовое стекло, перемалываясь, расплющиваясь в липкий фарш, и лишь его крохотное личико, пылающее яростной и завистливой злобой, тоже разбитое, деформированное, еще оставалось живым.

Тот, другой, захлебнулся в вопле.

– Что это? – откуда-то издалека донесся голос Михи-Лимонада.

– Граница, – ровно произнес Лже-Дмитрий. И смолк. Потому что тот, другой, внутри него не умер от ужаса, как он было подумал, а забился в какой-то неведомый дальний угол и, слабо поскуливая, продолжал отравлять его своим страхом.

***

– Что вот это? – повторил Миха-Лимонад. Его чуть подрагивающий указательный палец был нацелен на липкий шматок с другой стороны лобового стекла.

– Мотылек, – еле слышно отозвался Лже-Дмитрий.

– Что?

– Я же тебе говорил… предупреждал, – последовало сухое покашливание, и голос будто несколько окреп. – Бабочка. Бумер.

Это существо снаружи лобового стекла умирало, а мир вокруг погружался во мглу. Существо с крохотным личиком, похожим на человеческое, на мерзкий галлюцинаторный автопортрет, на горячечное отражение, не сводило с них пылающего ненавистью взгляда. Но не только: оно словно делилось с ними своей смертью, заставляло впитывать ее. Взгляд угасал, затуманивался; вот вспыхнула последняя лиловая искорка, и все закончилось. Осталась лишь злоба, посмертной маской застывшая в вечности.

– Эта бабоч… – хрипло начал Миха-Лимонад.

– Бабочка, – кивнул Лже-Дмитрий. И выдохнул. Только если в начале этот выдох был тяжелым и шершавым, больным, завершился он переходом в новое покашливание, вполне себе спокойное. – Я ж тебя предупреждал, мотылек, бабочка… Что она появится в самое ближайшее время.

– Какая бабочка?

Лже-Дмитрий поморщился, словно размышляя, с какого именно далека следует начать рассказ, и разведя руками в стороны, сообщил:

– Как-то на закате лет лег Джао спать, и приснилось ему, что он бабочка.

– Что?

– Проснулся Джао и не поймет: кто он? Джао, которому снилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она Джао.

– При чем тут?! – Миха недоверчиво уставился на своего собеседника. – А-а-а, ты вот о чем…

Лже-Дмитрий спокойно откинул голову на подголовник и молча смотрел то ли на прилипший к лобовому стеклу шматок, то ли сквозь него, во тьму, которая была впереди.

Наконец Миха-Лимонад прервал молчание:

– Ну, и кто же он на самом деле? – слова дались ему не без труда. – Джао-бабочка?

– Граница, – проговорил Лже-Дмитрий, все так же не отрывая взгляда от лобового стекла.

VII.

АГХ-РЫМБ-Б…

Б-Ш-Ш

БШ-ШЫ-ШЫ-Ш…

– Смотрите!

И еще голоса. Много голосов.

А-а-а-гхрымб…

– Смотрите! – слышит лейтенант Свириденко. – Человеку плохо!

П-Ш-Ш-Ш…

– Врача?

Темнота.

И еще крохотное личико, горящее искрой злобной ярости. Это мотылек?! Агония – личико мотылька перекошено похотливой ненавистью и ударом о лобовое стекло.

П-ш-ш-ш… АГХ-рымб-б…

Темнота. В ней лишь лиловая искра ярости.

– Вызовите врача! «Скорую».

Но иногда свет становился другим. И тревожные голоса меняли тембр.

***

П-ш-ш-ш…

Свет становился другим, и это «п-ш-ш-ш» оказывалось шумом морского прибоя.

– Врача!

– Эй, Будда…

– Я уже звоню в «скорую».

Агх-рымб-б… б-ш-ш… п-ш-ш-ш…

***

– Словно мы одно целое, словно… круг. А теперь идемте. Времени мало.

– Почему?

П-ш-ш-ш…

– Не спрашивай. Пошли. Возможно, уже поздно.

– Эй, Будда…

– Да, пусть флейта будет у тебя. И сразу, как только что-то начнется…

И еще раз накатила темнота. И в ней лиловым отсветом промелькнула агония мотылька. А потом был уже только свет… такой изумительный и такой нежный.

***

Это волны накатывали на берег, и темный немецкий дом висел на утесе. Четыре светящихся точки, как беспечное порхание бабочек… Свириденко фокусирует взгляд: четверо мальчишек входят в немецкий дом.

Свириденко зажмуривается – разве может быть столько солнца? Свириденко не знакомо это место, но в то же время он как будто о нем знает. И знает каждого из мальчиков; как только они начинают говорить, он узнает их поименно и словно может видеть их глазами.

Это не его история – ничего подобного с лейтенантом ДПС никогда не происходило, но в то же время в каком-то более важном смысле эта история принадлежит ему. И потому счастливый лейтенант испытывает радость и печаль, идущие рука об руку, страх и нежность. Он хочет окликнуть мальчиков, но нет – связь односторонняя, они его не слышат. И Свириденко может только смотреть, смотреть и следовать за ними. Туда – в немецкий дом, темным пятном висящий над полуденным морем.

В доме нет зноя. Но нет и звенящей, как глоток воды, прохлады, скорее – застарелая сырость тайных и глубоких мест, где время навсегда остановилось. Свириденко слышит, как скрипят половицы, пока мальчики, боязливо ступая, идут через гостиную, забитую рухлядью-мебелью, к просторной боковой комнате.

«Вот здесь, – думает Плюша, – Будда видел отца Икса. И утонувшую девочку».

Свириденко прислушивается: ох, мальчики, не стоило бы вам идти дальше, ведь там, за пределами дома, столько света, подлинного, настоящего… Но такого не бывает – точно так же, как и принцессы, все мальчики рано или поздно вырастают. И они идут дальше, в полумрак боковой комнаты, чтобы забрать фотографию, чтобы переступить границу, за которой подлинное солнце уже будет светить только тем, у кого зажжется внутри. Но почти не бывает такого, и поэтому из подобных домов почти невозможно вернуться.

«Не бойтесь обо мне, – думает Будда, – и не печальтесь».

И Свириденко прислушивается – ох, мальчики, мальчики… Как вы торопитесь вырасти, и нет никого рядом, чтобы перевести вас через эту границу. Потому что (вдруг в ужасе понимает Свириденко)… взрослых больше нет. Их нет. Там, за этой границей, вы отдадите то, чем сейчас обладаете, чем через край обладают еще не выросшие принцессы и еще не выросшие мальчики, а взамен не получите ничего. Вас обворуют! Потому что… (и Свириденко волнуется)… взрослых, подлинных (как и подлинное Солнце), а не фальсифицированных сетью морщин и угрюмым кошмаром здравомыслия, выдаваемого за житейский опыт, больше нет. Вас просто обворуют.

Свириденко закрывает глаза и на миг снова слышит тревожные голоса, оставшиеся на московских улицах. Кто-то сообщает, что «скорая» едет. И во мгле, где он видел агонию мотылька, лейтенант Свириденко теперь замечает еще большее сгущение тьмы: Черный Бумер, как по тоннелю, ползет в мире (а может, просто едет), лишенном света.

– Граница, – только что произнес чуть надтреснутый голос, рассуждавший о мотыльках-бабочках.

«А-а-а, – думает Свириденко, и вдруг что-то понимает о моднике-водителе. – Вот для чего ты здесь…»

Он зажмуривается, а когда открывает глаза, снова оказывается на берегу полуденного моря. Но ему надо следовать дальше. В немецкий дом, где сейчас что-то произойдет.

VIII.

Плюша смотрел на дверь в боковую комнату. Она была белой, давно потрескавшейся, и некоторые ошметки краски отлетели длинными полосками. Сквозняк чуть приоткрыл ее, и из-за двери тянуло еще большим запахом сырости – выходит, некоторые помещения в доме не прогревались, невзирая на жару за окнами. Миха перевел взгляд на стол в центр гостиной – сырость не пожалела и фанерную облицовку стола – в разводах плесени копошились какие-то жучки.

«Вот здесь, – подумал он, – Будда видел отца Икса. И утонувшую девочку. – Миха все еще смотрел на разводы плесени, когда пришла следующая мысль. – А потом все изменилось…»

– Но ведь тогда была ночь, – неожиданно для себя вслух произнес он.

– Неважно, – тут же откликнулся Будда. – Здесь… давайте быстрей, короче…

(«Почему ты им не сказал, что здесь всегда ночь? – думает Свириденко. – Что на земле, оказывается, есть места, куда прячется ночь… до наступления темноты».)

– Вроде бы никого нет, – неуверенно говорит Джонсон; согнутую руку с флейтой-малышкой он, сам того не замечая, прижал к груди.

– Ага! Ни птичек, ни букашек, – храбрясь, ухмыляется Икс. И смолкает.

Справа от них, в углу, стоит старое трюмо, старуха явно притащила его, как и большую часть своей обстановки, с городской помойки. Некоторые петли отлетели, створки покосились, и в потертых желтоватых зеркалах отражалась гостиная, многократно умноженная и искривленная, словно иллюстрация к страшной детской книжке. Но Икс смолк не только потому, что успел подумать, как было бы неплохо научиться рисовать такие странные жутковатые картинки. В перекошенных створках трюмо, в желтоватых мутных зеркалах можно было увидеть три двери в боковую комнату; Икс молча смотрел на них, чувствуя, как сквознячок холодком щекочет затылок – ему показалось, что все три отражения двери чем-то неуловимо отличаются друг от друга.

«Если что-то увидите, – вспомнил Икс слова Будды, – не обращайте на это внимания. Просто как можно дольше не обращайте внимания. Флейту надо… применить, если начнется что-то… если дом попытается нас не выпустить».

И долговязый, не верящий в детские байки, удачливый и простой, как три рубля, Икс, Икс, только что зубоскаливший по поводу птичек-букашек, вдруг поверил Будде. Потому что одно отражение теперь уже явно отличалось от остальных. Икс, выпучив глаза, уставился на левую створку трюмо: там тоже была белая дверь в боковую комнату, и вот она-то отличалась кардинально от двух своих сестер. Поперек всей двери размашистыми лиловыми буквами (потом так станут делать граффити на стенах) было написано: «Ну, мы и зажгли! Ну, нас и вштырило!».

Иск облизал губы (впервые, и потом он часто будет повторять это движение языком) – именно так он храбрился после их первого визита в немецкий дом. Эти ненормальные выражения принадлежали ему. Но была и еще одна надпись, еще одна ненормальная фраза, чье авторство Икс вспомнил не сразу, а лишь только услышав внутри себя хохот безумной старухи, городской сумасшедшей Мамы Мии: «Не пора мне, водонос!».

Икс еще раз облизал губы: буквы в зеркале задрожали, наливаясь лиловым. Икс перевел взгляд на настоящую дверь – никаких надписей на ней не было.

– Там… – пролепетал Икс. Он поднял руку, тыкая указательным пальцем в трюмо. – Там только что…

– Ладно, хорош тебе! – быстро остановил его Джонсон. – И так страшно.

– Но там.. – побледневший и растерянный Икс все еще указывал на зеркальные створки.

– Вот придурок… Говорю ж тебе, хватит! – В глазах Джонсона плеснулось беспокойное озерцо, которое вот-вот разольется морем, целым морем страха.

Икс замолчал и потряс головой.

«Ну, мы и зажгли!

Ну, нас и вштырило!

Не пора мне, водонос!»

Лиловые надписи, стекающие, как загустевшая кровь по неверной белой поверхности, исчезли. Их не было ни в одной из створок трюмо, ни на реальной двери. Икс подумал, что ему уже не так охота узнавать, как у старухи все устроено с этим порномультфильмом.

– Давайте, правда, быстрее, – пробубнил Икс и снова смолк, даже не замечая, как у него отвисла нижняя челюсть. Он скосил глаза по сторонам: только что его позвали. У Икса дернулась щека: зов был тихим, настойчивым и знакомым, почти родным, только Икса никогда так никто не звал.

Потом до него дошел голос Будды:

– Оставайтесь здесь. Мы с Михой заберем фотографию. Вы на атасе.

– Нет! – Икс еще раз покосился на трюмо. – Я с вами.

Джонсон со вздохом кивнул:

– Я побуду здесь. Только скоренько.

Будда с сомнением пожал плечами, бросив взгляд на piccolo, флейту-малышку, которую Джонсон прижимал к груди, но сказал лишь:

– Мы быстро. Будь внимателен. И пусть дверь остается открыта.

– Я понял.

(«Почему ты им не сказал? – думает Свириденко. – Не хотел напугать еще больше?»)

Миха приоткрыл белую дверь – та подалась с протяжным стоном – и они двинулись в боковую комнату. Совсем недавно там уединялись борец с Таней, которую городская сумасшедшая, возможно с кем-то перепутав, назвала странным именем «Шамхат». Сразу за дверью их ждало уже знакомое гипсовое изваяние собаки. Статуя по-прежнему перегораживала проход, и ее пришлось отодвигать.

«Они что, всегда здесь так ходят?» – подумал Миха. Скульптурная собачка оказалась далеко не легкой, и было непонятно, как тщедушная старуха умудрилась ее сюда приволочь.

«Может, ей помогают? – подумал Миха, и моментально его мысль переродилась во что-то безумное. – Может, ей помогает весь город?!»

Икс замыкал шествие; в комнату с фотографией Одри Хепберн он вошел последним. И хоть Джонсон оставался за спиной, неприятный холодок снова пощекотал ему затылок.

Иксу велели молчать. И, наверное, это правильно. Надо быстренько все сделать и валить отсюда. Он потом все расскажет. Про то, во что никогда раньше не верил, а сейчас… Расскажет, когда они окажутся подальше отсюда, чтобы никогда больше не вернуться. Этот невозможный, почти неуловимый, но настойчивый кошмарный зов… Икс вдруг что-то понял про него, он знал, кто его зовет.

***

В комнате стояла густая прохладная сырость; алтарь с фотографией находился в своем дальнем полутемном углу, но лампадка была погашена.

– Она на месте, – Плюша увидел фотографию и добавил упавшим голосом: – ну, я пошел?

– Высоко, – прошептал Будда, оценивая расстояние от пола до алтаря. – Так не достать. Придется тебя подсадить.

– Да.

Миха сделал неуверенный шаг вперед, и половица под его ногами протяжно застонала. Он оглянулся: что-то ему не понравилось, что-то тревожное оставалось за спиной, да вот только…

– Давайте быстрее, – поторопил Икс. Краска отхлынула от его щек, вечное Иксово бахвальство, похоже, сейчас попрощалось с ним. Миха с удивлением подумал, что он, наверное, единственный здесь человек, которому (возможно, пока) не так страшно, невзирая на рассказ Будды, невзирая на его странные тревожные слова-полунамеки, невзирая на то, что он… пытается не встречаться с ним взглядом. Чего он избегает? Не хочет, чтобы Миха увидел в его глазах… что? Печаль, словно ему известно что-то… нехорошее?

Миха еще раз посмотрел на Икса – тот стоял, сжав кулаки, и покусывал нижнюю губу; Икс был напуган, по-настоящему напуган. И тоже отвел глаза. Его друзья что-то скрывают? Они скрывают что-то от него?

***

Джонсону тоже не пришлось скучать в комнате, где Мама Мия принимала своих гостей. В другой комнате. Как только мальчики оказались за белой дверью, Джонсон ощутил бесконечное одиночество, да что там – потребность немедленно последовать за ними. Пытаясь беззаботно насвистывать, он огляделся по сторонам, повернулся к трюмо и сначала ничего не мог понять. Его голова непроизвольно дернулась в поисках источника отражения, и он произнес сдавленным шепотом:

– Мама…

***

– Быстрее! – торопил Икс.

– Успокойся, – вдруг обозлился Миха. – Сам знаю.

– Он прав, – сказал Будда. – Не нервничай, но времени почти не осталось.

«Вот опять, – подумал Миха. – Что за дурацкие намеки?»

– Вот именно, – поддакнул Икс. – А ты копаешься.

– Если пересрал, – огрызнулся Плюша, – можешь вообще отсюда уходить. Давай, вали!

– Сам вали! – нервно отозвался Икс.

– Тихо вы, не ссорьтесь! – шикнул на них Будда.

– Я не ссорюсь и не нервничаю, – настойчиво, словно обороняясь, объяснил Плюша. Только вот от кого ему следовало обороняться? От своих друзей? – И не копаюсь. Идемте, все сделаем.

От своих друзей, потому что…

(на темных линиях нет друзей. Каждый за себя.

Каждый в одиночку. Как блуждающие кометы)

(И вообще: с чего это он заладил про время, которого не осталось?)

Плюша вдруг почувствовал, как на лбу выступили капельки пота: что за чушь? Какие темные линии?

(скоро узнаешь. Уже совсем скоро)

Плюша растерянно посмотрел на друзей, смахнул со лба влажную каплю. Как странно, какие неожиданные чувства мы, оказывается, можем испытывать к самым близким людям. Плюша никогда бы не мог такого предположить… что где-то, внутри себя, оказывается, он нес источник ненависти, всегда готовый выплеснуться наружу. Но ведь тогда… Источник ненависти и агрессии…

«Это дом, – подумал Миха. – Он что-то делает с нами. Будда прав: мы так все перессоримся. Это страх, вот какой это источник! Надо быстрее уходить».

Ощущая, что движется через какую-то густую, требующую преодоления среду, – почти как через воду, которая снится, – Миха подошел к фотографии. На ней лежала тень или слой пыли. Была ли она настолько высоко в прошлый раз? Такое впечатление, что и сам потолок стал выше. Плюша быстро обернулся к окну, за которым на приступочке они стояли тогда с Джонсоном, потом обвел взглядом комнату, задержался на белой двери… Что-то не так, чего-то они не увидели, только вот чего? Дверь оставалась приоткрытой, Джонсон за ней только что опять о чем-то прошептал, гипсовая собака в этом освещении казалась серой, и…

– Ладно, подсаживайте! – приготовился Плюша, перекинув веревку с поджигой за спину.

Мальчики быстро подняли его, Миха просунул руку за неприятно липкую, просаленную лампадку и забрал фотографию. Вот и все. Никаких проблем.

– Порядок, объявил Плюша и нервно хихикнул. – Опускайте.

Опять мелькнула какая-то тревожная мысль, но… наверное, им просто страшно. Мальчики поставили Миху на ноги, и он показал им свой улов (не без гордости, как отвоеванный трофей), никакой тени или пыли на карточке не было. Фотография Одри Хепберн словно засветилась в его руках радостной новизной.

И тут все трое довольно улыбнулись.

– Ну, все, теперь идемте.

Они уже сделали несколько шагов на выход (чтобы больше никогда сюда не возвращаться), но Будда вдруг качнулся и замер, ухватившись руками за грудь.

– Поезд, – еле слышно простонал он, но они не сразу поняли, что он сказал.

– Поезд, – пролепетал Будда чуть более внятно. – Он сейчас…

Будда стал бледен, губы его обескровились, и застывшие глаза казались огромными – куда он смотрел?

– Ты чего? – обеспокоено спросил Миха.

– Ничего, – во взгляд Будды возвращалась осмысленность. – Быстро уходим.

(«Ты им не сказал, – волнуется Свириденко, пытаясь отогнать от себя звуки московских улиц, – потому что знал, что… она не выпустит тебя. Так или иначе уже не выпустит из города».)

Будда снова качнулся, и Михе пришлось взять его под руку. Тогда Будда, осев, монотонно пробубнил себе под нос:

– Она хочет выставить высокую цену.

Возможно, это разобрал лишь Миха.

– Что? – спросил он.

Будда сделал шаг, еще один, и вдруг остановился. Посмотрел на друзей, снова пытаясь улыбнуться:

– Этот мост… Крымский… сколько там метров?

– Будда, ты че, рехнулся?! – заорал Икс. – Валим отсюда!

Его слова, отражаясь от стен, заметались по комнате – здесь оказалась прекрасная акустика. И Миха понял, что должен дослушать: дом уже начал делать свое дело.

– Двадцать, вы говорили, – слабо произнес Будда. – Надо будет прыгнуть оттуда.

– Еще прыгнешь, – пообещал Миха.

– Ага, – Будда кивнул.

В этот момент лейтенант Свириденко увидел, кое-что, более заслуживающее внимания, чем трое подростков, беседующих о высоте Крымского моста.

(«Обернитесь, – обескуражено прошептал Свириденко в темноту. – Ну, скорее, обернитесь! – но мальчики не слышали его: связь односторонняя. – Обернитесь же!!!»)

Как только крик Икса взорвал густую тишину комнаты, лейтенант Свириденко уловил еще какое-то движение: о да, мальчик, который станет модником-водителем, прав – дом начал делать свое дело. С каменного века гипсовой собаки осыпалась тонкая струйка белой пыли, впрочем, совершенно бесшумно. На продолговатой гипсовой морде мгновенно проступили синие жилки, а затем, так же бесшумно, каменное веко приоткрылось. Пустой гипсовый глаз начал темнеть, просвечивая какой-то жуткой внутренней жизнью. Вот в нем появилась сеточка сосудов, затем проступил, все более наливаясь, зрачок, и в следующую секунду Свириденко увидел, что поднявшееся веко обнажило совершенно живой, зрячий глаз.

(«Обернитесь же!»)

Глаз нашел мальчиков в центре комнаты, затем веко, моргнув, опустилось. У двери по-прежнему лежала гипсовая собака, бездарная скульптура из парка, и лишь небольшая кучка осыпавшегося гипса осталась на полу.

***

– Обернитесь… Собака, – шепчет Свириденко.

«Он приходит в себя», – доносится до него голос с московских улиц, но Свириденко опять провалился в темноту, в мглистый тоннель, по которому еле угадываемым черным сгустком движется Бумер.

***

Теперь Свириденко видит сухую безрадостную пустыню, изрезанную древними ирригационными каналами, многие из которых давно пересохли. Пустыню, о которой так много знал Дмитрий Олегович Бобков, антиквар и директор, гордившийся своим тайным знанием и возжелавший большего. Но Свириденко видит ее лишь мельком, потому что в следующее мгновение он снова переносится на берег моря; видит мельком и, к счастью для себя, не успевает ничего понять, и сфера синевы, словно пригрезившаяся ему, обступает его со всех сторон. И в центре этой звенящей прозрачности, этой наполняющей лейтенанта Свириденко удивительной нежностью сферы все же различима темная точка – чернеет разрушающей червоточиной немецкий дом, что висит над полуденным морем.

***

Икс не понимал, какого черта они все еще торчат здесь. Он был готов выметаться хоть через окно (Свириденко знал об этом, и как бы это было верно!), а его друзьям вздумалось поболтать про свои дурацкие прыжки.

«Это они – Икары недоделанные! – думал Икс. – А не я».

– Прошу, идемте, – произнес он плаксиво.

– Джонсон! – вдруг позвал Будда. Его голос заметно окреп – силы быстро возвращались. – Нам сейчас, наверное, понадобится флейта. Джонсон?!

– Зачем? – обернувшись, начал Миха. Он хотел добавить «правда, пошли уже», но не успел. Лишь вздрогнул, и глаза его начали округляться от ужаса.

Потому что лампадка за их спинами неожиданно загорелась. Сначала вспыхнула легкой искрой, но пламя равномерно нарастало, словно невидимая рука подбавляла в масло горючую смесь. Это видел только Миха, и Будде с Иксом тоже пришлось обернуться.

– Как это?! Это что такое?! – с нелепой сердитостью, бросая обвинение непонятно кому, промолвил Икс.

– Бегите! – закричал Будда. – Бегите отсюда! Джонсон, скорее, флейту!

Особого приглашения не требовалось. Они рванули к двери, как ошпаренные. Пробегая мимо собаки, Миха уловил что-то, от чего по коже пробежала зябкая дрожь, заставив мальчика шарахнуться в сторону и буквально выпрыгнуть в раскрытую дверь, но времени разбираться с этим у него не было. Икс налетел на Миху со спины, чуть не повалив на пол.

– Дуй во флейту! – истерично завизжал Плюша. – Джонсон!

И дверь за ними захлопнулась.

Стало сразу тихо. Лишь очутившись в гостиной Мамы Мии, они обнаружили, что Будды с ними не было. Он не успел выбежать.

Миха боязливо взглянул на дверь, затем вернулся и подергал за ручку. Дверь не поддалась.

– Эй, Будда, ты чего? Открой немедленно. Открывай!

Ответом стал странный тихий звук, из-за которого у Плюши застыла в жилах кровь, звук, похожий на сердитое рычание.

Плюша сглотнул (ведь этого не может быть, этого быть не может!):

– Эй, что там?

И сразу же послышался истошный крик Будды:

– Дуйте во флейту! Скорее! Она оживает…

– Давай, Джонсон! – завопил Плюша. – Дуй! Давай же!

Джонсон посмотрел на них как-то странно. Флейту он не выпустил, но его руки, как плети, безжизненно висели вдоль тела.

– Я не вмешиваюсь, мама, это неправда, – отрешенно бормотал он, – и никогда не вмешивался. Это неправда.

Он отвернулся от мальчиков к трюмо, и словно продолжая давнишний разговор, капризно повторил:

– Хватит, я больше не могу так! Вы развелись не из-за меня – это неправда! Я никогда не вмешивался.

– Джонсон, ты чего?! – изумленно пролепетал Икс.

– Дуй во флейту, кретин! – закричал Миха, дергая дверную ручку. – Будда, открой! Ты где?! Ну, перестань, выходи! Эй, где ты?

Кошмарный глухой звук, словно с места сдвинулось нечто непомерно тяжелое, как каменные шаги, подстерегающие за границей сна, заставил Плюшу завизжать еще пронзительней:

– Дуй во флейту!

Джонсон ничего не слышал. Внутри него перепуганный маленький мальчик, не справившийся с чувством вины, продолжал диалог со своей матерью. Но знал об этом только совершенно посторонний человек, находящийся очень далеко отсюда, еще совсем недавно счастливый лейтенант ДПС Свириденко.

– Я не лез в вашу постель! – заворожено глядя в зеркало, говорил Джонсон. – Я никуда не вмешивался! Вы развелись не из-за меня.

(«Да, да, ты прав! – пытался кричать Свириденко. – Ты прав, мальчик! Это не твоя мама. Это все вранье! Подтасовка. Твоя мама жива и не может быть здесь! Твоя мама жива, и она любит тебя! Это все дом – он знает ваши страхи. Ты должен простить маму! Это подтасовка… Пожалуйста, мальчик, флейту!»)

Грозный, нарастающий рык зверя донесся из-за стены. Был ли он на самом деле, или его заставила услышать какая-то тяжесть, непомерной тоской сковавшая Плюшино сердце, тоской еще более острой, чем только что пережитый страх.

– Уходи! – услышали они отчаянное повеление Будды, но теперь его голос звучал как бы издалека. – Тебя нет. Ты, тварь, уходи! Возвращайся к мертвым. Уходи! – и снова отчаянная, но теперь уже почти безнадежная просьба. – Ребята, флейту! У меня может не хватить сил.

– Икс! – закричал Миха, пытаясь выбить дверь. – Забери у него флейту! Я не знаю, что с ним… Но забери, ради бога, и играй!

– Что?

