Геннадий Андреевич Ананьев

Грот в ущелье женщин

Глава первая

Море монотонно вздыхало, медленно переваливая корабль на своих волнах, и эти тяжелые вздохи, пробиваясь сквозь непроглядную темноту, угнетали; и та подавленность, которая возникла у меня после того, как мне сообщили о трагедии на заставе, то раздражение, которое неожиданно вспыхнуло только что в кают-компании, не проходили. Да и оправдать капитана 3-го ранга Конохова, командира корабля, которого пограничники на всем Баренцевом море называли не иначе, как «северный волк», я не мог. Не проходила и тошнота. Особенно сильно подкатывала она к горлу, когда нос корабля медленно спускался в провал между волнами.

Промерз я уже до самых костей, но оторваться от леера не решался. Не хотел видеть покровительственную улыбку Конохова, слышать его задорный, покровительственный голос; не хотел идти и в каюту корабельного врача, в которую меня определили на время рейса, – я понимал, что не выдержу этой монотонной качки на крутой зыби в каюте с непривычно теплым и сухим воздухом, боялся, что кому-то придется ухаживать за мной, как за больным.

«Превосходство показывает», – думал я о Конохове с неприязнью. Совсем иным представлялся мне этот пожилой моряк по прежним коротким встречам. Первое знакомство с ним состоялось прошлым летом, через неделю после моего приезда на заставу. Ночь удалась безветренная и солнечная, вот и вышли все, кто не был на службе, ремонтировать причал. Так рассудили: днем комаров больше, да и ветер вдруг поднимется, а поспать и днем можно.

Заменяли мы подгнившие и поломанные доски, да так увлеклись работой, что не сразу заметили шлюпку, которая вошла в реку. А когда о ней доложили мне, я залюбовался, как шесть пар весел единым взмахом рассекали воду и шлюпка летела вверх, словно атайка, хотя море отливало и встречное течение было довольно сильным. За рулем сидел тучный капитан 3-го ранга и рубил воздух рукой, отсекая такт гребцам.

Через несколько минут шлюпка мягко коснулась бортом причала и прилипла к нему, удерживаемая жилистыми руками матросов. Тучный моряк удивительно легко выпрыгнул на причал, энергично снял лайковую перчатку, подал руку и, отрубая слова, представился:

– Конохов. Степан Степанович. Командир «охотника». На Баренцевом добиваю третий десяток.

Моя рука, грязная, в ссадинах, утонула в его пухлой, холеной ладони.

– Извините, руки у меня, – начал было я оправдываться, но он энергично перебил:

– Рабочая грязь, старшой! Рабочая!

Глаза у него карие, пронзительные. Густые бакенбарды на пухлых щеках и такая же густая борода, расчесанная от середины вправо и влево на две равные половины. Среднего роста, круглый, он скорее был похож на директора кондитерской фабрики, выпускающий аппетитные торты; только погоны на кителе да четыре ряда орденских колодок с «Нахимовым» говорили о том, что Конохов – боевой командир.

– Не встречал тебя прежде. Давно у нас? – внимательно глядел на меня морской волк.

– Восьмой день.

– Да, стаж, – с улыбкой проговорил он. – Замполит?

– Да.

– Откуда?

– Их Забайкалья.

– Значит, наш. Приживешься. Не так страшно Заполярье, как его малюют. Берег наш все же – южный.

Он вроде бы знал, что в те первые дни на душе у меня было тоскливо. Да и откуда бы взяться хорошему настроению: квартиры нет, застава непривычно маленькая, тонет в песке, а море надоедливо, до боли в голове, хлопает без устали о берег. И никуда не сбежишь от всего этого. Гражданский человек волен выбирать себе место для работы и жизни, военный же, особенно пограничник, обязан служить там, куда получит назначение. И то подумать, граница – край родной земли. Много ли городов на этом краю? Много ли вольготных мест?

– Рыбака в себе не прячешь? – задорно интересовался Конохов и сам же отвечал: – Здесь рыбы – руками лови. И охота отменная. Край веселый!

«Настоящий заполярец, – подумал с уважением я тогда о Конохове – И душа нараспашку».

Еще одна встреча произошла в море. Стрельбище мы тогда переоборудовали. Телефонограмма пришла: «Подготовить на стрельбище установку для стрельбы по движущимся мишеням. Исполнение донести».

Всего несколько слов, а уравнение со многими неизвестными. Где рельсы раздобыть? Колеса для тележки? Рамы и оси? Еще и ручку для ворота? На «большой земле» к шефам бы поехал (на завод или в колхоз) – и все проблемы решил. Одно легко решаемое: любой трос, даже капроновый, последнее слово науки и техники – не проблема. Заводи катер, пересекай салму и подходи к любому сейнеру. Не откажет ни один капитан. А рыбаки часто гостят у нас. Особенно много их, когда штормит. Укрываются за островами от волн и ветра. Но трос – не решение всей проблемы, не выход из положения. Но телефонограмма, однако, категорична: исполнение доложить. Пришлось вспомнить народную мудрость: ум хорошо, а два – лучше. Собрались думку думать всей заставой.

Видел я в кино новгородское вече, так вот примерно то же самое происходило и у нас. Только вечевого колокола недоставало. Предложения сыпались как из рога изобилия, и каждое вполне можно было отправлять на конкурс «и в шутку, и всерьез». Только начальник заставы капитан Полосухин помалкивал. Вроде бы даже доволен, что мало толку от всего этого шума.

Но вот поднялся молчавший до этого ефрейтор Гранский. На заставе его называли либо «историком», либо «стариком». Он и в самом деле был на два года старше всех остальных солдат. После десятого поступил в институт на исторический факультет, конкурс осилив. Учился тоже успешно, но родители подвели: на радостях волю дали. Купили магнитофон, без упрека выдавали деньги, порой с гордостью рассказывали приятелям о «модных» вечеринках сына: дескать, прекрасно – без стульев и столов, прямо на полу трапезуют. Завалил Гранский на втором курсе экзамены, вот и отчислили его из института. В пограничные войска попросился сам.

Влияние на сослуживцев он имел большое. Так сказать, неофициальный лидер. Поднялся, значит, Гранский и стоит, ждет, когда все примолкнут. Кто-то громко возвестил: историк держать речь хочет, и споры приутихли.

– Не речь держать, а конкретное предложение вношу, – возразил Гранский. – Известно ли вам, неучи, что поморы строили дома без единого гвоздя? А церкви какие рубили! И тоже без железных гвоздей. Не известно? – Гранский обвел всех насмешливым взглядом и продолжил: – Корабли вон какие были. Известные всему миру. Их тоже шили вицей. И учтите, у поморов не было таких многолюдных научных институтов, не располагали они и теперешними достижениями прогресса, что имеет человечество сегодня. Вот я и предлагаю, используя нынешний прогресс и основываясь на опыте предков, обойтись без железа, которое на севере особенно ржавеет. Мы давайте изготовим рельсы из дерева. Для осей вполне подойдут ломы. Ворот, чтобы таскать мишени, позаимствуем у наших древних предков.

Гранский был прав. Бревна, ровные, мачтовые, во всех губках торосятся. То ли слизывает их с палуб лесовозов в шторм, то ли из рек во время сплавления упускают нерадивцы, а море, потаскав их на своих плечах, вышвыривает на берег. Вполне можно связать из них плот и прибуксировать на заставу.

После недолгих словопрений определили место: губа Ветчиной крест. Бревен там больше, чем в других губках. Далековата она, миль семь, зато на малой воде оголяется бухта более чем до половины. Вот и разработали такой план: высаживаемся в губе на средней воде, а пока она отливает, разбираем завалы, отделяя самые лучшие лесины, на малой же воде сбиваем из них плот посредине губы. Прикинули – до прилива успеем.

На следующее утро взялись за дело. Но как частенько бывает, теория с практикой не всегда уживаются, особенно когда дело новое. Тут каждый и рационализатор, и непререкаемый знаток. В общем, едва мы успели. Уж вода подступила, когда мы последний гвоздь вбивали, последнюю петлю веревкой вязали. Зато плот сделали по новейшему образцу – сигару. По утверждению заставских знатоков, она самая надежная для транспортировки по морю. Девятибалльную штормягу выдержит. А тут – полный штиль. Без помех дойдем.

Только не зря же есть мудрое предостережение: не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Мили две отошли от Ветчиного креста, обогнули Островные кошки, и тут потянул ветерок. Так себе, всего балла два. Но встречный, вдоль салмы. И волны-то почти никакой. Только рябь. А сигара наша удлиняться начала. Потом смотрим, выскользнуло одно бревно, за ним второе, третье. Один выход – заново крепить плот. Благо, гвозди и веревка остались.

– Самый малый, – приказываю мотористу ефрейтору Нагайцеву и объявляю всем остальным: – Подтянем плот к борту и еще раз укрепим бревна.

Легко сказать – укрепим. А как исполнить желаемое? В каждое бревно нужно вбить гвоздь, не плотно, чтобы можно было накинуть на него петлю и натянуть веревку к другому гвоздю – вот так, бревно за бревном. Часа на два работы. Но не бросать же плот. Забиваем мы гвозди, петляем веревкой, а она толстая, чуть гвоздь лишку вколотил, не держит, соскальзывает, а тут еще и волна повыше стала; все мы вымокли и порядком устали, и немудрено, что никто не заметил, как пеньковый буксир сполз за борт. Спохватились, когда уже было поздно, когда его вдруг стремительно потянул вниз, а мотор натужно завыл. Поняли: буксирный канат наматывается на винт. Ногайцев кинулся к мотору, заглушил его, и сразу стало непривычно тихо. Только волны плескали по борту катера и по плоту.

Ногайцев перегнулся через корму, долго смотрел вниз, а мы, бросив работу, ждали, что он скажет. Катер тем временем начало сносить на Островные кошки, где море пенилось и бурлило.

– Мотков десять, – распрямившись, угрюмо сказал Ногайцев. – Багром попробую сбросить. А то придется лезть в воду.

Минут пять возился Ногайцев, прежде чем смог снять одну петлю с винта. Стало быть, нужно около часа для полного освобождения. Не успеет, на рифы снесет раньше. Я уже стал намечать, кто за кем станет спускаться к винту в студеную воду, сам определил себя вторым, за Ногайцевым, но тут мы увидели нашего «охотника». Полным ходом шел он за островами.

– Ракетницу! – крикнул я, боясь, что корабль скроется за следующим островом и не увидит нашего сигнала, но тут же ругнул себя за несдержанность и приказал уже совершенно спокойно: – Дайте сигнал «спешите на помощь».

Но прежде, чем солдаты достали ракетницу из носового рундука, корабль резко лег на левый борт и пошел между островами к нам.

– Капитан 3-го ранга Конохов! – обрадованно воскликнул Ногайцев. – Порядок!

– Почему именно он? – удивился я, не понимая, по каким признакам так уверенно определил моторист. Все «охотники» одинаковы, а бортового номера еще не различить

– Кто, кроме него, без сигнала поймет, что мы в беде? – вопросом ответил мне Ногайцев. – Кто, кроме его рулевых, так лихо на новый курс ляжет?

И в самом деле, к нам подходил корабль Конохова. Сам командир стоял на мостике. Мягко подвел корабль к вельботу и крикнул:

– Что, пехота-кавалерия, в одном конце запутались? Это вам не веревка. Давай все на борт. Отогреваться. Вячеслав, и ты, горе луковое, давай сюда.

– Не уйду с катера, – буркнул в ответ Ногайцев.

– Ишь ты, обиделся… А катер кто блюсти должен? Старший лейтенант, что ли? Так он недавно только с седла слез. Говорю, давай сюда, значит – слушайся.

Подчинился Ногайцев, полез по штормтрапу вслед за нами.

– Вот так – лучше, – удовлетворенно проговорил Конохов, затем спросил меня: – Решил дровишками запастись? Давно говорю, сподручней заставам дрова заготавливать самим. Без надрыва. И не осина гнилая по берегам.

– Не дрова, – ответил я. – Стрельбище переоборудовать приказано.

Я тогда еще не мог оценить всей выгоды, которую несет предложение Конохова. Скользнули мимо слова «без надрыва», и все. Вспомнил я о них через месяц, когда в салме бросил якорь логгер с дровами для заставы и дал радиограмму, чтобы разгрузку мы провели за двое суток.

– То причал, теперь – стрельбище, – с явным одобрением проговорил Конохов. – Как муравьи. И ты все с ними. Личным примером? Лучшие традиции комиссаров?

– Скорее, чтобы познать море. Чтобы на вельботе чувствовать себя, как в седле, – ответил я и не удержался, чтобы не добавить: – По конному спорту, между прочим, у меня первый разряд.

– Курс выверен, – раздумчиво сказал он и вдруг спросил: – Пойдешь ко мне замполитом?

– К чему такие разговоры? Каждому свое: моряку – море, кавалеристу – седло.

– И то верно. Пошли, старшой, пить чай, – пригласил он и, не ожидая согласия, пошагал в кают-компанию.

Когда кок поставил на стол в тяжелых подстаканниках стаканы, до краев наполненные приятным на цвет, как червонное золото, чаем, командир, энергично отхлебнув глоток, спросил:

– В шахматы, старшой, играешь?

– Приятно посидеть за доской.

– Жаль, нет времени. Ребята вмиг управятся. Ну, ничего, в другой раз. Поглядим, что стоит кавалерия?

Не успели мы допить чай, как в кают-компанию вошел вестовой и доложил:

– Товарищ командир, винт у вельбота чист, плот укреплен.

– Мотор проверили?

– Так точно, товарищ командир. Механик сказал: как часы. Катер в порядке. Как у нас на корабле.

Эти слова Конохов воспринял с явным удовольствием, а потом, на палубе, крепко пожал руку Ногайцеву и похвалил его:

– Молодчина, Вячеслав. Не зря тельняшку под солдатской робой носишь. Не зря.

Ногайцев смотрел на Конохова влюбленно. Его белесые брови были вздернуты, глаза широко раскрыты, а на лице, казалось, застыло восторженное умиление. Эта восторженность осталась на лице Ногайцева, когда он спустился в вельбот и подошел к работающему двигателю. В порыве нахлынувших чувств погладил он горячий металл, проговорив, вроде бы самому себе:

– Как отец. Вот это – человек!

Позавидовал я тогда Конохову.

Больше мы с ним не встречались. И вот сегодняшнее утро. Почти месяц, как я находился на учебном пункте. Что твоя белка в колесе. С подъема до отбоя. А когда солдатики-юнцы уткнут стриженые головки в подушки, время наступает садиться за конспекты, готовиться у завтрашним занятиям. Утром же приходится вставать раньше солдат, чтобы успеть к подъему во взвод. Нагрузочка та еще.

Вот и сегодня пришел я, как обычно, на подъем, чтобы присутствовать на физзарядке. Молоденькие солдатики, нежнолицые, не пробудившиеся как следует, стоят нахохлившиеся, будто птенцы беспомощные, поворотившись спиной к ветру. Сейчас я скомандую: «За мной. Бегом марш!» – и они вяло потопают еще непривычно-тяжелыми сапогами по кочкастой земле, но каждый новый шаг станет взбадривать их, и скоро новобранцы начнут даже подшучивать друг над другом, я же буду бежать впереди и делать вид, что не слышу разговоров, неположенных в строю. Я уже сказал громко: «Взвод!..» – но в это время услышал крик дежурного по учебному пункту:

– Товарищ старший лейтенант, срочно к телефону. Начальник отряда!

– Меня? – недоверчиво переспросил я. Мне подумалось, что я что-то не так понял. Звонок начальника отряда на заставу – явление не так уж и редкое, он бы меня нисколько не удивил, но сюда, на учебный пункт, где я выполнял обязанности взводного, так просто не позвонит командир. Не собирается же он узнать, нормально ли я провожу физзарядку со взводом?

Я побежал к казарме, а в голове сразу зародились тревожные вопросы. Подумал о жене, оставшейся на заставе, о матери. Подумал и о заставе. Жадно схватил трубку и торопливо доложил о себе. В ответ услышал:

– Вот что. На заставе замерз солдат, – начальник отряда говорил жестко, отрывисто. – Поморозил ноги начальник заставы. За вами вышел корабль капитана третьего ранга Конохова. Будет через тридцать минут.