– Что угодно! Просто дуй. Я не умею, вы, дураки! Скорее!

Икс наконец выхватил из обессиленных рук Джонсона флейту, – тот даже не заметил, – и поднес к губам. Они оказались сухими, и сначала у Икса вышло лишь хриплое «ф-ь-ю-и-т-ь». Икс облизал губы, потом, как учил Джонсон, выпучил верхнюю и подул.

И Плюша почувствовал, как сковавшие сердце тиски чуть ослабили хватку. В доме словно сделалось светлее, и Джонсон непонимающе уставился на Миху. Но у того не было времени на Джонсона. Он дернул ручку, толкая дверь, и та с трудом подалась. Миха налег плечом, и вот в образовавшийся проем уже ушла его рука.

– Давай! Давайте, помогайте ради ваших Отцов! – Плюша нес уже совсем непонятную тарабарщину, но… Ведь это важно! Потому что проем все увеличивался, и Плюша увидел в нем что-то совсем уж невозможное: громадный каменный бок чего-то чудовищно большого, и этот бок на какое-то мгновение выглядел… живым. Но ведь это не важно, потому что…

Дверь вдруг застыла. А Икс перестал играть. И снова сквозняком тоски и страха повеяло из-за проема. И рык зверя вернулся.

– Давай дальше! – то ли завопил, то ли взмолился Миха. – Не прекращай! Ради…

Рык зверя нарастал.

– Миха, это бесполезно! – услышал Плюша голос Будды и вдруг понял, от чего в его взгляде была такая печаль: никогда его друзья ничего от него не скрывали. Они всегда были вместе. Они всегда и были этот самый круг! Как тогда, в большую волну… В центре круга была… Любовь, еще совсем юная, порой ревнивая, неокрепшая, но искренняя до боли, та, которой им не надо было учиться, та самая, которая вернула утонувшую девочку… В центре круга был Будда!

– Миха, она не выпустит меня, – голос Будды вдруг сделался спокойным, в нем больше не было отчаяния перепуганного ребенка. – Фотография… Сохрани ее. Что бы ни случилось, сохрани ее!

– Нет, Будда! Нет, я сейчас… Икс, твою мать, играй!

Но Икс не мог играть, уже не мог. На лице его застыло светлое выражение скорби и невыразимой надежды. Этот зов… Вот он и пришел к нему. И как же Икс мог не откликнуться?! Как мог он не откликнуться на просьбу или повеление, ведь он отдал бы все на свете, чтобы у него не отнимали права исполнять эти повеления. Чтобы у него никогда не отнимали такого права! Ибо это был голос, который он очень любил.

– Нет, сынок, не делай этого, – тихо и печально прозвучало в комнате, когда Икс неумело взял первую ноту «Чижика-пыжика». И Икс сначала заставил себя не услышать зова и играть дальше, настойчиво, рвано, мимо нот.

– Прошу тебя, сынок.

– Папа?! – Остановился Икс, все еще не отнимая флейты от губ.

Из глубины комнаты, которая теперь сделалась невероятно большой, мимо Джонсона, к нему шел отец. Не просто шел, он простер к Иксу руки, которых тот никогда не забудет, которые подхватывали его и кидали вверх, а Икс смеялся, потому что эти надежные руки всегда ловили его, а мир был целостным и очень счастливым. Руки, навсегда пропахшие табаком и машинным маслом.

– Давайте, помогайте, во имя ваших Отцов! – кричал Миха.

И тогда Икс взял следующую ноту и еще одну, он играл коряво, остервенело и пытался не заплакать. Даже когда отец скорчился от боли, и лицо его стало жалобным и несчастным, как у побитой собаки.

– Смотри, что ты наделал, – вовсе не обвиняющее, а лишь с безнадежной тоской проговорил отец. – Сынок, я всегда любил тебя. Прошу, не делай мне больно. Они все делали мне больно.

И тогда Икс перестал играть.

– Папа, – прошептал он, – но разве ты жив?

– Иди ко мне, мой мальчик, мой сын, – грустно сказал ему отец. – Я так натерпелся, а здесь мне спокойно. И совсем не больно. Иди ко мне.

– Я не могу, папа, – проговорил Икс и, опустив руки, расплакался. – Я так тоскую по тебе!

– Я всегда любил тебя, сынок, – повторил отец.

– Я тоже, – всхлипнул Икс. – Ты правда больше не страдаешь?

…Миха не знал, что происходит с его друзьями. Но когда обернулся, пытаясь заставить Икса играть дальше, представшая перед ним картина выглядела чудовищной. Икс стоял рядом с Джонсоном, в пол-оборота, его руки так же висели вдоль тела, а губы безвольно шевелились.

«Да что же с ними?!» – успел подумать Плюша. И что-то еще увидел Миха, заставившее его вспомнить рассказ Будды о гостях Мамы Мии, что-то еще, словно дом оживал, словно стены просвечивали жуткими тенями, которые сгущались все больше.

– Будда! – закричал Миха. – Ну, открой же! Здесь что-то…

– Миха, – внятно и со спокойствием, от которого у Плюши чуть не разорвалось сердце, произнес Будда. – Я больше не могу сдерживать ее. Иди – ты нужен им.

– Что иди?! Куда иди?! Я вытащу тебя! Дай руку, скорее, дотянись!

– Бегите отсюда. Быстрее! Немедленно бегите.

Миха не хотел слушать. Он, будто гуттаперчевый, просунулся в проем чуть ли не по плечо, он тянулся еще дальше и тогда… почувствовал на своей ладони прикосновение Будды, от которого ему, пусть на мгновение, стало спокойно, и паника улеглась у него в голове. И лишь ощутив это прикосновение, Плюша услышал, как и тогда на вокзале, голос Будды, только где-то внутри: то ли в голове, то ли в своем сердце.

«Миха, я знаю, что говорю. Это бесполезно. Так или иначе – это уже произошло. Отпусти меня, мой друг».

– Куда – отпусти?! Чего – отпусти?! – заорал Миха, пытаясь просунуть руку глубже в проем, чтобы крепче ухватить друга. – Я тебя вытащу! Давай, поднажми!..

«Слушай, тупой Плюша, – и Миха почувствовал, что Будда пытается улыбнуться, но голос слабел. – Я уже почти не могу. Не вини их ни в чем. И себя! Это дом. Его силе бесполезно противостоять».

– Я сейчас…

«Не перебивай. Это – дом. С ним невозможно бороться – он построен не нами. Нас всех сюда заманили, и его силе бесполезно противостоять. Но у нас есть мы – и мы ему не принадлежим. Надо просто выйти из дома… Понимаешь? Навсегда. Бегите!»

– Будда, нет!

И связь их рук разорвалась. Почти в следующее мгновение дверь под напором Плюши распахнулась настежь…

В том месте, где находился алтарь, пылало, отсвечивая кровавым багрянцем, пламя; в эту огненную воронку, клубясь и наливаясь чернотой, уходила дымная линия. Там, в пламени, куда была нацелена клубящаяся линия, Плюша успел различить много чего, что еще долго будет преследовать его в ночных кошмарах. И прежде всего расплывчатый контур, спину запрыгивающей в огонь чудовищно огромной собаки, беспощадной суки, которая взяла след и гналась за ускользающей добычей. А потом, прямо в пламени, проступило лицо. Миха узнал его – это было лицо Мамы Мии, полоумной старухи, ее ищущий взгляд…

– Ты отказался есть мой хлеб, – заметался по комнате безумный хохот. – За это ты отдашь мне самое дорогое!

От страха у Михи подкосились ноги и похолодело сердце. Он попятился, уповая лишь на то, чтобы дверь не захлопнулась.

– Сам отдашь! Сам!

Она и не захлопнулась – дверь в комнату, в которой пропал Будда. И еще кое-что услышал Плюша. Только и сейчас, по прошествии многих лет, Миха-Лимонад не мог утверждать, было ли это на самом деле, или просто страх сделал свою работу, услужливо подкинув ему фразу Будды, чтобы Плюша не выглядел жалким слабаком: «Бегите отсюда! Пожалуйста… Иначе она догонит меня!»

А потом по комнате словно прошелся порыв ветра, дом содрогнулся, и пламя исчезло. Ни Будды, ни гипсовой собаки в комнате не было. Но было другое. Скрежет, стон… Будто начиналось землетрясение. Стены содрогнулись еще раз, и еще, рождая низкий гул, словно дом собирался провалиться сквозь землю, сожрать их, унести в такое место, из которого уже никогда не будет возврата.

***

Они бежали от немецкого дома, как перепуганные зайцы; их позорное бегство было еще более быстрым и несравнимо горьким, чем в первый раз. И только отсутствие болезненного воображения взрослых не сделало их седыми.

***

Потом был шок. Несколько часов они провели, словно в бреду. Обнаружили себя в порту, сидящими у сваи, откуда Будда совершил свой прыжок.

Они разревелись. Совершенно не зная, что делать и где искать помощи. Они плакали, и все же им становилось немного легче.

***

Потом было много всего. Заявления в милицию, путанные, сбивчивые, страх, и снова слезы.

***

Потом, когда шок начал понемногу отпускать, каждый из них снова расплакался. В одиночестве. Словно случившаяся беда вовсе не сплотила их, словно какая-то часть их дружбы была украдена навсегда.

Миха сидел на камне, который местные прозвали «башкой», и, глядя себе под ноги, ревел, а его ступней легко касалась пена морского прибоя. Он ревел так, будто никогда в жизни не сможет выплакать всех этих слез.

Потом он спрыгнул с камня, вымыл соленой водой лицо и направился по косогору вверх, к железнодорожным путям, которые вели в город. Его глаза были сухими.

Он все же отдал ей самое дорогое.

Но кое-кто все еще оплакивал Будду. В центре Москвы лейтенант ДПС Свириденко, поднятый руками посторонних, приходил в себя. По его щекам, оставляя мокрые полосы, катились слезы. И в них, как в зеркалах, еще можно было различить четыре мальчишечьих лица, но вот они стали удаляться, превратились в точки и навсегда исчезли, ушли из этого мира на берег полуденного моря. Еще одна, последняя слезинка сорвалась с его щеки и полетела в пустоту.

Совсем скоро он придет в себя и почти ничего не вспомнит. Хотя, конечно, это не так – последняя слезинка лейтенанта Свириденко летела в пустоте, вечной и открытой для всех. Но во влажных полосах, оставшихся на его лице, будут теперь отражаться только шумные звуки московских улиц.

22. Амулеты детства

I.

Икс оглянулся: нет, никто за его спиной не стоял. Раскидистое дерево, далекий фонарный столб, неверный свет луны, и еще где-то проехал автомобиль – все это давало игру теней на стене магазина Синдбада. Красочную панель, которую Икс порезал, залатали. Видимо, в эти непростые времена на новый рисунок хозяева решили не раскошеливаться. Или кто-то не пожелал, чтобы тут поменяли рисунок.

– Ты не пожелала? – прошептал Икс и хихикнул. Потом сглотнул и снова огляделся.

Нет-нет-нет, никакая тень никуда не сдвинулась. И вообще, хватит ему бояться, для такой роскоши, как страх, уже несколько поздновато. Надо просто ждать, ждать звонка от Джонсона. И найти, чем пока себя занять. К тому же Икс полагал, что, возможно, что-то начнет происходить с фотографией прежде, чем Джонсон позвонит. Они обязаны не прозевать этот момент. Тогда, также возможно, сегодня все и закончится. Так или иначе закончится. Икс снова сглотнул: в принципе, для него всегда оставался способ все закончить. Фуфырик беленькой ждал в холодильнике. Он мог развязать хоть сейчас и уже мочить, не останавливаясь. Мочить по темной линии так, что период софт-тьмы покажется лишь легкой увеселительной прогулкой по краешку яркой, хоть и жутковатой, но любопытнейшей страны под названием «Безумие».

А белая горячка, старая подружка «белочка», была бы лишь весьма комфортным средством вроде нового автомобиля для перемещения по дорогам этой страны. И он бы мочил, не сбрасывая оборотов, до самого конца; он вошел бы в плоть, в трепещущее сердце «белочки», полное липких ночных насекомых, порхающих у границ рваного сна, вошел бы в самое сердце безумия, где густеет последняя тьма, и тогда бы страх наконец закончился. В принципе, для него это был бы выход. Он еще попытается ради ребят, ради того чудесного солнечного пятна, что осталось над полуденным морем (Икс знает кое-что и кое-что видит, что не настолько открыто его детским друзьям), поэтому он попытается. Еще побарахтается. Только если сегодня ничего не выйдет, для него это будет весьма сносный выход.

А пока они обязаны не пропустить момент, когда… будет пора.

Икс извлек из внутреннего кармана плащовки мобильный и теперь в заключительный раз проверил настройки: все сигналы оповещения были включены, и громкость на полную.

«Рота – сбор!» – так их поднимали по тревоге в десантных войсках. Что ж, у него остались силы для еще одного подъема по тревоге, но теперь уже точно последнего. А покамест это так, он будет делать все как положено.

Икс бросил взгляд на панель магазина Синдбада и усмехнулся. Во как, вроде бы все уже решено, а его организм сам цепляется за… безопасность и все еще пугается лживых теней. Икс всегда полагал, что биологически люди скроены намного крепче, их физический ресурс куда больше того, что в голове.

Но если она действительно… сдвинулась, эта тень?

Икс отогнал от себя это предположение как вздорное, потому что сейчас он должен делать все так, как положено. Икс видел темную линию, но пока она была не опасна. Может быть, совсем скоро в ней и появятся лиловые отсветы, а потом она нальется кровавым багрянцем, но Икс не должен ничего предпринимать, пока на его мобильном не высветится: «Вызывает Джонсон». Икс должен стать третьим (хм, забавно, как при распитии фуфырика; как он стал третьим в странных отношениях Люсьен и дружка-приятеля, в отношениях, столь похожих на любовь, в которой все атрибуты любви отсутствовали), потому что у него больше сил, и он кое-что видит. Но если Икс слажает и на этот раз… ничто уже не удержит от фуфырик-выхода, если у него, конечно, останется время на столь длительный и затратный процесс.

Икс раскрыл папку для файлов: фотография, вынесенная четверть века назад из немецкого дома, лежала там. Совсем новенькая. Странно, но Икс никогда не винил Миху в том, что произошло, а если задуматься, слажали в тот день не только они с Джонсоном.

Так – или не так?

Ответ вроде бы очевиден. Да только… что-то случилось с ними в тот день, вернее… Они были дети, и вместе с Буддой они лишились… чего-то сокровенного, их безжалостно обворовали, но все равно что-то еще случилось в тот день. Вернее…

– Могло случиться, – пробормотал Икс.

Да, лишь только могло случиться, но очевидный положительный ответ странным образом лишал их самой такой возможности.

Так – или не так?

Икс снова посмотрел на тень. И его внутренний монолог прервался. Тень сдвинулась. Икс почувствовал, как на спине зашевелились крохотные волоски. Тень приблизилась к Иксу, и темная линия, уходящая в стену магазина, ожила, наливаясь кровью полной луны. Холодком повеяло в затылке – Икс не ошибался, за его спиной кто-то стоял. Бесшумный, невозможный. Икс обернулся и с трудом заставил себя не закричать. Не позволил тому леденящему воплю, что родился внутри, пробраться наружу.

Прямо за ним, чуть покачиваясь в бледном, размазанном лунном свете, стояла высокая фигура с еле различимым, гладким, словно восковым, лицом. Но Икс узнал ее. Узнал в ту же минуту. И ледяные пальцы тоски сжали его сердце.

Перед ним стояла Люсьен.

II.

– Ты должен позвать его, – негромко напомнил Лже-Дмитрий, – флейта…

Миха-Лимонад все еще в оцепенении сидел на водительском месте, хотя движение Бумера вроде бы прекратилось. Затем он нащупал брелок в кармане джинсов и крепко сжал. Ветхая детская майка Икса опасно натянулась на его раскачанном торсе, но… Подарок соломенного деда оставался тайным. У Михи оставалась козырная карта, очень мелкая и, как его предупредили, недолговечная, главное и единственное достоинство которой заключалось в том, что ее удалось сохранить в секрете.

Вокруг стояла кромешная тьма.

– Ну что ж, как и было обещано, твой второй шанс, – серьезно проговорил Лже-Дмитрий. – Ты готов?

Миха ответил не сразу. Но когда кивнул, в его движении читалась твердость.

– Тогда, давай, зови его. Зови мальчика, который сбежал. Твори свой мир, если сможешь, – Лже-Дмитрий без тени иронии добавил: – сиринкс и юный Пан… М-да. Об этом мечтал?

Михе показалось, что его голос звучал откуда-то издалека.

– Давай, – повторил Лже-Дмитрий. – Я не буду тебе мешать. Сейчас никто не сможет тебе помешать.

«Кроме меня самого», – воровски постучалась какая-то посторонняя, тревожная и предательская мысль, но Миха снова сжал брелок, и в голове немного прояснилось.

(слушай, пиздовертыш… в нем совсем нет тени. Она сможет видеть его только твоими глазами)

На мгновение Миха прикрыл веки. Он так и не понял, что это значит. В последнее время с ним все говорили загадками. Миха знал другое: пока брелок при нем, амулеты, их нелепые детские выдумки, будут скрыты. И еще: брелок – очень хрупкое убежище.

На какой-то миг Михе показалось, что он в дурдоме и сейчас проснется от действия инъекции, а за окошком будет нежное весеннее солнышко.

Миха-Лимонад склонился к Лже-Дмитрию, открыл бардачок и бережно, как великую драгоценность, извлек оттуда флейту-piccolo, флейту-малышку. Лже-Дмитрий дернулся, нереальность происходящего от этого только усилилась. Мгла за окнами была столь густой и непроницаемой, что стекла Бумера изнутри казались черными зеркалами.

Миха-Лимонад поднес к губам флейту. И вдруг улыбнулся. Может быть, печально, но… флейта была гораздо более реальна, чем все вокруг.

– Привет, – прошептал он ей нежно. – Давай попробуем.

Поначалу Лже-Дмитрию показалось, что и впрямь возможны проблемы, что дело осложнилось. Первые же звуки флейты взорвали мрак ярким колоритом, зазвенели мальчишеские голоса, смех, где-то отсветом синевы блеснуло море, в ослепительном солнечном пятне на миг застыл прыжок того, из-за кого они здесь, – сбежавшего мальчика, а в переливах света промелькнуло лицо удивительно красивой женщины, этой их актрисы, женщины, посмевшей оспорить власть Великой Матери. Радостные фрагменты детства сменились более смутными картинками: Вечным Римом, невнятными мечтами, многочисленными и еще более невнятными любовными победами; затем чем-то гораздо более реальным: успехом, дорогими вещами, автомобилями, домами и белоснежной яхтой, пришвартованной в далекой марине. Картинки были красивы, но краски бледнели, и вся эта выцветающая красота сделалась зыбкой, безжизненной. Он дул в свою флейту из последних сил, словно Крысолов из сказки, но все более уставал. И вот мелодия оборвалась на какой-то обессиленной ноте, будто выдохлась, а за окнами автомобиля осталась лишь высохшая пустыня, изрезанная каналами с потрескавшимся дном. Флейтист обмяк и тяжело дышал, ему требовалось перевести дух.

«И это все, на что ты способен, Крысолов из сказки?» – подумал Лже-Димтрий.

Миха-Лимонад уже видел эту пустыню. В… тот раз. Но не только. Он вдруг понял, что это место из его снов. Когда он просыпался и шептал: «А, значит здесь рождается вся эта вода за окнами». Только теперь оно изменилось, выглядело больным, умирающим. Высохшим. И на все это накладывался другой сон, про сферу небесного синего цвета. Но она висела где-то далеко и продолжала удаляться.

– Что, не ожидал? – после паузы осведомился Лже-Дмитрий.

Миха почувствовал глухую раздирающую печаль, которая вот-вот станет непереносимым ужасом от лицезрения этой умершей пустыни. Ведь когда-то здесь все было другим…

– Это лишь отражение того, что внутри тебя, – тихо подсказал Лже-Дмитрий. – Мир без иллюзий. Так сказать, пустыня реального.

Миха хотел было сглотнуть. «Каплю влаги! – закричал внутри него перепуганный мальчик. – Пожалуйста, бежим отсюда! Я не выдержу этой безнадежной тоски. Я высохну от жажды так же, как этот мир вокруг». Но у него действительно не осталось этой крохотной капли влаги, этой живительной капельки лимонада, которая стала составной частью его имени. И он не мог отвечать, только водил глазами по сторонам.

– Приграничная зона, – кивнул Лже-Дмитрий. – В каком-то смысле – это ты сам.

Миха скосил глаза куда-то вдаль, где тяжелое небо касалось лилового горизонта. Пятно синевы, беззащитное, притягательное, нежное пятно синевы…

– Да-да, – согласился Лже-Дмитрий, – сфера… Манит. Ты привязан к ней. Твое существование невозможно иначе, чем в этой спасительной иллюзии. С ней невозможно расстаться. Так? Все тепло, Любови, привязанности только в ней. Иначе – пустыня реального, чудовищный космический холод. Сфера… Но ты сделал выбор, и теперь мы ее покинули.

Он помолчал и вдруг что-то пробубнил себе под нос. И хоть попытка сконцентрироваться все еще требовала от Михи неимоверных сил, от него не скрылось это движение: большой палец левой руки – тот, второй, все еще… жив, все еще здесь.

Лже-Дмитрий вздохнул и неожиданно ласково сказал:

– Погоди. Скоро станет легче. Как только успокоится твой ум. Сейчас я помогу тебе выйти из автомобиля.

Миха посмотрел на него и с трудом дотянулся рукой до пересохших губ – он больше не мог играть. Как же он позовет Будду?

– Как только успокоится твой ум, – повторил Лже-Дмитрий, – и перестанет взывать о капле влаги. Словно она в состоянии вернуть прежние ориентиры. Э-э-х, – протянул он и мечтательно посмотрел на далекую сферу, – насколько б у нас все прошло легче, если б ты перестал упрямиться и отказался от своих досадных заблуждений. Я все понимаю, сам таким был, но поверь – гораздо легче. Ты ведь готовишь что-то, что-то скрываешь, я все понимаю, наш уговор не предполагает искренности, так сказать, конфликт целей, но ты многого не знаешь. И очень многого не видишь.

Он вдруг резко наклонился к Михе и, глядя ему прямо в глаза, быстро проговорил:

– Ты ведь что-то принес сюда? Да?! И я пока не могу этого понять. Это не вещь. Ум-и? Намерение?

Миха на это лишь повторил свой жест, дотрагиваясь пальцами до рта.

– Ладно-ладно, – пожал плечами Лже-Дмирий. – Сейчас я открою дверцы и помогу тебе выйти. Ну, что, полегче? Скоро совсем свыкнешься.

Теперь Миха смог различить, что все пространство вокруг пронизано тончайшими светящимися нитями, заканчивающимися чуть более густыми каплями, похожими на капсулы. И все нити тянутся туда, к удаляющейся сфере.

– Так сказать, много незавершенных дел, мечтаний, надежд, – проговорил Лже-Дмитрий, и глаза его вдруг дико блеснули, потом он быстро добавил, не без оттенка брезгливой неприязни. – Да, ты прав, где-то там твой сбежавший друг.

Все светящиеся нити копировали рисунок пересохших каналов, похожих на ирригационные, которыми была изрезана бесконечная пустыня. Лже-Дмитрий проследил за Михиным взглядом:

– Пути крови, – непонятно сказал он. – Видишь ли, мой молодой друг, воды жизни на всех не хватает, да… этой водицы… Эх, если б ты перестал упрямиться.

Светящиеся нити вдруг мгновенно потемнели, превращаясь в клубящиеся дымные линии. Их были мириады, и кошмарных непереносимых стенаний, криков боли, вздохов тоски и разочарований, и страданий, страданий, страданий были тоже мириады, еще чуть-чуть, и все это могло бы раздавить.

– Т-с-с, озабоченно промолвил Лже-Дмитрий. – Мы здесь не для этого.

Он вышел из автомобиля и открыл Михину дверцу. Нитей стало значительно меньше, и они снова посветлели.

– Я ведь уже упоминал, – усмехнулся Лже-Дмитрий, протягивая Михе руку, – что нелепую выдумку о незримых автобанах мог сотворить только ребенок. Видишь, сколько их здесь, следов древних путей? Но нас не интересует приграничье. Нам надо туда, – он неопределенно махнул рукой. – В глубь.

Миха бросил на него быстрый взгляд.

– Нет-нет, – отмахнулся тот. – Вовсе не в Кинотеатр для сумасшедших. Там людям не могут предоставить второго шанса. Нам дальше. Нам нужен дом… В том-то и несравненная прелесть… Страны чудес, что дом до сих пор там. Эх… если б ты только перестал упрямиться! Ни к чему все это – суета сует. Бесполезно. – Он ухватился за Михину руку и с прежним нажимом спросил. – Ну? Что ты сюда пронес?! Чего я не могу понять?

И опять Миха-Лимонад слабо покачал головой.

– Ладно, – смягчаясь, сказал Лже-Дмитрий. – Выходим.

Он помог Михе покинуть Бумер и внезапно похвалил:

– А ты крепкий. Но упрямый. Не хочешь разговаривать – не надо! Только… Пойми, как только мы найдем его. – Он склонил голову на бок и вдруг быстро заговорил: – Ты ведь даже не знаешь, во что он мог здесь превратиться. Твоя собственная пустыня и то тебя ужаснула. Только представь, каким чудовищем может быть пустыня другого. Как только ты найдешь его, все мосты – он сделал короткую паузу, – что называется, будут сожжены. И ты никогда не сможешь отыскать дорогу назад. Застрянешь. Понимаешь?! Никогда. А люди подумают: заболел, бедняга, свихнулся. Иль… хм… погиб. Смотри, – он ткнул указательным пальцем в далекую сферу синевы, – как пленительно и маняще ее сияние. Смотри! – голос зазвучал вкрадчиво. – Я… я мог бы открыть тебе мосты… в обоих направлениях. Понимаешь? Не только сияющая сфера, но и Страна чудес была бы для тебя открыта.

Миха посмотрел на него прямо.

– Ведь я знаю, зачем он ей, – неожиданно резко проговорил он. – Твоя сумасшедшая древняя старуха вовсе еще не вся богиня. А про меня не беспокойся.

Это был лишь пробный шар. Но Миха-Лимонад понял, что попал в точку. Лицо Лже-Дмитрия сразу постарело, будто у него забрали десятка два годков, и словно на мгновение из этого лица, как из потаенного окна, выглянул тот, другой, панически, смертельно напуганный, но все еще живой, все еще цепляющийся за надежду. И Михе вдруг показалось, что он знает, как можно наладить с ним связь. Но Лже-Дмитрий быстро совладал с ситуацией. Двух десятков годков как не бывало.

– Ну что ж, – проговорил он жестко, – смотрю, тебе и правда легче. А ты – молчун… Я… не знаю, на что рассчитываешь, но напрасно ты меня злишь.

«Что ж, – подумал Лже-Дмитрий, – пускай. Так будет даже легче». Дмитрий Олегович Бобков (слизняк!) вряд ли был способен причинить кому-либо вред. Другое дело – Лже-Дмитрий. Вслух он сказал:

– Однако ж, продолжим. Играй.