И только. Никаких пояснений. Он всегда так: скажет самую суть, а о деталях догадывайся. Знать же хотелось все: кто замерз, на каком фланге и, главное, как могло такое случиться.

Обычно, когда налетает пурга, все наряды немедленно идут к линии связи, либо на обогревательные пункты и сразу о себе сообщают на заставу; а если какой-нибудь наряд не выходит на связь, поднимается вся застава, рыбаки приходят на помощь, оленеводы-пастухи, и начинается поиск. И даже старожилы не припомнят такого случая, чтобы не находили сбившихся с пути или обессиленных пограничников. Отчего же сейчас не спасли солдата? И почему замерз он один? С кем в паре он был в наряде? Почему, наконец, обморозил ноги начальник заставы капитан Полосухин?

Бесплодность всех тех вопросов для меня была очевидна, но что мог поделать с собой? Человеку не свойственно оставаться спокойным в неведении, а я такой же человек, как и все. Торопливо укладывал я в чемодан вещи, отдавая распоряжения помкомвзводу, словно уезжал я не насовсем, а лишь на денек-другой, мыслями в то же время я уже был там, на заставе. Надеялся узнать хотя бы немного подробней о том, что там стряслось, от Конохова. Я спешил, словно от того, как быстро я соберу вещи, так быстро прибудет корабль.

Увы, корабль не причалил даже через час, и мне пришлось довольно долго торчать на холодном пирсе, вглядываясь в штормовое море и пытаясь увидеть ходовые огни. Но даль была непроглядно-темная, гудящая, а у пирса серчали волны: то хлестали в бетон и разваливались на сотни искрящихся в свете фонарей брызг – холодных и тяжелых, как льдинки; то свинцово тяжелели и угрюмо отползали в темноту.

Что море штормит, я понял, еще когда стоял перед строем не совсем пробудившихся солдат, слышал его монотонный, приглушенный расстоянием и оттого кажущийся добродушным шум; но не верил обманчивому добродушию и представлял себе, как рыболовецкие траулеры и даже средние транспортные суда спешат укрыться от ветра и волн за острова, либо в удобные губы, и только океанские громадины продолжают идти намеченным курсом, пропарывая встречные волны, но и они вынужденно сбавляют скорость – если море штормит, неуютно на нем чувствуют себя корабли. Но одно дело знать, что на море шторм, другое дело видеть самому, как волны грызут обледеневший причал, сердито бодают гранитные утесы, темневшие справа от пирса. Разница большая даже для человека, начавшего только что познавать море. И я невольно ежился.

Корабль все не подходил. Я уже начал сомневаться, придет ли он вообще в такой шторм, и все чаще стал погладывать на дорогу, идущую от военного городка: не появится ли на ней посыльный, чтобы вернуть меня в теплую казарму переждать шторм; но посыльный не показывался, и я вынужден был ходить по скользкому пирсу или делать короткие пробежки по берегу, чтобы согреться. Но те пробежки помогали мало. Бегай не бегай – полушубка из шинели не получится. Проку от нее на холодном ветру мало. Насквозь продувает.

Обзывал я себя олухом царя небесного за то, что надел сапоги, подумав, что на корабле сухо и жарко. Мог бы переобуться потом, в каюте. И вот теперь расплачивался за свое легкомыслие – то ходил, то бегал, то приплясывал и хлопал по бокам руками. Вернуться в городок, однако, не решался.

Часы показывали одиннадцать, а это значит, скоро мрак полярной ночи перейдет в сумерки и тогда нелегко будет увидеть ни ходовые огни корабля, ни сам корабль – все сольется, растворится в той серости, и выползет из нее «охотник», когда до берега останется лишь рукой подать.

Так оно и получилось. Полярная ночь уступила место серому полярному дню, ветер начал немного утихать, волны поубавились, и в серости полярного зимнего дня все кругом казалось серым, размытым, невзрачным; даже гранитные утесы, которые здесь называют быками, – они и впрямь похожи на склоненные к земле твердолобые головы свирепых быков – сейчас выглядели не так угрюмо, словно набросили на них вуалевую накидку; и вот в это самое неподходящее время появился «охотник», такой же, как все вокруг, серый, размягченный, похожий на призрак. Он то проваливался между волнами, то повисал на пенистом гребне, чтобы через мгновение вновь скользнуть вниз.

«Рискует Конохов, – с уважением подумал я о командире корабля. – Не каждый отважится в такой шторм идти в море. Добровольно, наверное, вызвался?»

Корабль вынырнул почти рядом, и я услышал задорный голос Конохова, усиленный мегафоном:

– Швартоваться, пехота-кавалерия, не будем. Как подойдем к пирсу, прыгай.

Все, конечно, верно. Прыгать придется. Но это же не в седло на полном скаку. Причал, как каток. Особенно у края. Подошвы же хромовых сапог, естественно, без шипов. Да и чемодан фибровый битком набит. Тяжелющий. Одно неверное движение и… вон та волна укроет белой периной, вместо савана.

Палуба корабля тоже обледенелая. Ни один здравомыслящий человек не захотел бы оказаться на моем месте. А я вот жду почти спокойно, когда судьба решит, что со мной сделать. Ветер треплет полы шинели, волны плюются, сапоги из глянцевых превратились в пегие – вроде бы мне все до лампочки. Спокоен внешне. Иначе моряки подумают, что трушу.

Но вот отлегло от сердца: на палубе появились матросы с причальными баграми.

«Схвачусь за багор и – на палубе, – обрадовался, но тут же подумал о чемодане: – С ним как?»

Корабль еще метра два не дошел до причала, а один из матросов крикнул:

– Товарищ старший лейтенант, бросайте чемодан!

Я поднял его двумя руками и толкнул со всей слой на приближавшуюся палубу, и хотя расстояние было совсем маленькое, чемодан все же едва долетел – он упал на леерную стойку, и если бы хоть чуточку промедлил матрос, нырнул бы в пучину; но матрос ловко подхватил его.

Раскачать бы чемодан одной рукой и кинуть. Хорошие мысли, однако, приходят в основном, когда они уже не нужны. Да и до хороших ли мыслей мне было тогда? Толкнув чемодан, я почувствовал, как ноги мои скользят по льду причала, я начал ловить воздух руками, но в это время справа и слева от меня мелькнули, как копья рыцарей серые багры. Вцепившись в них, я перелетел волну, вздыбившуюся между кораблем и причалом, и чудом, как мне показалось, очутился на палубе – матросы подхватили меня под руки, чтобы, если поскользнусь, не оказался бы за бортом. Сами же они стояли на палубе твердо, словно вросли в нее корнями.

А корабль уже пятился. Он так и не коснулся причала, прищемил волну и – отошел. Так тонко рассчитал Конохов. Я смотрел на удалявшийся причал, на волны, тяжело бившиеся о бетон, и с запоздалым страхом думал о том, что произошло бы, подойди корабль еще чуточку ближе, вовсе забыв, что меня все еще поддерживают матросы и что нужно поскорей уходить со скользкой, неуютной палубы.

Так и не отпустили меня матросы, поддерживали, как немощного старца, пока не перешагнул я порога и не оказался в узком коридорчике.

– Командир приказал проводить вас в каюту врача, – встретил меня приветливым приглашением вестовой.

Глядел я на этого молодцеватого парня в ладно сидевшей на нем безукоризненно отутюженной форме, и чувство полного покоя моментально оттеснило тревожность и неуверенность. Удивительно далеким показалось только что пережитое – я бодро зашагал за вестовым.

Каюта, в которую привел меня вестовой, была совсем крохотной, с маленьким, словно игрушечным, диванчиком, возле которого плотно был прикручен к полу розовый полированный столик. Над ним – такая же розовая полочка с книгами. Воздух сухой, непривычно теплый. Жаркий, можно сказать. Вестовой радушно, как добрый хозяин, пригласил располагаться и попросил разрешения выйти.

Оставшись один, я вдруг представил, что думают обо мне матросы. Признаться, тоскливо стало на душе. Я почувствовал необычную для себя вялость и безвольно опустился на диванчик. Стыд за свою неловкость угнетал меня.

А может, разморило тепло?

Довольно долго сидел я на диванчике, все хотел подняться, снять шапку и шинель, переставить стоявший у двери чемодан к переборке, но вместо того незаметно для себя стал засыпать, но тут же встрепенулся, открыв глаза, – куда девалась вялость, мысли тревожные, волнующие вновь зароились в голове: что все же произошло на заставе? Конохов же, который многое, наверное, мог прояснить, не спешил покинуть мостик, поэтому нужно идти к нему. Я встал, снял и повесил на вешалку шинель и шапку, открыл чемодан, чтобы достать щетку и навести глянец на сапоги, и в этот самый момент в дверь каюты настойчиво постучали, и тут же она распахнулась. В каюту энергично вошел Конохов и, разглаживая свою бороду, спросил задорно:

– Как, пехота-кавалерия, травить не начало еще?

– Вряд ли будет. Я на кораблях пустыни много ездил. На верблюдах.

– Ну, герой, пехота-кавалерия! – воскликнул он восторженно и, почти не изменяя тона, сказал совсем о другом: – Путь далекий, в шахматы теперь уж выберем время.

Мене были неприятны и энергичная веселость Конохова, и его вопросы. Я сказал с обидой:

– До игры ли? Надеялся я, что о заставе расскажите, а вы…

Конохов посерьезнел. Нахмурился. Разгладив бороду, вздохнул:

– Боевых товарищей терять всегда, старшой, больно. Я-то знаю. И стылую землю долбил для могил и к ногам колосники привязывал. Поверь мне, такое легко не делается. И все же – живой о живом должен думать. Ну, это – к слову. А на заставе? Трудно тебе, пехота-кавалерия, придется. Во всем винят начальника заставы. Только так ли это? Не уважаю я его – занозистый. Рубить с плеча, пехота-кавалерия, при том при всем не советую: разберись. Для себя разберись. А вот сушить весла, никак не советую. Не поймут тебя. Здесь, старшой, студеные края. Если невыверенным курсом идти, в торосах застрять можно.

– Зачем же так?! Я же – пограничник!

– Верно, старшой, – согласно кивнув, сказал Конохов. – Только я о мелкой сделке с совестью. Она возможна, старшой. Одно твое слово, и должность начальника заставы…

– Товарищ капитан третьего ранга!

– Не будем, пехота-кавалерия, раньше времени на абордаж кидаться, – спокойно остановил мою вспышку Конохов и, погладив бороду, будто ничего не случилось продолжил: – А теперь так: спать до обеда. Врач в отпуске, каюта в твоем распоряжении.

Повернулся и вышел.

«Бестактный себялюб, – осудил его предостережение я. – Отрастил бороду, как у адмирала Нахимова, и думает, что имеет право учить! Не слишком ли большими полномочиями наделил себя?! А обращается как: пехота-кавалерия. Не пыли, дескать, сапогами, клеши улицу метут. Морчванство!»

А тут еще и корабль хуже верблюда. Так и холодеет все внутри, когда он носом с волны падает… На палубу бы сейчас. Подставить лицо ветру и холодным соленым брызгам, но я знал, что во время шторма на палубу без необходимости не выходят даже сами матросы. В каюте, однако, я оставаться не мог. Решил поэтому подняться на мостик.

«Если Конохов там, договорим о чести офицера».

Конохов был на мостике. Увидев меня, приветливо улыбнулся и спросил весело:

– Что, пехота-кавалерия, не спится? – и, не ожидая ответа, пригласил радушно: – Давай сюда, ко мне. Смотри, море какое! Люблю, когда оно бесится. А когда по сонному идешь, самому спать хочется.

Странный человек: смотрит в глаза открыто, весело, словно бы не произошло никакой размолвки. Рисуется? Не похоже.

Конохов продолжал:

– Ишь, как сердится. Ничего, ничего, скоро утихнет, – и пояснил: – Чайка на воду села, а это – точней барометра.

Я уже читал и даже успел услышать, что поморы точно определяют погоду по поведению чаек, кайр, гаг и других водоплавающих, поэтому не удивился сообщению Конохова, а стал смотреть на море, надеясь увидеть чаек на гребне бурливой волны.

Море походило на кипящий малахит. Зеленые волны с белыми, коричневыми и даже красными прожилками, казалось, выворачивались наизнанку, стараясь больней хлестнуть корабль, а побитый, затянуть его в свой водоворот. Особенно потрясающей и в то же время жуткой была картина, когда острый нос «охотника» пропарывал очередную волну кипящего малахита.

И вдруг, хотя я искал взглядом чаек, увидел их неожиданно с левого борта. Десяток моевок, то подхлестнутые пенным гребешком волны, подпрыгивали серыми мячиками, то скатывались по крутому гребню в провал. Вот-вот захлестнет их следующая волна, но чайки спокойно дожидались, пока их поднимет на гребень, и тогда подпрыгивали, словно серые мячики.

Что привело их сюда, за несколько миль от берега? Какая сила держит на волне? Никакой рыбы они здесь не поймают. Не для того ли, чтобы дать нам знать, чтобы мы крепились в надежде, что ветер скоро утихнет и уляжется волна? Сколько еще непонятного и непознанного в таинственной природе? Пути ее поистине неисповедимы…

Мне расхотелось объясняться с Коноховым. Нелепым и мелочным выглядел бы такой разговор. Иные мысли были в голове, иные слова готовы сорваться с языка: так же упорно следует делать свое дело, невзирая на житейские волны, пусть даже вот такие кипящие, пенные. Но и этого я не сказал Конохову. Молча любовался чайками и морем.

К обеду, когда серость зимнего дня сгустилась до ваксовой черноты, ветер и в самом деле утих, но море не успокоилось. Где-то там, за Нордкапом, продолжал, похоже, бушевать шторм, и тягучая зыбь продолжала горбить потемневшее море. Корабль ритмично, словно маятник, то поднимался вверх, то скатывался с гребня в преисподнюю, и эта медленная однообразная качка утомляла и раздражала. Правы моряки: рябь переносить труднее, чем крутую волну. Меня начало поташнивать, и я едва справлялся с сонливостью. Я уже пожалел, что согласился сыграть с Коноховым после обеда партию-две в шахматы. Подумал даже незаметно сделать ошибочный ход, чтобы поскорее закончить партию.

А Конохов словно не замечал моего гнусного состояния, задиристо подхваливал:

– Молодцом, пехота-кавалерия! Даже иному моряку зыбь не по нутру, а ты – героем держишься!

В глазах же лукавинка. Знай поглаживает свою черную с серебристыми прожилками седины бороду. Всякая охота «зевнуть» отпадает. Позиция у меня все лучше и лучше. Еще два-три хода, и ничем не отразить атаку на королевском фланге. Офицеры корабля, ссылаясь на срочные дела, покидают кают-компанию, чтобы не быть свидетелем поражения комадира. Деликатный народ.

Одни, однако, мы были недолго. Вскоре вернулся старпом капитан-лейтенант Царевский, красавчик-щеголь с аккуратными усиками. Доложил Конохову:

– Товарищ командир, акустики цель засекли. Прямо по курсу.

– В дрейф, – приказал Конохов. – Подождем.

Сделав очередной ход, проговорил весело:

– Вот теперь, пехота-кавалерия, держись!

Удержишься тут, когда не только ухает корабль с крутого наката вниз, но и кренится то на правый, то на левый борт. Через два хода я уже «зевнул» королеву и сдался.

– Играчишка! – самодовольно оценил мои шахматные способности Конохов и, разглаживая поочередно правую и левую ветви бороды, принялся расставлять фигуры для новой партии, но я отказался и вышел на палубу.

«Ишь, как разыграли. По сценарию. А то командир, не дай бог, проиграет. И потом, что это за кавалерия такая, которая не травит».

Промерз я основательно, но уйти с палубы не решался, чувствуя, что стоит попасть в сухое тепло каюты, и эта противная качка доконает меня, вывернет наизнанку. Я не знал, что мне делать, и все сильнее злился на Конохова, на всех моряков, которые, как я думал в тот момент, ради своего престижа могут не посчитаться ни с чем. Мною овладело отчаяние от одиночества на многолюдном корабле, от непроглядной темноты, от качки, которая не прекращалась ни на минуту – мне хотелось крикнуть, чтобы принесли хотя бы шинель, но я сдерживался, продолжая дрожать от холода.