Он посмотрел, как бережно Миха-Лимонад прижимал к груди, с левой стороны, к сердцу, свою флейту, и подумал: «Все еще цепляется за детские фетиши. Тот, ради кого мы здесь, конечно тоже, поэтому он должен откликнуться».

Миха-Лимонад ни о чем не думал. В нем еще жила надежда, что его друзья успеют. А потом он заставил умолкнуть все звучавшие внутри него голоса, поднес к губам флейту и вновь заиграл.

***

Сначала ничего не происходило. Михе лишь показалось, что вся пустыня затаилась и прислушивается, правда за достоверность сего он не мог бы поручиться. И Миха играл дальше. Он вспомнил, как уже зрелым молодым человеком, уже получив прозвище «Миха-Тайсон», он неожиданно решил учиться игре на флейте, хотя в открывающихся ему перспективах вряд ли бы пригодилось подобное умение. Он вспомнил девушку – шапочное знакомство после просмотра блокбастера «Матрица», которая почему-то пообещала его ждать. Он вспомнил, как сквозь зеленую листву после дождя пробивались солнечные лучи; и все книги, которые прочитал, и всех других девушек; он играл в этом лишенном надежд месте и думал, что мы не так уж сиротливы в этом мире, потому что у нас есть мы, и порой этого знания достаточно, чтобы ночь не была такой бесконечной. Он помнил, как пахнет снег, который вот-вот начнет таять, и свои любимые фильмы; он слышал любимые песни, а еще всех тех, кого никогда не забудет. Он не думал о том, что, возможно, уже не вернется отсюда, но с благодарной радостью вспоминал все те моменты, когда был счастлив. Их оказалось не так много, но достаточно, чтобы посреди этой мертвой пустыни в нем родилась живительная капля солнечной влаги. Он ухватился за нее и пил, растянув в бесконечный мощный глоток, и продолжал играть, с каждым воспроизводимым им звуком все больше утоляя жажду.

Он стал видеть. Его зрение, как ищущий перископ какого-то сказочного «Наутилуса», стало приближаться к каплям, которыми заканчивались нити, и он увидел множество историй. Некоторые он сразу забывал, другие ненадолго цепляла его память. В одной из капсул он видел этого странного лейтенанта ДПС с Рублевского шоссе, только сейчас он о чем-то увлеченно беседовал с Биллом Гейтсом, а тот, кивая, внимал ему. В другой капсуле он увидел худого юношу с горящими глазами, бедолага жаловался Джиму Моррисону, что уловка с Буддой Шакьямуни больше не действует; он узнал борца из своего детства, который так и не стал олимпийским чемпионом, но в этой капсуле на стене все же висела его Олимпийская медаль, а сам борец вел размеренный разговор с индейским вождем; он видел отца Икса, играющего со своим маленьким сыном, и понял, как тоскует по своим друзьям, навсегда оставшимся в том времени, где они были безрассудно-отважны, упрямы и счастливы; он видел множество настоящих историй, которые почти всегда заканчивались плохо, и множество историй лживых, фальшивых, которым был уготован хеппи-энд, как глянцевая консуматорская обертка для полиэтиленовой жизни, лишенной страстей; потом он увидел каморку нищего журналиста, за окнами которой простирался Вечный Рим – в этой каморке уже больше не было Одри Хепберн, а Михи там не было никогда! – и свет в ней потускнел. Миха-Лимонад играл, и нити, связывающие виденные капсулы с далекой сферой чернели и обрывались. Тогда он стал видеть то, чего с ним никогда не происходило, и почти узрел то место, где жила спокойная отвага, дающая и подлинным, не фальсифицированным историям право на хороший финал; и вдруг взяв какую-то ослепительно-радостную ноту, почувствовал, что по-другому в этом мире, наверное, и не бывает, и почти понял что-то, как Лже-Дмитрий закричал:

– Не-е-е-т! Не надо Брамса! Не надо друга Валеньку! Не играй «Венгерский танец»!

Миха остановился. С Лже-Дмитрием происходило что-то немыслимое. Облик лихорадочно менялся, словно его обладатель панически, конвульсивно и растерянно пытался определить, кто же он такой на самом деле. Миха-Лимонад подумал, что это тот, другой, решился на отчаянную и, возможно, последнюю схватку. Лже-Дмитрий плакал, но лишь одним глазом, другая половина его лица выглядела жесткой и, казалось, принадлежала человеку намного моложе.

– Не надо друга Валеньки, – умоляюще прошептал тот, другой, и у Михи на мгновение сжалось сердце, и он впервые испытал жалость к этому человеку. Он попытался его удержать, остановить, что-то сказать, но не успел. Лже-Дмитрий быстрым жестом откинул со лба барскую прядь волос, кожа лица натянулась, пряча морщины и избавляясь от седоватой щетины – и вот уже от того, второго, не осталось и следа. Жалость мгновенно высохла. Это место не принимало слез.

– Можешь прекратить дуть в свою флейту, – холодно проговорил Лже-Дмитрий. – теперь она бесполезна. Я предупреждал.

Миха опустил руки и огляделся. Все капли-капсулы, кроме одной, почернели, выглядели теперь мертвыми, и нити, связывающие их с далекой сферой, оборвались. И в этом навсегда умершем мире лишь одна капелька тускло переливалась, лишь одна капсула испускала робкий свет нежной надежды.

– Ну вот и все, – сообщил Лже-Дмитрий. – Мы нашли его.

И тогда Бумер громко и пронзительно засигналил. И что-то промелькнуло в глянце его совершенных обводов, и чем-то еще, похожим на глубокий, далекий рык, из темного логова или из темноты забытого сна обогатился звучавший сигнал.

(помнишь, как об дерево?)

Брелок в Михином кармане рассыпался, перестал существовать, стал сухой пылью.

Но Миха-Лимонад всего этого уже не знал. Он обратился к единственной светящейся капле, приблизился к ней, и она вобрала его, обступила Миху со всех сторон.

Он почувствовал что-то странное. То, что чувствовал за мгновение до того, как перестал играть на флейте, и даже нечто большее, словно он сделал еще один крошечный шажок… только вот…

Он увидел немецкий дом.

В темных окнах притаившегося здания быстро промелькнул робкий силуэт. Им вполне мог оказаться перепуганный ребенок.

***

Лже-Дмитрий тоже видел дом, построенный когда-то немецкими военнопленными. Только теперь дом уже не висел над полуденным морем, и пенные волны прибоя не взметались брызгами до его стен. Чернеющим пятном немецкий дом стоял посреди умершей пустыни, изрезанной давно пересохшими ирригационными каналами, и становилось ясно, что он и был тем самым местом, где все они сходились в одну точку.

Тот, другой, слабо встрепенулся, все же заставив проглотить ком, подступивший к горлу, и наконец исчез. Лже-Дмитрий надеялся, что теперь навсегда.

Это было место, где пересекались все темные линии.

***

«Ну, вот. Вот и и все! Сейчас я его увижу»! – подумал Миха, чувствуя, что он не в состоянии сопротивляться зову дома. Он быстро взбежал на крыльцо террасы, его сердце бешено колотилось, и пусть здесь все теперь было другим, но дом, сам дом не изменился. Та же терраса… Миха дернул на себя ручку двери и…

Двери не было.

Дом не остался прежним. Была дверная ручка, петли, но сама дверь даже не оказалась заколоченной. Она словно была сделана из того же тела, что и стены дома, дверной проем отсутствовал, а все петли и ручки, как в компьютерной графике, лишь имитировали некую функциональность. Миха еще раз потрогал абсолютно непроницаемую поверхность.

– Это из-за флейты, – прозвучал голос Лже-Дмитрия.

Миха обернулся.

Лже-Дмитрий смотрел на него со странным вниманием. Потом, словно спохватившись, постарался объяснить:

– Флейту дом не пропустит. О, нет! Больше никаких фокусов. Дальше ты сам. Только сам.

И заметив тревожную подозрительность в глазах своего визави, тут же добавил:

– Можешь оставить на пороге. Мне флейта не нужна. Как ты понимаешь, я и касаться-то ее не могу. Ты же знаешь, это так: здесь нам с тобой невозможно обманывать друг друга.

Миха поглядел на него оценивающе и убедился, что Лже-Дмитрий не лжет. Он действительно не может коснуться флейты, если только не обманывает сам себя.

У Михи не оставалось выбора. Ему надо было попасть в дом. Тоненький голосок интуиции, звучавший в нем, подсказывал, что он должен поторопиться. И хоть в тот момент, когда он положил piccolo у порога, Миха понял, что с флейтой произойдет что-то плохое, что-то очень плохое, тот же голосок шепнул, что он поступает верно. Точнее, единственным возможным способом.

Миха распрямился. И увидел, как в теле стены образовался дверной проем; а дверь повисла на скрипящих петлях. Потом она приоткрылась, и из-за нее повеяло тем самым сквозняком, что преследовал Миху во снах все это время.

«Иди навстречу своей судьбе», – чуть было не сказал Лже-Дмитрий. Но предпочел промолчать. И без лишней театральности момент оказался довольно драматичным. Тем более что Лже-Дмитрию еще предстояло немало дел. Да вот только…

Миха-Лимонад шагнул через порог и оказался в немецком доме, а дверь за его спиной захлопнулась.

***

Дел действительно ждало немало. Вот только, глядя на дверь, скрывавшую Крысолова…

«Что он сюда пронес?» – подумал Лже-Дмитрий.

Еще разглагольствуя о «сожженных мостах», он наблюдал за своим спутником, обессиленным, потрясенным, беспомощным, раздавленным монолитной волей этого места, но… Лже-Дмитрий словно тянул время. Да, как это ни странно, он тянул время, пытаясь уловить нечто, увидеть, понять, прежде чем события примут необратимый ход. И вот этот момент наступил: дом был нем и неподвижен, как саркофаг, ничто больше не смело промелькнуть в его черных окнах. Совсем тонкой, почти невидимой нитью-пуповиной дом был все еще связан с так и не сменившей цвета пульсирующей сферой, но теперь она висела совсем далеко над лиловым горизонтом – осталось только перерезать пуповину. Вернее, перерубить, потому что с этого все началось, но…

Что он задумал?

Чего не видит Лже-Дмитрий? Что еще, кроме выполнившей свою работу и теперь уже беспомощной флейты (не будем лукавить: не такой уж и беспомощной, только теперь ею воспользуются иначе, потому что… детские амулеты когда-нибудь теряют силу, и потому что любовь имеет оборотную сторону) пронес сюда его спутник? Ответ, вроде бы, очевиден – ничего! Но…

Что-то смущало Лже-Дмитрия.

Как это ни забавно, природа их коротких взаимоотношений хоть и была прохладно-функциональной, но, одновременно, и до гротеска доверительной, почти интимной. Здесь, в этом месте, им было трудно скрывать что-либо друг от друга. Лже-Дмитрий мог не только читать мысли своего визави, но и буквально сканировать его тайные желания, даже погружаться в его сны. Возможно, все это обладало обратной силой. Вполне возможно. Но вовсе не это смущало Лже-Дмитрия. А… старая желтая майка.

Где-то глубоко внутри Михи-Лимонада, на захламленном чердаке его памяти, была дверь, о которой он и сам не догадывался, забыл, и даже, скорее всего, удивился бы ее существованию. Дверь ветхая, в паутине прошлого; Лже-Дмитрий наткнулся на нее совершенно случайно и не придал находке особого значения. И вот теперь осталось лишь перерубить пуповину и отдать Ей сбежавшего мальчика, но только…

Выцветшая, застиранная до дыр и явно не по размеру майка… зачем он ее надел?

Дверь на захламленном чердаке казалась ветхой, но стоило на нее приналечь, она выказывала неожиданную прочность, и чем сильнее ты давил, тем тверже становилась дверь, превращаясь в непреодолимую стену. Майка валялась там, за дверью, в детской пыли – желтая майка с индейским вождем в полном боевом оперении.

(так они это называли? Да, так.)

И что? Еще один нелепый фетиш, слабый детский амулетик? Здесь, в этом месте, даже гораздо более мощная флейта (о! малышка-piccolo могла быть беспощадной и еще станет… только по-другому, потому что с этой все начиналось) больше не имеет силы. И потом его визави почти не догадывается о существовании этой ветхой двери, стены в темноте прошлого.

(они называли это разными словами, вкладывая понятия, вызывающие у Лже-Дмитрия неприятные ассоциации, пока он не докопался до простого детского слова, – как в игре, – слова «круг»)

Лже-Дмитрию пришлось с этим повозиться. Не скрывая брезгливости – все это было похоже на работу проктолога, как детские болезни, детский грипп, – но он докопался. Раздвигая какие-то смутные образы, липкие восторги, протянутые руки взаимопомощи, простодушные вязкие надежды, он докопался до слова «круг».

(так они это называли!)

И понял, что круг этот давно не действует, забыт в прошлом. Если только Миха-Лимонад не скрывал его существования даже от самого себя. Но…

Это нечто, прежде смущавшее, теперь настораживало и нравилось все меньше.

Лже-Дмирий смотрел на дверь, скрывавшую Миху-Лимонада.

Осталось лишь перерубить пуповину, сказать «фас!».

И ничто не сможет уберечь от того, что сейчас произойдет. Ни флейта-piccolo, чьи могущественные, исполненные когда-то серебром волшебства звуки обещали сохранить гармонию в этом распадающемся мире, ни уж тем более все эти нелепые детские амулетики. Здесь, в этом месте, все это больше не имеет значения.

Так при чем тут желтая майка?

Может, он собирается сделать что-то совсем другое?

Может, он это уже делает?

III.

Она надвинулась на него.

Икс все еще в оцепенении смотрел на качнувшуюся в бледном лунном свете темную фигуру. Ледяные пальцы кошмара, сжимавшие его сердце, так и не ослабили своей хватки, но, наконец, лицо Икса дрогнуло.

Фотография… Он обязан что-то с ней сделать. Не заметив, Икс по привычке облизал губы. Он обязан… успеть. Ради ребят. Ради солнечного пятна, так и оставшегося над полуденным морем, ради… Но Джонсон все не звонил.

Он обязан…

У Икса снова дернулась щека. Вероятно, он даже не догадывался, что неожиданно появившаяся на его лице улыбка, выглядела заискивающей.

– Люсьен? – прошептал Икс. – Это ты?

Она не отвечала. Лишь стала еще ближе.

Икс сделал шаг назад, отступив к стене магазина.

– Это был не «Лексус», – услышал он низкий треснувший голос, совсем не похожий на голос Люсьен. Но все же Икс нашел в себе силы ответить.

– Я знаю, – проговорил он.

Икс действительно это знал: не «Лексус», другая машина. Дружок-приятель и здесь напортачил, напутал. Это был черный BMW.

– Он потом долго на нем не проездил, – сказала Люсьен и приблизилась к Иксу на расстояние вытянутой руки. – Тот, кто убил меня.

– Люсьен, – попросил Икс. – Подожди, пожалуйста.

***

В тот момент, когда Икс пытался заговорить со своей давно умершей подругой, Джонсон уже находился ровно на середине Крымского моста. Он не знал, двадцать ли тут метров или больше, Джонсон никогда не обладал хорошим глазомером. Он смотрел на далекую воду и пытался отогнать от себя странную в этих обстоятельствах мысль: что подумают о нем беспечно прогуливающиеся по мосту прохожие и как это будет выглядеть из теплых и надежных салонов проезжающих мимо автомобилей.

Было темно. Москва зажглась множеством разноцветных огней, и там, в черноте воды, они переливались и наскакивали друг на друга.

Джонсон стоял, облокотившись о парапет, и держал перед собой мобильный с набранным номером Икса. Пытаясь не привлекать излишнего внимания, он делал вид, что разговаривает по телефону, наслаждаясь теплым вечером этого последнего апрельского дня. Не привлекать внимания оказалось не так просто, от напряжения на лбу Джонсона выступили капельки пота; он ждал, но ничего не происходило.

(как я пойму, что пора?)

Джонсон хотел было позвонить жене, но подумал, что перепугает ее. Решил вспомнить о чем-нибудь хорошем, но в голову ничего не приходило. В какой-то момент мелькнула мысль о психологических тренажерах для бизнесменов и практиках расслабления, и Джонсон с трудом удержал нервный смешок – все это выглядело как-то неубедительно и нелепо. А если он сейчас еще начнет здесь подозрительно хихикать…

Ничего не происходило.

Джонсон вдруг подумал, что, может быть, ничего и не произойдет; он сейчас постоит еще какое-то время и пойдет домой, и обнимет жену, и потом… Или вернется в ресторан, где займется делами, многими хорошими делами, а потом…

А потом он выпьет. Крепко выпьет, чего не позволял себе уже очень много лет. И, возможно, удивит знакомых, расстроит или, что вероятней, напугает жену, потому что… Джонсон знал, зачем он здесь. И никуда ему от этого знания не деться. Каждый из них по-своему пытался спрятаться от хохота безумной старухи, и каждому это почти удалось, но…

Почти ведь не считается.

И потом – он уже все решил. Ему остается лишь ждать. Несмотря на липкий пот. Ждать и надеяться, что мужество в последний момент не оставит его.

Джонсон все же хихикнул. Про «мужество» получилось, как в старой песне. Или это было стихотворение? А может, старое кино, которых они пересмотрели уйму в летнем кинотеатре?

Капелька пота скатилась со лба и пробежала по крылышку носа. Джонсон снова хихикнул. Смахнул пот – точно, это было кино, и там читали стихи. Или пели песню. Или…

Вдруг он почувствовал что-то липкое на своей нарядной белой рубашке, скрытой под летним английским пиджаком. Он запустил руку под пиджак, а затем недоверчиво на нее уставился. Это липкое…

Джонсон быстро расстегнул рубаху – влажное пятно, но… Этого не может быть. Джонсон почувствовал, как бешено застучало сердце и как кровь запульсировала в висках. Это липкое темное пятно, это же не…

– Кровь? – пробормотал Джонсон.

Он облизал пальцы – соленый вкус, ни с чем не перепутать. «Я весь в крови, и я этого не знаю…»

Он быстро прощупал тело под рубашкой. Пропальпировал, как говорят медики. Этой пальпации посреди Крымского моста не удалось обнаружить порезов, ссадин или иных открытых ран. На его теле их не было. Но вся рубашка пропиталась кровью, соленой и густеющей. На его белой нарядной рубашке выступила кровь и… сейчас увеличивалось.

(как я пойму?)

В голове роем пчел поднялись мысли: все, что он знал о стигматах и мироточении, почему-то накладывалось на мелькающие фрагменты, кадры из триллеров и фильмов ужасов, и…

– Это не моя кровь! – прошептал Джонсон, ошалело глядя на темную воду внизу.

«Вот как я пойму. Тут уж не перепутать».

Джонсон попытался взять себя в руки. Вышло это у него не очень. Честно говоря, вообще ничего не вышло – стало только хуже.

– Ну, вот и началось! – изрек Джонсон, дико озираясь. Влюбленная парочка шарахнулась от него в сторону. Потом девушка остановилась, дернула своего спутника за локоть – этот прилично одетый человек весь в крови. Люди, которые так выглядят, неброско, но дорого одетые, хорошо подстриженные, люди, у которых кожа лица обладает той самой «промытостью», свидетельствующей о хорошей пище и о том, что эта самая кожа уже давно получает первоклассный уход, люди с золотыми щвейцарскими часами (Patek Philip розового золота – девушка была из более чем обеспеченной семьи, и у ее папы, – светлого короля, с которым девушка очень дружила, – были точно такие же) не стоят окровавленными на мостах.

– Вам нужна помощь? – с тревогой спросила девушка. Она была заботливым хорошим человеком, милосердие все еще стучалось в ее сердце.

Джонсон одарил ее непонимающим взглядом, затем, словно что-то вспомнив, уставился на свой мобильный. Нажал кнопку. Деловито кивнул.

«Вызывает… Икс» – зажглось на дисплее его новенького Nokia. Все в порядке, сигнал пошел, и сейчас Икс его получит.

– Послушайте, вам нужна… – снова начала было девушка. И осеклась.

Этот человек перед ней был явно ненормальным. И вся эта кровь…

– Нет-нет, все хорошо, не беспокойтесь! – проговорил он и бросил на влюбленных совершенно безумный взгляд. – Мне пора…

– Подождите! Что вы делаете?! – закричала девушка.

Этот человек был, конечно, ненормальным. Но если говорить точнее, ненормальным самоубийцей. Потому что он зашвырнул свой мобильный телефон в реку и сам полез на парапет.

IV.

– Будда, – прошептал Миха, – Будда, это я! Отзовись. Я пришел за тобой.

В ответ Миха услышал лишь настороженную тишину. Но не из-за двери, за которой пропал Будда, а… ближе. В коридоре стоял густой, липкий сумрак, но дальше жалкое убранство дома было укрыто тьмой. Миха прислушался. Тревожный, тонко настроенный радар внутри вряд ли ошибался. Ощущение того, что он находится здесь не один, усилилось. Радар подавал все более явные и пугающие сигналы. Справа чернел проем в комнату с трюмо, в комнату, где Мама Мия принимала гостей. Еще несколько шагов, и будет высокая дверь, ручку которой Миша-Плюша так отчаянно дергал когда-то, пытаясь спасти своего друга.

– Будда! – повторил Миха и сделал шаг вперед. Половица под его ногой тоскливо заскрипела.

Дом не был пуст. Теперь это можно было утверждать со всей определенностью. Миха вдруг отчетливо ощутил присутствие какой-то неведомой жуткой жизни. Вверх по позвоночнику пробежался холодок. Дом был полон ею. Гости Мамы Мии никуда не делись. Так же, как и четверть века назад, они ждали здесь. Таились в темноте. И на мгновение Миха-Лимонад действительно почувствовал себя тем самым маленьким мальчиком, у которого от страха резало живот и кружилась голова. Он быстро опустил руку в карман: брелка больше не было, лишь трухлявая пыль.

«Мы все еще здесь, – вдруг подумал Миха, – мы остались здесь навсегда. Вот почему это место имеет над нами такую силу».

Эта малоприятная мысль почему-то немного успокоила, словно Миха сделал шаг, чтобы взглянуть в глаза своему страху.

Багряный всполох света мелькнул за окнами с той стороны дома, где оставался Лже-Дмитрий. Он выхватил из мрака кусок пространства. Посреди пустой гостевой комнаты Миха увидел трюмо и различил надпись, сделанную размашистыми, словно стекающими по зеркальным створкам, буквами. Ему не стоило приглядываться, чтобы узнать ее: «Бегите отсюда! Пожалуйста… Иначе она догонит меня». Это были последние слова Будды, последние, что он услышал. Миха двинулся было дальше, но вспышка, намного более яркая, повторилась. И Миха увидел. И леденящая волна жути чуть не подкосила его ноги. На трюмо больше не осталось надписи. Но вся гостевая комната была полна ими. Багряная вспышка выхватила из тьмы бледные, словно восковые, лица мертвых. Они столпились здесь и молча смотрели на Миху слепыми глазами. А прямо перед ним стояла маленькая девочка, та самая, утонувшая четверть века назад, и, злобно скалясь, указывала на Миху пальцем.

Миха попятился. По зале прошелся то ли выдох, то ли низкий стон, и все они приблизились к нему. Темная волна ужаса была совсем рядом. И тогда Миха-Лимонад снова вспомнил тот день двадцатипятилетней давности, когда он неистово дергал дверную ручку, взывая к другу.

«Уходи! Тебя нет, – вспомнил он отчаянное повеление Будды. – Ты, тварь, уходи!»

Миха-Лимонад с трудом разомкнул губы, которые словно сковала судорога:

– Уходите! – выдавил он хриплым голосом. – Прочь. Вас нет! Уходите.

Волна ужаса вроде бы остановилась и даже отпрянула. Словно нечто в темноте прислушивалось и теперь раздумывало.

– Вас нет, – повторил Миха. – Прочь! Уходите! – и сделал шаг вперед. Это далось нелегко, движение оказалось вязким, будто он шел через трясину.

Волна как будто отпрянула. Но это не значит, что они его послушали. И когда Миха двинулся к двери, он чувствовал, что они совсем рядом, следуют за ним в темноте, тянутся к нему множеством рук, и он вот-вот ощутит их ледяное прикосновение.

***

Лже-Дмитрий не обманывал Миху-Лимонада. Он не мог касаться флейты. Нет-нет, вовсе не ее. В тот момент, когда Миха обнаружил, что брелок в кармане рассыпался в пыль, Лже-Дмитрий подошел к Бумеру. Где-то внутри, то ли под капотом, то ли в салоне, послышался глухой недовольный рык.

– Ну-ну, собачка, – проговорил Лже-Дмитрий и похлопал автомобиль по крыше, – сейчас я тебя освобожу.

Недовольное ворчание смолкло. Лже-Дмитрий пристально смотрел на лобовое стекло. Вот он, ошметочек. Он нашел то, что нужно. И все же в последний момент не удержался и зябко передернул плечами. Потом ногтем большого пальца подковырнул прилипший к лобовому стеклу и начавший подсыхать останок мотылька. Бережно, чтобы не уронить, перенес к крыльцу немецкого дома, где лежала флейта. Осторожно, ногтем указательного пальца, соскреб ошметок прямо на серебристую поверхность инструмента, словно химик нанес на материал каплю концентрированной кислоты. И материал зашипел, дав багряную вспышку.

Лже-Дмитрий отошел на несколько шагов.

«Все же что он мог сюда пронести?» – еще раз подумалось ему.

Шипение прекратилось. Некоторое время ничего не происходило, потом останки мотылька пошевелились. В них проступило маленькое злобное личико, глазки карлика-уродца с осуждающей ненавистью уставились на Лже-Дмитрия. Место соприкосновения снова вскипело, дав намного более яркую вспышку, и инструмент поглотил мотылька.

Флейта-piccolo лежала на крыльце немецкого дома. Лже-Дмитрий, склонив голову, смотрел на нее. На какое-то мгновение он прикрыл глаза, и перед его мысленным взором мелькнула картинка: тот, другой (слизняк) в притихшей темноте салона на Третьем транспортном еще только предположил, что сходит с ума, в руках немецкая кувалда с длинной пластиковой ручкой; седины нет; замах, шепот рассекаемого воздуха, и тишину взрывает оглушительный грохот, визг и скрежет раздираемого металла – молот ударил по капоту… С этого все началось?

Что-то неимоверно горькое тихонько постучало в сердце.

– Плевать! – яростно проговорил Лже-Дмитрий (всю жизнь прожил слизняком!). – Скоро все закончится.

Это правда. Скоро все закончится, в том числе и с Крысоловом. Их смущающей своей квазиинтимностью связи приходит конец, чего бы он сюда ни пронес.

Лже-Дмитрий открыл глаза вовремя, как раз чтобы увидеть, как лежащая на крыльце флейта легонько вздрогнула. Потом еще раз.

– Ну, вот. Пришла пора прощаться с детскими фетишами, – пробубнил он. И снова зябко поежился.

Тот конец флейты, куда совсем недавно дул Крысолов, вдруг поднялся и бессмысленно качнулся из стороны в сторону.

«Как голова слепого червя», – подумал Лже-Дмитрий.