Вдруг зажглись ходовые огни, корабль вздрогнул, затем как будто напружинился, пропорол крутую зыбь и начал набирать скорость. Я вздохнул с облегчением, повернулся к двери, но она отворилась, и вестовой, элегантно козырнув, доложил приветливо:

– Командир приглашает в кают-компанию к чаю.

«Идите вы со своим командиром!» – едва не вырвалось у меня, но я вовремя спохватился: зачем срывать обиду на матросе, который выполняет приказ со всем старанием. А вот Конохову нужно будет сказать, что я о нем думал все то время, пока стоял у леера, сбить с него морскую спесь. Но я не хотел сейчас даже слышать задорный голос Конохова, видеть его ухоженную бороду, полные розовые руки – я решил пойти в отведенную мне каюту и лечь спать. Я уже шагнул в полумрак узкого коридора, и тут, совершенно непроизвольно, будто что-то во мне вскипело.

«О чем думаю?! О чем! А что на заставе случилось непоправимое, совсем забыл!»

Я достал платочек, вытер покрывшийся испариной лоб и направился в кают-компанию.

Глава вторая

Корабль трепало. Иногда он гулко вздрагивал, словно ударялся бортом о что-то твердое. Я смотрел в черный провал иллюминатора, пытаясь понять, где мы находимся. Я считал, судя по льдинам, с которыми соприкасался сторожевик, мы подходим к островам; увы, я тогда не знал, как далеко выносит из горла Белого моря льдины – познания мои об особенностях Студеных морей пока были вполне скромными.

Вставать не хотелось. Не пытался я даже зажечь свет, чтобы посмотреть на часы. Было такое состояние утомленности, какого я прежде никогда не испытывал, даже после многодневных поисков нарушителей границы… Виной всему, по моему определению, была качка и жаркий сухой воздух каюты.

«А моряки так – всю жизнь. Это тебе – не в седле. Станешь уважать морскую профессию».

Двигатели резко сбросили обороты, и стало хорошо слышно, как хлещет встречная волна о борта. Кто-то пробежал по коридору а вскоре я почувствовал, что корабль встал.

«Что? Приехали?»

Щелкнув выключателем, я глянул на часы: десять утра. Не умываясь, быстро оделся и поспешил на мостик. Конохов встретил меня упреком:

– Бегом-то зачем, пехота-кавалерия? До марковкина заговенья нам тут на якоре болтаться. Лежал бы себе. На берегу еще набегаешься.

Впереди, справа и слева от нас колыхались, как большие светлячки, якорные огни невидимых в темноте судов. Их было много, этих огней, а над ними через равные промежутки проплывала огненная полоса и, казалось, приглаживала нависшую над судами темноту: маяк на острове Маячном, перед которым сторожевик бросил якорь, крутил призывными лучами, манил суда, попавшие в шторм, укрыться в салме за высокими скалистыми островами.

Северо-восточный ветер, или как его здесь называли – моряна, гнал волны и льдины из Ледовитого океана в сторону берега, и хотя остров Маячный и другие острова, цепью протянувшиеся в трех милях от берега, принимали первый удар взбешенной стихии, берегу тоже доставалось полной мерой. Ни в одной из бухт сейчас не высадиться. Только в реку, и то с большим риском, можно было проскочить на лодке или на катере по волне. Придется ждать. Ничего не поделаешь. Север приучает ждать. Если не хочешь погибнуть – жди. Жди и смотри на желтенькие огоньки становища и заставы. И на тот одинокий, у самого причала. Не спит жена. Тоже ждет.

Мрак постепенно таял, уже становились видны голые коричневые утесы острова, деревянная лестница, похожая очень на длинный ребристый валек, которым в старину гладили домотканые рубахи и сарафаны, и снежный намет справа и слева от лестницы; а вскоре можно было даже различить какие суда укрылись за островами от шторма – происходило похожее на чудо превращение: угрюмые темные силуэты обретали реальные формы, становились либо элегантными красавцами, либо обшарпанными работягами-рыбаками. Одних свет облагораживал, других – обезображивал.

Среди всего этого разнообразия сбившихся под защиту островов судов я увидел знакомый МРТ, наш колхозный «Альбатрос». Ничем он не отличался от других работяг моря, такой же облезлый, как почти все тральщики этого типа, но я безошибочно узнал его. Узнал и удивился: прежде даже не думал, что привыкаю к своему становищу. Мне прежде не единожды говорили, что как только станешь отличать свои лодки и доры от других по силуэтам, считай – помор настоящий.

«Не слишком, оказывается, это трудно», – думал я, забыв, что малый траулер – не дора и тем более – не лодка. Но человеку свойственно тешить свое самолюбие.

Узнать-то я узнал, а корысть в том какая? Не пойдет ли он в становище? При моряне входил он прежде, видел я, в реку на полной воде. Потом обсыхал, отлеживался на песчаном дне реки, привалившись облезлым бортом к оголившимся столбам причала, похожим на раздутые водянкой безжизненные ноги – ждал, когда вновь начнется прилив.

– С «Альбатросом» можно связаться? – спросил я Конохова. – Может, на него переберусь?

– Дело, пехота-кавалерия, – весело одобрил мое предложение Конохов и приказал вызвать на радиосвязь МРТ, даже сам пошел в радиорубку.

Минут через пятнадцать вернулся и сообщал:

– На полной воде пойдет в реку. Тебя высадит да гроб с солдатом мне на борт переправит. Как моряна задула, он, оказывается, на прибылой воде вышел. Тебя встречать. Сколько тут болтается! Вот так, пехота-кавалерия.

Гордость звучала в его словах, а бороду он поглаживал с явным удовольствием. И я понимал Конохова, понимал его гордость за тех моряков, которые проболтались в море несколько недель, зашли в становище всего, быть может, на сутки-двое, либо от воды до воды повидаться с семьями, вольно приложиться, не боясь строгого капитана, к четвертухе, погулять вволю перед уходом в море; а вместо этого вышли в штормовую салму, болтались здесь на якоре, чтобы пособить пограничникам. А чуть утихнет шторм, вновь подадутся в море на недели, потому что нужно давать план – это было очень благородно, возвышало моряков. Но скажи о их благородстве команде «Альбатроса» – обидятся несказанно. А капитан, Никита Савельевич Мызников, кряжистый угловатый помор, с сединой в редкой бороде, прочтет, как молитву, строчки стародавнего поморского устава: «…иногда может случиться по самому тому от других еще больше требовать помощи, ибо ходящему по морю без страха и взаимной помощи пробыть не можно. Для того все в дружном спомоществовании быть должны, а если кто по оным пунктам исполнять не будет, надеясь на свое нахальство или хозяйское могутство, да воздаст праведный бог морским наказанием».

Уходили века в небытие, пала вольница Новгорода, менялись самовластцы, русского моряка заставляли жить по новому уставу: мешанине, взятой взаймы у голландцев, англичан, шведов и норвежцев; но поморы, вопреки всему, продолжали жить по совести предков, передавая свой Устав от кормщика отца кормщику сыну. И поныне властен вековой Устав поморов. И знают – не простит товарищ тому, кто откажет в помощи человеку невольному, попавшему, значит, в беду. Этим конечно же можно и нужно гордиться.

Часа через два «Альбатрос», увесив правый борт старенькими обвислыми покрышками со звонким морским именем – кранцы, осторожно приблизился к борту пограничного сторожевика. На палубе стояло несколько рыбаков, готовых поймать меня. Не забыли, видимо, как нерасчетливо прыгнул я на их палубу первый раз с рейсового парохода – чуть не отбил ноги и едва не вылетел за борт. Теперь-то я знал, что прыгать нужно в тот момент, когда палуба еще поднимается, но уже вот-вот остановится, чтобы стремительно затем полететь вниз. Вместе с волной. Тогда на палубу опустишься мягко, почти без толчка. И чемодан не нужно хватать с собой. Его во второй заход примут. Но откуда ведомо рыбакам, что я уже начинаю привыкать к штормам, и на этот раз лишних хлопот не создам. Они все думают, будто я несмышленый большеземельный человек. Кричат громко:

– Чемодан, Лексеич, не тревожь!

– Не стану. Подходите.

Едва коснулся «Альбатрос» борта и взметнулся на волне (вот она – палуба), я прыгнул как с коня на вольтижировке и коснулся палубы в тот самый момент, когда она пошла вниз. Даже не почувствовал толчка. Рыбаки лишь на всякий случай поддержали меня.

Траулер отпрыгнул от сторожевика, борт которого вдруг стал невероятно высок – всего несколько минут назад казалось, что здесь, за островом, волна не так высока, но вот теперь виделось совсем иное: взлетали и опускались суда на несколько метров, и не рассчитай капитан «Альбатроса» самую малость, не помогли бы кранцы-покрышки, заскрежетало бы железо, погнулись бы борта, на палубе бы не устоять от такого удара.

«Альбатрос» же заново подкрадывался к кораблю Конохова, с борта которого уже свисал на короткой веревке мой чемодан и небольшой сверток, упакованный в целлофан. Миг опасности – и вот уже рыбаки подхватили брошенные чемодан и сверток, «Альбатрос» отпрыгнул, Конохов крикнул в мегафон:

– Никита, отцу поклон! И гостинец. Табачок, – потом мне: – Будь здоров, пехота-кавалерия!

Я помахал ему рукой, пообещав вполголоса: «Постараюсь», – словно он мог меня услышать. Я был немного удивлен тем, что Конохов назвал капитана МРТ по-дружески Никита и тем, что послал деду Савелию подарок.

«Старые знакомые, видно».

Поднявшись на мостик к капитану и поздоровавшись с ним, спросил:

– Кто, Никита Савельевич, погиб?

– Сын мороженника.

Миша Силаев. Пухлощекий, мягенький, как неоперившийся гагунок. Старательный. Услужливый. На турнике больше двух раз подтянуться не мог, хотя пыхтел-старался. Солдаты шутили: «Мешок с мухами, шевелится, а не летит». Капитан Полосухин говорил, бывало, в сердцах:

– Пончиками бы ему торговать!

А ходил Силаев ничего, на усталость не жаловался. Только посапывал. Только один раз, когда мы морозной осенней ночью прошагали с ним по берегу километров десять, он стеснительно показал мне варежки:

– Во, пощупайте.

Их можно было выжимать. Тогда я пошутил:

– Граница, брат, – не мороженое-эскимо, шоколадом облитое.

Подшучивали над ним все, но больше всего он сам над собой. И все хотел «коня» осилить. Не на животе перескользить через него, а как все – ласточкой перелететь. Никогда, бывало, мимо «коня» не пройдет, обязательно два-три раза прыгнет. На лице отреченная решимость, бежит, что есть силы, словно многое в жизни зависит от того, одолеет он или не одолеет снаряд.

– Обезножили они, слышь, с капитаном, – продолжал Никита Савельевич. – И метку даже не смогли поставить. Совсем, должно, без сил. Искали, сказывают, всем становищем, да вон как вышло… Начальнику-то, Лексеич, тяжело. Сам-то – живой, вот и казнится. Да и в становище, слышь, что толкуют: метку поставил бы, лыжину бы воткнул. Метка – это самое что ни на есть первое дело. Винят его за это.

Одно другого не легче. Застава и становище – одна семья. Так уж на Кольском повелось. Начальник заставы все одно, что уважаемый в семье человек. Конечно, председатель Становищного совета, председатель колхоза – авторитетная власть, но слово начальника заставы имеет не меньший вес. Но фальши в человеке поморы не терпят, обмана не прощают, а слабосилье осуждают. Вот и могут отвернуться от Полосухина. Вроде бы беда не велика. В гости не станут звать, сами тропку на заставу забудут, чтоб, значит, поплакаться в жилетку, в конфликте помочь разобраться, ну и ладно, хлопот меньше. Но есть обратная сторона медали – в охране границы тоже станут хуже помогать. Что из того, что граница – не рубеж вотчины Полосухина? Мало кто об этом в становище подумает.

А на самой заставе, если авторитет командира пошатнулся, тогда что? Не ответишь на этот вопрос. Не приходилось мне такое встречать и о таком слышать.

Размышляя обо всем этом, с тревогой смотрел я на приближавшийся берег. В серости зимнего дня было видно не более чем на полкилометра. Справа – Лись-остров и Стамухова губа. Вот они какие – стамухи: ледяные столбы, гладкие и толстые, похожие на огромные чаечные яйца, опущенные тупым концом в воду. Не оторвал бы глаз от этой необычной картины, но время еще будет рассмотреть Стамухову губу в зимний период, сейчас же не до нее. Что на заставе? Вон она. Стоит одиноко на песчаном берегу, со всех сторон обдуваемая ветрами. Ни одной живой души. Только редкие торосы белеют на угоре. Стало быть, все пограничники уже на причале. Ждут.

Прямо по курсу – устье Падуна. Левый берег пологий, песчаный, правый же скалистый, с полосками белого снега в расщелках. Высокий, метров двадцать, бык выдвинул свою грудь вперед в море.

Утес этот называют Глупышом. Может, оттого, что на левой части его гнездятся чайки-глупыши. Сейчас об этот утес гулко бьются волны, дошвыривая брызги почти до самого креста, который чернеет наверху.

Чуть в стороне от креста, так, чтобы ее хорошо было видно с моря, стоит неподвижно старуха, не обращая внимания на ветер и брызги. В черной шали. В черном полушубке и в черных валенках. Стоит и смотрит вдаль. Ждет сына, давно погибшего в штормовой ночи. В становище ее зовут матерью. Мужчины, встречаясь с ней, снимают шапки, женщины кланяются, а пограничники отдают честь. И все знают: возле какой губы стоит одетая в траур мать – туда можно смело входить на лодке и на доре. Вот и сейчас, раз она стоит на Глупыше, можно идти в реку. Правда, не как по автостраде на лимузине, но все же без риска для жизни. Впрочем, без риска ли?

Неумолимо приближается высокая, отполированная волнами до блеска коричневая гранитная стена; ухают, ударяясь об утес, волны, веером выметываются ввысь и падают, чтобы уступить место новой волне – хлесткой, тягучей. Швырнет она МРТ на эту гранитную стену, вряд ли можно будет собрать даже щепки.

Теперь скала слева, в нескольких метрах от борта. Отвести дальше «Альбатрос» нельзя, справа – отмель. У руля сам капитан. Сосредоточен. Будто врос в палубу мостика и слился со штурвалом.

Волна подняла траулер, потащила на утес, но не донесла, отхлынула; вторая вздыбила судно – вот-вот, кажется, ударится борт о гладкий камень и нужно круто взять вправо, чтобы избежать несчастья; но не дрогнул кормщик, даже глаза не скосил в сторону утеса, сосредоточенно смотрит вперед, и лишь едва заметно повернул штурвал влево. Следующая волна была уже не страшна: на ее гребне траулер вошел в реку. Я с облегчением вздохнул, увидав впереди Чертов мост, перекинутый через реку сразу же за причалом.

Причал теперь приближался быстро. На самом краю его стоял обитый красным сатином гроб, и выглядел он необычно нарядно на этих темных от грязи, тюленьего жира и рыбной чешуи досках. Даже широкая полоса черного шелка, которая шла по краю крышки гроба, придавала ему нарядно-торжественный вид. Тяжело я перевел взгляд на толпу, подковно жавшеюся к гробу.

Не думал я тогда, что много раз потом, даже через годы, буду возвращаться памятью к этим минутам и видеть тот оббитый красным сатином гроб; и всякий раз буду еще и еще пытаться понять, отчего люди так заботливо, так пышно хоронят своих близких, отдавая им все лучшее, что могут. Не оттого ли, что всегда чувствуют вину перед умершими и пытаются откупиться у своей совести; а, может, думают о себе, о своей смерти, и легче становится ожидать ее, зная, что не бросят тебя в яму, как бездомного пса – слишком нелепые предположения делал я всякий раз, когда вспоминал вот этот нарядный гроб на грязном причале, пограничников в шинелях и фуражках, несмотря на холодный ветер; женщин в черных шалях и платках, плюшевых полупальто, только что вынутых из сундуков, оттого мятых; мужчин в непривычно топорщившихся пальто с каракулевыми воротниками, которые тоже вынимались из сундуков на Пасху, на Май, на День Победы, на Октябрьскую… Но все это было потом, а сейчас я с удивлением смотрел на жену начальника заставы Олю, которая стояла вроде бы вместе со всеми, но казалась одинокой. И грусть у нее иная, чем у всех, и одета, словно собралась в дорогу, в большой мир: меховая шапочка, пальто, сапожки на молнии. Именно та одежда, в которой приехала на заставу Ольга и которую, сколько я помню, она ни разу не надевала. Во всяком случае, до моего отъезда на учебный. Даже в клуб становища на танцы одевалась проще и потеплей. На голове всегда была либо шаль, либо теплый платок.

«Уезжает, что ли? Не может быть…»

Но у ног молодой женщины стоял коричневый, под крокодилью кожу, большой чемодан.

«Что произошло?» – думал я, а сам уже искал взглядом среди провожавших гроб свою жену. Не найдя ее, взглянул вверх, на дом, и увидел ее в пухлой шали, в моем полушубке, длинном, широким в плечах, но туго облегавшим круглый живот. Она осторожно, придерживаясь за перила и внимательно глядя под ноги спускалась по деревянной лестнице на причал. Ей вроде бы не было никакого дела до того, что происходило сейчас вокруг, все внимание ее было сосредоточено на одном: не поскользнуться, не упасть. Она оберегала своего ребенка. Нашего ребенка.

«Альбатрос» мягко коснулся покрышками-кранцами о причал, напряженно прижался к доскам, выжидая, пока причальные концы с носа и кормы накинут на столбы-кнехты, потом будто вздохнул облегченно, сбавив обороты, а когда натянулись пеньковые тросы, как струны, капитан громко крикнул: «Грузи поскорей!» – и сразу же солдаты подняли гроб, осторожно пошагав по узкому ребристому трапу. В небо, пропарывая тугой ветер, взлетели ракеты. Только зеленые.

– Прощайся, Лексеич, с горемычным, – поторопил меня капитан. – Мыслим обернуться по воде.

Они имели право спешить. Не болтаться же им еще полсуток на якоре.

Вскоре МРТ уже круто разворачивался, а мы все стояли и молча смотрели на красный гроб, крепко притороченный к лебедке, на жену начальника заставы, которая с суровой отрешенностью на лице не отрывала взгляда от оплетенного веревкой гроба, крепко держась за лебедку.

Вот судно развернулось, начало набирать ход, и в это время низко над ним пролетела зеленая ракета и нырнула впереди по курсу в пенный валок.

– Пухом ему земля, – всхлипнула стоявшая рядом со мной старуха и перекрестилась.

Капитан Полосухин надел фуражку, спустив подбородный ремешок, дабы не сорвало фуражку ветром, и приказал старшине:

– Стройте заставу. Действуйте по распорядку.

Круто повернулся и направился, тяжело ступая, к лестнице. Но моя жена остановила его:

– Северин Лукьянович, пойдемте к нам.

Сказала вроде бы тихо, но с такой настойчивостью в голосе, что капитан остановился и согласно кивнул. Пропустив вперед, стал поддерживать ее под локоть, чтобы она не поскользнулась, хотя было видно, что сам он поднимается с большим трудом.

Я тоже пошагал вслед за ними, и в это время услышал насмешливый голос ефрейтора Гранского:

– Капитан наш как ни в чем не бывало.

– Перестань ты! – одернул Гранского Нагайцев. – Без тебя тошно.

Не мог не слышать Гранского капитан Полосухин, но продолжал подниматься вверх, поддерживая под локоть мою жену. Он даже не оглянулся. Выдержка? Умение владеть собой? Это в его натуре.

Через несколько минут мы сидели в просторной комнате. Она так у нас и называлась – «зал ожидания». Недели за две до моего отъезда на учебный мы вселились сюда, в портопункт, – большой финский дом, разделенный на две половины. В одной, меньшей, из двух комнат, жил дежурный диспетчер пароходства, он же кассир; в большей – зал ожидания, касса и еще одна небольшая комнатка, всегда пустовавшая. Эту, большую половину, пароходство временно, пока построят новую заставу, предало в аренду пограничникам. Квартира эта после маленькой, с подслеповатым оконцем комнатушки показалась нам раем. Пустовавшую комнатку мы приспособили под кухню, в кассе поставили кровать, тумбочку и наименовали ее спальней. Хотели было перестроить черную голландку в зале ожидания, но пароходство, в лице диспетчера портопункта, засомневалось в целесообразности какого-либо изменения интерьера в зале. Тогда поставили мы в нем обеденный стол, четыре скрипучих «венских» стула, облезлую этажерку, за ненадобностью подаренную нам на новоселье диспетчером, набили ее книгами до отказа, а рядом установили на деревянных чурках, чтобы проветривалось дно, сундук с остальными книгами, накрыли его красным с синими огромными цветами китайским покрывалом, а поверх его поставили наше второе главное богатство – «Хозяйку Медной горы» и Серого волка с Иванушкой и Василисой Прекрасной на спине. И хотя на цветастом покрывале творения кунгурских мастеров немного тускнели, но нам все же нравился этот уголок.

Особенно уютным показался он мне сейчас, после двухмесячного отсутствия. Я погладил работягу-волка, подойдя к этажерке, взял Ломоносова, открыл том на одной из заложек: «…Сверх надлежащего числа матросов и солдат взять на каждое судно около десяти человек лучших торосовщиков из города Архангельска, с Мизени и из других мест поморских, которые для ловли тюленей на торос ходят, а особенно которые бывали в зимовьях и в заносах и привыкли терпеть стужу и нужду», – захлопнул книгу и поставил на место. Но оттого, что прочитал я для своего успокоения совет Ломоносова посылать на Север привыкших к нему людей, мне легче не стало. Действительно, Север заморозил сотни, тысячи людей, пытавшихся познать и приручить его, но то – история. А Миша Силаев – день сегодняшний. Жестокая реальность.

– Я его все с собой, да с собой, – неожиданно громко заговорил Полосухин. – Втянуть хотелось. Да он и сам этого желал.

С недоумением глянул я на Полосухина. Читает мысли? Подождал, что скажет еще. Но он молча сел за стол, налил рюмку и, даже не предложив мне выпить с ним, опрокинул ее в рот, словно заправский пьяница.

– Почему Оля уехала? – спросил я, садясь напротив него.

Полосухин налил и мне рюмку. Ответил жестким вопросом:

– А если человек не верит тебе, как с ним жить? А?! – Подавив вздох, добавил: – Гранский не верит. Ты можешь не поверить – я ничего изменить не смогу. Не ради друг друга служим. Но жена?!

Долго сидел, положив голову на руки, потом будто спохватился:

– Вот что, Евгений Алексеевич, ты не спеши с вопросами. Не гони вскачь. Сложилось все так, враз не поймешь. Я и сам-то пока ничего не знаю. Меня могут судить. Комиссия приедет обязательно. И тебе придется сказать свое мнение.

«Оно, – подумалось мне, – будет на весах тяжелой гирькой».

На какую только сторону придется ту гирьку поставить? Пока для меня ясно только одно: мнение должно быть честным и максимально истинным. А вот где она – эта истина? Никто, кроме самого Полосухина, ее не знает. Только тундра – свидетельница случившейся драмы. Но тундра нема. Следы укрыла метель. И какова причина столь решительного разрыва с Ольгой? Пусть она усомнилась, так ты докажи ей свою честность. Докажи! Ты же – мужчина! Изобразить горькую обиду куда как проще.

Возможно, причина иная? Надя. Надежда Антоновна Мызникова, учительница, внучка деда Савелия не главная ли виновница? Мне еще в день приезда показалось, что они любят друг друга. Надя особенно. Глаза ее, с поволокой, светились, звали, манили, когда она смотрела на Северина Лукьяновича. А когда их взгляды встречались, лицо Полосухина, строгое, серьезное, сразу преображалось, становилось добрым. Я всегда замечал, что каждая их встреча была радостью. Как бы ни спешил, бывало, Полосухин, но если Надю видел, обязательно шел ей навстречу. Частенько, бывало, после боевого расчета говорил мне:

– Проводи, Евгений Алексеевич, партмассовую, я в становище прогуляюсь. В сельсовет, да и к деду Савелию.

И мне было понятно, что вечер он проведет с Надей. А та, если Полосухин приходил в гости, никуда не уходила из дома. Даже на танцы не шла. Так было до его отпуска. В октябре он уехал домой и вернулся неожиданно для всех с женой. С Олей.

Пойди-ка, разберись во всем этом… Да и есть ли у меня моральное право разбираться в его сугубо личной жизни? Вот в чем еще вопрос…

Глава третья

Начальник заставы

Солнце словно приостановилось, чтобы собраться с духом, прежде чем нырнуть в колючую сосновую чащобу, нахлобученную, как косматая шапка, на высокий пригорок; а, может, раздумывало, не взять ли чуток в сторону, туда, где искрятся радостью длинноволосые березы, где просторные поляны манят мягкостью цветастых ковров – устраивайся там поудобней и закрывай свои пылающие глаза до самого до утра; или намеревалось оно вернуться назад и нырнуть в тихую желтоватую воду Пахры, охладиться, а уж потом умоститься под ивой у обрыва на ночлег; но земля продолжала вращаться с вековечной точностью, и солнцу не оставалось выбора – пропоротое вершинами сосен, разлезлось оно на кривые куски, которые начали наливаться холодной ядовитой краснотой и поспешно зарываться в чащобу. Суровей и строже стало все вокруг, речка потемнела, будто набросила на свое лицо чадру. Неожиданно громко всплеснула рыба, пропищал комар, и снова все замерло в благодатном покое, только издали, от плотины, доносился смягченный расстоянием шум падающей воды, и шум тот тоже казался умиротворенным, дремлющим.

Северин Полосухин не заметил, как тоже поддался всеобщему покою, словно слился с природой воедино, сидел расслабленно, ни о чем не думая, не замечая даже того, как вздрогнул поплавок, пустив по темной, с легким глянцем воде мягкие колечки, и заскользил тихонечко к берегу. Встрепенулся Северин только тогда, когда поплавок резко нырнул, леска натянулась, пригибая к воде удилище, – Северин дернул удочку и почувствовал упругое сопротивление.

«Ого! Крупная!»

Звонко выхлестнул из воды окунь, описал дугу и, сорвавшись в воздухе с крючка, плюхнулся в высокую траву под самым откосом. Северин не спеша положил удочку и только тогда повернулся к яростно хлеставшей хвостом траву рыбе, но взять ее и надеть на кукан не успел: над тихой рекой тоскливо и жалобно пронеслось:

– Ма-а-а-ма-а!

И почти без паузы испуганный жалобный крик повторился. Северин сразу же узнал голос Оли, соседней девчонки, тоненькой и гибкой непоседы.

– Мама-а-а! – неслось над рекой

Северин побежал что было духу по узенькой скользкой тропке, пробитой рыбаками у самого берега, а пронзительный крик подхлестывал его. Прошмыгнув под мягкими, словно девичьи косы, ветками ивы, Северин выскочил на мысок, увидел торчавшую у самого шлюза над водой головенку, руки, вцепившиеся в ворот шлюза, и определив: «Ноги под шлюз затянуло» – бросился в реку, разлившуюся перед плотиной широким озером. Плыл размашисто, не чувствуя тяжести намокшей одежды. Метрах в двадцати от плотины его захватило течение, плыть стало легче, он подумал с удовлетворением: «Сейчас вытащу, – но тут вспыхнула вдруг отрезвляющая мысль: – И мои ноги затянет под шлюз. С плотины нужно!»

Он резко развернулся и, преодолевая течение, поплыл обратно.

– Ма-а-ма-а! – еще испуганней пронеслось над водой.

Северин греб со злостью и с не меньшей злостью обзывал себя дубиной стоеросовой. Он, имевший среди сверстников рабочего поселка репутацию расчетливого парня, так опрометчиво бросился в воду. Ему бы вскарабкаться по крутизне на верх и добежать до плотины по дороге. Намного быстрей. И тащить из воды легче. Подал руку – и тяни. Оля же легкая, как пушинка. Сейчас не переворачивало бы душу тоскливое:

– Мама-а-а!

Подплыв к берегу, Северин ухватился за жесткую осоку и полез вверх, а в это время из поселка, где тоже услышали крик девочки, к плотине подбежали мужики. Они вытащили девочку, а Северина встретили насмешливым вопросом:

– К шапочному разбору? Не в отца ты, парень. Нет, не в отца…

Он не вдруг понял, в чем его обвиняют. Каждым своим поступком он пытался подражать отцу, вернее, созданному для себя идеалу (Северину было всего годик, когда отец ушел на фронт), старался быть таким же, как отец, добрым мужчиной, верным слову, обдуманно шагающим по жизни. Часто Северин перечитывал и похоронку, и небольшую заметку в дивизионной газете:

«Смерть нависла над взводом. Еще несколько минут, и фашисты окружат героических защитников высоты. Командир взвода приказал всем отходить, а сам остался за пулеметом. Боец Полосухин не выполнил приказа. Он остался вместе с командиром. На вторичный приказ взводного ответил:

– Кто же вам, товарищ командир, ленту подаст?

Отважный боец сознательно пошел на смерть. Ради жизни своих боевых товарищей…»

Полосухину-младшему казалось, что повторись такое, он тоже ляжет рядом с пулеметом. Не дрогнет. Вот и сейчас бросился он в воду. Не подумал, верно. Отец, это уж точно, так бы не поступил…

И вдруг будто ледышка ткнулась в сердце и примостилась там: Северин понял, что его упрекают в трусости. Не доплыл до плотины, испугался.

– Я как лучше хотел, – принялся было объяснять он. – Как же я спас бы, если и мои ноги затянуло бы. Плыву, а сам думаю…

– Вот-вот. И мы об этом же.

– По дороге быстрей… – еще надеясь убедить мужиков, объяснил свой поступок Северин, но в ответ услышал:

– Хитер, – усмехаясь в свои буденовские усы, облил ушатом ледяной воды Ольгин отец. – Хитер. Утопла бы девочка, пока ты хлюпался взад-вперед. Скажи уж, пожалел себя, как бы ноженьки об шлюз не стукнуло, – потом, махнув рукой, позвал всех: – Пошли, мужики.

Северин остался стоять у плотины. С прилипших к телу мокрых брюк и рубашки звонко капали светлые капли и растекались вокруг ног, вороня асфальт.

«Не трус я! Не трус! – отчаянно кричал Северин, но крик его слышал он только сам: губы его были плотно сжаты, с ненавистью смотрел он в спину Олиного отца, уносившего домой свою дочь. Парню хотелось догнать соседа, объяснить ему еще раз все подробно, но он сдержал себя.

«Ничего! Ничего! Я – докажу! Докажу!»

Он пока не знал, как сможет это сделать, стоял и дрожал. В поселок не пошел. Ждал, пока совсем стемнеет.

Рабочий поселок на излучине Пахры – небольшой. Новость, выходившая за рамки привычного быта (работа на трикотажной фабрике, вечера за лото или подкидным), прокатилась, как снежный ком, и когда Северин вернулся домой, мать уже знала все. Он понял это сразу. Уж слишком восторженно воскликнула она, увидев на кукане рыбу.

– Гляди ты, какую выловил!

Северин усмехнулся. Прежде, бывало, с настоящим уловом возвращался, и никого это не удивляло.

Мать смутилась, почувствовав, что переиграла, и тут же неожиданно для самой себя спросила:

– Где ты промок так?

Северин не ответил. Подав матери окуня, ушел в свою комнату и плотно закрыл за собой дверь.

Встал он, как обычно, рано, чтобы до школы полить цветы в палисаднике и натаскать в бочку воды. Выглядел свежим, словно не было позади бессонной ночи, тягучих дум о людской несправедливости, десятка почти окончательно обдуманных планов и вновь отброшенных и, наконец, последнего решения, пришедшего на рассвете, которое сняло и стыдливую растерянность, и упрямую отрешенность. Он делал по дому все, словно вчера ничего не произошло, а когда увидел мать, вдруг постаревшую, с непривычно дряблыми мешочками под глазами, подумал с жалостью: «Не спала тоже», – подошел к ней, прижал ее к груди и спросил:

– Неужели ты веришь?

– Не во мне дело. Люди. На чужой роток не накинешь платок.

– Накинем, мама. Кляп вставим. Я в училище пойду. В пограничное.