Затем инструмент начал извиваться, словно действительно был живым существом,

(– Сам отдашь! Сам, – выдавил Лже-Дмитрий, даже не различив незнакомых интонаций в собственном голосе.)

хотя больше всего флейта сейчас походила на обрубленное щупальце. Теперь Лже-Дмитрий смотрел на нее, плотно сжав губы. Флейта не только конвульсивно извивалась, она удлинялась. Флейта начала расти.

***

Миха-Лимонад достиг двери и остановился.

– Будда! – позвал он шепотом.

Молчание… Но… Миха различил его природу. Оно было другим. Не таящееся злобное молчание дома. А… как будто кто-то, беззащитный, боится поверить, боится, потому что очень долго ждал и обманывался в своих ожиданиях.

– Будда! – повторил Миха и почувствовал, как бешено заколотилось сердце. И этого словно хватило, волна ужаса вдруг отпрянула, отшатнулась назад.

– Будда! Ты ждал все это время… Прости! Ждал, пока мы там все занимались собой! Прости… Пока мы самодовольно пытались забыть, хотя ничто не забывалось…

– Миха? – вдруг прервал его недоверчивый шепоток.

– Будда, – голос Михи дрогнул. – Да, Будда, – тихо подтвердил Миха-Лимонад, чувствуя, что здесь, в этом темном месте у него от нежности кружится голова.

– Нет, это не ты. Это дом. Меня опять обманывают.

– Послушай, это я, Плюша. Икс и Джонсон, мы… Я только должен понять, когда пора… когда я найду тебя…

– Дом… – но теперь это прозвучало не так твердо.

Миха знал, что у них совсем нет времени, и он отчаянно ждал, и эта темная тишина вокруг тоже ждала.

– Икс сказал, что я пойму, когда пора, – снова попытался Миха, – но только…

– Скажи что-нибудь, – вдруг потребовал детский голосок из-за двери.

– Что? – Миха смахнул слезинку.

– Что угодно. О чем знали только мы.

– Я… хорошо, – сразу согласился Миха.

Но что он ему скажет? Об их детских играх? Вряд ли. Он и сам их забыл. Об Одри Хепберн и летнем кинотеатре? Дом знает об этом. О прыжке? О том, как он научил Будду прыгать?

(летать?)

Но тогда в порту были собаки. Как на пляже, в большую волну, утонувшая девочка… Тем более! Но…

– Круг, Будда. Я забыл и думал, что его больше нет. Но… Я понял, для чего мы сохранили эти детские… выдумки. Амулеты могут собрать круг.

Молчание. Миха почувствовал, что ошибся. И хоть эта темная тишина вокруг вряд ли поняла про амулеты, дом знал о круге.

Молчание. Их драгоценное время убывает, тает, как песок.

Миха вдруг вспомнил кое-что. Об их прыжках. Но… не совсем. Ну конечно!

Миха рассмеялся и снова вытер слезы. И громко сказал:

– Икары недоделанные! Вот что!

Молчание. Мгновение, показавшееся Михе вечностью.

– Плюша, – прозвучало из-за двери. – Это ты!

– Я, Будда, – сказал Миха, чувствуя, что с тех самых пор, как они перестали быть мальчишками, он еще никогда не был так счастлив, как здесь, в этом темном месте. – Я, старый друг.

Ручка осторожно опустилась, и дверь стала медленно приоткрываться. У Михи замерло сердце. Он потянулся к образовавшемуся проему: сейчас он коснется руки Будды и уже больше никогда не отпустит…

***

Лже-Дмитрий наблюдал за метаморфозой флейты. Здесь, в этом месте, ничего определенного, сплошные метаморфозы.

Мучения флейты-малышки продолжались. Она изгибалась, удлиняясь и обрастая с одного конца, где было отверстие для губ Крысолова, чем-то тяжелым. Чем-то, отливающим тусклым металлом, тяжелым… очень напоминавшим головку молота.

– Этого бы не случилось, если б ты сам этого не хотел, Крысолов, – пробубнил Лже-Дмитрий сиплым голосом. – Не желал бы покончить со всем этим.

А потом он увидел, как флейта какой-то чудовищной пародией на кувалду, с застывшей ненужной, но так до конца и не изменившейся аппликатурой, осталась лежать на пороге немецкого дома.

Лже-Дмитрий медлил несколько секунд, глядя на кувалду.

(с этого все началось?)

– Ну, вот, собачка, – проговорил он. – Сейчас я спущу тебя с цепи.

Лже-Дмитрий направился к крыльцу. Он не мог касаться флейты, но флейты здесь не было. На пороге лежала немецкая кувалда с пластиковой ручкой, с которой все началось.

Лже-Дмитрий поднял кувалду. В этот же момент из чрева Бумера донесся хищный собачий вой.

– Ну-ну, песик, – проворчал Лже-Дмитрий. – Сейчас я тебя освобожу. – Он быстро взглянул на дом. Интересно, чем занят Крысолов? Да чего бы он там ни делал, как только Лже-Дмитрий спустит собаку, ей даже не придется говорить «фас!».

Лже-Дмитрий почувствовал, как кувалда в его руке обретает тяжесть. Сейчас эта тяжесть проявится в полной мере и в замахе, и в свистящем шепоте, с которым кувалда обрушится вниз…

Лже-Дмитрий посмотрел на Бумер. На совершенство линий… Хорошая машина. Сколько лет тот, другой, дилерствовал? И вроде бы многого достиг. Успех, положение… Но главного так и не понял. Не понял, как все устроено, так и не смог освободиться. Просидел на привязи, как пес цепной…

«Хорошая машина – черный Бумер!» Он бросил на него последний взгляд. Что ж, пора прощаться с прошлым…

Лже-Дмитрий обрушил свой молот на лобовое стекло Бумера. И тут же притаившаяся пустыня словно выдохнула. И удар этот передался дому – в новом багряном всполохе окна разящей картечью разлетелись на множество осколков.

Лже-Дмитрий начал перерубать пуповину. Он спускал собаку с цепи.

***

Проем все увеличивался. Эта темная волна за спиной Михи пугливо насторожилась. Миха не сводил взгляда с двери, его глаза начали привыкать к полутьме дома, сейчас, сейчас…

И тогда с наружной стороны, оттуда, где оставался Лже-Дмитрий, сюда донесся леденящий собачий вой. Миха вздрогнул, но не только потому, что этот вой выхолодил его до самых костей, но прежде всего потому, что в это же мгновение дверь захлопнулась.

– Будда, нет, пожалуйста! – закричал Миха-Лимонад. Это не должно повториться, больше не должно. – Будда! Нет!

«Зверь, который живет в доме, – услышал Миха шипение за своей спиной, – он пришел».

Миха обернулся. Все стало меняться с пугающей быстротой. Об этом говорил Икс? Этот момент он должен был узнать? После которого у них совсем не останется времени, лишь только крупицы, и все будет зависеть от того, что они успеют?

За окнами вспыхнуло. В эту секунду Лже-Дмитрий обрушил кувалду на лобовое стекло. Зеркальная поверхность трюмо словно взорвалась, разлетелась шрапнелью. Множество осколков беспощадными разящими пчелами обожгли Михино лицо. Один из них крупным хрустальным лезвием вошел в левое плечо, видимо, повредив сосуд.

«Это мог быть глаз», – отстраненно подумал Миха-Лимонад, чувствуя, как разливается теплое пятно – крови сразу стало много.

Лже-Дмитрий! Что он делает?

Миха пристально посмотрел в окно с выбитыми теперь стеклами. Миха должен успеть понять, потому что времени совсем не остается, но… Леденящий собачий вой повторился, сменяясь глухим рыком, – Лже-Дмитрий снова обрушил кувалду на автомобиль. Зачем?

И внезапно откуда-то издалека до Михи дошли слова Лже-Дмитрия: он вспомнил фрагменты их первого разговора тогда, в то ранее утро на Можайском шоссе…

Вот оно в чем дело! На краешке сознания забрезжила какая-то мысль и стала настойчиво стучаться. До Михи дошел чудовищный смысл того, что сейчас происходит. Все настойчивей стучалась страшная мысль, как найденный элемент головоломки. Миха понял, что им уготовано.

«…Была еще одна Тигровая Лилия. Звали ее… Шамхат».

Вот и все. Все элементы пазла начали вставать на свои места. Собака, взявшая след четверть века назад… Миха теперь понял, как все произойдет. Понял, что делает Лже-Дмитрий.

Надо его остановить. Немедленно! Любой ценой.

(об этом предупреждал Икс?)

Как угодно задержать.

– Подожди! – закричал Миха и кинулся через коридор к входной двери. Он успел подумать о том, как же верно Икс все угадал. Как все хрупко, но Иксу удалось кое-что спрятать даже от Михи.

Спрятать?

Перед самым порогом Миха на миг остановился. Спрятать… Вся левая сторона желтой майки, помеченной индейским вождем в полном боевом оперении, начала пропитываться кровью. Все больше и больше. Миха решил, что позже ему следует извлечь осколок и перетянуть плечо, но позже, позже… Если у него, конечно, будет это «позже».

спрятать

Вот оно как… До Михи наконец дошло. Теперь он понял, о чем говорил Икс. Конечно, понял! Он усмехнулся: ну, Икс, ну ты и штучка! Любопытное выбрано… средство связи. Как неожиданно, оказывается, должен… сработать один из амулетов.

Спрятать! Укрыть еще один… пазл, элементы которого выстраиваются сейчас прямо на глазах.

Вот почему Икс заставил Миху надеть эту старую индейскую майку. И чего не смог понять Лже-Дмитрий. Потому что Иксу удалось… спрятать.

Миха-Лимонад потрогал кровавое пятно – вся левая сторона майки пропиталась насквозь.

– Пора, Джонсон, – прошептал Миха. – Пора, старый друг!

А потом бросился на крыльцо, чтобы остановить Лже-Дмитрия. Задержать хоть на несколько минут.

Им были необходимы эти несколько минут.

V.

Джонсон рушился с Крымского моста в далекую темную воду, отчаянно крича и вращая конечностями. Он не чувствовал радости полета, свободное падение не одарило его восторгом прозрачной ясности и тишины, словно на мгновение тебе удалось остановить мир, и между выплеском адреналина и последующим наслаждением, скорее всего, лежала непроходимая пропасть. Перед его мысленным взором вовсе не мелькала вся прошедшая жизнь. Он испытал лишь отвратительную тошноту, поднявшуюся вместе с внутренностями к горлу, и как что-то сжало и стянуло освободившуюся полость, и, невзирая на свой оглушительный вопль, параллельно, то ли про себя, то ли нет, тут уж не поручишься, выдал:

– Мать твою-ю!!!

Джонсону крупно повезло. В воздухе его качнуло и опрокинуло на спину, что неминуемо бы означало страшный удар об натянутую до плотности асфальта безжалостную поверхность, но в последний момент тело выпрямилось и неуклюжей бомбочкой вошло в воду. Он отбил лишь левый бок и несильно обжег часть лица. Джонсон этого не знал. Как и то, что ему повезло еще раз: он успел набрать полные легкие воздуха.

Лишь только вторгнувшись в ледяную, взорвавшуюся брызгами темноту Москвы-реки, Джонсон, скорее всего, на мгновение потерял сознание. Все внутри него застыло, и сердце судорожно остановилось. И Джонсон решил, что не выплыть ему из ледяной купели, из обступившей со всех сторон бездны, как почувствовал, что сердце совершило свой первый неверный удар, еще один, а потом бешено забилось. Он, скорее всего, достиг низшей точки, потому что вода начала выталкивать его. Джонсон стал отчаянно помогать себе: энергично работая руками и ногами, он пытался всплыть на поверхность, маняще переливавшуюся огоньками Московских улиц.

Джонсон совершил свой прыжок.

Он понял, что это была за кровь. Чья кровь выступила на его белой нарядной рубашке. Картинка возникла в его голове, вполне возможно, он извлек ее из тех мгновений, когда был без сознания. Он увидел и начал понимать еще множество вещей,

(как же Икс со всем этим угадал! И прежде всего – сохранив эту старую, застиранную до дыр желтую майку с индейским вождем в полном боевом оперении)

и понял, как теперь будет. Он не успел испугаться, лишь подумал, что и он ведь сохранил флейту, а Миха – фотографию, и понял главное: в любом случае, все это время они и были тем самым… кругом, невзирая ни на что, они были кругом, о котором говорил Будда.

И о котором помнил теперь только Икс.

Поверхность казалась совсем уже близкой. Джонсон двигался к ней, не теряя тихой надежды – ему был необходим глоток воздуха. Все в нем требовало жить, хотело, требовало этого, пусть и пропахшего моторным маслом или мазутом, такого спасительного глотка воздуха…

Он не сразу сообразил, что его движение вверх прервали. Не сразу понял, как что-то еще более холодное, чем мутная вода реки, коснулось его ног и потянуло вниз.

VI.

Потолочные балки с проемом для лестницы, ведущей на второй этаж, провисли, и, словно из-под них кто-то выбил клин, рухнули в коридор. Миха-Лимонад успел отскочить в сторону, и его зацепило лишь краем. Удар пришелся на правую ногу. Тупая вспышка боли искрами взорвалась в мозгу. Миха выбрался на террасу, не разобравшись, что это теперь на его джинсах – грязь или кровь, ступил на пораненную ногу. Боль пришла не сразу, но сделалась намного острее. Правая нога, скорее всего, была сломана, и, там, под джинсами на ноге содралась кожа, но…

– Подожди! – закричал он Лже-Дмитрию через выбитые окна террасы.

Тот даже не оглянулся, поднимая кувалду. Следующий удар ЛжеДмитрий обрушил чуть выше радиаторной решетки, прямо на сияющую новизной бляху с пропеллером, эмблему BMW. Рык зверя захлебнулся, и мгновенно в искореженной решетке радиатора мелькнуло нечто, заставившее вспомнить об оскаленной пасти.

«Ш-а-а-м-м», – пронеслось далеким глухим гулом, хотя, возможно, с этим звуком оторвало от дома часть крыши с водосточной трубой, за которую держался Икс.

«Странно, – почему-то успел подумать Миха, – ведь от удара лобовое стекло не должно было разлететься на мелкие кусочки». Но произошло именно так, и множество осколков сейчас блестело в лице Лже-Дмитрия. Некоторые вспороли кожу на лбу, и она свисала лоскутами, дав обильное кровотечение. Лже-Дмитрий ничего не замечал. Он снова занес кувалду.

– Подожди, – простонал Миха уже совсем негромко и заковылял к выходу.

Он взялся за косяк двери и остановился, чтобы перевести дух. От нового удара за его спиной частично обрушилась кровля.

Все же, сам не ведая причины, Лже-Дмитрий на миг остановился. Кровь текла по его лицу. Вот первая капелька сорвалась и полетела вниз. Высохшая земля сожрет ее без остатка, но ничего не изменится. Даже не заметит. Вторая капля…

Ничего не изменится. Это место не принимает крови – ему мало. Его… лишенность (правильное слово! – Лже-Дмитрий нахмурился) столь велика, что оно не принимает жертв, жалости, слез и не принимает крови. Ничьей, кроме крови сбежавшего мальчика. Лишь она в состоянии что-то изменить. Но это другой разговор.

Третья капля…

Слизняк сейчас забился в свой дальний угол и дрожал, умирая от страха. И на что-то пытался указать. На… На…

(круг?)

Плевать! Лже-Дмитрий взмахнул кувалдой: плевать!

***

Миха-Лимонад уже все понял, но все еще в немом оцепенении смотрел на погибающий Бумер. На то, как под вспоротым глянцем переднего крыла на миг обнажилась стонущая живая плоть в лиловой сетке сосудов и снова скрылась. Как выгнулись в стороны передние колеса, превращаясь в уродливые трубки, пародию на лапы животного (блеснул даже рудиментарный коготь телесного цвета), лапы, в которых вытянутыми кривыми эллипсоидами застыли колесные диски, словно художник концептуалист не пожалел для своей шизофренической скульптуры роскошного BMW. Лапы-колеса затвердели мутными кривыми зеркалами, а Лже-Дмитрий уже нанес удар по капоту. И снова часть дома с грохотом обвалилась за Михиной спиной: от гостевой комнаты остались только внешняя стена (за которой когда-то, целую жизнь назад, плескалось море) да и потолок, покоящийся теперь лишь на таких ненадежных поперечных балках – вот-вот рухнет.

«Ша-м-м… х-а-а-т» – дохнуло над пустыней шершавой волной.

Искореженное железо капота с пронзительным визгом выгнулось изнутри и вновь проступило живым – уродливой, пока еще с трудом угадываемой головой с липкой редкой шерсткой. Художник-шизофреник был явно в ударе: полузверь – чудовищная собака, полуавтомобиль припал к земле на растопыренных лапах. И продолжал увеличиваться, будто распираемый внутренним объемом, с каждым ударом молота сбрасывал с себя отживший панцирь-кокон.

– Шам-хат! – вдруг завопил Лже-Димтрий, словно вспомнил имя своего бога. Ответом ему стал короткий рев, который тут же сменился настороженным молчанием.

– Подожди! – закричал Миха из последних сил. – Постой!

И тогда он увидел еще кое-что – времени действительно почти не осталось. Лапы, все более похожие на звериные, стали обрастать легким пушком, а выступивший коготь быстро потемнел, став кривым и острым, как бритва. Скорее всего, случайно коготь чиркнул по левой ноге Лже-Дмитрия, вырвав кусок мяса, да так и застыл недоуменным вопросом. Брюки благородной двойки Armani лопнули крестом и мгновенно вымокли – страшная розовая рана выплюнула фонтанчик крови. Дже-Дмитрий этого даже не заметил. Лишь покачнулся, осев на раненую ногу, отступил на шаг и деловито уставился на Бумер.

Миха-Лимонад начал спускаться с крыльца. В этот момент он с холодной отстраненностью подумал, что вполне мог бы его убить. Если для того, чтобы защитить Будду, такое понадобится, вполне бы мог. Руки у него все еще целы, а учитывая то, во что тот себя превращает, это вполне можно было бы рассматривать как услугу.

От нового удара кувалды, словно от слабодействующего направленного взрыва, разлетелся флигель. Что-то тяжелое ударило Миху по голове, и перед глазами поплыли круги. Михе пришлось отшатнуться назад и прижаться к стене.

Дом не хочет его выпускать. Несмотря на то, что он весь в крови и у него темно в глазах.

Но…

«Вранье и подтасовка, – промелькнули давние слова, – любимое оружие старой карги».

От прихожей с лестницей, ведущей на второй этаж, и гостевой комнаты остались лишь покосившийся кусок внешней стены, несколько ступенек, вздыбленных сюрреалистическим хребтом, и гипсовый простенок, разделявший комнаты.

Но… Лже-Дмитрий.

«Ты не должен спешить, – предупредил его Икс. – Это очень опасно. Ты один не сможешь. Как бы все ни повернулось, ты обязан дождаться. Лишь задержи его любой ценой».

Лже-Дмитрий…

Почему он не может сюда войти? Зачем ему рушить автомобиль? Зверь, беспощадная сука Шамхат, все так, но… Почему он не может войти в дом сам?

И опять Миха почувствовал что-то, как и в тот момент, когда перестал играть на флейте. Что-то ускользающее и очень важное…

Икс многое спрятал от него. Но Миха за это на него не в обиде. Икс многое спрятал от него, словно знал не только о квазиинтимной связи, – и насколько это оказалось верным.

Миха лишь удивленно промолвил:

– Вот почему тогда у дома не было собак…

Миха из последних сил с шипящим звуком набрал полные легкие:

– Подожди! – закричал он, чувствуя на губах соленый вкус крови.

И тут за его спиной родился какой-то темный звук. Миха успел обернуться. Поперечная балка наконец соскользнула со своей опоры и, как гигантские качели, понеслась вниз. Балка ударила по Михе, отбрасывая от порога. Если б удар был прямым, его грудная клетка оказалась бы проломленной. Но в последний момент Михе удалось уклониться (все же занятия боксом и нелепое прозвище «Тайсон» не прошли бесследно), и балка ударила вскользь по левому боку, ломая ребра и выбив ключицу.

– Постой, – импульсивно выдохнул Миха. – Вот почему их не было…

Его губы еще что-то прошептали, а потом перед глазами поплыли огненные круги, и он затих, уткнувшись лицом в небольшую лужицу собственной крови.

VII.

На долю Икса не выпало в эту ночь девушки, в чье сердце еще могло бы стучаться милосердие. Случайный прохожий увидел рядом с детским магазином подозрительного типа и поспешил перейти на другую сторону. И его можно понять: этот тип в темноте беседовал с кем-то, махал руками и даже вроде что-то пил из воображаемой бутылки, только… перед ним никого не было.

Прохожий ускорил шаг – либо шизофрения, либо дожравшийся алкаш. В любом случае, разумнее держаться подальше.

И вообще, было во всем этом… Прохожий передернул плечами, и какая-то тупая иголочка тоскливой занозой застряла у него в сердце.

«Эти – как заразная болезнь», – с неприязнью подумал прохожий, не совсем отдавая себе отчет в том, что только что почувствовал. Быстренько пройдя еще какое-то расстояние, он обернулся со смесью брезгливости и непонятного испуга – шизофреник или алкаш (скорее, все же второе – банальная «белочка») опустился теперь на колени и то ли застонал, то ли… боже мой, да он запел! Фу, гадость… Прохожий решил, что следует поскорее убраться из этого опасного места, где бродят чужие болезни, и еще… что-то, что могло его так напугать.

Вскоре он вернется домой и невзначай обмолвится об увиденном жене.

– Понаехало в наш район всякого сброда! – Бросит на это жена, миловидная дама, москвичка в третьем поколении.

– Но… – начнет муж, потому как это тревожное беспокойство все не оставляло его. Однако жена остановит праздную болтовню строгим жестом и вернется к работе. Так же, как и супруг, она зарабатывала в поте лица на жизнь высокохудожественными переводами.

– Ладно. – Муж махнет рукой и отправится пить чай.

Но милосердие, скорее, его крупицы, странным образом еще витало над черным местом у стены магазина Синдбада. Только ни Икс, ни интеллигентная семья московских старожилов ничего об этом не знали.

В тот момент, когда белая рубашка Джонсона начала пропитываться кровью, Икс действительно пил из бутылки. Он узнал эту бутылку, настойчиво, безапелляционно предложенную ему Люсьен, – узнал сразу. Это был «фуфырик беленькой», что ждал его в холодильнике. Запотевший, в рисунке изморози.

– Пей, – сказала Люсьен, глядя в пол. И не повиноваться этому треснувшему чужому голосу у Икса не было сил. Так же, как и двадцать пять лет назад, он откликнулся на зов, которым мертвые бередят живых, и начал пить. Он пил огромными глотками, с каждой секундой хмелея все больше, но водки в бутылке не убавлялось.

– Подожди, Люсьен! – взмолился Икс, в ужасе глядя на полный «фуфырик беленькой».

– Пей! – глухо повторила она.

И Икс снова принялся пить. Он опять слажает, как и двадцать пять лет назад; он будет пить, пока водка не отравит его желудок, не отравит его кровь, и этот бесконечный поток иссякнет только вместе с ним. Вот так он и встретит свою последнюю тьму.

И тогда Икс вспомнил о чем-то.

В этот же момент зазвонил телефон – Джонсон давал знать, что пора. Но он сейчас не думал о Джонсоне. Он вспомнил что-то, промелькнувшее тихой искоркой надежды…

С неимоверным трудом Икс оторвал губы от горлышка и пьяно посмотрел на Люсьен. Он пытался поймать ее взгляд.

– Пей! – зашипела Люсьен. И от этой угрозы, а может потому, что он уже был мертвецки пьян, у Икса подкосились ноги. Обессиленный и шатающийся, он повалился на колени, но потом поднял голову и посмотрел ей в лицо. Если б ему удалось хоть на мгновение поймать ее блуждающий взгляд, зацепиться хотябы за краешек…

– Сп-и-и, – хрипло начал Икс. И сначала у него ничего не вышло. Икс чуть не подавился собственными словами, мокрым камнем застрявшими в горле.

– Сп-и-и, Люсь-е-ен, – повторил Икс. И запел. – Сп-и-и, засни, забудь про свою беду-у!

Взгляд Люсьен перестал блуждать.

– Мле-е-чный Путь в ти-и-хий пл-ес случайно уронит звезду.

Икс пел, и с каждым мгновением его голос набирал силу. Нет, он не трезвел, но пел «Колыбельную для Люсьен», пел песню, которая могла утешить. Он пел как никогда в жизни, и нехитрая песня лилась из его сердца, словно в ней были все другие песни, все существующие в мире песни, которые могли утешить. Икс пел…

А потом он увидел ее глаза. Они были чуть влажные и полные невыносимого страдания.

– Пей, – повторила Люсьен, но теперь это был ее голос. Голос прежней, живой Люсьен, который Икс так любил. – Пей, и возможно, ты умрешь, но только так я смогу тебя спасти.

VIII.

«Вот почему их не было».

Лже-Дмитрий прислушался. Кровь заливала глаза, и он почти ничего не видел.

Надо вытереть лицо. Нет-нет: надо спешить. Спешить! Пока слизняк снова не начнет отравлять его своим жалким страхом. Пока…

Он покачнулся и, прихрамывая, стал обходить автомобиль, волоча за собой по земле кувалду. Пора заняться задней частью.

Спешить. Заняться задней частью.

Он снова вспомнил Юленьку и про себя добавил:

– Пора заняться… кормой…

И почувствовал забытое шевеление между ног.

Кормой…

«Вот почему, когда пропал Будда, у дома не было собак».

Лже-Дмитрий нахмурился и снова прислушался.

***

Никто не заметил, как от далекой сферы, висевшей над лиловым горизонтом, отделился первый крохотный кусочек синевы. Как беспечно, почти весело, он стал порхать зигзагами, словно не видел безысходной пустыни, и его не ужасало близкое присутствие зверя. Но что взять с таких крохотных созданий – их век недолог: этот беспечный кусочек синевы вполне можно было принять за нежную утреннюю бабочку, радостного хрупкого мотылька, в чьих переливающихся крылышках застряла капелька неба.

***

«Собак не было…»

Кувалда вот-вот уйдет вверх для замаха.

«Подожди. Ты сейчас разрушишь дом и тогда уже никогда его не найдешь».

Лже-Дмитрий остановился и недоверчиво оглянулся. Крысолов по-прежнему лежал на своем месте, уткнувшись лицом в землю. Честно говоря, ему здорово досталось. Сам виноват.

«Ты разрушишь дом и уже не найдешь…»

– Сбежавшего мальчика? – хмыкнул Лже-Дмитрий, дико вращая глазами.

Крысолов – это был его голос. Надо ж, какой живучий! Болтает, не раскрывая рта… Значит пуповина еще не перерублена. Ах ты, молчун! Теперь тебе захотелось поболтать? Ну что ж, молчун-крысолов, давай, валяй, так даже веселее.

Лже-Дмитрий отвернулся и с каким-то глубокомысленным подозрением уставился на заднее стекло:

– Давай поболтаем, пока я тут занимаюсь делом.

Он покрутил кувалду вокруг своей оси и стал прицеливаться.

«Знаешь, почему собак не было?»

– Болтай, болтай!