– Ох ты, господи! – воскликнула она, всплеснув руками, и, всхлипнув, промокнула фартуком глаза. – Хотел же отцовским путем идти. Я и с директором уже говорила. Обещал определить к самому лучшему слесарю. Говорит: сыну героя всякий поможет на ноги встать. Сам, говорит, не оплошал бы. А теперь как же? Что я директору скажу?

– Так и скажи: по отцовской дороге пошел. Туда, где трусам нет места.

В тот же день, сразу после уроков, поехал он на электричке в Москву, а там, пересев на другую, – в Бабушкино, где находилось пограничное училище. Узнал условие приема и стал готовиться к экзаменам.

Конкурс выдержал успешно, и был зачислен курсантом. Не в тягость была ему утренняя физзарядка, частые кроссы, полевые занятия слякотной осенью и морозной зимой, и уже к концу первого курса прочно закрепилось за Северином Полосухиным звание – первый. Первый лыжник, первый стрелок, первый самбист; на семинарах по философии и истории партии он часто выручал группу, вступая в полемику с преподавателем, удивляя своей эрудицией и способностью логично мыслить и умело отстаивать свою точку зрения. И никто из преподавателей не знал, что после вечерней проверки и прогулки он запирался в комнате чистки оружия, чтобы не обнаружили его офицеры и не наказали за нарушения распорядка дня (после отбоя всем, кроме дежурного и дневального, положено спать), и читал до часу ночи, после чего выходил на спортплощадку «побросать» перед сном двухпудовую гирьку.

– Сколько отгрыз от гранита науки? – спрашивал Северина после подъема сосед по койке, рыхлый курсант, который даже на лекциях добродушно посапывал, а на замечание преподавателей отвечал неизменно: «У меня такой метод слушания», – и снова спокойно дремал.

Он никак не мог понять, почему Северин не устает, и ночами спит мало, и все лекции конспектирует, и в часы самоподготовки почти не встает из-за стола, не болтает в перерывах со всеми о пустяках, не перемывает косточки преподавателям или девушкам, которые приходят на танцы в училищный клуб, а если выходит покурить, то спешно выкуривает сигарету и возвращается в класс – не в состоянии был осмыслить всего этого добродушно-ленивый курсант, вот и подшучивал над Северином.

– Чует мое сердце, ходить тебе со вставной челюстью. Гранит науки покрошит твои зубы.

– А я гляжу, схлопочешь ты пару нарядов вне очереди за сон на физзарядке, – незлобиво отвечал Северин и спешил в строй.

Еще одно прозвище прилипло к Северину: двужильный. И постепенно сбился вокруг него кружок курсантов, стали они вместе учить, спорить, докапываясь до истины, и получать на семинарах пятерки.

К весне курсанта Полосухина назначили помкомвзводом, присвоили звание сержанта, вот тогда только исполнил он давнюю просьбу матери, взял увольнительную и поехал на несколько часов домой.

И надо же так получиться, что на лужайке, еще серой от недавно стаявшего снега, но уже начавшей зеленеть лихо и самозабвенно прыгала через скакалку Оля. Она то плавно, как птица, перелетала через белый шпагат, то вдруг, озорно закинув голову, принималась скакать, словно расшалившийся козленок, то шла вприсядку, а шнур мелькал над головой все чаще и чаще. Северин даже остановился, удивленный. Оля же будто не замечала его, прыгала и прыгала. Не повернула головы и младшая сестренка Оли Катя. Насупленная стояла. Ухмыльнулся Северин, подумав: «Не хотят глянуть. Соплюхи, а туда же».

Он уже подошел к калитке, но Оля вдруг окликнула его:

– Дядя Северин, посмотрите, как я могу, – и, перехлестывая скакалку восьмеркой, стала так стремительно нырять в ту восьмерку, что, казалось, она неудержимо несется вперед – столько ловкости и озорства было в движениях девочки, что Северин сразу же забыл о своей обиде, только что кольнувшей его душу, и с восхищением воскликнул:

– Ух ты! Здорово как! – Потом упрекнул ее: – Какой же я тебе дядя?

Она остановилась, игриво пожала плечиками, хотела что-то сказать, но в это время Северин увидел мать. Она семенила по тропинке между вишнями к калитке и, негромко всхлипывая, причитала:

– Господи! Вот радость-то… Вот привалило, Господи!

Она прильнула к груди сына и обмякла, успокоенная.

– Надолго? – подняв наконец голову, спросила она, внимательно всматриваясь в лицо и замечая, что оно стало иным, не детским.

Не ожидая ответа, сказала с ноткой гордости:

– Совсем, как отец. – Потом спохватилась: – Пойдем, пойдем, сынок, в дом. Сметанки с сахаром поешь, пока ужин сготовлю.

– Давно не ел такую вкуснятину, – весело ответил он. На душе у него было так легко, что захотелось попрыгать на этой родной тропинке между вишнями на одной ноге, как делал он это часто в детстве, но за крыльцом стояла Оля, и Северин зашагал размеренно, как мужчина, и с наслаждением вдыхал клейкий аромат лопающихся весенних почек.

В доме ничего не изменилось. Те же беленькие, в мережках, ситцевые занавески; та же скатерть, с мережкой по углам, на кургузом столе с толстыми точеными ножками, облезлыми, потрескавшимися; тот же уголочек с пожелтевшей фронтовой фотокарточкой отца в неуклюжей лепной рамке, окрашенной под золото. Среди этих вещей прошло его сиротское детство и отрочество, они ему были до боли родными; но теперь он смотрел на них глазами человека, увидевшего и познавшего иной мир, теперь ему все здесь казалось убогим, и только теперь он вдруг понял, что все эти промереженные и вышитые ситцевые занавесочки, салфетки, уголки развешаны и расстелены только с одной целью – упрятать под белый ситец убогую бедность.

– Ничего, мама, – повернувшись к ней, обняв и поцеловав ее в дряблую щеку, решительно сказал Северин. – Дай закончу. Поправим дела!

Мать с благодарностью смотрела на сына, утирая слезы краешком фартука; она хотела похвалить сына, сказать удовлетворенно, что не зря растила его, но в комнату вдруг впорхнула Оля и затараторила:

– Я не буду больше дядей называть! Вот честное-пречестное. Расскажите мне только про шпионов. Вы много шпионов поймали? Страшно, да?

– Подожди, не тарахти. Не ловил я еще шпионов. Потом буду.

– Жалко рассказывать, – сникла Оля. – Я обиделась тогда.

И ушла.

Северин весело расхохотался. Обиделась… И какие шпионы, когда он еще не был на границе? Только через месяц предстояла стажировка.

Быть может, забыл бы Северин о том нелепом разговоре и вообще об Оле, но она была его «памятью» – и судьба, которая если не преследовала, то напоминала, колола самолюбие парня. И два года спустя, когда Северин приехал в очередной отпуск домой, он даже хотел, чтобы Оля попросила рассказать о шпионах. Она же встретила его непривычно робко, зарделась, поздоровавшись, отчего конопушки стали еще заметней, и создавалось такое впечатление, будто сыпанул ей в лицо кто-то целую пригоршню проса, а зернышки крепко-накрепко прилипли к щекам, ко лбу и особенно густо налепились на переносице.

«Вот тебе на? Такая бойкая была».

И тут Северин с удивлением заметил, что она сильно изменилась. Вместо той худенькой, угластой девчушки перед ним стояла пухленькая девушка. Ее озорное мальчишечье лицо стало нежным и добрым, вместо короткой стрижки – коса. Не длинная, но толстая. Не изменились только конопушки. Они так же густо коричневели просяными зернышками по всему лицу. Северину вдруг захотелось дотронуться рукой до этих конопушек, погладить румяные от смущения щеки, но как он мог это сделать? Он ждал, что сейчас Оля спросит, за какие заслуги наградили его медалью, но она, встретившись с его взглядом, еще больше зарделась и спросила смущенно:

– К нам зайдете?

И снова удивился Северин. После того разговора у шлюза с отцом Оли – дядей Семеном, он ни разу не заходил к соседям. Да его и не приглашали. Не знал Северин, что за время с прошлого отпуска здесь все изменилось, что добрососедские отношения восстановлены, и Оля почти каждый вечер приходила к ним помогала его матери по дому, а потом рассматривала фотографию, которую прислал он после того, как получил медаль «За отличие в охране границы СССР». Мама Северина понимала состояние девушки: медленно, исподволь подкралась к ней любовь, а захватила крепко. Мать как могла, питала эту любовь, но сыну ничего не писала. Размыслила так: приедет, поймет сам. Ничего этого не знал Северин и недоуменно смотрел на Олю, которая терпеливо ждала ответа. И он предложил:

– Пойдем лучше на Пахру. Я удочки возьму.

– Хорошо.

Солнце еще было высоко, а Оля уже зашла за Северином. На ней был сарафан из китайского шелка в крупных ярких цветах. Самый модный в те годы. Косу Оля расплела, и светлые волосы мягко облегали ее пухлые плечи и спускались на цветы, смягчая их кричащую броскость. Оля постаралась выглядеть красиво, и теперь с тревогой ждала, какое впечатление произведет на Северина. Но тот побежал в кладовую за удочками, спешно накопал червей на огороде и, даже не помыв перепачканные руки, позвал ее:

– Пойдем.

Лишь когда они выходили за калитку, и он, пропустив ее, оказался позади, увидел цветы на ее сарафанчике, искрившиеся в ярких солнечный лучах, выпалил восхищенно:

– Ух ты, горит!

Оля благодарно улыбнулась, обернувшись, и Северин увидел, как вспыхнули Олины щеки. Пока еще непонятно отчего, он и сам смутился.

Молча они прошли по пыльной дороге до плотины и, не сговариваясь, остановились у шлюзов, и так же молча стали смотреть, как, закручиваясь глубокой воронкой, вода с глухим гулом устремлялась под невысоко поднятый металлический щит. Они не думали о том, что отсюда началось их сближение и что не будь того нелепого случая, не пришли бы они, возможно, сюда вот так, вместе.

Совсем с иными мыслями смотрели они на воронку, которая все время, будто живая, двигалась, то отдаляясь или приближаясь к шлюзу, либо расширялась и становилась глубже, то исчезала почти совсем – Оля ждала, чтобы Северин заговорил, и тогда она могла бы понять, чувствует ли он, видит ли ее любовь. Она ждала нежных взволнованных слов, Северин же вновь переживал то, что пережил когда-то здесь, оставшись один на один со своими тревожными мыслями, несправедливо обвиненный и униженный. И хотя время сгладило остроту обиды, он не мог совершенно забыть людскую несправедливость, а теперь та боль, та растерянность и озлобленность вновь охватили его, вроде бы только что бросил в лицо ему отец Оли грубо, с усмешкой: «…Скажи уж, пожалел себя, как бы ножки об шлюз не стукнуло… Не в отца ты, парень». Северин боялся, что вдруг Оля заговорит о том случае, и тогда он поймет, что она так и продолжает считать его трусом. Северин просто боялся ее слов и, легонько притронувшись к ее руке, сказал глухо:

– Пойдем. Клев прозеваем.

Иных слов ждала Ольга. Взглянула на Северина разочарованно, увидела его нахмуренное почти злое лицо и сникла. Погрустнела. Покорно пошла, как на привязи, за ним по дороге. А он, поглощенный своими мыслями, размеренно шагал и шагал, не обращая внимания на Олю.

Знакомая тропка, круто сбегавшая вниз между кустиками мягкого тальника и высокой жгучей крапивы. Северин не приостановился, не пропустил Олю вперед, он забыл о ней, хотя слышал ее шаги, чувствовал ее порывистое дыхание, но мысли его были в прошлом. Он еще и еще раз мысленно воспроизводил разговор, который произошел тогда у шлюза с мужиками и который так круто повернул его судьбу. У Северина сейчас не было обиды на дядю Семена, Олиного отца, он уже давно понял и оправдал его, сгоряча бросившего жесткий упрек; Северин с возмущением думал о человеческой несправедливости и человеческой жестокости. Люди сторонние могли бы осмыслить случившееся трезво, но не сделали этого, не стали утруждать себя. Да и интересней было посмаковать, посплетничать, прикрашивая, домысливая, картинно всплескивая руками, возмущаться будто искренне: «А ведь видный парень. Ишь ты, никому нынче веры нет. Не та пошла молодежь», – и на миг, на час почувствовать себя безгрешными, вовсе не думая, что совершается вопиющая несправедливость, которую ничем не оправдать.

Северин смотрел на Пахру, словно заснувшую в мягком травном ложе, на ивы, тонкие ветки которых шатрами нависали над водой, словно укрыли ее, оберегая ее покой, смотрел на лес, темневший по ту сторону реки, на веселые луга перед лесом – он смотрел на все это родное, привычное с детства, и не воспринимал всей той покойной красоты: не отступали от него хмурые мысли и даже тогда, когда Северин остановился на своем любимом месте и принялся разматывать удочки. Теперь Оля снова увидела его лицо, недоброе, отталкивающее, поняла причину и решилась: подошла к нему, мягко положила на плечи руки и сказала, глядя в глаза:

– Люблю тебя, Северин. Не знаю, как люблю…

Робко ткнулась губами в его губы и, отшатнувшись, отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые вдруг покатились по ее пухлым щекам то ли от облегчения, что эти тяжелые слова наконец сказаны, то ли от обиды, что первый шаг сделала она, а не он, и еще не ясно, каким будет ответ.

Для Северина, который все еще оставался во власти дум о людской несправедливости, признание в любви и неумелый поцелуй были так неожиданны, что он просто опешил: Северин уже понял раньше, что Оля неравнодушна к нему, да и сам он почувствовал при встрече с ней неизвестное прежде волнение и робость; но все это как будто проскользнуло, едва задев его сознание, – он не успел еще осмыслить причину волнения и робости, не подумал, что это начало любви. И надо же – она призналась первой… Северин просто не знал, что ответить. Стоял и смотрел на раскинувшиеся по плечам мягкие волосы, залитые солнцем, на искристые цветы нарядного сарафана, на стыдливо опущенную головку, вздрагивающие плечи, и ему вдруг стало жаль девушку – он притянул ее к себе и так же неумело, как и она, поцеловал.

Она разревелась, уткнувшись лицом в его грудь, потом подняла голову и посмотрела на Северина – в глазах, наполненных слезами, было столько нежности и счастья, что Северин невольно поцеловал их.

Удочки так и остались лежать в траве. Северин и Оля забыли, что пришли порыбачить, сидели, прижавшись друг к другу, и молча любовались неторопливым вечерним закатом. И только когда зябко стало от вечерней прохлады и комары с тоскливым писком закружились вокруг и начали впиваться в Олины руки и ноги, ничем не прикрытые, они поднялись – Северин торопливо собрал удочки, подал Оле руку и полез вверх. Напрямик, без тропы.

До шлюзов они шли молча, а когда миновали плотину, Оля вдруг спросила:

– Он стрелял в тебя?

– Кто?

– Шпион.

– Не успел, Оля, – ответил Северин и, довольный тем, что может наконец рассказать ей о своем первом задержании, пояснил: – Понимаешь, я ему с напарником наперерез вышел. Граница вот она – рукой подать, всего полсотни метров. А мы-то затаились, вот он и посчитал, что, значит, опасность миновала. Шагнул вперед, а я ему не очень громко: «Руки вверх!».

Чувствуя недоумение Ольги, решился рассказать правдиво и подробно:

– Случайно все получилось, Оля. Я с границы вернулся. Только с коня было собрался спрыгнуть слышу, дежурный кричит: «Застава – в ружье!» Солдаты бегут на конюшню, начальник заставы уже на крыльце. Система, говорит, сработала. Прорыв в сторону границы, – и поняв, что принятая у пограничников терминология для Оли – темный лес, стал разъяснять: – По всей границе, где позволяет местность, есть контрольно-следовая полоса: несколько метров земли перепахано и заборонено так, что любо посмотреть. В огороде у хорошего хозяина и то земля так не ухожена. Наступил на нее – след как на ладони. А перед той контрольной полосой у нас есть еще и специальная сигнальная система. Сигнал дает на заставу, если кто пройдет мимо. Такой сигнал и получил тогда дежурный и сразу поднял заставу по тревоге. Пока солдаты седлали коней, я с моим коноводом, – слова «с моим коноводом» Северин произнес с нотками гордости, – я поскакал. А следовая полоса на нашей заставе в нескольких километрах от границы. Рядом с дорогой она, перед горами. Сосенки чахлые и арча. Разлапистое такое дерево сучкастое, а листья почти как у нашей елки, только какие-то пухлые. Неважное укрытие такие деревья, но все же – укрытие. И конечно, нарушитель выбрал путь по самому лесистому и глубокому ущелью. Змеиным его у нас называют. Можно было следом за ним кинуться. Сперва на конях, а потом оставить их, когда для них путь неподходящий, да бегом вверх. А можно – в обход. Километров на пять дальше, зато по дороге. А наверху, у самой границы, ровный луг. Там мы даже траву косим. Вот я и решил дальним путем проскакать. Успели мы с коноводом и коней за скалой сбатовать, и сами спрятаться. Я на арчу взобрался. У поляны они чуточку гуще. Учел и психологию нарушителя, – это были явно не его слова, а те, которые услышал от командиров, подводивших итоги поиска и задержания. – Нарушитель будет в первую очередь смотреть, не укрылся ли пограничник за каким-нибудь валуном, а вверх не подумает задрать голову. Нарушитель прямо на меня вышел. Прямо под арчой остановился. Смотрит, на поляне никого. Два стога только стоят. Если кто там и укрылся, все равно не успеет отрезать путь от границы. А те, которые по ущелью и гребню преследуют, хотя и недалеко, но тоже не догонят. Уверился в этом нарушитель, шагнул было в сторону границы, а я ему на загривок. Хватит, дескать, набегался… И вот – медаль. Сам генерал вручал. Начальник войск округа.

Оля ловила каждое слово Северина, восхищаясь тем, как умно он поступил, а сердце ее учащенно билось от волнения и страха за своего любимого, которого шпион мог убить. А когда Северин окончил рассказ, она прокомментировала с лукавинкой в голосе:

– Просто у тебя все. Генерал ты мой, генерал…

Ей самой понравилось случайно сказанное слово, в них и признание его власти над собой, и – заманчивое будущее. Так и стала звать его Оля. И отец ее вторил дочери:

– Ну, проходи, проходи, генерал.

Только у того тон покровительственный, а в глазах – усмешка. Северин чувствовал неискренность дяди Семена, но прощал ему все, разговаривал уважительно. Не знал еще Северин, что Олин отец против их дружбы. И не потому, что считал Северина не парой для дочери. Свое несогласия он постоянно высказывал жене, когда Северин с Олей уходили погулять:

– Видный парень, что и говорить, но был бы здесь, поближе. Работал бы на фабрике как все. Глядишь – институт кончил бы. А то увезет к чертям на кулички, и станет дочка наша волчицей жить.

– Бог даст, разрушится все, – сокрушенно вздыхала та. – Голова у девки покружится, покружится, да и утихомирится.

В надежде, что «дурь уймется», отговорили они играть свадьбу сразу, как Северин окончил училище и приехал в отпуск в новеньком лейтенантском обмундировании, хрустящим, с иголочки. Он сам попросился в Заполярье, где, как он считал, трудная служба, откуда трусы и слабаки бегут, и рассказал об этом Оле.

– Мне везде с тобой хорошо будет, – спокойно ответила она, и Северин, обрадованный, расцеловал ее.

В тот же вечер, во время застолья, сказали они о своем намерении пожениться. Тогда не спеша поднялся Олин отец, взял рюмку:

– Рады мы за вас, дети. Очень рады. Только спешить к чему же? Оле техникум прежде бы закончить. Или там, среди снегов, затерялся текстильный техникум? Как, генерал?

– Можно и заочно.

– Так-то оно так. Да лучше уж прежде получить специальность. Она ведь не мешок, плечи не оттянет. А оженитесь, какая учеба? Детишки пойдут.

Хоть и не согласна была Оля с родителями, но перечить не стала. Она не поняла истинных намерений отца и матери а они рассчитывали, что за то время, какое осталось учиться Оле, много воды утечет в Пахре, все может измениться. Северин-то будет далеко, а здесь парни – вот они. Кто-то, может, и перехватит сердце.

Не учли родители только одного: разлука, что вешняя вода в половодье, не такие она плотины рушит.

Глава четвертая

Замполит

– Дяденька, а дяденька, дайте я помогу?

Конюх, чистивший солового жеребца, распрямился, увидел высокого худенького мальчика в белой матроске, шортиках и в светлых босоножках, который стоял в раскрытой двери денника, и удивленно спросил:

– Ты чей?

– Папин и мамин.

Ничего не пояснил конюху ответ. К лошадям допуска нет, но если этот малец – сын какого-нибудь начальника? Прогонишь, потом не оберешься упреков.

– Ишь ты, мамин, папин… Откуда, мол, такой нарядный появился?

– Я через забор. Во… – Женя показал на содранное колено и снова попросил: – Дайте, помогу.

– А если я за уши отдеру?

– Я только гриву расчешу и покормлю немножко. Вот хлеб и сахар. Потом снова – через забор. Никто не увидит. Ладно, дяденька?

– Раз нельзя, стало быть, нельзя! – сердито проговорил конюх, очищая щетку о скребницу. – Хочешь, чтобы отца в милицию потянули? – и, увидев, как наливаются слезами глаза мальчика, спросил примирительно: – Аль реветь собрался? Конь, что ли, понравился?

– Жалко мне его, – всхлипнув, ответил Женя. – Очень, очень… Я ему буду сахар носить.

– А мать, мол, не всыплет?

– Она не узнает.

– Ишь ты, не узнает, мол. А можно ли родительнице лгать?

– Я никогда не обманывал. Вот только из-за Муромца.

– Ишь ты, даже кличка ведома. Ну-ка заходи, заходи…

Муромец вошел в жизнь Жени с того дня, когда отец, любивший конные состязания, взял его на ипподром.

– Пойдем, сынок, на скачки. Большой приз разыгрывается сегодня.

– Сам пропадаешь на дурацких скачках и ребенка заразить хочешь! – напустилась мать. – С этих лет и уже – скачки. Ты бы его лучше за книгу усадил. Сам что-либо захватывающее вслух почитал.

– Одно другому не помеха, – добродушно отговорился отец и поторопил сына: – Живей собирайся.

Они немного опоздали и едва втиснулись между толстой, словно откормленная утка, женщиной и высоким мужчиной в белой широкополой шляпе. Толстая тетя вертелась, больно толкая Женю локтем, и все возмущалась, отчего так долго не начинают, и почему не будет участвовать лучший, по ее мнению, жеребец Мальчик. Женя терпеливо сносил толчки, смотрел на гладкое зеленое поле, опоясанное широкой серой дорогой, по которой, как пояснил отец, поскачут лошади. Изредка он переводил взгляд на дальние конюшни, откуда вот-вот должны были выехать всадники, и все не переставал удивляться, почему тети и дяди, такие нарядные, праздничные, ведут себя хуже девчонок, когда учитель опаздывает к началу урока.

И вот будто налетел шальной ветер, всколыхнул пестрые ряды, понес по ним радостное: «Едут! Едут!» – и утих. Толстая тетя больше уже не толкалась локтями, теперь она тянула жирную шею, пытаясь разглядеть всадников, словно мешала ей какая-то преграда, хотя даже Женя мог видеть копыта лошадей.

Всадники приближались. Взгляд Жени теперь все больше останавливался на желтом, как только что вылупившемся цыпленке, жеребце со снежно-белой гривой. Жеребец пружинисто рысил, а жокей в кумачовой атласной рубашке то и дело похлопывал его по шее, успокаивая и сдерживая его.

– Ой, папа, какой он красивый! – не сдержался Женя.

– Верно, – подтвердил отец. – Соловый. Редкая и самая любимая в России масть. И кличка у него былинная – Муромец.

– Сильный он, да?

– Сейчас увидим.

А что смотреть? Все вон какие-то рыжие, черные, а Муромец – красавец. Так и хочется погладить. Все шагают спокойно, а он будто заведенный. Конечно же он сильный и прискачет первым. А папка всегда такой: посмотрим, посмотрим.

Ударил колокол – лошади рванулись. Вперед сразу же вырвался белогривый жеребец. Женя обрадованно подбадривал его: «Давай! Давай!» – и даже не замечал, как толстая тетя снова заерзала и уперлась ему в бок локтем.

А всадники, обогнув поле, уже летели по прямой. Впереди все тот же жокей в кумачовой рубашке на соловом жеребце. Женя радостно кричал:

– Ура! Давай! Жми!

Но чем ближе к повороту, тем быстрей нагоняли Муромца два вороных жеребца. На повороте они поравнялись с ним, а потом обогнали. Муромец прискакал только третьим.

– Не рассчитал силы. Не рассчитал, – сокрушенно оценил отец, который тоже «болел» за Муромца.

Не понял огорченный Женя отца. Позже, повзрослев, он не раз будет вспоминать эти слова, осмысливая их, а сейчас подумал о том, что, видимо, плохо покормили лошадь, раз у него оказалось мало сил. Жене стало так жалко Муромца, что он едва не разревелся. И разревелся бы, если бы не толстая тетя с толкучими локтями. Постыдился он ее.

Ночью ему приснился соловый. Худой. Бьет копытом о землю и человеческим голосом просит хлеба. Всхлипнул, проснувшись, Женя от жалости, словно не во сне, а в самом деле видел голодного коня. С такой со жгучей жалостью вспоминал солового даже на уроках географии – самом любимом предмете.

Через пару недель отец снова взял Женю на ипподром. И вновь в первом заезде скакал соловый. И так же, как и в прошлый раз, отстал совсем недалеко от финиша. Обогнала его какая-то рыжая лошадь. Женя в тот момент искренне возненавидел жокея, плохо, по его понятиям, ухаживавшего за жеребцом.

Муромца он снова увидел во сне. А утром решил твердо: «Пойду после уроков к нему».

Поначалу с улыбкой слушал конюх рассказ мальчика, а потом посерьезнел и протянул жилистую руку.

– Давай знакомиться. Гаврила Михайлович я. Рогозин.

– Евгений Алексеевич Боканов.

– Ишь ты, Лексеич… Евгений. Женька, стало быть?

– Да.

– Затем и пришел, что жалость одолела?

– Да. Я жокеем хочу.

– Ну, это ты плевое дело удумал. Не конь, стало быть, тебя обеспокоил, а кумачовая рубаха приманула. Яркости много – это верно. Гарцевать всяк горазд, а вот чтоб с душой к коню, так это, мол, не каждый. Сам-то я так мыслю: либо конь, либо слава.

Не понимал мальчик упрека. Женя хотел стать жокеем именно потому, чтобы не обижать лошадей, кормить их вдоволь, мыть, заплетать гриву и хвост, а потом расчесывать их, не бить хлыстом, а по-хорошему, по любви, чтобы понимать друг друга.

Гаврила Михайлович сменил меж тем ворчливый тон на добродушный.

– Рановато твоим разумом в толк все это взять. Ну а пока суд да дело, бери-ка щетку.

Более часа провел Женя в деннике у солового. Муромец поглядывал вначале недоверчиво на незнакомого мальчишку, почувствовав же искреннюю ласку, когда Женя стал старательно расчесывать гриву, жеребец повернул голову, мягко взял губами ухо мальчика и стал его тихонечко пощипывать – Жене было щекотно, хотелось отдернуть голову, но он терпел. Радостью светилось его лицо, а сердце замирало от блаженства. Конюх же удивленно покачивал головой и говорил ласково:

– Ишь ты, что твои влюбленные. – Помолчав немного, добавил решительно: – Вот что, Евгений Алексеевич, айда-ка к моему начальству. Сродственником тебя представлю, через калитку ходить будешь.

Домой Женя шел, мурлыкая песенку про молодого капитана, а ему хотелось петь во весь голос, кричать о своей большущей радости. Только вот прохожие тогда удивятся. Разве поймут? Вот дома – другое дело. Женя представлял, как обрадуется отец, узнав о чудесном конюхе, о Гавриле Михайловиче, который для Жени сейчас был самым хорошим дядей на земле; о Муромце, щипавшем ухо, – отец потреплет его по стриженной «под бокс» голове и скажет: «Хорошо, Женя, хорошо. Можешь ходить к своем Муромцу, когда хочешь, только чтобы пятерки в дневнике не перевелись», – а мать поворчит-поворчит, потом тоже согласится, только непременно потребует ходить только не в матроске. С отцом он соглашался, с матерью – нет. К Муромцу нужно ходить нарядно, как на праздник.

Именно с такими мыслями влетел Женя на третий этаж по лестнице и нажал кнопку звонка, слушая, как звонок радостно дребезжит в коридоре.

Дверь открыла мать. Упрекнула:

– Что это ты расшалился? – И сразу же, всплеснув руками, воскликнула: – С костюмом что сделал, шельмец?! А босоножки?! Словно конюшню чистил!

– Да, мама. Я у Муромца убирал.

– Жеребец соловый. На ипподроме, – начал было пояснять отец, который тоже вышел в коридор, но мать накинулась на него:

– Вот они, твои скачки! Воспитал ребенка. Полюбуйся! Конюха еще у нас в доме не хватало! А так все есть, слава богу! Ну-ка, снимай все, – приказала они Жене. – Матроску давай в стирку. Босоножки помой. И сам – под душ. Живо!

Снимая матроску, Женя выронил из бокового кармашка расческу, которую взял еще утром, уходя в школу, с трельяжа в прихожей.

– Вот она. А я ее искала. С ног сбилась. Для чего брал?

– Я гриву…

– Господи! Она же – роговая. И гриву какой-то паршивой лошади. Где я теперь такую куплю?

Отец хотел вмешаться, объяснить жене, как уже объяснял сыну, сколько раз, что конь испокон веков – кормилец русского человека, его боевой друг и что все эти тракторы, комбайны, все машины – вся придуманная человеком техника, для него же непривычная и не так дорога, а вековая привязанность к лошади, к другим домашним животным еще долго будет передаваться с родительской кровью детям, внукам, правнукам. Как же не понять этого? Отчего же топтать естественное чувство сына, воспитывать из него чистюлю с черствой душой, для которого нет ничего святого; но, собираясь сказать это, он представил, как слова его вызовут бурную реакцию жены, она начнет упрекать его во всех смертных грехах, поэтому он махнул рукой и ушел к себе в кабинет. Взял «Роман-газету» и, устроившись поудобней в кресле, раскрыл ее, но, не начав читать, продолжил мысленно убеждать жену, даже спорить с ней. Вместе с тем он понимал, что ни одного слова из этого мысленного диалога жене он не скажет.

Он уже давно понял, что бесполезно в чем-либо убеждать ее, что любые доводы отвергаются резко, без каких-либо объяснений, если они не укладываются в рамки ее понятий, ее образа мыслей, ее жизненных правил. Он видел, что сын уже начал понимать и по-своему оценивать (отцу казалось – верно) взаимоотношения родителей и все откровенней делился сокровенными мыслями с ним, а матери иногда даже дерзил. Но не так уж часто и у отца с сыном получался душевный разговор. Обескураженный, раздраженный очередной бестактностью жены, отец иногда был груб с сыном, отчитывал его за малейшее неповиновение, за вольную шутку, усматривая в ней подрыв отцовского авторитета. Сейчас, он знал это, тоже спокойного разговора с сыном не получится, и все же ждал его. Хотел услышать исповедь.

Женя действительно пришел. Но отец встретил его сердитым взглядом (он все еще вел мысленный спор с женой) и сердито бросил:

– Садись.

Отложил «Роман-газету», в которой так и не прочел ни одной строчки, и потребовал:

– Рассказывай, куда тебя носило?

И ругнул себя: «Чем же ты лучше матери? Отец!» – но слова сказаны, вернуть их не вернешь, и он стал ждать, когда заговорит сын, постепенно начиная сердится на то, что тот так долго молчит. А Женя, который очень надеялся, что отец поймет его, пусть не разделит радость, но поддержит, теперь совсем скис. Он, едва сдерживая слезы, выдавил из себя:

– Я маме уже говорил.

– А ты мне, – видя, как вздрагивает нижняя губа у сына, и все лицо его выражает неподдельную обиду, более мягко попросил: – Ты повтори. Я же не слышал.