«Дом заманивал нас. Так же, как теперь он заманивает тебя».

– Нет, – возразил Лже-Дмитрий. – Дом! Это место существует только для вас. Так ты ни черта и не понял. Дом находится только в твоей голове. Его надо разрушить. И тогда я смогу достать его. Извлечь оттуда сбежавшего мальчика.

«Вранье! Не совсем так. Близко… но не так. Вранье и подтасовка».

Лже-Дмитрий поморщился: тот, другой, что удивительно, молил его послушать Крысолова. Вот слизняк – тоже оказался живучим. Только Крысолов так ничего и не понял.

– А здесь находится только зверь. И Ее земля. Ее хлеб. Таков закон плодородия. Зверь и Ее хлеб.

«Подожди».

Тот, другой, – и теперь это выглядело прямо уже сногсшибательным, – тоже умолял подождать.

«Зверь…»

Лже-Дмитрий замотал головой:

– Тот, что в тебе, позволил флейте стать вот этим, – он еще раз крутанул кувалду в руках. – А этот, – и он сиротливо поглядел на Бумер, потом по сторонам и быстренько отвернулся, чтобы не видеть сферы, висевшей над лиловым горизонтом, – этот справится со всем остальным.

«Подожди… Остановись».

Лже-Дмитрий взмахнул кувалдой. Треугольный, как ядовитый гриб, остаток стены обрушился. Какая-то доска еще раз грохнула Крысолова по голове, и он, наконец, затих. Замолк. Убрался из головы Лже-Дмитрия.

Это хорошо. Очень хорошо. Надо спешить.

Лже-Дмитрий начал прицеливаться и понял, что тот, другой, вовсе не заткнулся – чем-то подцепил его болтун-Крысолов. Слизняк решил дорого продать свою никчемную жизнь, нагадить напоследок. «А почему ты боишься смотреть на сферу? – с неожиданной и тем более невероятной в его положении ехидцей поинтересовался он. – Все еще привязан к ней?»

Лже-Дмитрий вздохнул. Капризно сложил губы – кровь ручейками текла по лицу, оставляя на губах солоновато-горький привкус.

Плевать… Он уже почти дома. В лоне Великой Матери.

И поднимая кувалду (надо спешить!), он успел подумать еще о двух вещах:

(круг)

он слышит чей-то зов. Вполне возможно, лишь показалось. Возможно, он все еще слышит обрывки бреда Крысолова, раздавленного домом. Но кто-то звал кого-то: «Плюша! Плюша!» И что-то в этом зове было… неправильное, но и пронзительное и оттого непереносимо печальное, горькое,

(словно друг Валенька)

что-то утраченное…

Плюша… Зов явно возник после паузы, навязанной молчуном-Крысоловом.

Поэтому надо спешить. Спешить!

И еще… Тот, другой, слизняк… Лже-Дмитрий подумал, что впервые после появления в его помывочной длинноногой блондинки слизняк вылез без разрешения.

IX.

Джонсон отчаянно вспенивал воду – его снова дернули за ноги.

Сначала он подумал, что это какие-то водоросли, потом – бревно, подводный плавун, потом… Мысли накладывались одна на другую, потом накатила какая-то жуть… Подводное чудовище, всплывшее с липкого илистого дна? Гигантский сом?

Мысли накладывались и выдавливались немедленной насущной потребностью глотка свежего воздуха. Мысли роились, жалили его мозг, и волчица-паника, сжатая до этого в пружину, наконец-то прыгнула, не останавливаемая больше никем. Пружина разжалась и теперь все снесет на своем пути.

Его держали за ноги. Даже сквозь темный холод этой ледяной купели он чувствовал прикосновение чего-то намного более холодного.

Джонсон посмотрел вниз. И пузырек воздуха вышел с краешка его губ.

Она всплыла со дна. Чудовище таилось в темноте, в густом иле. Она была мертва и неподвижна. Его держала за ноги утопленница. Ее застывшие и сиявшие мертвым светом глаза смотрели прямо на него.

Джонсон не знал о существовании Дмитрия Олеговича Бобкова, и уж тем более о том, что он делил место под солнцем и луной с каким-то Лже-Дмитрием. Шизофреник, антиквар и директор не совсем отвечал Джонсону взаимностью. По крайней мере, для Лже-Дмитрия он существовал, как некий смутный образ.

Совсем другое дело – длинноногая блондинка, вздумавшая заделаться дэддрайвером. Если б они оказались знакомы, Дмитрий Олегович смог бы кое-что поведать Джонсону о белокурой шлюшке из ванной, из роскошной, отделанной итальянским мрамором «помывочной».

Последние силы и остатки воздуха Джонсон потратил, пытаясь высвободиться от смертельной хватки. Но ледяные пальцы утопленницы лишь крепче сжимали его ноги.

X.

…Кто-то его звал.

Голос был знакомый, только в реальной Михиной жизни он не существовал. Так же, как и имя, навсегда оставшееся в том солнечном пятне, где они были безмозглы, ранимы, упрямы, как дикие звери, и счастливы.

Но кто-то звал его. Называл по имени.

***

– Плюша!..

«Оставьте меня в покое».

– Ты чего разлегся? – прозвучал в хрустальной тишине веселый беззаботный голосок.

«Ну, хватит».

– Давай, поднимайся, бестолковый Плюша.

«Ну, вот опять! – капризно запротестовал Миха-Лимонад, и что-то мукой прожгло его мозг, извлекая из блаженных вод беспамятства, – Я не хочу, не могу…»

– Да поднимайся же ты! Перетащил нас сюда, а сам разлегся.

Миха-Лимонад открыл глаза. Где-то на периферии, неизвестно, как далеко отсюда, что-то дрожало, тягостный пульсирующий зов, как при родовых схватках, разящий свист молота; кто-то кошмарный и безумный был там, но здесь…

– Поднимайся, старая перечница! Поднимайся, старый друг. Наш век недолог, и тебе надо спешить.

Миха скосил глаза на источник звука. Перед ним, складывая и расправляя крылышки, сидело удивительное существо хрупкого нежно-небесного цвета, – это была маленькая бабочка или мотылек, и оно… словно испускало сияние.

Миха-Лимонад вспомнил, где он. И этот кошмарный грохот, рев и стонущее, исступленное «шам-хат» сделались ближе. Но он все еще в изумлении смотрел на бабочку. А та, расправив переливающиеся хрупкой чистотой крылышки, радостно сияла.

Уголок Михиного рта дрогнул, и он, почувствовав мучительную, почти непереносимую нежность в своем сердце, сказал:

– Сам ты перечница.

Бабочка откликнулась веселым взмахом крылышек и засияла еще ярче. И там, в глубине этого сияния, Миха увидел знакомую кучерявую голову, такую знакомую физиономию и такую озорную улыбку, и пронзительная нежность чуть не выплеснулась и чуть не залила его всего, без остатка:

– Джонсон! – проговорил Миха.

Это был Джонсон, вне всякого сомнения. Там, внутри сияния. Только тот двенадцатилетний ребенок, который еще не вошел в немецкий дом.

– Давай, поднимайся! – Это был Джонсон, упрямый, кучерявый и веселый. – Нам надо многое успеть.

– Джонсон, ты… – Миха осекся.

– Да, старый друг, я умираю. Я сейчас тону. Захлебываюсь водой. – Мальчик согласно кивнул, но голос его по-прежнему оставался веселым и твердым. – И я здесь. Боюсь, ненадолго, поэтому надо спешить.

– Крымский мост, – почти неслышно прошептал Миха и тут же замотал головой. – Ну, так выплывай. Этого достаточно… Всплывай немедленно!

– Я не могу, – бабочка сложила крылышки, но теперь это был печальный взмах, и сияние потускнело. – Держит за ноги… Не могу. Наверное, уже скоро.

Горечь окропила сердце там, где только что была нежность:

– Джонсон… Джонсон, я хотел сказать…

– Не беспокойся. Впервые больше нет страха. Совсем. И нет вины. Легкость, как от ваших прыжков-полетов. Только поднимайся, пожалуйста. Наверное, ему осталась всего пара ударов.

Миха прикусил губу и попытался пошевелиться. Вся левая половина тела горела и не подчинялась ему более, но Миха почувствовал прикосновение, невидимую поддержку, словно руку друга, пришедшую на помощь.

– Значит, это правда? Наш… круг, – Нежность вернулась и теперь чуть не выплеснулась слезами. – Значит, Икс…

– Ну, да! Наш сумасшедший друг, удачливый и простой, как три рубля, все верно угадал. Кстати, скоро появится, если опять не проваландается, как обычно. Он же никогда не успевал вовремя! У него же в башке испорченный механизм. Словом… Будет третьим – фотография… Ты мог предположить, что он станет алкоголиком?

Бабочка сложила крылышки, и на мгновение сияние если не померкло, то как бы разредилось: Миха увидел другой контур – это была очень красивая, даже важная бабочка, шоколадница или павлиний глаз, Миха уже не помнил, как они их называли, – но вот сияние вернулось, и красный цвет с черным рисунком уступили место прежней синеве.

– Джонсон! – рассмеялся Миха.

– Ага… Я только хотел сказать, что нам с этим очень повезло. Наш друг – алкоголик! – бабочка весело и даже как-то лихо взмыла в воздух. – Но он наш! А теперь поднимайся – нам надо остановить этого свихнувшегося молотобойца. И надо забрать флейту.

– Джонсон, я не могу…

– Икс сказал, здесь, во всем этом, есть уязвимое место, – Бабочка-шоколадница весело забила крылышками и засияла, как маленькое солнышко. – Приглядись внимательней. Он передал тебе: ты должен понять и найти уязвимое место.

– Где? – слабо прошептал Миха.

– Здесь. Совсем рядом. Прямо перед тобой. Вставай!

– Зачем… Джонсон, зачем ты говоришь ребусами?

– Бестолковый Плюша – иначе оно перестанет быть уязвимым! Ты должен сам понять и сам найти его. В конце концов, есть вещи, которых никто за тебя не сделает. Это слишком просто и это слишком сложно. Вставай, вставай.

И Миха понял, что теперь ему помогают подняться. А потом он услышал:

– Только… что ты почувствовал перед тем, как перестать играть на флейте? Пора вставать, – хрустальным колокольчиком засмеялась бабочка. – Пора просыпаться!

***

Лже-Дмитрий скосил глаза. Крысолов с кем-то разговаривал. Ну и ну… Бредит бедняга, агония, видать. Надо же, действительно живучий. Ладно, все уже. Осталась парочка ударов, и собака прыгнет. И будет приз.

И тогда Крысолов неожиданно пошевелился.

***

– Поднимайся! – красная бабочка вспорхнула и уселась на здоровое Михино плечо. – Надо забрать нашу флейту.

– Как? – слабо отозвался Миха-Лимонад.

– Попытайся позвать того, другого.

– Боюсь, его уже нет.

– Попытайся. Скажи ему о круге. Мне кажется, какая-то его часть знает, что круг существует. И боится. Неуверенность – его слабое место. Постарайся.

– Но… ведь флейты больше нет. И он почти разрушил дом.

– Он ничего не понимает! Флейта намного более могущественна. Что ей разрушить машину и освободить какую-то собаку? Поднимайся. Мы были испуганы, очень долго испуганы, и он использовал наш страх, чтобы превратить ее в кувалду. Но это наш страх, а не зверь. Вранье и подтасовка: ты совсем близок – найди уязвимое место.

***

Лже-Дмитрий нахмурился и на миг замер: Крысолов действительно пошевелился. И стоит отметить, весьма живенько в его положении. Он попытался подняться, и это ему вначале удалось, но потом упал на колени и поник головой. Но дело было не в этом.

Что-то изменилось. Неуловимо. Что-то невероятное, чего быть не должно.

Тревожная складка залегла на окровавленном лбу Лже-Дмитрия, вдавливая в ранку кусочек стекла. Он быстро оглянулся. Сфера… Она перестала удаляться. Напротив – она сделалась ближе, и это соседство…

Лже-Дмитрий крутанул в руках кувалду: оказывается, это неприятное соседство все еще лишало его решимости, отравляло его своей жалкой привлекательностью, бередило и печалило его мудрое сердце своим смехотворным магнетизмом.

Сфера.

Но… Там его предали! Там все кончилось. Там он, в конце концов, сошел с ума.

Лже-Дмитрий стал прицеливаться и ворчливо пробубнил:

– Где вы все были, когда я сходил с ума?

Он крепко сжал рукоять кувалды. Бабочку Лже-Дмитрий не видел, хотя та сияла, как яркий радостный огонек, способный согреть в ночи и указать путь. Но, по мнению Лже-Дмитрия, здесь не могло быть никаких бабочек. Лишь Зверь и ее земля.

Лже-Дмитрий быстро занес кувалду.

«Подожди», – снова услышал он голос Михи-Лимонада. А потом отчетливо и настойчиво, словно жаля мозг, прозвучало: «К-р-у-г».

Кувалда замерла, отразив в серебристой поверхности какое-то движение. Лже-Дмитрий непонимающе захлопал глазами: при чем тут?.. Потом родился еще более смущающий вопрос: это Крысолов или Слизняк? И что они делают?

Сразу стало тише. Или это показалось, что рычание зверя и голоса пустыни куда-то отдалились? Лже-Дмитрий начал медленно оборачиваться. Капризная складка прочертила его окровавленное лицо:

– Что – ты – там – такое?…

И руки безвольно опустились.

Крысолов, по-прежнему беззащитный, стоял на коленях. Длинные волосы, насквозь пропитавшись кровью, слиплись – досталось ему действительно прилично, – и он то ли постанывал, то ли тяжело, с хрипом дышал. Из левого плеча торчал длинный сверкнувший осколок. Только что-то было хуже, гораздо хуже. Лицо Лже-Дмитрия застыло: Крысолов зачем-то запустил в рот большой палец и, будто через силу, будто это могло спасти, пытался посасывать его, как… как…

Взгляд начало заволакивать пеленой. Но прежде Лже-Дмитрий успел быстро, недоверчиво и пугливо посмотреть на предательски сияющую сферу. А потом большой палец левой руки сам, непроизвольно двинулся к линии губ… Что-то набросило на отчаянно сопротивляющийся мозг Лже-Дмитрия глубокую тень. Картинка перед глазами, ярко вспыхнув, померкла окончательно. Словно Лже-Дмитрию пришлось на минутку покинуть ярко освещенную комнату, и туда из неведомой тьмы пробрался кто-то другой, впервые после появления длинноногой блондинки полностью завладев помещением.

Вот так вот жилец сменился.

***

– Димон! Димастый…

«Здесь нет никаких Димастых, дружок. Нет давным-давно».

– Димастый!

«Я же говорю, мальчик Димастый давно не существует; да и мне скоро конец. Так что нечего здесь тренькать на музыкальной шкатулке… Мои дела и без того плохи».

– Димон…

Голос был робким, но настойчивым. И эти звуки, словно музыкальная шкатулка или тинкл-беллз, новогодние колокольчики. Щемящие тихие звуки… Когда-то мальчик Димастый слышал их: колокольчики, переливаясь, играли Брамса, «Венгерский танец», и это был новогодний подарок. Музыкальную шкатулку с танцующими фарфоровыми фигурками – дамой в бальном платье и кавалером – подарил друг Валенька.

– Димастый! Открой глаза и посмотри на меня.

Друг Валенька. Он унес с собой свою скрипку.

– Димон, открой глаза. Его здесь нет. Ты один в… своем жилище. Но он в любой момент может вернуться.

И эти звуки, переливающиеся колокольчики…

Дмитрий Олегович открыл глаза. Он сразу узнал эту крохотную комнатку с маленьким оконцем, свою бывшую детскую. Единственное место в доме, свободное от антикварного хлама, которым отец завалил всю квартиру. Здесь они частенько прятались с другом Валенькой, здесь тот впервые сыграл ему «Венгерский танец».

Наконец Дмитрию Олеговичу пришлось признать очевидное:

– Валенька, – позвал он. – Но разве ты жив?

Мальчик сидел напротив, сложив на коленях футляр с инструментом, и печально смотрел на него.

– Нет, конечно, – тихо откликнулся он. – Но здесь, в этом месте, это неважно.

– Представляешь, я даже не знаю, где нахожусь. Знаю только, что дела совсем плохи.

– Да, это так, – согласился друг Валенька. – Ты пытался спрятаться, убежать. Со мной тоже было такое.

– Да? Тоже? – только и смог спросить Дмитрий Олегович.

– Точно, – подтвердил Валенька. – Такое всегда случается, когда дела начинают расстраиваться. К концу этого марта твои дела пошли совсем плохо, и ты попытался спрятаться, сбежать. Но… Лже-Дмитрий оказался ненадежным убежищем.

– Ты имеешь в виду?.. Понимаю.

– Да. Сумасшествие иногда помогает. Туда можно убежать.

– Наверное… А как же было с тобой?

– Я… – Друг Валенька печально улыбнулся и раскрыл футляр со скрипкой. – Я только хотел играть. Играть на ней. И оставаться просто мальчиком, обычным ребенком. Но эти бесконечные конкурсы, концерты, дипломы. Эти невыносимые ожидания взрослых – вундеркинд… И я сбежал. Они тогда сказали, что я заболел. Сошел с ума. Но это было хорошее убежище. Не как с Лже-Дмитрием. Только я уже не вернулся.

– Да, так и было. А… А почему Лже-Дмитрий оказался?..

– Т-с-с… Он действительно может вернуться в любую минуту. Но… Ненадежное. Потому что там, в темноте, откуда он явился, бродит чудовище.

– Чудовище?

– Да. Зверь, которого он вырастил. Понимаешь, он растил его вместе с тобой, когда собирался повзрослеть и… сбежать от этого антикварного хлама твоего отца. Хотел сбежать и стать свободным. Сам распоряжаться своей жизнью. Вырасти, скинуть все и обрести свободу. И ничего не повторять. Но не смог, не справился. Больно велико оказалось наследство. Отказаться от такой тяжести – вещь неподъемная. И он ушел в темноту. А зверь продолжал расти.

– Скажи, где я? – попросил Дмитрий Олегович. – Он не подпускал меня к единственному окошку, и что снаружи, я различал только мельком, да и то как в тумане.

– Выйдешь сам поймешь, – чуть слышно отозвался Валенька и посмотрел на Дмитрия Олеговича болезненно, но потом его голос окреп. – Только действуй сразу, ни о чем не сожалея. И может быть, в последний момент тебе удастся сбежать. Спастись.

Лицо Валеньки потемнело, и он настороженно прислушался:

– Торопись, теперь все изменилось. Он приближается. Но он теперь… не только то, что было твоим убежищем. Вместе с ним приближается само это место.

Друг Валенька поежился и добавил:

– Т-с-с… Оно и есть зверь. Чудовище. Т-с-с… Остерегайся чудовища.

Словно для убедительности, он несколько раз кивнул и попытался ободряюще улыбнуться. Этого у него не вышло, и мальчик лишь с любовью погладил свою скрипку, вздохнул, и как будто принуждаемый, захлопнул футляр.

– Верни флейту, – попросил он. – Это не твое, – и наконец улыбнулся тихой, бесцветной, вынужденной улыбкой, но в глазах читалась настойчивая просьба, требование. – Это чужое. Оно лишь больше растит зверя. А теперь – поспеши.

Дмитрий Олегович сделал шаг, еще один и, открыв дверь, оказался на пороге. Перед ним стояла густая тьма.

– Постарайся увидеть бабочек, – вдруг услышал он друга Валеньку.

Дмитрий Олегович сделал шаг за порог, и непереносимая боль пронзила все его израненное тело. В гудящей тяжелой голове поднялся рой пчел, и теперь он уже точно начнет жалить, разрывая вдребезги набухшие кровеносные сосуды, пока его мозг не взорвется. Кошмарная рана на ноге горела, лишая его остатков старческих сил, и было такое ощущение, что с лица живьем содрали кожу. Первой же мыслью стало немедленно вернуться, потому что он просто не выдержит этого, но все же Дмитрий Олегович (друг Валенька прав – этого ветхого убежища больше не существует!) сделал шаг вперед, ступив на пораненную ногу. И все, что он испытал до этого, оказалось лишь цветочками. Холодная белая молния боли родилась в его теле, вытесняя за пределы существования все, что еще оставалось в нем живым. Была только боль, немилосердная и великая, как тело чудовищного божества. И тогда в ослепительной вспышке этой боли Дмитрий Олегович увидел, узрел, где он находится, и понял все про Лже-Дмитрия и… понял все про себя, когда он был Лже-Дмитрием. Дико озираясь по сторонам, словно в беспомощной попытке все отыграть назад, Дмитрий Олегович начал оборачиваться к другу Валеньке и обескуражено прошептал:

– Я ведь только хотел быть моложе…

Но дверь детской уже захлопнулась.

XI.

– Пей.

«Я больше не могу, – хотел было возразить Икс, но только отхлебнул от бутылки и прополз еще чуть-чуть к стене. Стена накренилась, как и вся земля, Иксу показалось, что он сможет с нее куда-то скатиться, да и освещенная вывеска „Синдбад“ теперь отчетливо двоилась.

– Спи-и, засни-и, – прогнусавил Икс и снова приложился к бутылке,

(Так? Ты этого хочешь?!)

Потом сделал усилие, чтобы проползти еще, но ноги заскользили, и растерявший опору Икс решил, что земля с совсем молодой травой сама поднялась и приложила его по лицу.

Икс хихикнул и тут же заплакал.

(Ты меня убиваешь, Люсьен).

Но и на это у него времени не оставалось.

– Мле-е-чный путь, – Икс почувствовал на губах прелый вкус земли, это его заставило оторвать лицо от газона, и, подтянувшись на руках, проползти еще вперед. – Случайно уро-о-ни-ит звезду.

К горлу снова подкатила горькая тошнота, – и это было бы спасением, – спазмы начали буквально выворачивать желудок, но Икс знал, что тошноты теперь не будет. Это привычная реакция его организма, здорового организма бывшего десантника, но яд теперь запущен в его кровь, и желудок здесь ни при чем.

– Пе-ей, – протянула Люсьен, и Икс не понял, чего он больше услышал в ее голосе – ласки или муки. Или это отравление заставило его искать уюта, где он сможет заснуть под колыбельную для Люсьен.

В общем-то, сдаться и уснуть сейчас было предпочтительней. Под бочком волчицы, дракона из мира мертвых, и вся боль бы закончилась.

– Спи-и, Люье-ен! – завизжал Икс, вываливаясь из подступающей к нему смертельной неги и снова чувствуя страх и тягость. – Спи-и, засни! – еще один глоток, и движение вперед, на карачках. – Случайно уронит звезду-у!

Икс дополз до стены магазина.

И почувствовал, что у него немеют губы. Но это ничего. Сейчас, сейчас, осталось только фотографию…

Пальцами свободной руки Икс раскрыл папку и ухватил фотографию. Потом подвинул ее перед собой. И понял, что нуждается в отдыхе, словно это была немыслимая тяжесть. Сердце Икса бешено колотилось – такого не бывало даже после марш-бросков с полной выкладкой, – казалось, еще чуть-чуть, оно не выдержит и разорвется. Но это ничего. Икс понял, что все угадал верно.

– С-п-п-п… – попробовал он в последний раз, но чуть не захлебнулся собственной слюной.

– Пей, – тихо произнесла Люсьен.

Икс уже не думал о том, что услышал в ее голосе, – силы закончились.

Но он все угадал верно: фотография, еще недавно поражавшая их своей новизной, теперь выглядела старой, пожелтевшей и истрепанной. И на щеке Одри Хепберн выступила капелька воды, словно она вытекла из слезоотделяющей железы.

«Ты тонешь, – подумал Икс, – захлебываешься водой, старый друг. А я захлебываюсь водкой».

Силы кончились, но ему надо сделать кое-что еще. Икс видел, как капля расплывается по фотографии, впитывается бумагой.

Еще кое-что, пока кровь его не отравилась полностью, пока остались какие-то крохи…

Икс захрипел, собирая эти оставшиеся ему крохи, и приложил фотографию к панели, которую порезал. К стене магазина Синдбада в том месте, куда уходила темная линия. И увидел, что амулеты соединились.

«Ты тонешь», – снова подумал он.

– Подожди, – чуть слышно прошептали его губы, – надо еще чуть-чуть потерпеть…

Амулеты соединились. Икс видел, что происходит с фотографией. И видел, как внутри темной линии, в той бесконечной глубине, куда она уходила, рождается свет.

– Миха, у тебя будет всего один удар, – прошептал Икс. – Найди уязвимое место.

А потом он прижался щекой к холодной стене магазина Синдбада и лег умирать.

23. Сияющая сфера

I.

Миха-Лимонад видел метаморфозу. Фигура Лже-Дмитрия поникла и сгорбилась, будто плечи придавил непомерный груз. По-барски уложенные черные волосы мгновенно поредели, превращаясь в седые спутанные пакли, неопрятные, как тающий снег. Его природа действительно изменилась: очень старый и невообразимо измученный человек стоял теперь перед Михой-Лимонадом. Его тело словно отяжелело, но странным, непостижимым образом он казался более живым.

Дмитрий Олегович Бобков, бывший антиквар и директор, когда-то продавший Михе-Лимонаду машину его мечты, жестом немощного старика-маразматика извлек изо рта большой палец левой руки и поглядел по сторонам. Сомнения, страх и растерянность переросли в ужас и, достигнув точки накала, сорвались с его губ захлебывающимся звуком.

– Я ведь только хотел быть моложе, – чуть слышно произнес он.

Смотрел на Миху, в глазах застыла мольба. Потом взор прояснился, и в уголке губ появилась горькая складка:

– Просто моложе… – веки задрожали.

Миха молчал, понимая, что в любой момент Лже-Дмитрий может вернуться, что теряются драгоценные секунды, но он молчал. Крупицы милосердия, витавшие над черным местом у магазина Синдбада, проникли и сюда. Были мгновения тишины. Голоса пустыни смолкли, а безумная скульптура застыла, словно лишенная своей подпитки, и гораздо больше походила сейчас на развороченный чудовищный автомобиль, чем на живое существо.

Были мгновения тишины.

***

Наконец Дмитрий Олегович пошевелился, и в его взгляде появилось что-то еще: да, и боль, и чувство вины, затравленность и ужас там оставались, но появилось что-то еще. Какое-то неожиданное забытое достоинство прозвучало в его голосе, когда он начал говорить.

– Он совсем безумен, – Дмитрий Олегович еще раз посмотрел по сторонам, и прежняя горькая складка залегла у краешка губ. – Все ваше бешенство и все ваши страхи сейчас в нем. Он… Он и себя в каком-то смысле считает сбежавшим мальчиком. В каком-то смысле. Потому что… взрослых больше нет.

Миха оперся на здоровую ногу и попытался подняться. Ему это удалось. Он не совсем понимал, о чем речь, но, наверное, смог бы догадаться.

– Я умираю, – спокойно продолжил стоявший перед ним человек. – Я это знаю. И это хорошо. Есть кое-что намного похуже смерти. – У него дернулась щека, и опять в уголке глаз мелькнул огонек мольбы. – Но… Наверное, я еще могу спастись. Сбежать в последний момент. Как… – губы теперь растянулись в тихой улыбке, а взгляд прояснился. – Как сбежавший мальчик. Помоги мне! Сделай то, зачем пришел.