Женя нехотя, выдавливая из себя каждое слово, объяснял, почему взял без спроса расческу, сахар и хлеб, отец же, слушая его, все более хмурился. Он ругал себя за то, что так бестактно начал разговор с сыном, и думал, как загладить вину перед ним. Женя, однако, не знал и не мог знать мыслей отца, он видел его хмурившееся лицо и все с большим трудом выдавливал из себя слова.

– Ладно, сынок, иди спать, – понимая состояние сына, проговорил со вздохом отец. – Иди. К соловому ходить будешь. Мать я уговорю. Условие одно – учиться хорошо. Уговор?

Он осознавал, что если сейчас даже извинится перед сыном, изменит тон разговора (хотя в том раздражительном состоянии, в котором он находился, вряд ли ему удалось бы это сделать), все равно той душевной близости, которая хотя и не так часто, но устанавливалась между отцом и сыном, и которая необходима была сейчас, чтобы разговор получился полезным и для сына и для него, отца, – той откровенности сейчас не получится.

– Будешь ходить к Муромцу. Только учебу не снижай, – еще раз повторил он и предложил на следующее воскресенье пойти снова вместе на ипподром. Он рассчитывал, что там, на ипподроме, выскажет сыну свое истинное отношение к его неожиданному увлечению, одобрит и поддержит его душевный порыв.

Однако ни в то воскресенье, ни после, хотя отец много раз, когда бывал в добром расположении духа, пытался исповедоваться и ждал исповеди от сына, ни разу между ними не происходило задушевного разговора. Дело в том, что Женя в них больше не нуждался. Если прежде, как каждому ребенку, Жене нужен был человек, которому можно поведать свои детские мечты, разрешить в беседе сомнение, вдруг возникшее, и он тянулся к отцу, хотя тот не всегда понимал его и часто ни за что ни про что обижал, но все же хоть временами был добр и откровенен – теперь Жене было с кем поговорить и помечтать. Муромец, положив голову на плечо или пощипывая мягкими теплыми губами ухо, внимательно, как казалось мальчику, слушал его и понимал все, иногда даже вздыхал сочувственно, а уж Гаврила Михайлович – тот мог и слушать, мог и рассказывать.

Первый его рассказ буквально потряс мальчика. В урочное время Женя, как обычно, пришел к соловому, скормил купленный по дороге батон, подбросил свежего сена, убрал навоз и подмел в деннике, а конюх все не появлялся. Занятый Муромцем, Женя не вспоминал о нем, и приход Гаврилы Михайловича оказался для него неожиданным. Он даже вздрогнул, услышав его голос.

Привлек к себе мальчика, погладил шершавой ладонью по голове и вздохнул. Потом шагнул к Муромцу, взял его за челку, потянул к себе и сказал грустно:

– Не смог убедить. Ты уж извини старика!

Вновь вздохнул. Стоял, опустив сильные руки, словно не знал, куда их девать.

Женя в недоумением смотрел на Гаврилу Михайловича, понимая, что тот чем-то сильно расстроен, и не понимая, кто мог обидеть такого сильного и доброго человека. А конюх расстегнул косоворотку и начал растирать ладонью грудь, пытаясь успокоить сердце.

– Что с вами, Гаврила Михайлович?! – тревожно спросил Женя. – Сердце, да? Я за валерьянкой сбегаю. У мамы есть.

– Перетерпится, Женек. Перетерпится, – уверенно проговорил конюх и, еще больше оголив грудь, принялся старательно массировать и ее, и левый бок, но Женя теперь уже не следил за движением руки, а смотрел на рубец, тонкой змеей поднимавшийся от ключицы до шеи.

– Ой! Шрам какой?! – невольно вырвалось у Жени.

– А-а, – провел ладонью по рубцу Гаврила Михайлович, отчего шрам порозовел и будто увеличился. – Метка моя удивила. Есаул оставил. Почитай, с того света возвернулся. Сгнил бы давным-давно в земле, если бы не конь, друг боевой… – и, видя недоуменное любопытство во взгляде Жени, Гаврила Михайлович спросил: – Разобрало, стало быть, любопытство? Рассказать, мол?

– Да, Гаврила Михайлович.

– История, мол, больно длинная. Тогда так поступим: самовар сообразим, там всласть и повспоминаем. Дома только, мол, не заругают, если припозднишься?

– Нет, не заругают, – ответил Женя, сам же представил, как накинется на него мать с упреками, в какой уже раз обвинит в том, что совсем от рук отбился, забросил учебу ради какой-то паршивой лошади и что преподаватели ставят пятерки по привычке, а нужно бы двойки; как отец попытается сказать слово в его защиту, но тут же пожалеет, что вмешался, и, махнув рукой, уйдет в свой кабинет – Женя представил все это так ясно, что даже зажмурился и потряс головой, чтобы отмахнуться от неприятных видений и еще раз повторил: – Не заругают. Папа говорит, чтобы учеба только не страдала.

– Да уж куда, мол, верней. Учеба, она, слышь, первейшее дело. Ты уж, детка, зубри науку, иначе, мол, и я привечать не стану. Так-то вот. А теперь – пошагали.

Домик Гаврилы Михайловича, щитовой, из двух комнаток с маленькой кухонкой, стоял в дальнем углу ипподрома между старым тутовником и еще молодым, но уже развесистым орехом. Их осанистые ветки прятали от солнца домик, цветник в палисаднике и потому в домике всегда было прохладно, а розы, пионы и гладиолусы выглядели веселыми и нарядными, какими они обычно бывают на восходе солнца, еще не опаленные его жаркими лучами.

Цветник, трава под деревьями были густо усыпаны переспелыми ягодами тутовника, похожими на жирные серые гусеницы, и только дорожка была чисто подметена.

– Ого-го сколько! – воскликнул Женя и принялся собирать их в горсть, затем, подув на них для успокоения совести, отправил ягоды в рот.

– Мать не заругала бы?

– Что? – высыпая в рот очередную горсть тутовника, переспросил Женя.

– Мать, мол, не заругала бы, что немытые?

– Ага, – ответил Женя, но не стал пояснять, что не только поругала бы, но и обязательно заставила бы выпить горькую пилюльку, а себе бы накапала валерьянки; но матери нет рядом, а Гаврилу Михайловича вроде бы удовлетворил ответ, и Женя продолжал собирать из невысокой травы сочные ягоды, поглядывая на Гаврилу Михайловича, который вынес большой медный самовар и принялся разжигать его.

– Довольно уж, вот невидаль какую нашел – тутовник. Самовар скоро поспеет. Иди руки ополосни, – позвал Гаврила Михайлович, и Женя послушно пошел к рукомойнику, прибитому к специально вкопанной рядом с крыльцом толстой доске, и принялся мыть руки, недоверчиво поглядывая на большой грязный кусок хозяйственного мыла, лежавшего в банке из-под шпротов, и на застиранное льняное полотенце. Он так и не решился взять мыло, а когда стал вытирать руки, то подумал, что обязательно нужно принести сюда туалетное мыло и полотенце. У матери их много, она даже не заметит пропажи.

– Иди в дом, оглядись пока, – подтолкнул Женю на крыльцо Гаврила Михайлович. – Там чаевать станем.

Жене и в самом деле нужно было время, чтобы оглядеться в незнакомой для него комнатке. Он впервые увидел такую малюсенькую комнатушку, почти пустую, с маленьким оконцем, совершенно не занавешенном. И в их квартире и во всех других, куда ходил он с родителями в гости, и у его друзей стояла хорошая мебель, на стенах висели ковры, а у иных они даже лежали на полу; везде на окнах висели красивые портьеры, и Женя никогда не думал, что квартира может быть какой-то иной – теперь же он попал совсем в иной для него мир, и с растерянностью оглядывал убогую обстановку.

В комнатке – железная кровать с облупившейся краской на спинках, застланная ватным одеялом, сшитым из разноцветных неровных по размеру кусочков ситца, подушка с грязной, непонятного цвета наволочкой; а над кроватью – попона. Женя видел, как набрасывали такие же вот попоны на взмыленных после скачки лошадей. На попоне – две перекрещенные шашки. Ножны старенькие, потертые. Посредине комнаты – кухонный стол, облезлый, потрескавшийся. К нему приткнулись такие же облезлые табуретки. Женя, увидев все это, опешил. Он так и не решился сделать ни одного шага, пока не вошел с кипящим самоваром хозяин домика.

– Прими чуток, – сказал он, употребив привычное в обращении с лошадьми слово, но даже не заметил этого, а повторил более настойчиво: – Прими-ка.

Прошел к столу и, ставя на стол самовар, спросил:

– Ну, что так несмело? Помог бы, мол. Сахар с кухни давай. Стаканы, ложки.

В голосе Гаврилы Михайловича Женя не уловил ни нотки смущения, словно тот совсем не смущался своей бедности. Женя думал, что будь он на месте хозяина, сгорел бы со стыда. Если, бывало, мать в ненастную погоду отправляла его играть на улицу в потертых брюках и старенькой куртке, он старался не показываться на глаза ребятам и, немного погуляв, возвращался домой. Он видел, как начинали пылать щеки матери, когда вдруг приходила какая-нибудь приятельница, а квартира была не убрана. Женя не мог подумать, что для человека может быть приятным и естественным вот такой быт и что он сам скоро привыкнет к этой комнатке, а повзрослев (в девятом и десятом классах), когда родители не станут так строго контролировать его, даже будет приходить сюда учить уроки. Прямо из школы. Сейчас же Женя с трудом заставил себя взять плохо промытый стакан с чаем. Забыл он обо всем только тогда, когда Гаврила Михайлович начал рассказывать о шраме на шее.

– Есаула мы одного гоняли. Басмачи тогда уже приутихли, а он гулял еще по долинам. Напакостит, и в горы. Однажды ночью стучит мне вестовой: мол, эскадрону седлаться приказано. Бегу по темным переулкам к казармам и размышляю: не есаул ли снова объявился, не пустил ли где кровушку? Прикидываю: опять дней пяток, а то и более помощник мой на бойне будет один управляться. Как совладает, если быка на бойню приведут? Хиленький он больно уж был, в чем только душа держалась

Гаврила Михайлович налил в блюдце чаю, помакал кусочком сахара, откусил чуток от намокшего уголка, поднял бережно блюдце и принялся отхлебывать чай так сосредоточенно, словно ничего больше в этот момент для него не существовало. Женя терпеливо ждал, пока еще не понимая, какая связь может существовать между эскадроном и бойней.

«Неужели, чтобы кормит эскадрон, нужна целая бойня?» – озадаченно думал он.

А Гаврила Михайлович не спешил объяснять непонятное. Он медленно допивал чай, и только когда поставил пустое блюдце на стол, продолжил:

– В ту пору мы, мол, так служили: днем работаем, вечером – на плацу. Лозу рубим, через гробы прыгаем, да через изгороди всякие. Территориальные войска назывались. В эскадроне я – взводный. В быту, на бойне, – боец. Скот, мол, забивал. Когда в поход уходили, сменщик оставался. Только, мол, сильно он хилый был. Как без меня управлялся, ума по сею пору не приложу?

Снова затяжная пауза с блюдцем чая. И – продолжение.

– Тот раз в горы мы подались. Есаул и впрямь погулял. Вот уж, почитай, нагнали его, так он заслон в узком ущелье поставил. Так что в лоб не одолеть. Эскадронный приказывает: в обход, дескать, полувзводами. Я, мол, раз требуется, стало быть – слушаюсь. Понимаю, ели не опередим до перевала, уйдет нечестивец. Вот и поспешил. Да только зря ли в народе сказывают, что, мол, поспешишь – людей насмешишь. Вот и насмешил. Весь полувзвод полег.

Гаврила Михайлович снова налил чай в блюдце, хотя он и в стакане уже был остывшим, так же осторожно, чтобы не намочить лишнего, потрогал чай кусочком сахара и, откусив самую малость, быстро осушил блюдце. Женя заметил, что руки Гаврилы Михайловича, удивительно крепкие (Женя дал им определение – каменные), эти каменные руки сейчас нет-нет, да и вздрагивали. Повременив немного, Гаврила Михайлович вновь налил стакан из самовара и долго смотрел на белесую пленочку пара, кружившуюся над стаканом, все не решаясь продолжить рассказ. Наконец, вздохнув, заговорил:

– В сабли есаульские казаки нас взяли. Их – сотня, нас – дюжина. Хитер есаул, что тебе лис. Угадал мысли эскадронного. Мне бы тоже помыслить мозгой, а я – куда там: гоню, чтоб, мол, не ушел. Даже дозора вперед не послал. Вот и угодил в мешок. В засаду. Порубили их вдосталь, но осилить не осилили. А есаул все кричит своим, чтоб коней наших не калечили, сгодятся, мол. Да живьем, мол, взводного взяли. Живьем. Скольких я тогда порешил, не считал. Рука тяжелая была. Быка, бывало, кулаком по переносице вдарю, он и оседает на колени. А в бою кого задену, почитай, до седла располовиню. Но запетляли все же меня. Веревки из конского волоса – тужься не тужься, не лопнут. Со мной еще двоих заарканили. Столько живьем нас и осталось. Оглядел нас есаул, головой мотнул, и боевых товарищей моих – в шашки. Враз порубили. А я стою.

– Большевик? – спрашивает.

– Иное, мол, мог подумать?

– Глядел, – говорит, – как ты рубился. Истинный казак. Чего ж большевикам продался?! Я тебе жизнь полностью сохраню. Чин определю. Погуляем вместе. Согласен?

Помалкиваю я, а он приказывает клинок вернуть и веревки распутать. Сам вставил в ножны клинок и с усмешкой спрашивает:

– Что, мол, так получше будет?

– Лучше, мол, тебя, гада, рубить!

Хвать за шашку, только опередил он, полосанул по шее.

– Сколько я пролежал, ведомо ли кому? Чую, теплое что-то в щеку тычется. Глаза раскрыл – Перец мой стоит. И впрямь, перец-перцем был. Яркий. Горит. А уж горяч! Слабаку не удержать повода. Под седлом все гарцевал. Шагом не ходил. А мне и любо то. Одной думкой с ним жили. Вот так. Возвернулся, стало быть, боевой друг. Вырвался из поганых рук. Ложись, шепчу ему, вези к своим. Понял меня. Лег на камни и лежал, пока я на седло не взобрался… А вставал осторожно, вроде, мол, моя боль ему передавалась. Пошагал же ходко. Лежу я у него на шее, вцепился в гриву, сколь силы есть, а в голове одна думка, не свалиться бы, до своих дотянуть. Потом память отшибло. Когда опамятовался – стоит Перец как вкопанный. Почуял, должно, что сползать я начал. Шепчу ему, что шагал бы Перец, а сам силюсь, чтобы в памяти остаться.

Еще одна передышка. Еще одно блюдце осушено, еще чуток от кусочка сахара, самая малость откусана. Трудный вздох и – продолжение:

– Довез меня, горемычного, до эскадрона. Вызволил, почитай, с того свету. Отлежался я в палатах больничных месяц, иль даже побольше чуток, снова – в эскадрон. Командир толкует: куда тебе с порубленной шеей? А я, как, мол, куда? Есаула решать! Саблей, толкует, как вжикать станешь? Да так и буду, мол, пока есаул нашу кровушку пускает, дело, мол, в постелях валяться? Не вдруг, но с есаулом все же сшибся… Налет свой обычный бандиты совершили, а мы на энтот раз успели обратный путь им перекрыть. Я к есаулу прорубился. Ну, гад, кричу, испробуй казацкую сабельку. До седла раскроил. Только и он мне в бок успел ткнуть. Храню я те сабли. Вон та, нижняя, есаульская, сверху которая – та моя.