Он потряс в обессиленной руке кувалдой, словно протягивая ее Михе, и постарался совершить шаг навстречу. Покачнулся; чуть не упал…

Дмитрий Олегович тяжело выдохнул:

– Задавай вопросы быстрее, – слабо промолвил он. – Пока я помню, что за ужас творится у него в голове.

Миха пошатнулся, как на циркуле переставляя поврежденную часть тела, и продвинулся вперед. Потом еще.

«Это слишком просто и слишком сложно».

Миха-Лимонад услышал свой собственный голос: в других обстоятельствах его вопрос показался бы нелепым, но здесь ему ничего не оставалось, и он, указывая на кувалду, спросил:

– Что он про нее думает? Он знает, что флейта еще существует?

Дмитрий Олегович склонил голову, нахмурился, глядя на Миху, затем твердо кивнул:

– Он в нее не верит. Это странным образам делает его сильней. И… уязвимей.

Миха еще продвинулся вперед, сейчас их с Дмитрием Олеговичем разделяло всего несколько шагов, и Миха почувствовал запах его крови, запах страха и поразившей его болезни.

уязвимое место

(Это слишком просто и слишком сложно)

Миха-Лимонад вдруг проговорил:

– Что значит – «избавься от тени»?

– Не знаю, – отозвался бывший антиквар и директор. – Не все его образы для меня открыты. Возможно, он и сам этого не знает, – Дмитрий Олегович задумался, его голос изменился, когда он произнес следующую фразу, словно он повторял за кем-то по телефону и опасался пропустить что-то важное. – Но… Все твои желания, привязанности и страсти, даже самые яркие и солнечные, отбрасывают тень. А зверь живет в тени.

Кто-то Михе уже говорил это, и он должен вспомнить, если… Если ему суждено.

Миха вдруг подумал, что Лже-Дмитрию удалось буквально сканировать его голову, пока квазиинтимная связь не прервалась. И многое из того, что говорил соломенный дед в кинотеатре, ему известно. Многое.

Но… не все. Не все.

Тогда он спросил:

– А почему он не смог войти в дом? Не вошел туда сам?

– Дом стерегут.

– Кто?

– Все еще не понял? – и снова в уголках губ горькие складки. – Ты. Вы… Вы и собака. Ваша память прочно запечатала дом, но и зверя вы боитесь. Неясно, чего больше: зверя или сорвать печать. Пора решать, чему довериться.

Миха помолчал, потом кивнул: собственно говоря, что тут… Он опять стоял на грани понимания, но оно все ускользало, и каждый следующий шаг мог стать ошибкой. Как движение в темноте, на ощупь…

Миха быстро посмотрел на кувалду, затем на развороченный застывший Бумер.

(слишком просто и слишком сложно)

Он спросил:

– А… собака?

– Да, она существует, – тут же откликнулся Дмитрий Олегович. – Ты же видишь – зверь… Но здесь, в этом месте вы находитесь как бы благодаря друг другу. И только так – понимаешь? Как зеркала, которые взаимоотражаются. Понимаешь, в чем опасность?

(слишком просто / слишком сложно)

– Хорошо, но… – хотел было начать Миха, но его перебили.

– Он возвращается, – проговорил Дмитрий Олегович. – По-моему, он уже рядом, чувствует неладное.

Дмитрий Олегович спешно стал поднимать руку с кувалдой и качнулся в направлении Михи. И тогда вдруг его лицо словно задеревенело, и жесткая складка проявилась в росчерке губ. В следующий миг все прошло, но эти изменения не остались незамеченными для Михи.

«Он сейчас уйдет», – подумал Миха. Человек, который продал ему машину, уйдет. И вместо него появится… Кто?

Миха не стал тянуть. Сделав еще шаг, коснулся ручки кувалды. И увидел, как между ней, его пальцами и рукой Дмитрия Олеговича заплясали яркие искры. А над разбросанными частями Бумера, который теперь казался умершим, поднялась, заструилась та самая знакомая пыль, словно поток животворного лунного серебра.

И опять Миха почувствовал, что стоит на грани понимания; и в тот же миг показалось ему, что вовсе не за ручку кувалды, вскормленного чужим безумием разящего молота, он держится, но за флейту-piccolo, флейту-малышку, прячущуюся в сиянии ярких искр. Это радостное, как глоток воды в жаркий день, как возвращение домой после долгой разлуки, видение, моментально прошло, возможно, из-за того, что Дмитрий Олегович так и не отнял руки.

Миха попытался забрать у него кувалду и увидел, как в глазах стоящего перед ним человека мелькнула настороженная задумчивость. Лже-Дмитрий был уже рядом. Миха-Лимонад как можно более деликатно потянул кувалду на себя, и тут же окрепшие пальцы бывшего антиквара и директора сжали ручку инструмента. Это был еще не Лже-Дмитрий – лишь первая волна, то, что шло впереди него, и Миха видел, что оно очень не хочет расставаться с блеснувшим каким-то темным ожиданием инструментом.

– Он скоро вернется, – ровно проговорил стоявший перед Михой человек, глядя ему в глаза.

– Флейту, – мягко попросил Миха-Лимонад.

Человек, который когда-то называл себя Дмитрием Олеговичем Бобковым, смотрел на него, не мигая. Пальцы мертвой хваткой вцепились в ручку кувалды, и Миха испытал странную неловкость из-за этой шизофренической двойственности – он не смог бы поручиться, кого из этих двоих сейчас было больше.

Тогда Миха сказал:

– Что он здесь видит? Что?

– Другое, – тут же откликнулся бывший антиквар и директор. Он встрепенулся, как разбуженный лунатик, склонил голову, и взгляд его прояснился. – Другое, не то, что мы. Хотя, как я говорил, его образы для меня и размыты, до конца не ясны, я… Ну, что-то… Темные линии, за ними какие-то грезы, райские кущи стариков, – он мучительно поморщился. – Юная богиня и рядом он, заслуживший приз. Там, за темными линиями, вечная и непереносимая молодость у ее ног.

В колодцах его глаз снова сверкнул ужас, но больше уже не оставалось того дрожащего темного беспокойства, взгляд сейчас был острым и печальным:

– Заслуживший приз… при ней, то ли муж, то ли сын…

Мучительная складка разгладилась. Он посмотрел на кувалду, теперь уже твердо кивнул и сам вложил инструмент в Михину руку.

– Держи! Мне стоит быть подальше от тебя, когда он вернется.

И что-то еще уловил Миха в его глазах. Словно он сейчас прощался через него со всем, что когда-то помнил и любил, словно через него, малознакомого ему человека, он прощался с миром живых, пользовался единственной оставшейся возможностью что-то сказать этому чудесному и безумному миру перед тем как уйти в пугающую, неведомую, безвозвратную тьму.

И Миха-Лимонад понял, что, сколько бы ему ни осталось, он до самого конца будет помнить то, что сейчас увидел. Будет помнить, как этот немощный, согбенный старик покачнулся, разворачиваясь на слабых ногах, и с трудом волоча их, побрел в сторону. Он будет помнить его хлипкую спину и то, как тот уходил, монотонно повторяя:

– Стоит быть подальше от тебя и… от собаки.

Миха хотел что-то сказать, но… Он смотрел ему вслед (наверное, все же никто не заслужил такого!), испытывая неимоверную жалость к этому несчастному человеку, к сиротливому холоду его одиночества и невозможности его утешить в этот последний и, вероятно, самый важный момент жизни. Эта невозможность почему-то касалась Михи напрямую, умаляла его, падала на него темным отсветом: никто не должен так умирать… И тогда, впервые за много лет, он вдруг почувствовал, что в сердце его рождается сострадание, чистое от сантиментов и без отвода себе роли в этой картине милосердия, подлинное, как тогда, в большую волну; и осознал, что и сам находится здесь вовсе не из-за страха или обязательств, наложенных виной, или чем бы то ни было, но делает то, что должен, словно ему даровали еще один шанс.

(и вовсе не Лже-Дмитрий был тем, дарящим)

Миха не успел уловить эту мысль. Зато понял, что ему необходимо сказать. Понял, что здесь, за последней чертой, даже для них, людей, избежавших прощения, существуют слова, способные утешить. Ясность поднялась в нем чистыми хрустальными водами, нежно объяла его сердце, и он, глядя вслед уходящему человеку, чуть слышно пообещал:

– Я постараюсь.

Миха-Лимонад не знал, был ли услышан. Утверждать что-либо наверняка – занятие неблагодарное. Возможно, ему лишь показалось, что тот вздрогнул и на мгновение остановился, словно собирался кивнуть. Возможно, показалось и кое-что другое. Только Миха все пристальней смотрел ему вслед, на спину, но прежде всего – на затылок. То, что он сейчас увидел, не было игрой воображения. Проступившее пятнышко выглядело все более отчетливо и продолжало темнеть.

Лже-Дмитрий…

Миха сглотнул и провел языком по пересохшим губам. Первые еле уловимые изменения, о которых, скорее всего, не догадывается и сам бывший антиквар и директор. Только что на затылке, поросшем сорной больной сединой, выступил темный клок волос. И вот к нему присоединился еще один. Потом проступила целая черная прядь и кокетливо прикрыла ухо. Заплетающиеся, с трудом шагавшие ноги вдруг стали ступать ровно, и каждый следующий шаг казался тверже предыдущего.

Миха посмотрел на кувалду и неожиданно почувствовал заключенную в ней страшную силу и понял, что все произойдет в ближайшие несколько минут.

Он не ошибся. Изменения стали происходить очень быстро. Шаг – и сгорбленное, согнутое в пояснице тело начало распрямляться; еще шаг – безвольно повисшая голова поднялась; при следующем шаге плечи плавно расправились, награждая удаляющуюся фигуру вовсе не старческой осанкой и прибавкой в росте. Человек все еще уходил прочь. А потом, прямо на глазах, начали густеть чернеющие волосы, насыщаться колоритом, отливом воронова крыла, собираясь в аккуратную стрижку с барским чубом, зачесанным назад.

«Когда ты говорил о звере, ты имел в виду вот это?» – подумал Миха, крепче сжимая рукоять кувалды.

Человек вздрогнул. Остановился как вкопанный. Миха физически ощутил его настороженное молчание, словно оно шевелящимися пальцами ощупало его израненную кожу.

– Теперь надо держать крепче, – прошептал Джонсон. – Икс, Икс, ну где же ты?..

Человек начал оборачиваться. Взгляд был холодный и отчужденный. Он увидел кувалду в руках у Михи-Лимонада. Взгляд застыл. Сделался задумчивым, а потом в нем блеснул отсвет какой-то темной проницательности.

– Слизняк, – позволил себе высокомерную догадку Лже-Дмитрий. Его пустой металлический голос словно треснул, а в глазах заплясали искорки. Лже-Дмитрий вернулся другим. Миха не смог бы на вскидку сформулировать, в чем заключалась перемена, но она была разительной. Опасно разительной. – Слизняк… Все ж нагадил напоследок.

В изувеченной утробе Бумера родился чавкающий звук, похожий на работу челюстей; где-то проснулся огромный зверь, и сейчас он жадно облизывался в своем глубоком темном логове.

Миха-Лимонад крепче сжал рукоять кувалды.

– Нет, не силой руки! – услышал он слабеющий голос Джонсона. – Здесь ее нет. Силой сердца, – бабочка вспорхнула и, невесомая, уселась на поврежденном Михином плече, но Лже-Дмитрий ее не видел. – Икс, где же ты? Мое время заканчивается. Икс, ты нам очень нужен…

Застывшее железо безумной скульптуры начало оживать, словно всегда таило внутри себя эту жуткую жизнь и лишь ждало подходящего случая. Лже-Дмитрий не сводил взгляда с кувалды. Верхняя его губа пошевелилась, а рот скривился в ухмылке, обнажая ровные белые зубы:

– Ну, и что, ты думаешь – я не смогу ее забрать?

II.

Где-то очень далеко от этого места вздремнувшая было Юленька внезапно проснулась.

– Бедный, бедный ты мой! – произнесла девушка, вырываясь из липкого кошмарного сна.

«Я только хотел быть моложе», – услышала Юленька его голос. А еще она видела его глаза: больные, невообразимо грустные; он смотрел на нее, и Юленька почувствовала, что, вероятно, эти влажные, как у печальной ночной птицы, глаза больше не его, что они принадлежат какому-то другому, чуждому существу, которое она ошибочно приняла за своего стареющего любовника и которое, наверное, хотело быть им.

Юленька поняла, что с Дмитрием Олеговичем случилась беда. И что, скорее всего, она его больше никогда не увидит. Дмитрий Олегович находился сейчас в том странном, невероятном, невозможном месте, куда он иногда брал ее. В месте, сулившем столько обещаний, а сейчас, скорее всего, забиравшем все. В месте плохом… и восхитительном, открывавшем ей тайные и могущественные уголки ее сути, головокружительные глубины истинного наслаждения, скрытые в ее теле, и даже отгоняя от себя саму возможность веры в существование этого места, она безропотно отдавалась его манящей силе.

Эту химерическую грезу, эту чудовищную версию неверленда Дмитрий Олегович называл Страной чудес. И сейчас он туда ушел, чтобы…

(стать? быть? моложе?)

Юленька вдруг поняла, что это за место. Она смотрела во тьму за окнами и чувствовала озноб, подкрадывающийся к спине. Это понимание не просто легло тяжестью на ее сердце, не просто вызвало непереносимую печальную боль.

Оно пугало. Очень сильно пугало.

– Бедный, бедный ты мой! – снова горячо и тоскливо прошептала девушка.

III.

Бабочка, сидевшая на плече Михи-Лимонада, тревожно забила крылышками. Ее сияние начало тускнеть.

Где-то, пока еще очень далеко, во тьме лилового горизонта, родился жуткий вопль, и, томимый жадным голодом, устремился сюда. Что-то начало трещать и крушиться в пересохших ирригационных каналах, вздохами тоски и жажды возвращались голоса пустыни. Послышался царапающий скрежет, на деформированном капоте, разрывая пополам фирменную бляху BMW, проснулся пока еще полуслепой глаз; скрежет перерос в стон раздираемого железа – сетка кровеносных сосудов, спрятанная под искореженными поверхностями Бумера, набухла, и побежали в ней токи, и запульсировало сердцебиение.

Миха плотно сжал губы. Бабочка на его плече притихла.

– Нет, не силой руки, – напоминанием прошелестел голос Джонсона. – Солнцем сердца.

Вокруг них оживал Зверь.

***

«Ну, и что, ты думаешь – я не смогу ее забрать?» – только что проговорил Лже-Дмитрий.

Миха не шевелился. Ему надо держать крепче сейчас.

И что-то кольнуло Миху. Сейчас… Расхожая фраза «здесь и сейчас». Расхожая фраза, и…

***

Лже-Дмитрий вскинул руку. Этот резкий выпад, нацеленный прямо в кувалду, обдал Миху волной плотного сухого жара. И кувалда немедленно дернулась в ответ, заставив Миху вытянуть руку и крепче ухватиться за ускользающий инструмент.

Тут же пришло ощущение, словно очищенное глухой, почти непереносимой болью во всем теле, что он делает что-то совсем не так.

(Солнцем. Разумом сердца)

Лже-Дмитрий уловил эту эмоцию, но, приняв за смятение, прочитал ее не вполне верно. Он внимательно посмотрел на кончики своих пальцев, согнутых в изящном жесте – то ли пришел поучиться дирижировать оркестром, то ли заявился на мастер-класс по кунфу. Ладонь совершила круговое движение, словно ощупывала невидимый бильярдный шар или, скорее, закручивала тяжелый канат, а потом этот вращательный жест повторила вся рука, заканчивая его гораздо более сильным выпадом. Темным пульсирующим следом в Миху ударил завихряющийся столб. Будто Лже-Дмитрий скручивал пространство, превращал его в воронку, трубу, всасывающую пасть горизонтально положенного торнадо, должного пожрать кувалду. И та вдруг ожила в Михиных руках, налилась пугающей тяжестью. Никакая сильная рука не смогла б ее удержать. Рефлекторное сжатие Михиной ладони ничего не изменило: кувалда вырвалась и устремилась внутрь воронки, внутрь этого завихряющегося прожилками черноты голодного пищевода. И тут же вся пустыня словно выдохнула, и в этих стонущих голосах, захлебывающихся воплях, зазвучали новые интонации, обогащаясь оттенками мрачного торжества.

Миха смотрел, как от него уплывает кувалда,

(делает что-то не так)

(совсем не так)

а потом увидел, как бабочка слабо вспорхнула и перелетела на его ладонь. Ее сияние почти померкло.

Расхожая фраза, и…

Укол в сердце повторился. Миха сделал глубокий вдох, – в сломанных ребрах что-то засвистело с влажным хрипом, отдаваясь тягучей болью. Но теперь всего этого больше не существовало.

(расхожая фраза, и…)

Миха прикрыл глаза: флейта намного более могущественна…

***

(«Это слишком просто и слишком сложно»)

Миха-Лимонад стоял, прикрыв глаза и вытянув вперед руку. На его широко раскрытой ладони сидела бабочка. Даже сквозь шторки век он мог видеть, как с каждым мгновением меркло сияние – он понял, где бы там сейчас ни валандался, по выражению Джонсона, их удачливый и простой, как три рубля, Икс, его друзья умирают…

Но Миха уже знал: смерть существовала только в этом месте. И нигде больше! Голоса пустыни кипели мучительными страстями, болью и страхом, ненавистью, жадным голодом и стонами мук, глухой тоской и, всегда, вздохами разочарований перед нелепой неотвратимостью, неизбежностью тьмы небытия. Но даже здесь, в пугающей тяжести лилового горизонта была сфера небесной синевы, пленительная сфера из его снов. Бабочка пришла оттуда, и сфера перестала удаляться, она… непостижимым образом стала ближе – казалось, протяни руку.

Это место было смертельно опасным для сферы.

«Нет, не так», – вдруг подумал Миха.

Темные линии опутывали сферу, прорывали ее небесную легкость своей угрюмой монолитной тяжестью, заражали червоточиной, где, как в темном коконе, вызревал яд, отрава, и сфера была больна. Но…

Миха все еще стоял с закрытыми глазами.

Но болезнь была не в том. Совсем не в том. Болезнь заключалась в невозможности для сферы отделиться от этого места. Болезнь была в уплывающей сейчас кувалде

(флейте?)

и в той тени, что накрыла солнечную каплю в сердце, в добровольном согласии, данном непонятно когда и непонятно кому, жить в этой тени…

Миха-Лимонад открыл глаза:

– Нет, – тихо и внятно произнес он.

И движение кувалды прекратилось.

***

Поначалу на лице Лже-Дмитрия отразилась просто растерянность. Он несколько нелепо склонил голову, издав губами звук открываемой пробки, и воззрился на кувалду. В его системе координат такого быть не могло. Кувалда не должна была сейчас прекращать свое движение, не существовало силы, способной ее остановить. Потому что…

Она уже шла. Была рядом. Шла к нему. Там, за темными линиями, Лже-Дмитрий видел свой приз, и каким же он на поверку оказался ослепительным! Все его надежды, робкие догадки, томительные ожидания, все предвосхищения оказались лишь жалкими мечтами, бескрылыми радостями добродетельного раба в сравнении с ней.

Она шла забрать сбежавшего мальчика.

И она была совершенством.

Там, за темными линиями (вовсе не темными, они лишь затеняли, прятали от мира ее ослепительную, обжигающую, сокрушающую красоту!) юная богиня шла к нему.

Приз.

Она смотрела с радостной прямой улыбкой женщины, с чьей плотью он сейчас соединится. Закончены долгие ухаживания, насыщенные трепетом томительной двусмысленности, и отброшен теперь ненужный стыд, они скинули игривую вуаль, покрывало, чтобы наконец насытиться друг другом и всегда быть вместе.

Лже-Дмитрий тихонечко заскулил от восторга.

Она была как Рафаэлева Мадонна. Ее длинные, очень длинные волосы развевались шлейфом, и шла она быстро. И так же, как Рафаэлева Мадонна, прижимала к груди младенца.

(их младенца?)

Маленькое спеленутое существо, о котором мечтала.

И Лже-Дмитрий вдруг понял, что никому из земных мужчин не дозволено лицезреть такой красоты. Потому что ему предложена

(приз)

сама Женственность. И само Материнство.

«Вот! Вот для чего ей нужен сбежавший мальчик!» – чуть было ликующе не завопил Лже-Дмитрий. И вот теперь

(нелепость)

движение кувалды прекратилось.

Растерянность окрасилась несколько плаксивыми нотками: неудивительно, ведь это нелепо, кто решится посягнуть на такое?

Лже-Дмитрий изучающее посмотрел на кончики пальцев: ладонь опять ощупала бильярдный шар, и вот рука начала закручивать невидимый канат. В предстоящий удар он вложит намного больше силы. В носу лопнул небольшой сосуд, и на зажившем было лице некоторые ранки вновь открылись.

Крысолов оказался тем еще хитрецом. Сначала он вытащил Слизняка, а теперь вот выкидывает какие-то фокусы.

Лже-Дмитрий обернулся и дернул головой. Она по-прежнему шла к нему. Ее поступь, длинные, как развевающаяся мантия, волосы… Лже-Дмитрий почувствовал прилив сил. Прекрасное лицо светилось улыбкой, предназначенной лишь ему, вот только на щеке точно так же, как на портретах старых мастеров,

(Слизняк у нас увлекается антиквариатом)

появилась сухая трещинка.

Импульс оказался очень сильным. Стенки завихряющегося столба на миг будто заполнились черным дымом, сделались непроницаемыми, и кувалда, как выпущенная из ружья, устремилась к Лже-Дмитрию. В носу теперь лопнул гораздо более крупный сосуд, дав немедленное кровотечение, а в мозг словно воткнули раскаленный металлический стержень.

Только… В самом конце, прямо перед рукой Лже-Дмитрия кувалда будто наткнулась на невидимый барьер и была отброшена назад импульсом, равным по силе.

Лже-Дмитрий ошалело и неверяще уставился на Миху-Лимонада. Теперь кувалда находилась гораздо ближе к нему, чем к Лже-Дмитрию. Он перевел взгляд с покачивающегося в плотных завихрениях инструмента на Миху, потом обратно, сглотнул, и его нижняя челюсть конвульсивно дернулась.

Медленно, почти неуловимо, кувалда удалялась от Лже-Дмитрия.

– Нет-нет-нет, это все неправильно, – низко и монотонно пробубнил он. И добавил, глядя в сторону, – Нет, нет… – словно потерявшись, встрепенулся, не зная, что ему делать с большим пальцем левой руки. Зрачки на миг застыли. Затем в глаза вернулась осмысленность. Лже-Дмитрий спохватился и начал пугливо оборачиваться, как застигнутый врасплох за чем-то позорным. Но…

Она все еще шла к нему. И это оставалось единственно важным. И тем же восторженным обещанием светились ее прекрасные глаза. Правда, теперь и вторую щеку безжалостно прорезала трещина, уже более глубокая и темная. И какая-то язва съела часть губы, уродуя пленительную улыбку.

Она даже не догадывалась об этом.

«Смотри, что ты наделал!» – безмолвно простонал Лже-Дмитрий, обвиняя то ли хитреца Крысолова, то ли Слизняка.

И тут ему удалось попристальней разглядеть младенца на руках юной богини. Всмотреться, постичь… Взгляд Мадонны сверкнул, и все его тревоги улеглись. О каком же восхитительном материнстве догадывался Рафаэль! Это был не совсем ребенок. Мгновенно Лже-Дмитрий почувствовал прилив сил. Она прижимала к своей груди, нежно, бережно прижимала к сердцу статуэтку размером с младенца. Вырезанную из камня или кости фигурку Будды, каких во множестве можно увидеть в любом музее.

Если это, конечно, тематический музей.

Вот на что Она собирается поменять сбежавшего мальчика!

Раскаленный стержень из мозга аккуратно извлекли. О, да, теперь Ей понадобятся все его силы. И вся его преданность.

(Конечно! И для него больше не существует трещин и язв на прекрасном лице.)

Все силы и вся преданность от того, кто заслужил приз!

Открывшиеся было ранки быстро заживлялись. И та самая тайная (почерпнутая Лже-Дмитрием за время отсутствия?) темная, неуемная сила начала затоплять его.

(главное, чтоб музей догадок Рафаэля оказался тематическим)

И если понадобится, чтоб последний удар кувалды прозвучал, как мощный разрушающий (саморазрушающий?) трагический аккорд, пусть он так и прозвучит.

Кровотечение из носа прекратилось. Лже-Дмитрий был готов. Теперь он был чист. Невидимый канат начал закручивать пространство.

***

Последние крупицы сияния слабыми искорками застряли в хрупких крылышках бабочки. Кувалда находилась всего в нескольких сантиметрах от Михиной ладони. Но там, с другой стороны тоннеля, фигуру Лже-Дмитрия начала затоплять какая-то чудовищная, будто проступившая изнутри него чернота.

– Где же ты, Икс? – угасал голос Джонсона. И Миха-Лимонад увидел, как остатки сияния, словно серебристая пыльца, которую смывала с крылышек неумолимая сила, тонкими змейками заструились внутрь тоннеля.

Бабочка на Михиной ладони начала чернеть.

IV.

Где-то очень далеко от этого места, в ледяном мраке реки, захлебывающегося Джонсона держали, крепко держали за ноги, пытаясь утащить на дно. Но все же он совершил еще один отчаянный рывок к поверхности. Его губы почти достигли натянутой пленки воды, чтобы прорвать ее, глотнуть воздуха, сделать такой необходимый, спасительный, милосердный вздох.

И тогда в шевелящейся холодной тьме словно что-то неуловимо изменилось, и совсем рядом со своим ухом, а может, где-то глубоко внутри Джонсон услышал голос:

– Подожди… Надо еще чуть-чуть потерпеть.

«Икс? – неверяще, но в то же время с неожиданной робкой надеждой позвал он. – Икс, это ты?!»

В горле захрипело. Даже одного единственного пузырька воздуха не вышло из скривленного рта. Тихая радость так и застряла в спазмах этого хрипа.

Джонсон широко раскрытыми глазами смотрел в темноту. Его мгновение закончилось.

V.

Лже-Дмитрий сделал свой выпад, и он тоже оказался последним. Мозг словно взорвали, и это уже напоминало не забитый металлический стержень, а скорее, авиационный фугас. Обильное кровотечение хлынуло сразу из обеих ноздрей и устремилось внутрь завихряющегося столба.

Кувалда, наливаясь чернотой и багрянцем, медленно покачнулась и, словно нехотя, поползла по тоннелю, издавая стон давно не смазанных колес товарного поезда. От этого тяжелого раздирающего механического звука лопнула барабанная перепонка и из уха Лже-Дмитрия стекала тоненькая струйка крови. Но Лже-Дмитрий теперь видел только кувалду. И звал, и жаждал. Он стал частью этого места и испытывал теперь тот же жадный голод. Он видел багряные всполохи на головке приближающегося молота, а потом, как на отбойнике, в огненных прожилках проступили очертания собачьей морды. Вот оно что… Зверь ожил и был теперь везде. И если у Лже-Дмитрия не хватит сил, молот сам закончит дело, завершит свой разящий удар. Зверь впитает сам себя.

Гримаса то ли муки, то ли радости скривила лицо Лже-Дмитрия: силки детских фантазий сброшены. Собака освободится и, – ничто ее не остановит, – прыгнет. И Она получит своего сбежавшего мальчика.

«Смотри! Смотри же, наивный Крысолов! – хотел было ликующе вскричать Лже-Дмитрий. – Вот как все на самом деле… Верность, дружба, мужество, настоящая и единственная любовь, восторги и обещания – все это существует до определенной точки. Пока не освободится зверь. А потом – поди, удержи…»

Лже-Дмитрий расхохотался.

Вот так она получит своего сбежавшего мальчика.

Лже-Дмитрий ничего не мог с собой поделать – в горле его булькал кровавый хохот.

А потом он это увидел.

Огонек…

***

Это появилось откуда-то из-за развалин дома. Лже-Дмитрий увидел вспорхнувший огонек внезапно, и раскатистый булькающий хохот застрял у него в горле. В темно-лиловой густоте притихшего неба, словно презрев все таящееся здесь хищное бешенство, летел одинокий огонек. Он был совсем крохотным, но в сравнении с ним меркла даже небесная синева сферы, где Лже-Дмитрий когда-то сошел с ума. Такого пронзительного, беззащитного и отважного полета Лже-Дмитрию никогда прежде видеть не доводилось. В этой поразительной беспечности был вызов всем смыслам, что привели его сюда; все основания и оправдания самого этого места покачнулись перед смутным, ускользающим оправданием чего-то другого, щемяще-радостного, свежего, как утренний глоток веселой родниковой воды, но навеки утерянного. И вслед за огоньком, а может, вместе с ним летела одинокая мелодия, бесконечно печальная и бесконечно радостная: то ли друг Валенька

(друг Валенька?)

наигрывал на скрипке, сопровождая этот завораживающий полет, то ли кто-то тихонечко насвистывал, а может, негромко играл на флейте.

Огонек достиг их, качнулся и спикировал на ладонь Михи-Лимонада. Это была бабочка. Ни один мускул не дрогнул на Михином лице, лишь, возможно, чуть прореагировали хрусталики глаз, словно их обдало ветерком.

***

Появившаяся новая бабочка также переливалась синевой, но когда крылышки схлопывались, сияние редело, и Миха увидел, что это была простая желтая бабочка, капустница или лимонница, – он опять не вспомнил, как они их называли, – и она несла на крылышках капельку солнца.

Михины веки задрожали, приподнялся краешек рта, словно он собирался что-то сказать.

«Бабочка-капустница все знает. И ты вспомнишь. Если… тебе суждено», – прозвучал у него в голове голос соломенного деда.

Конечно, капустница!

И он должен вспомнить то, что знает… бабочка-капустница. То, что было известно и ему. Что?

Новая бабочка

(капустница!)

забила крылышками сильнее, будто решила передать частицу себя второй бабочке; словно пытаясь ее пробудить, она отдавала ей часть своего сияния. И та пошевелилась, в черноте ее тельца заплясали веселые искорки. Миха глядел на это как зачарованный. Шоколадница попыталась расправить крылышки и слабо покачнулась, осела на один бок. Забила крылом, вроде выравниваясь. Послышался еле уловимый вздох, похожий на стон. Крылышки наконец расправились, искорки взметнулись легким сиянием. Еще один вздох:

– Ну что? Этот алкоголик наконец явился? – услышал Миха-Лимонад.

– Да, Джонсон, похоже, что так, – тихо отозвался Миха, не сводя взгляда с новой бабочки.

– По-моему, – Бабочка-шоколадница явно оживала, хотя Миха знал, что теперь это совсем ненадолго, – я даже различаю характерный запашок…

И тут они услышали голос, наполненный веселостью такой чистоты, что оба тут же замолчали. Словно то, о чем они говорили, – алкоголизм Икса, – было лишь шершавым панцирем, таким же, как и это место. И вот теперь этот панцирь раскололся, развалился на части, а внутри него плескалась лишь солнечная радость.

– Ну, что, Икары недоделанные?! Заждались? Ну, мы и зажгли!!! Ну, ништяк!

Было совершенно не важно, о чем он говорит, слова не имели значения. Миха слушал его голос, и что-то очень надежное возвращалось в этот мир – что-то игнорирующее любые червоточины. Они действительно смогли… Они вот-вот соберут круг. Миха вдруг подумал о чем-то странном и даже сомнительном: всего лишь на мгновение промелькнула мысль, что ему хотелось бы знать, какая он бабочка.

– Эй!!! – восторженно, но в то же время как бы указывая на очевидную нелепость, засмеялась капустница. – Ну, тебя и вштырило! Какая же ты бабочка?!

А потом, с другой стороны своего измученного тела, Миха ощутил еще одно прикосновение.

– Давайте шевелите задницами! – потребовал Икс. – Надолго меня не хватит!

***

Лже-Дмитрий, нахмурившись, смотрел на Миху-Лимонада. Он судорожно пытался понять, что происходит. Одинокая мелодия и все другие звуки затихли. Лже-Дмитрий слушал оглушающую тишину. И в этой тишине прозвучал ошеломленный завороженный голос:

– Я вижу… Вижу! Какая красота, – Лже-Дмитрий с ужасом осознал, что его губами говорит Слизняк, но не смог его заглушить. – Я вижу бабочек.

Лицо Лже-Дмитрия словно сковала каменная маска:

– Молчи, – хрипло произнес он.

– Нет. Теперь ты не сможешь заставить меня исчезнуть. Я вижу их.

Бабочки на Михиной ладони расправили крылышки, и их невозможно стало различить – был только свет, ослепительный, обжигающий свет. Казалось, он и был той самой небесной синевой, что пульсировала, наполняла, ежемгновенно творила сферу, и была ярче этой синевы.

– Они здесь, – восхищенно прошептал Слизняк. – Как красиво… Здесь. Все вместе.

– Молчи! – с трудом выкрикнул Лже-Дмитрий.

Опять на лице отразилась эта шизофреническая двойственность, мучительная борьба. Но Слизняк теперь и вправду не собирался исчезать.

– Ты хотел знать, что он сюда пронес? – услышал Лже-Дмитрий и не смог бы с достоверностью сказать, чего в голосе Слизняка было больше – усмешки, торжества или горечи. – Что он уже делает? Жертва.

Слизняк умолк. Что-то неправильное, пугающе неправильное таилось в этом молчании. Лже-Дмитрий напряженно прислушался. Хмурая складка выступила на лбу, а губы скривились в привычном капризном изломе.

Что-то с голосом Слизняка… Словно он жалел его. Словно…

«Жертва»…

(круг?)

В глазах Лже-Дмитрия впервые мелькнул панический огонек.

– Ты на что намекаешь? – осторожно поинтересовался он.

Слизняк молчал.

Лже-Дмитрий пошмыгал носом, с крыльев которого гроздьями свисали розовые пузыри, – это все уловки! – затем быстро обернулся. И увидел ее. Длинные волосы спутались и начали седеть; и морщины, трещины-морщины на прекрасном лице… Вот оно как – это все уловки, уловки Слизняка! Его посетила весьма удачная догадка:

– В цепочке твоих рассуждений, – подмигнув, начал Лже-Дмитрий, – есть одно слабое звено. Дефект. – Он глубокомысленно осклабился, словно его слова должны были произвести ошеломляющий эффект, затем снова подмигнул непонятно кому. – Думаешь, я не знаю? Думаешь, так прост?! – Лже-Дмитрий колюче прищурился, и его глаза заблестели хитростью сумасшедшего. – Слабое звено: это место не принимает жертв!

– Да, – моментально отозвался Слизняк, – кроме той, что игнорирует, делает невозможным существование самого этого места.

Тишина.

Лже-Дмитрий снова пугливо обернулся, и…

Теперь она шла мимо, словно не видела его, словно…

– Ты врешь! – завопил Лже-Дмитрий. – Вранье и подтасовка. Ты…

– Да, – согласился Слизняк. – Вранье и подтасовка. Тебя обманывают.

И голос, их общий голос, осекся. Хриплый стон со вздохом сорвался с краешка губ.

Крысолов смотрел на Лже-Дмитрия. В раскрытой ладони выброшенной вперед руки ослепительное сияние начало меркнуть. Теперь и Лже-Дмитрий отчетливо видел бабочек. И кое-что еще: именно в это угасающее сияние, будто впитывая, обогащаясь им, легла сейчас рукоять кувалды.

Измученное лицо Крысолова просветлело. Казалось, его кожа стала очень тонкой, словно светилась изнутри. И Лже-Дмитрий понял, что его защищало, что его берегло, и о какой жертве шла речь.

– Круг? – прошептал Лже-Дмитрий.

– Они сейчас умирают. И они здесь, – сказал ему на это Слизняк.

***

Никто не увидел, лишь, может, бабочки, сидящие на Михиной ладони, почувствовали, как дверь в комнату, где когда-то был сооружен алтарь с фотографией, дверь, за которой пропал Будда, бесшумно приоткрылась. Сейчас, в эту самую минуту, все печати оказались сорванными.

***

Лже-Дмитрий покачнулся, захлопал глазами и теперь уже в ужасе обернулся.

Она действительно шла мимо. И не смотрела на него. Но не только потому, что он не справился и больше не принимался в расчет. А прежде всего потому, что позволил ей постареть, лишил их Приза, позволил морщинам и трещинам изъесть прекрасное лицо.

Подчиняясь пугливому импульсу, Лже-Дмитрий быстро взглянул на сферу, будто что-то еще можно было спасти, будто хватаясь за последнюю соломинку. И вдруг увидел, как проступившее в небесной синеве сферы лицо Мадонны начало трескаться, расплываться, сменяясь лицом его отца. Строгим, хмурым, раздосадованным – он не справился, не смог сохранить ускользающее время, бездарно разбазарил все собранное по крупицам и переданное ему. И ни Креста, ни Нобелевской премии, даже психушки теперь не заслужил. И в тематический музей догадок Рафаэля теперь войдут другие, а его ждет лишь бесконечное наказание в унылой темноте детской, опостылевшей темноте чулана, из которого ему так и не удалось убежать.

Лже-Дмитрий охнул, – короткий всхлип оборвал его стон, – и, поскуливая, бросился за ней.

– Я-не-бесполезен, – ноюще кряхтел он. – Ведь я помог найти сбежавшего мальчика! Вот же он… Смотри! Мы сейчас… Мы заберем его! Не бесполезен…

Миха-Лимонад смотрел ему вслед.

И тогда Икс прошептал:

– Только не оборачивайся…

***

Лже-Дмитрий остановился, когда Мадонна достигла Бумера. Грудой развороченного железа притихший полуавтомобиль-полусобака возвышался совсем рядом, и что-то… Нет, Мадонна не начала исчезать, но будто выцвела, и…

Лже-Дмитрий, все так же поскуливая, уставился на нее.

(вот что оказалось главным в музее догадок Рафаэля)

Он – отыгранный материал. Она больше в нем не нуждалась. Теперь она сама могла спустить с цепи свою Шамхат.

Но дело заключалось не только в этом.

Сломанный китайский зонтик, которых было полным-полно в безвозвратные годы его юности, застегнутая на разные пуговицы аляповатая дырявая кофта, торчащие паклями седые волосы, сбитые на макушке под соломенную шляпку – все это ранило безупречный вкус бывшего антиквара. Так же, как и пугающий шепот, доносящийся из черной дыры беззубого рта:

– Шам-х-ат! – как змеиное шипение. – Шамхат, пробудись! Найди сбежавшего мальчика.

Лже-Дмитрий почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Дело уже было не в оскорбленном эстетическом чувстве, потому что змеиное шипение сменилось леденящим хохотом безумной старухи:

– Сам отдашь! Са-а-ам! Найди, Шамхат!

И перед тем как исчезнуть навсегда, Лже-Дмитрий в ужасе закричал.

***

– Не оборачивайся, – прошептал Икс, не сумев сдержать нотки ослепительной радости в голосе. – Он здесь! За твоей спиной. Но не оборачивайся.

Миха вздрогнул. Он знал, о чем говорит Икс. И все же еле слышно спросил, – Будда?

– Конечно! – восторженно воскликнул Джонсон. – Мы собрали круг. Но не смотри назад.

– Почему?

Мгновенная пауза. Словно друзья пытаются деликатно объяснить ему…

– Иначе она его увидит, – Джонсон.

– Она сможет увидеть его только твоими глазами!

Вот оно как!.. И тут сжимай – не сжимай зубы… «Потому что в нем совсем нет тени, – вспомнил Миха, а потом мысленно добавил: – И в вас больше нет тени».

Миха-Лимонад крепко ухватил кувалду. Боль в теле странным образом возвращала ему силы, хотя, возможно… так действуют их детские выдумки, так действует круг. Миха смотрел на Маму Мию, ощущая, что кто-то словно зачеркивает четверть века его жизни красным карандашом. Сердце бешено колотилось. Сейчас за его спиной Будда, и он больше никогда не позволит… У них не будет другого шанса, никогда…

Только твоими глазами

Еще один элемент встал на свое место. Пазл почти собран. И все равно Миха испытывал странное ощущение, похожее на дежавю.

– Наше время заканчивается, – словно подтвердил его мысли Икс. – Найди уязвимое место. Бей точно в цель.

– Куда? – Прошептал Миха.

– Найди. Ты должен понять. Теперь ты сам. Только ты.

Миха-Лимонад смотрел на Маму Мию. Смотрел сквозь свою ладонь. Он видел, что бабочки умирают. Или, возможно, уже умерли. Там, в сфере. В сияющей синеве.

Найди уязвимое место.

Бей точно в цель!

Последний элемент пазла.

Миха-Лимонад смотрел на Маму Мию. Плюша…

Тихий рык зверя, чуть подрагивает верхняя губа, непроницаемый холодный взгляд хищника. Беспощадная сука Шамхат пробудилась, чудовище было готово к броску.

Но Мама Мия медлила.

И тогда Лже-Дмитрий в ужасе закричал.

***

Мама Мия отчетливо видела круг. Она уже столкнулась с ним на берегу полуденного моря в большую волну: мальчишки, посмевшие встать у нее на пути. Никто из них, кроме сбежавшего мальчика, не знал подлинной силы этого круга. Мама Мия знала. И она – медлила.

Сбежавший мальчик должен принадлежать ей. Войти в ее плоть. Стать ее недостающей частицей. Целостностью. Сила, которой он обладает, способна на многое. Умноженная детскими фантазиями, она могла не только приходить на ее территорию, забирать принадлежащее ей, как тогда, в большую волну… Не только творить круг или сияющую сферу. Проблема была посерьезней – эта сила игнорировала само ее существование. Вовсе не оспаривая ее древнее и могущественное право, она не принадлежала ей. Эта сила не нуждалась в ее всеохватывающем материнстве и могла каждого превратить в сбежавшего мальчика.

Мама Мия видела круг. Она опоздала. Круг затемнял ее хищный и милосердный ум, мешал узреть сбежавшего мальчика. Мама Мия искала хотя бы след его тени. Но круг ослеплял, лишал зрения ее всевидящие глаза, различавшие даже во мраке первобытной Ночи.

Мама Мия медлила: стоило признать, что Шамхат могла и не совладать с кругом. И тогда мальчик снова сбежит. Мама Мия пристально посмотрела на пробужденную собаку. Затем перевела взор на того, кто не справился, лишил их приза. Он был выжат. Его мечта выжала его до капли, в нем больше не осталось пригодных человеческих соков. Мама Мия склонила голову: в черноте ее взгляда блеснуло отражение – большой лимузин, овеществленная мечта, хищно рыщет по улицам ночного города…

Пожалуй, все верно.

Мама Мия вгляделась в свой корявый безымянный палец на скрюченной левой руке. Ноготь желтоватый, в сетке трещин, с лиловыми прожилками…

– Шамхат, – растягивая гласные, прошептала она, – ты помнишь мое обещание? Я отпущу тебя, когда получу искупление.

Ноготь на безымянном пальце левой руки начал расти, твердеть и удлиняться.

Все верно. Мама Мия знала, что именно в состоянии прорвать круг.

***

Лже-Дмитрия больше не было.

В тело вернулась непереносимая боль. Вся гнетущая тяжесть этого места вновь сковала грудь. Перед глазами плыло, он вот-вот упадет в обморок от потери крови, которую ослабевшее сердце все еще гонит по старческим сосудам.

Но Лже-Дмитрия больше не было. Об этом свидетельствовали не только беспощадная боль и черный ужас, завладевший каждой клеточкой его существа. Не только. Потому что… где-то очень глубоко…

Собрав оставшиеся у него силы Дмитрий Олегович Бобков постарался обернуться. Кошмарная рваная рана на ноге тут же послала в мозг огненные импульсы, будто заливая все расплавленным свинцом, но… Дмитрий Олегович, бывший антиквар и директор, хотел в этот последний момент еще раз увидеть… Крысолова из сказки и, возможно, бабочек.

Потому что… где-то там, очень глубоко, в том единственном месте, которое все еще принадлежало ему, впервые за много лет родилась необычайная легкость. Лже-Дмитрия больше не было. Он ушел. Весь, без остатка! И как после жалящих укусов ос, когда вместе с ядом организм избавляется от шлаков, унес все, что предшествовало его появлению. Унес долгие, почти бесконечные пугливо-бессмысленные годы с их фальсифицированными жалкими радостями, которые твердели вокруг антиквара и директора засохшим панцирем, пока не раскололи сознание.

Все это исчезло. Он был… пуст… Как в первый день. Как чистый лист бумаги. И в этой необычайной легкости словно капелька солнца упала в потаенный источник, засверкало, запульсировало что-то живое и радостное, похожее на синеву в крылышках бабочек.

– Я свободен? – губы слабо пошевелились, сердце отчаянно делало свои последние удары.

Дмитрий Олегович обернулся. Бабочек больше не было. Как и Крысолова из сказки. Он больше не смог их различить. Зато ему открылось кое-что другое. В круге света он увидел четырех мальчишек, которые держались за руки. Упрямо и дерзко, с самоубийственной отвагой, потому что только так и можно было, только подобное позволяло их лицам в этом темном месте светиться счастьем.

– Я свободен, – изумился Дмитрий Олегович, и слабые старческие губы растянулись в улыбке.

Ему удалось спастись, сбежать в последний момент. Нет, еще нет. Он посмотрел на мальчишек. Он должен кое-что… сделать.

Он узнал его сразу, хотя дом и был разрушен, а вокруг была черная пустыня… Его зрение прояснилось. В переливах света ему открылось, что дом совершенно цел, и вокруг него синевой блеснуло полуденное море. Это было как островок посреди темной пустыни, чистый, но не эфемерный оазис, и продолжалось лишь миг. Но этого мига Дмитрию Олеговичу хватило. Он понял, что должен сделать. Дмитрий Олегович узнал его сразу – дом с картины Айвазовского.

***

От Мамы Мии также не укрылось, что вокруг дома на мгновение показалось море и развалин больше не было. Этот их круг опасен. Очень опасен.

Ноготь на безымянном пальце Мамы Мии все продолжал расти, пока не сделался твердым и острым, как лезвие бритвы. Собака подобострастно смотрела на старуху, хотя в холке превышала ту ростом и одним ударом чудовищной лапы могла запросто снести ей голову.

Потом животное начало стелиться по сухой земле, громадный хвост заходил ходуном. Мама Мия склонилась к собачьей морде, тщедушной рукой обняла за шею. В глазах собаки светилась покорность, смешанная с немым обожанием.

– Шамхат! – ласково и все так же растягивая гласные, прошептала мама Мия. – Я выполняю свое обещание.

Движение старухи оказалось быстрым и точным. Ноготь как скальпель хирурга вошел в собачье горло и вскрыл его. Кровь брызнула, словно из пережатого и лопнувшего шланга. Мощное сердце чудовища выплюнуло целый кровавый поток. Часть брызг попала на лицо Мамы Мии, остальное устремилось в сухую землю. Собака взвыла. Вой тут же сменился жалобным скулежом.

***

Мама Мия повернулась к тому, кто не справился, лишил их приза.

– Твоими глазами, – прошипела она.

Тот еле дышал. Он сейчас умрет. Но это «сейчас» можно несколько растянуть. Совсем немного, чуть-чуть.

***

Агония животного продолжалась недолго. И все это время собака скулила и мотала головой, не понимая, что происходит. Потом упала на передние лапы, попыталась подняться и тяжело задышала. Из раны в горле, еще одной чудовищной пасти, которой ее наградила Мама Мия, воздух выходил с хриплым свистом.

Миха-Лимонад в оцепенении смотрел на эту дикую картину. Только что ему показалось, что в надломленных собачьих лапах вновь промелькнули колесные диски.

И в этот момент Миха вздрогнул. Прямо на ухо ему словно прошептали. И он смог отчетливо различить каждое слово. – Миха, у тебя будет всего один удар. Найди уязвимое место.

Икс?

Икс снова пытается ему что-то сообщить? Что-то, чего он никак не может понять? В последний раз, простой и удачливый, как три рубля, Икс протягивает свою роскошно-щедрую руку помощи?

Шамхат продолжает биться о землю. И вот ее кровь, смешанная с сухой пылью, заструилась тонкими потоками, все более светлея, и Миха увидел, что эта пыль, как облако, обволакивает агонизирующее животное. В облаке вдруг проступил контур, очень похожий на обводы автомобиля, потом на миг блеснула радиаторная решетка…

Все было закончено очень быстро.

Поток иссяк. Но развеивавшееся облако не открыло труп несчастного животного. На его месте красовалось кое-что другое. Он ВЕРНУЛСЯ. Блеклые дымы все еще стелились по тусклым, словно пока не совсем реальным поверхностям автомобиля. И… То ли был перепутан масштаб, и машина оказалась несколько крупнее, больше, то ли…

Миха крепче сжал в руке кувалду. Все решится сейчас.

(Это очень просто. И очень сложно.)

***

– Я танцевать хочу!

Дмитрий Олегович услышал шипение совсем рядом с собой. А старуха действительно двигается очень быстро. Он попытался сделать шаг назад, и это ему удалось. Старуха, беззубо ухмыльнувшись, слизнула собачью кровь со своей щеки. Дмитрий Олегович не стал думать о том, что ее язык показался ему необычайно, неправдоподобно длинным и… раздвоенным. Лишь сделал еще шаг назад. Мама Мия танцующей походкой, изображая немыслимые па, закружилась вокруг него, и вдруг прижалась к нему вплотную. А потом заглянула в глаза.

«Еще несколько ударов, – подумал Дмитрий Олегович. – Мое сердце должно выдержать еще несколько ударов».

***

Бабочки с его ладони исчезли. Или свет, сияние крылышек, померк настолько, что Миха был не в состоянии их различить.

Миха-Лимонад это видел.

Мама Мия ухватила Дмитрия Олеговича за талию, вытянув в сторону левую руку. Его тяжелое дыхание трансформировалось в стон боли, потому что старуха, полоумно хохоча, беспощадно развернула своего невольного партнера, потом еще раз… Она начала вальсировать с ним.

– Я танцева-а-а-ть хочу-у! – кощунственно-визгливая пародия на песню, ставшая Михиных ночных кошмаров, словно вступила в успокаивающе-безумный диалог с мучительными стонами Дмитрия Олеговича.

Старуха хохотала, вальсирующие приближались к Бумеру; Мама Мия кружила Дмитрия Олеговича с безумной скоростью.

(видел, как об дерево?)

– Твоими, твоими глазами!

А потом передние фары Бумера включились. Сначала тускло, но чем быстрее кружилась Мама Мия, тем ярче становился свет. В черноту панелей начал возвращаться глянцевый блеск. И вот заработала стереосистема, дергано, лихорадочно подыскивая нужный аккомпанемент, словно Бумер решил принять участие в общем веселье.

Мама Мия ударила Дмитрия Олеговича об автомобиль, все так же продолжая вальсировать и хохотать. Она ударила его головой, и кровавый отпечаток был немедленно поглощен лобовым стеклом. Радостно-шальной аккомпанемент зазвучал на полную громкость.

Они стали кружиться еще быстрее, и теперь уже сама Мама Мия приложилась виском и щекой к Бумеру, но ее соломенная шляпка с головы не слетела. Старуха захохотала. Еще быстрее: тела вальсирующих стали переплетаться, будто решив сделаться одним целым…

– Я танцевать хочу! – визжала мама Мия, а стонов Дмитрия Олеговича больше не было слышно.

Тела танцующих начали вихреобразно изгибаться, удлиняться, змеей тянуться к Бумеру, будто стали аморфной массой, впитываемой автомобилем. С хлюпающим звуком Бумер всосал их, размазывая по своим поверхностям когда-то благородную черноту роскошной двойкой от Armani. Лицо Дмитрия Олеговича кошмарной застрявшей миной на миг появилось в лобовом стекле, в пузырящемся ореоле какой-то тягучей субстанции, и Миха-Лимонад услышал его исполненный горечи, смертельно больной голос, отыскавший страшные слова для прощания:

– Я лишь хотел быть моложе… – а потом что-то совсем странное: – Смотри на меня! Смотри!

И все закончилось.

Но не совсем.

По поверхностям Бумера словно прошелся какой-то вздох, еле различимые тени – и двигатель автомобиля ожил.

***

Невидимая рука, таящаяся в густой хищной темноте салона, повернула ключ зажигания, и двигатель тихо заурчал.

«Он просто сметет нас, – подумал Миха, – вот как решила старая карга».

Мгновения, мгновения, чтобы отыскать уязвимое место.

Двигатель взревел. Пока на холостых оборотах. Свет фар сменился дальним. А Бумер любил поиграть. У него всегда было своеобразное чувство юмора. Миха быстро ухмыльнулся, даже почти не удивившись подобной дикой мысли. Ему это не понравилось.

«Автомобиль странным образом выглядит больше, словно кто-то перепутал масштаб, словно…»

(что-то, что-то совсем рядом, что знает бабочка-капустница)

Но он все еще не нашел уязвимого места.

***

Двигатель взревел. Сейчас Бумер сорвется с места и просто сметет их. И Миха опять не сможет защитить Будду.

Он на миг прикрыл глаза, чтобы попытаться прощупать внутренним взором все, что здесь видел. Развалины дома и высохшая пустыня. Миха увидел себя с кувалдой в руках. Черный и какой-то словно не до конца реальный автомобиль. Всего один удар.

Куда? Куда он должен обрушить кувалду?

***

Двигатель Бумера взревел. Колеса прокрутились в сухой пыли, качнулся воздух, и тяжелый автомобиль рванул с места.

Миха-Лимонад стоял все так же, прикрыв глаза.

Все стало «сейчас».

Куда он должен обрушить молот? На приближающийся с неумолимой беспощадностью Бумер. Но куда?! На лобовое стекло, с которого начал Лже-Дмитрий? На капот, под которым злобно ревет механическое сердце? На хищную улыбку радиатора? Или —

(еще ближе!)

на сверкающую новизной бляху, пропеллер, эмблему BMW? Одну из эмблем механически склеенной реальности, вполне удавшуюся эмблему свихнувшегося Универсума?

Всего один удар. Чтобы остановить… Бумер?

И вот тут его мысленный взор наткнулся на то, что Миха видел, но глаза просто отказались воспринять эту информацию, сочли ее невозможной.

(слушай, пиздовертыш: глаз видит благодаря человеку)

«Смотри на меня, – сказал ему Дмитрий Олегович, – смотри!»

Он и смотрел. Это были лишь слова прощания, только…

Что-то перевернулось в сердце Михи.

Он смотрел. Он видел, как лицо Дмитрия Олеговича, человека, продавшего ему машину, растворилось в густой непроницаемой черноте лобового стекла. Но перед тем как исчезнуть…

Это был лишь краткий миг. Блеснуло отражение. Того, что оставалось за Михиной спиной. Дом… Лишь короткий миг. Но Миха видел, и теперь он знал это наверняка.

Что-то перевернулось в сердце и стало стучаться. Все настойчивей и настойчивей. Все больше и больше проясняя ум.

Миха видел отражение, которое ему успел показать бывший антиквар и директор. В черноте лобового стекла как в зеркале отразился… дом. Только не разрушенный. И… свет полуденного моря. Синева, такая же, как синева сияющей сферы, вставшей прямо над домом.

(избавься от тени)

– Тебе удалось сбежать. Спастись, в последний момент…

Миха открыл глаза. Рев приближающегося Бумера накатывал беспощадной черной волной.

Миха-Лимонад занес кувалду. Еще раз перед глазами мелькнула синева.

«Вот оно в чем дело», – успел подумать Миха.

Тонкая грань, отделявшая его от понимания, сделалась полупрозрачной и начала исчезать.

***

Зверь живет в тени.

(Слишком просто. И слишком сложно)

Избавься от тени.

***

И снова, как в мультиплексе на Курской, мгновение растянулось, останавливаясь. Только больше не было повисших одна над другой капелек «фанты», наливаемой в высокий стакан, и пленительной копны женских волос, роскошными джунглями перечертивших пространство, да и к сверхуспешному блокбастеру «Матрица» это больше отношения не имело.

Просто Миха услышал песню.

«Я танцевать хочу».

Ту же, что и коряво пародировала зашедшаяся в безумном вальсе Мама Мия.

Только теперь ее пела совсем другая женщина. Та, на которую они бегали смотреть бесконечными южными ночами в летний кинотеатр. Та, которая незабываемо пела в «Завтраке у Тиффани». Та, чей прощальный взгляд был запечатлен на давней фотографии.

И Миха-Лимонад вдруг все понял.

Всего один удар, который он мог совершить, когда угодно,

(что ты почувствовал перед тем, как прекратить играть на флейте)

который он тоже принес сюда с собой, и право на который с роскошной щедростью даровано ему от рождения.

Потрясенный Миха бросил быстрый взгляд на сияющую сферу, а потом повел губами, как будто собирался радостно и неверяще улыбнуться. И все же улыбнулся: избавься от тени, слушай песню сестры.

Песня зазвучала громче, словно подбадривая, утверждая его правоту. И теперь ее пела та Женщина, в которой жила частичка удивительной девушки, ступившей когда-то босыми ногами из пенной волны на берег моря, которого здесь не хватало. Той девушки, которая единственная могла быть и женой, и сестрой, и невестой в этой бесконечной ночи вокруг.

«Надо просто выйти из дома, – сказал когда-то Михе его детский друг Будда, – Понимаешь? Навсегда!»

Он понял.

Рев приближающегося Бумера почти тонул в хрустальной ясности чистого голоса, поющего там, где никогда не существовало этого места. Там, где и был сбежавший мальчик. И этот наваливающийся рев…

Все, что Миха носил с собой, все, от чего не мог освободиться, сконцентрировалось в этом беспощадном, неумолимом, как рок, приближающемся реве.

Все, чем он обладал от рождения, все, чем обладал любой сбежавший мальчик, и что было утеряно, подменено… Ведь вовсе не сбежавшего мальчика он отдал когда-то. Сам. Собственными руками! У того, кого он отдал, были имя и фамилия. Но друзья звали его Плюшей.

– Нет, – проговорил Миха.

Он все понял. Миха-Лимонад нашел уязвимое место. Единственное уязвимое место, которое он принес с собой. Потому что надо просто выйти из дома.

Миха снова посмотрел на сферу. Эта сияющая сфера – всего лишь оборотная сторона… Страны чудес. Привязанности и страдания, любовь и горечь, радость и страх. Тень и свет.

(как все просто)

Избавься от тени.

(но разве у него хватит сил?)

и тут же сказал свое «Да!». И радостно засмеялся.

Бумер больше не имел значения. Вовсе не его он должен был остановить. И вовсе не сбежавшего мальчика явился сюда спасать.

Миха-Лимонад не до конца представлял, как у него это получится. Сфера была пленительной, манящей, но он уже вышел из дома. И увидел, каким может быть свет за порогом. И почти увидел, как его переполненное любовью сердце погружается в полуденное море, где его ждали. Миха-Лимонад не до конца представлял, как у него получится. Но он обрушил свой крохотный молот на громаду сияющей сферы. И словно самих этих желания и решимости оказалось достаточно, и в то же мгновение мальчик, которого он прятал за своей спиной, Будда, стал сияющим светом. Этот чистый сноп света пронизал Миху, подхватил его, нежно омыв сердце, исполинской фигурой взметнулся вверх, и достиг сферы.

(Икары недоделанные!!!)

И тогда рев Бумера, как и само это место, словно ночное наваждение, вместе с разваливающейся на части сферой, перестали существовать.

***

В это же мгновение ледяные пальцы кошмара, удерживающие ноги Джонсона, разжались. И у него хватило сил пробить пенную поверхность воды и сделать свой спасительный глоток.

***

В это же мгновение Люсьен опустила руку в Пустоту, где летела последняя слезинка лейтенанта Свириденко, и поймала ее.

– Это лишь просто вода, – шепнула она на ухо Иксу, и он открыл глаза.

Отравление развеялось, как всякое ночное наваждение.

– Люсьен, – благодарно прошептал Икс, но та уже растаяла.

Май. Будда (Прощальный взгляд Одри Хепберн)

И когда людоеды придут на песок,

Унесет меня шизофренический спрут,

Великолепен, красив и жесток

Робинзон Крузо на двадцать секунд.

1.

Газета «Московский комсомолец», рубрика «Срочно в номер». «Необычное ДТП произошло вчера вечером в районе Пушкинской площади. Столкнулись порядка десяти автомобилей, и все очевидцы утверждают, что виновником аварии оказался BMW престижной 7-й серии. Необычность же происшествия заключается в том, что, по утверждению всех очевидцев, черный BMW оказался перед ними внезапно, словно появился из воздуха, и никто не успел отреагировать…»

Газета «Комсомольская правда», из статьи «Необъяснимо, но факт. Оптические иллюзии в центре Москвы?». «…связано с нашумевшим вчерашним ДТП. Многие из опрошенных нашим корреспондентом рассказывают удивительные, прямо-таки фантастические вещи…Черный BMW сначала исчез из поля зрения в районе казино „Шангрила“, а спустя мгновение появился метров через сто, ближе к театру „Ленком“. Эта внезапность появления и послужила причиной страшной аварии…

…Нашему корреспонденту удалось выяснить, что за рулем автомобиля-виновника находился небезызвестный в столичных кругах Михаил Кох по прозвищу Миха-Лимонад…

…Черный бумер оказался настолько искореженным, что водителя пришлось извлекать из автомобиля при помощи автогена. Сотрудники МЧС рассказали, что тот улыбался, хотя по опыту знают, что при таких авариях летальный исход почти неизбежен. Потом водитель снова потерял сознание. Со множеством тяжелых ранений он доставлен в больницу…»

www.deaddrivers.ru

«…последний дэддрайвер, говорите? Послушайте, мы все знаем, о какой тачке речь! Но разговорами о призраке в черном Бумере сейчас не забавляется разве что ленивый».

«…Я вовсе не утверждаю, что рядом с водителем был призрак. Но я видел кое-что занятное: съемку камер наружного наблюдения. Вечером ролик выложат в Инет, и я знаю точно, что это – не монтаж, реальное видео, даже таймер есть. Так вот, там отчетливо можно рассмотреть, что у „Ленкома“ в момент аварии в Бумере находился только водитель, этот самый Миха-Лимонад. Но на одной камере видно другое. Она смонтирована с противоположной стороны улицы, напротив „Шангрила“ и как бы под острым углом к линии движения автомобилей. Место там ярко освещенное, как днем. И когда Бумер попал под эту камеру, был отчетливо виден еще один пассажир. Рядом с водителем, на переднем кресле человеческий силуэт, довольно плотный, с четким контуром. И тут то ли блики, то ли оптические иллюзии, но сквозь него как бы видно. Потом на записи идет зерно, и через мгновение Бумер появляется у „Ленкома“, и в нем уже только один водитель. Пассажир исчез».

Из газеты «Деловой вестник»:

«…вчера в своей квартире скоропостижно скончался Дмитрий Олегович Бобков.

…Дмитрий Олегович был крупнейшим дилером BMW и стоял у истоков создания бизнеса…

По предварительным оценкам врачей, причиной смерти явилась острая сердечная недостаточность. Друзья и коллеги выражают глубокие соболезнования…»

2.

Май всегда обрушивался на Москву необычайно ярким солнцем, дождями, что дружат с радугой, и юной зеленью деревьев, порой шумящих как море.

Лейтенант ДПС Свириденко любил май. По всем указанным причинам и по многим неуказанным, тайным, заставляющим кого-то погружаться в паутину Интернета, кого-то завидовать перелетным птицам, а кого-то – просто петь.

Странный сон снился лейтенанту Свириденко в этом мае. Возможно, эта волнительная странность была связана с выбранной профессией, а возможно, с пережитым недавно на углу у казино «Шангрила». Собственно говоря, пережитое-то почти сразу забылось, и если б не застрявший беспокойной занозой сон, в дневные часы наш лейтенант ни о чем бы не помнил.

В этом сне тайные незримые автобаны открывались лунному взору лейтенанта ДПС. Руководить движением на подобных трассах, собственно, не имело смысла: во вполне современный автомобильный поток всюду вклинивались ползущие, все в маскировочных пятнах танки времен Третьего рейха да боевые колесницы и закованные в броню легионы времен еще более давних. Но потом пугающее, огненное движение механизмов и людей иссякало; незримые автобаны постепенно разбивались, ветшали, пока не изменялись до неузнаваемости. Они становились потрескавшимися каналами, похожими на ирригационные, и бежали посреди высохшей, лишенной жизни пустыни, давно забывшей строителей этих путей.

И все они сходились в одной точке. На пустынном, отмеченном тем же лихолетьем берегу моря, у темного (немецкого?) дома, что стоял на утесе.

Лейтенанту Свириденко было знакомо это место. Оно его пугало, но в то же время обещало какую-то ускользающую, восхитительную тайну.

Он должен был смотреть сверху. Но не на дом и пустыню, а на море. И отсюда, с высоты свободного полета птиц, море открывало Свириденко за неприветливым свинцовым цветом свою подлинную синеву. По морю начинала бежать легкая пенная рябь, и тогда в рисунке барашков на поверхности проступало лицо женщины удивительной красоты, о которой Свириденко никогда не знал. Женщина улыбалась лейтенанту ДПС и кому-то еще, кто был рядом с ним, и от ее улыбки по поверхности моря разбегалась легкая волна. Это была улыбка прощания. Но прежде что-то должно было произойти – именно вот это самое, восхитительное и тайное…

Но лейтенант Свириденко просыпался раньше, просыпался с занозой в сердце, так и не дождавшись чего-то радостного, и хорошо, что на дворе стоял май.

Так продолжалось до сегодняшнего дня. Пока в поисках подарочной рамки для фотографий Свириденко не забрел в «Красный куб», магазин милых и полезных безделиц, неподалеку от своего дома.

У симпатичной продавца-консультанта бровь оказалась пробитой серьгой, и пирсинга не смог избежать не только аккуратный носик девушки, но и ее язык.

Все же, как чудесен май!

Свириденко с удовольствием последовал за пробитой бровью к высокому стеллажу, где в окружении садовых гномов, наборов для суши и каких-то запаянных, словно алхимических, бутылок и реторт, чье назначение и вовсе оставалось загадкой, лейтенант ДПС обнаружил интересующие его рамки.

Особенно одну из них. Из матового стекла, в зеркальных снежинках, камушках и искусственных бабочках. Но важна была не сама рамка, а вставленная в нее демонстрационная фотография черно-белая, выполненная в высоком стиле старого Голливуда. Женщина из его сна? Нет, не только это… Он ведь знает, кто она, ведь…

Лейтенант захлопал глазами.

Пробитая бровь неожиданно увидела, какие у него длинные и густые ресницы, и сочла молодого человека забавным.

– А чья это фотография?

Пробитая бровь ухмыльнулась:

– Можете вставить туда свою, – и ее чуть влажные глаза на миг заблестели, – или девушки.

– Девушки?

– Обычно такие рамки с сердечками, – (только тут Свириденко обнаружил, что камушки выполнены в форме сердечек), – дарят девушкам.

Вообще-то лейтенант ДПС собирался купить подарок для младшей дочери своего непосредственного начальника майора Дягилева.

– Девочке, – сказал он. – Она еще ребенок. Дочка шефа. – Свириденко помялся. – Боюсь, если я подарю ей рамку со своей фотографией, ее отец…

Пробитая бровь расхохоталась:

– Не продолжайте, я поняла.

– Да нет, все нормально, – расхрабрился лейтенант. – Думаю воспользоваться вашим советом: дождусь дня рождения шефа и подарю ему свою фотку в этой рамке с сердечками.

Теперь они прыснули оба.

– Знаете, сказала девушка, – я сейчас посмотрю, чья это фотография. Может быть, есть в компьютере. А вы пока осмотритесь.

Она быстро и легко развернулась и скрылась в подсобке. Свириденко успел лишь глянуть ей вслед. Господи, как же восхитителен май!

Свириденко, улыбаясь себе под нос, думал о том, что он успел заметить: высокая, ладная, крепкие бедра обтянуты джинсами, порванными под ягодицами. Но…

Он успел заметить не только привлекательный «тыл» продавца-консультанта.

Еще он увидел картину.

Собственно говоря, это был декоративный офорт, репродукция полотна кого-то из известных мастеров. Вероятнее всего этого… Айвазовского – Свириденко не особо разбирался в живописи.

Только здесь и не надо было ни в чем разбираться.

В горле у лейтенанта внезапно запершило. Он остановился как вкопанный посреди зала и подергал щекой – если бы пробитая бровь увидела Свириденко в эту минуту, вряд ли она сочла бы его привлекательным.

На картине было изображено место из его сна.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений: темный дом, увенчанный островерхой крышей, висел над морем, и если бы разыгрался шторм, пенные брызги волн, взметаясь, смогли бы коснуться его стен. Но сейчас море было спокойным, недвижным. На картине стоял полдень. Ленивая жара разлилась над умиротворенным Югом, и лишь четыре крохотных фигурки, дети, играющие в тени дома, вносили хоть какое-то оживление в полуденный сон.

В магазине «Красный куб» работал кондиционер, но лейтенант Свириденко почувствовал на лбу легкую испарину. Словно густой липкий зной, изображенный на полотне мастера, передался и ему.

Глаза Свириденко сузились. Что-то с этой картиной было не так. И разлитое по ней спокойное умиротворение казалось обманчивым. В полдень обычно самые короткие тени, но сейчас…

– Ты ведь только притворяешься, что все в порядке? – прошептал Свириденко сиплым голосом, глядя на темный дом.

Сейчас тень как будто удлинилась.

Теперь уже испарина стала вполне ощутимой капелькой пота. И если пристально вглядеться в крохотные фигурки, то в короткое мгновенье, в переливах какого-то марева, можно было различить, что дети, четверо мальчишек, вовсе не играли у дома. Они неслись от него прочь, с перекошенными от ужаса лицами, убегали, как ошпаренные, от настигающей их тени.

– Это Одри Хепберн, – голос вернувшейся пробитой брови донесся словно издалека. – Я почти угадала.

– Что? – слабо отозвался Свириденко.

– Актриса. В вашей рамочке, – девушка улыбнулась, и ее глаза вновь заблестели. – Ну, «Завтрак у Тиффани», «Римские каникулы», все дела…

– Все дела, – повторил лейтенант ДПС.

С момента происшествия у казино «Шангрила» лейтенант Свириденко почему-то распрощался со своей старой присказкой «Ну, никаких гарантий!». Теперь эта присказка вызывала у него даже не неприязнь, а ощущение какой-то нелепости, словно эта прибауточная словоформа, долженствующая резюмировать мудрость житейской философии, принадлежала какой-то другой жизни, с которой Свириденко теперь также распрощался. Он все вспомнил. И все фрагменты, словно кусочки пазла, выстроились у него в голове.

– Ну, и как с рамочкой для дочки шефа? – Пробитая бровь смотрела на него с выжидательным интересом: мол, заснул человек на ходу, бывает. – Брать будете?

– А как же! – кивнул Свириденко.

– Рамочка классная…

– Она просто прекрасна! – энергично согласился Свириденко.

– А-м-м… – забирая рамку с полки, пробитая бровь решила, что парень и вправду забавный. А тут он еще взял и попытался объясниться, нелепо, откровенно:

– Извините, весеннее обострение.

– У меня тоже, – неожиданно сказала Пробитая Бровь.

Теперь они оба несколько ошалело уставились друг на друга. Девушка зарделась, потом ее ресницы легко, не как у Свириденко, а словно их коснулся ветерок, задрожали. Она быстро развернулась с покупкой лейтенанта ДПС в руках и направилась к кассовым аппаратам. Свириденко, спохватившись, последовал за ней.

И смущение все еще витало над тайными местами человеческих встреч.

– Я заверну в подарочную упаковку? – предложила пробитая бровь.

– Да. А-а?.. а… Я хотел спросить… вы… э-м…

– Что?

– Ну… э-м-м…

– Я до девяти, если это имеется в виду, – помогла пробитая бровь. – Но могу освободиться на полчаса раньше, если…

Ее коллега за кассовым аппаратом с интересом наблюдала за этой сценой:

– Ну какие могут быть «если», – вздохнула она. – Иди уже…

Ровно в 8.30 вечера Свириденко был в магазине «Красный куб». Он принес пробитой брови букетик ландышей – невзирая на запрет, старушки все еще собирали эти майские цветы. Свириденко очень хотел подарить девушке красную розу, но не решился. Пока не решился.

Выходя из магазина, они о чем-то болтали. Пробитая бровь сказала «пока» своей коллеге за кассовым аппаратом. И перед самыми дверьми лейтенант Свириденко незаметно обернулся. Ему тоже надо было попрощаться.

Дети на картине теперь просто весело играли.

Свириденко часто заморгал. Только что на том месте, где были изображены крохотные фигурки, сверкнули четыре капельки синевы. Они беспечно вспорхнули, и Свириденко увидел, что это нежные хрупкие мотыльки, в крылышках которых застряли кусочки неба. У лейтенанта ДПС на миг остановилось сердце. Испуская радостное сияние, гоняясь друг за другом, бабочки устремились ввысь, к горизонту, а потом начали таять, словно растворяясь в обступившем их свете. Лейтенант Свириденко заморгал: он видел, как они уходят из этого мира. Но он все еще смотрел. Смотрел… Он знал, что теперь все хорошо. С теми мальчишками.

А потом бабочки исчезли. И на их месте, там, где небо касалось полуденного моря, осталась только синева.

3.

www.deaddrivers.ru

«Я же говорил – это был последний дэддрайвер. Вон сколько времени уже прошло, а сообщений больше нет. Похоже, проект закрыли!»

4.

Раны Михи-Лимонада заживали быстро. У него были сломаны ребра, но позвоночник остался цел, поэтому корсет не понадобился. С гипсом на правой ноге он расстанется только через месяц, так вышло, что костыли ждали его здесь, в углу у больничной койки.

С головы уже сняли повязки, но из-за множества ран пришлось проститься с шевелюрой – Миха теперь был лысым.

Миха-Лимонад никому не рассказывал о необычной заправке, АЗС, которой не отыскать ни на одной карте Московской области (да и на любой другой тоже). И о соломенном деде, что подарил ему несколько комичных безделиц: пару матерных выражений, которые он обозвал «словами Отца», китайский брелок, изображающий играющего на флейте-сиринкс молодого Бога Пана, и просьбу собрать детские амулеты. Миха смутно помнил, что брелок был также входным билетом в странное место под названием «Кинотеатр для сумасшедших», где шел еще более странный и страшный фильм, в котором Миха был одновременно зрителем, персонажем и главным героем. Но Миха об этом никому не расскажет. Люди хранят тайны, и люди забывают.

Тем более Михе есть о чем рассказать, он помнит каждое мгновение того, что произошло в ту страшную ночь, последнюю ночь апреля.

Миха-Лимонад с удивлением обнаружил, что все то время, что он провел в больнице, девушка, похожая на Одри Хепберн, ухаживала за ним.

– Как ты узнала, что я здесь? – спросил у нее Миха. – Меня, вроде, привезли сюда в отключке.

В ответ она улыбнулась, и глаза ее заблестели. Миха уже привык к чуть лукавому и чуть таинственному блеску ее глаз.

Она ему нравилась.

– А, ну да, – словно вспомнив о веселой безделице, сказал Миха-Лимонад. – Ты же обещала ждать меня.

– Обещала, – сказала она.

Миха смотрел на нее и больше не искал никакого сходства.

Шапочное знакомство? Что ж, мы живем в мире шапочных знакомств. Все зависит от того, что ты будешь делать с этим дальше.

Миха знал, что он будет делать дальше. Сегодня он встретится со своими друзьями, Джонсоном и Иксом. Они еще не говорили о той страшной ночи, последней ночи апреля, а им надо о многом поговорить. Им есть, за что выпить. Каждый из них знал, что все закончено. И это действительно так: все закончилось. И Миха им расскажет, как именно. И возможно, еще расскажет про… бабочек. Но прежде всего о том, что он увидел, когда его извлекли из разбитого искореженного Бумера. В короткий миг перед тем, как снова отключится, потерять сознание.

Он снова был там. Шагнул во тьму. Но Тьмы больше не было… Потому что его ждали на берегу полуденного моря. После того, как обрушилась сфера, Тьмы больше не было.

А было вот что.

***

Развалившаяся на части сфера обрушилась синевой воды, и немецкий дом, как и прежде, висел над полуденным морем. Миха сделал всего один шаг. «Вот где рождается вся эта вода за окнами», – улыбнулся он.

И увидел.

Сначала по поверхности пробежала легкая рябь, словно нежный ветерок играл над морем. Затем тени сменились, и снова заволновалась вода, в тайной глубине что-то происходило, на идеально ровной глади вспенились седые буруны, и все стихло.

Искрящаяся, преломленная радугой пена, проступила женским лицом. Михино сердце на миг замерло перед тем как забиться чаще. Живая Одри Хепберн смотрела на Миху-Лимонада… та самая, в возрасте «Римских каникул». И ни один фотограф-маэстро и никакой Рафаэль не догадывались о том, что сейчас открылось Михе. Он хотел что-то сказать, но удивительная девушка, ступившая когда-то из пенной волны на берег моря, смотрела на него, и теперь в Михином сердце улеглись последние остатки смятения. Так же, как и с ночными кошмарами, с каморкой нищего журналиста в Вечном Риме теперь покончено навсегда. Их источник рухнул вместе с обвалившейся сферой, а живое сердце не нуждалось в химерических грезах. И не пугалось их.

Одри Хепберн улыбнулась Михе, и от ее улыбки по поверхности моря разбежались легкие круги. Однако достигнув берега, они стали пенными волнами и заполнили собой все сходящиеся у дома пересохшие ирригационные каналы живой синевой.

Миха засмеялся: действительно – вся эта вода за окнами рождалась здесь.

Она все еще смотрела на него. И Миха понял, что это прощальный взгляд. Но прежде она указала ему на дом. Потому что, как и прежде, как и всегда, самое главное еще впереди.

– Я ждал тебя, – услышал Миха. И только тогда позволил себе обернуться.

– Будда… Это ты?!

Мальчик, по-прежнему светловолосый, в шортиках по колено, стоял у дверей и смотрел на Миху-Лимонада. Он счастливо улыбался, и сияние бабочек, которое Миха видел в своей ладони, казалось, незримо присутствовало в его лице.

– Как хорошо, что так все закончилось. – Голос Будды звучал безмятежно и радостно, – что ты смог сделать это.

– Будда!.. – теперь уже утвердительно проговорил Миха. – Я… Я так рад… что даже не знаю, что мне говорить.

Будда пожал плечами:

– Ты всегда был бестолковым Плюшей.

– Да, – счастливо рассмеялся Миха, но вдруг спохватился. – А… бабочки?

– С ними все в порядке, – мальчик быстро кивнул. – Да и тебе скоро будет пора.

– Пора?.. Я понимаю.

Миха помялся:

– Это ведь ты мне помог? В смысле… разрушить сферу?

– Нет. Ты сам.

– Я видел тебя, – Миха не смог удержаться и опять рассмеялся. – Знаешь, это было как в кино. Удар Будды… Там, в сфере.

– Не знаю. Может быть. Только ко мне это уже больше не имело отношения.

Миха снова помялся, проговорил чуть смущенно:

– Скажи, ты… ты ведь стал Буддой? – Он еще не закончил фразы, а вопрос уже показался ему нелепым.

– Говорю ж, бестолковый! – расхохотался мальчик. – Вы меня всегда так звали.

– Я бы очень хотел тебя обнять.

– Так обними!

– Но… разве?

– Плюша, бестолковый Плюша! Ты всегда сможешь обнимать тех, кого любишь.

Миха хотел еще спросить, как тогда все вышло с поездом, но понял, что этот вопрос еще более нелепый. И раскрыл объятия. И тогда волна любви залила его сердце, и к нему вернулось все, чем он обладал от рождения. И в наступившей невыносимой легкости Миха-Лимонад понял, что сказал ему Будда.

Он всегда сможет обнимать тех, кого любит.

Примечания

1

Здесь и далее стихотворение Евгения Головина «Робинзон Крузо».

Content

Роман Канушкин
Дети Робинзона Крузо

Март: Разрыв цепи

Апрель. Первая декада: DER BUMER

1. Знакомьтесь: Миха

2. Все сложилось

3. Треп ни о чем

4. Цифры и машины

5. Этой же ночью

Апрель. Вторая декада: Одри Хепберн и другие

6. Мама Мия: разрыв цепи

7. www.deaddrivers.ru

8. Мама Мия (первая тень)

9. Икс читает знаки

10. Маленький Будда (сбежавший мальчик)

11. Кутанские собаки

12. Deadдрайверы

13. Магазин Синдбада (чтение знаков)

14. Deadдрайверы (II)

15. Магазин Синдбада (Шамхат)

Апрель. Третья декада: Сбежавший мальчик

16. M&B (Миха и Bumer)

17. Две утонувшие девочки (Некоторые способности Будды)

18. Немецкий дом

19. Последние приготовления

20. Страна чудес

21. Мать тьма

22. Амулеты детства

23. Сияющая сфера

Май. Будда (Прощальный взгляд Одри Хепберн)

Примечания