Снова тягостное молчание. Вновь трудный вздох и не менее легкое продолжение:

– В строевые признали тогда негодным. Учиться посылали, не поехал. Директором бойни назначали, не согласился. Не стал от коней я удаляться. Пошел сюда. Ту жизнь, что Перец возвернул мне, с лошадьми делю. Холю их, словно своих деток. И уж они-то не подводят. На всех чемпионские попоны накидывали. Вот только Муромец…

И осекся. Не хотел говорить Жене, что решили продать солового, как неперспективного жеребца, и что завтра его уже не станет в деннике. К душе пришелся старому человеку этот ласковый мальчонка, а он может не прийти больше, если узнает о судьбе Муромца. Не отворит двери денника, не улыбнется приветливо, и ему, Гавриле Михайловичу, будет очень недоставать этой приветливой улыбки. Ради того, чтобы мальчик ходил, чтобы его привязанность к умным и добрым лошадям окрепла, доказывал Гаврила Михайлович директору ипподрома, что дай Муромцу другого жокея, легко обскачет он своих однолеток, и цены ему тогда не будет. Не в колхоз, а в конезавод на племя пойдет, либо за границу – за валюту. Если положа руку на сердце, он верил в Муромца, заботился о его судьбе, но больше думал о мальчике. И теперь, представив, с каким разочарованием увидит Женя в деннике вместо солового рыжую кобылу, Гаврила Михайлович насупился. Но поборол свою неприязнь к начальникам, которые, по его понятию, поступили не по-людски, чтобы Женя не заметил его душевного состояния и не спросил бы: «Чем вы расстроены, Гаврила Михайлович?» Тогда он не смог бы промолчать.

А Женя и не видел, как посуровело, а потом снова подобрело лицо Гаврилы Михайловича – Женя не в состоянии был сейчас хоть как-то воспринимать реальность, он находился во власти впечатления, вызванного рассказом; он представлял себе горы (хотя ни разу в них не бывал), острые камни в крови, Гаврилу Михайловича, вцепившегося окровавленной рукой в гриву своего коня – Женя словно всматривался в раскинувшуюся перед ним картину, не в силах оторвать от нее взгляда, стремясь запомнить ее на всю жизнь; он даже не услышал вопроса Гаврилы Михайловича:

– Чай, Женек, сменить?

Не дождавшись ответа, Гаврила Михайлович переспросил:

– Чай, мол, остыл. Горячего не надо ли?

– Мне домой пора.

– И то верно. Припозднился.

Но Жене не было дела до времени, сейчас он даже не вспоминал о матери, которая встретит его привычными упреками – он сейчас находился, словно под гипнозом, и единственным его желанием было желание поскорее укрыться в своей комнате и остаться один на один с жутким и волнующим видением, которое, возникнув после рассказа Гаврилы Михайловича, все не проходило.

Однако же подсознательно, непроизвольно память мальчика зафиксировала изменения, хотя и мимолетные, в настроении Гаврилы Михайловича, и когда на другой день он войдет в денник и увидит рыжую тонконогую и угловатую, как девчонки из их класса, кобылу – он вспомнит то непривычно сердитое лицо и с запозданием поймет, отчего так волновался добрый и сильный дядя.

А Гаврила Михайлович спросит с ухмылкой:

– Ай не по нраву новая хозяюшка? Гляжу на твою оторопь, и думка у меня: не лошадь ты любил, а свой глаз красотой тешил.

Увидел бороздки слез на щеках мальчика, подобрел, привлек к себе и, гладя по головке, упрекнул незлобиво:

– Ишь, осерчал… Муромца мне жальче твоего. Говорю директору, сменить, мол, жокея требуется, и пойдет конь. Цены, мол, не будет. Да куда тебе, и слушать не желает. Какое, мол, конюх понятие имеет в лошадях! А Муромец, Женя, добрый конь. Жокей, сопливец, в кумачовую рубашку вырядиться-то вырядился, а ума – копейка. Без расчету вовсе. А без расчету оно, мол, все кувырком. Ну да ладно, не помирать же… Муромца отправили. В косяк. Да вон и хозяюшка нас ждет. Ишь, шельма, как морду тянет. Учуяла хлебушек. Корми, стало быть. Что ж, что не соловый. Она тоже добрая.

Еще нежней, чем Муромец, брала рыжая кобыла хлеб. Едва касалась теплыми мягким губами ладони мальчика, будто гладила ее в благодарность за вкусное угощение. А когда Женя принялся расчесывать ей челку, кобыла, как и соловый, мягко ткнулась мордой в плечо и замерла в блаженстве. Тихой радостью наполнилось сердце мальчика в эти минуты, Женя даже забыл о Муромце, а вспомнив, не очень-то упрекал себя за забывчивость – ответная ласка непонравившейся с первого взгляда лошади как бы дополнила слова пожилого конюха: «Когда только себя любишь – ни от кого тепла не жди», – придала им осязаемый смысл.

Менялись лошади у Гаврилы Михайловича, а Женя неизменно ходил на конюшни ипподрома, то бывал у лошадей, то, сидя за самоваром, слушал рассказы о битвах с басмачами и белоказаками. Часто в домике конюха он даже готовил уроки. Дома же либо молча выслушивал упреки: «Паршивые кобылы тебе дороже матери», – либо отвечал спокойно:

– Я же отличник.

– Либералы твои учителя. Ребенок дома почти не живет, а они ему пятерки ставят. По поведению тебе больше неуда ничего нельзя поставить!

– Правильно, мам. Любимчик я у них. Я им улыбнусь, они мне – пять.

И о первой любви своей Женя поведал Гавриле Михайловичу. А вечер после последнего экзамена тоже провел у него. Пили чай, Женя рассказывал, как его одноклассники шпаргалили, обманывая бдительную комиссию. Там ему представлялось все интересным. Дома одно и то же: спросит отец: «Ну, как?» – и узнав, что снова пятерка, похлопает по плечу и похвалит: «Молодец. Теперь давай готовиться в институт», – а мать примется перечислять, какие вступительные в каких институтах. Женя уже не раз слышал все это и удивлялся, откуда и, главное, для чего мать все узнает – даже заводит разговор о московских вузах, которые, по ее мнению, подходят Жене с его блестящими данными. Особенно охотно она говорила обычно об Институте международных отношений, после окончания которого, как она считала, откроется дорога в большой мир. Пересуды эти о его будущей карьере были очень неприятны – он давно уже решил, отслужив в кавалерии, стать жокеем. Сегодня, в такой особенный день, он не желал быть участником бесплодных мечтаний матери, но не хотел и огорчать ее.

А сегодня, когда десятый класс позади, родители захотят услышать наконец о его планах, его желаниях. Шуточками не отделаться. Вот и тянул время Женя, надеялся, что если придет попозже, все может окончиться лишь упреками: «Мог бы и поспешить. Знаешь же, что суббота, мог бы и помочь. А то совсем от дома отбился». Думая так, Женя предполагал, что мать, обычно делавшая по субботам уборку, затеяла ее и сегодня, вот и ждала его, чтобы помог, но ему сегодня ничего не хотелось делать.

На этот раз Женя ошибался. Отец, вопреки утверждениям жены, что отметить успеем, оглядимся недельку, позовем гостей, принес бутылку шампанского, торт, конфеты и, выкладывая покупки из толстого портфеля, назидательно проговорил:

– Крашеное яичко дорого к Пасхе. Готовь, мать, ужин.

– Ужин, ужин, – проворчала жена. – Говорю же – отметим. Созовем соседей. У меня на сегодня ничего не припасено.

На кухню все же пошла.

Стол они накрыли в гостиной, что делалось только по большим праздникам. Настоял отец. И вот теперь отец и мать Жени сидели и молча смотрели, как оседает лед в ведерке, а запотевшая вначале бутылка шампанского, начинает слезиться.

– Вот до чего ты довел ребенка со своим ипподромом. Родители стараются, стараются, а сыну – трын-трава, – заворчала мать. – Я тебе сколько раз говорила!

– Да, не смогли найти контакта с единственным сыном, – грустно проговорил отец и сокрушенно вздохнул. – Упустили…

– Контакта?! Ишь ты, контакта не нашли! Поменьше бы потакал. Что ему дома не хватает?! Что, скажи?!

Голос ее креп, наливался расплавленным металлом. Та задумчивость, которая только что была у нее, совершенно исчезла. Глаза смотрели на мужа гневно. Она не могла понять мужа. Подобное не входило, верней, не вмещалось в ее понятие, в ее образ мышления, а, значит, было для нее неприемлемо. И она искренне возмущалась:

– От жира бесится! Попахал бы от зари до зари, косой бы помахал – от материнских щей за уши бы не оттянул. Лучший контакт! Что молчишь? Правда-то, она глаза колет!

– Хватит! Твое вечное недовольство сыном, твоя мелочная опека явились одной из причин…

– Я виновата?! Вон куда хватил!

Началась обычная перебранка, которая всегда закачивалась только тогда, когда отец, рассерженный вконец, чувствующий, что все его логичные доводы совершенно игнорируются, уходил в свой кабинет. Сегодня же он не ушел. Неожиданно для самого себя, стукнул кулаком по столу, да так, что фужеры пугливо звякнули, и сказал не громко, но властно:

– Будем ждать хоть всю ночь. И прекрати пилить сына. Прекрати!

Жена, удивленно посмотрев на мужа, притихла. Лицо ее приняло маску незаслуженно обиженной, в глазах же – презрение. Выдают они предательские мысли: «Ничего! Потерплю! Потом сочтемся!»

Так и сидели они празднично одетые, за праздничным столом в тоскливом молчании до тех самых пор, пока не пришел их сын.

Дверь Женя открыл своим ключом, считая, что родители уже легли спать, а когда вошел в гостиную, даже опешил. Воскликнул невольно:

– Здорово как! А я думал, папа на работе, а мама…

Не досказал. Побоялся, что сейчас забурчит мать: «Одеваешь, обуваешь, воспитываешь, а в отчет, кроме неблагодарности, – ничего». Но родители, словно не поняли смысла сказанных сыном слов, отец поднялся навстречу с приветливой улыбкой и протянул ему руку.

– Поздравляю тебя с аттестатом зрелости. Проходи. Лед только вот растаял. Ну да это не беда.

И мать поздравила. Тоже с ласковой улыбкой на лице. Жене стало стыдно за то, что заставил родителей так долго ждать себя, и даже оправдывающая мысль: «Откуда я мог знать, что сегодня будет исключение из правил?» не успокаивала. Жене захотелось непременно сделать для родителей что-нибудь хорошее, но он ничего не придумал, кроме того, что решил откровенно рассказать им о своей мечте. Да ему и показалось, что родители сегодня смогут понять его, и как только фужеры были выпиты, Женя сразу же заговорил:

– Пойду на ипподром работать. Жокеем стану. Только вначале…

– О, господи! – простонала мать, но отец цыкнул на нее, и она вновь затихла. Жене, однако, расхотелось говорить откровенно о своих планах, и он стал односложно отвечать на вопросы отца:

– Поработаю до армии… Потом? Потом отслужу в кавалерии. Непременно в кавалерии. Вернусь на ипподром. В институт? Может, пойду. Только в зооветеринарный. Заочно.

Не мог знать он тогда, что так и не придется ему проскакать в ярком наряде жокея и под одобрительный гул толпы первым пересечь финишную черту. А виной тому станет разговор в военкомате.

– Хочу в кавалерию, – упрямо ответит он седому тучному майору, который сообщит «по секрету» Жене, что его призывают в Военно-морской флот. – Хочу только в кавалерию!

Майор рассмеется громко и весело, долго не сможет успокоиться. Наконец, немного утихнув, спросит:

– Где же вы сейчас, юноша, найдете кавалерию? Скажите мне, пожалуйста. Нет ее. В колхозы поотдавали коней боевых. В колхозы, юноша.

– Лошадь никогда не будет лишней в армии (Женя повторил слова Гаврилы Михайловича), а в горах как без коня?

– Верно. А вот – нет. В колхозы. – Потом вдруг спросил: – В пограничное училище пойдете? Только у них есть боевые кони. Решайте. Завтра доложите.

– Почему завтра? Сегодня. Я согласен.

– Посоветуйтесь дома с родителями.

– Отец и мать согласны.

– Ну, доложу вам, решительный вы юноша. Похвально. Весьма похвально!

Так распорядится время. Мечта останется мечтой. Вместо яркой атласной рубашки Евгений Боканов наденет китель с зелеными погонами курсанта.

Уже на втором курсе Боканов стал чемпионом училища почти по всем видам конного спорта и капитаном футбольной команды, которая заняла первое место в республиканских играх. К занятиям, казалось, он совсем не готовился, отвечал же неизменно на пятерки. Училище окончил «на отлично» и кандидатом в мастера конного спорта.

Завертелась в круговороте суток с перемешанными днями и ночами пограничная жизнь лейтенанта Боканова. Служба, служба, служба… Раскаленное солнце, пышущие жаром пески отнимали последние силы, и все же находил и время, и силы лейтенант Боканов для тренировок. На первых же крупных состязаниях он победил всех. И тогда начальник войск округа вызвал его и предложил:

– Принимайте, лейтенант, ремонтный эскадрон.

– Есть!

– И еще вот что, лейтенант, готовьтесь на пятьдесят километров. Новый вид на первенстве погранвойск. В эскадрон поступили ахалтекнцы. Быстрые. Выносливые. Подберите себе. Условились?

– Есть!

Он получил все, о чем мог только мечтать. Теперь он совсем забыл о том, что ночь создана для того, чтобы человек мог поспать. Манежи, конюшня и снова манежи – вот его привычный маршрут тех месяцев. Особенно строптивых коней к корде и седлу Боканов приучал сам. Ему нравилось буйство степных красавцев, взвивавшихся на свечку при одном только прикосновении седла. Жесткий храп, оскалистые зубы, налитые кровью глаза, прижатые уши и напружиненные ноги дикаря, словно выжидающего момент, чтобы ударить копытом ненавистного человека – все это не пугало Боканова, а наоборот, побуждало к действию, заставляло быстро и верно обдумывать каждое движение, каждый жест, каждое слово. Шла борьба, и, как в каждой борьбе, кто-то должен был уступить. Лейтенант Боканов не мог и не хотел уступать. Но не только азарт борьбы захватывал его, он искал среди буйных красавцев самого быстрого, самого выносливого и самого понятливого, чтобы затем подчинить его своей воле, приучить его жить одним стремлением – победить, победить. Боканов нашел такого коня. Ахалтекинца по кличке Буян. Лейтенант с каждым днем все больше убеждался, что Буян будет первым. А первые конные пробеги на всю дистанцию окончательно убедили Боканова в этом. Он готовился даже побить мировой рекорд, но увы – где-то на Дальнем Востоке, а затем в Забайкалье загнали коней неумелые всадники во время тренировок, и пятидесятикилометровую дистанцию отменили. Все, чем жил лейтенант последние месяцы, вдруг рухнуло. Его уже не привлекали ни рубка лозы, ни конкур-иппик, ни езда в манеже, да он и не тренировался по этим видам спорта, на соревнования поэтому поехал подневольно, после горячего разговора с начальником войск округа.

На соревновании попался ему по жребию тугой на управление конь, а в то короткое время перед стартом Боканов не смог найти с конем «общего языка» – время показал весьма посредственное, да еще и сбил три препятствия. На этот раз аплодировали не ему.

А начальник войск округа встретит его упреком:

– Отомстил, считаешь? Так-так… Главное, значит, – не дали мировой рекорд установить. А честь округа для вас, лейтенант, видно, пустой звук. Ошибся я в вас, лейтенант!

Когда через несколько месяцев после того разговора потребовалось перевести из Туркмении в Забайкалье группу офицеров, Боканов оказался в той группе.

Глава пятая

Моя жена Лена, поклевав носом с полчаса, извинилась:

– Пойду спать. На столе все есть. Обойдетесь без меня.

И верно. Уже перевалило за полночь, а ей нельзя слишком переутомляться. Теперь мы одни. Северин Лукьянович наливает рюмки.

– Что, замполит, вздрогнем?

Слово-то какое? Жаргон заправских выпивох. И это у человека, который даже, бывало, на свадьбе в становище, где уж никак нельзя обидеть отказом хозяев, больше рюмки не выпивал. Вот так крутнула человека жизнь.

– Ты словно вину свою водкой залить собираешься? – спросил я и сам удивился жесткости вопроса.

– Да, хотелось бы… – совсем не пьяным голосом ответил он. – Только ведь совесть не заспиртуешь, как тритона.

Он достал из кармана перчатки и бросил их на стол.

– Они для меня – реликвия и немой упрек моей совести. Обезножил совсем, а в камни вцепиться хватило сил. За жизнь боролся, значит. За свою, – вздохнул судорожно. – А в памяти ничего не осталось. Вот и грызет совесть, сверлит вопрос: как же это случилось? Теперь понимаю: в книжках и в кино, оно, конечно, здорово – волочит товарищ товарища, падает, привстает, опять падает, глядишь, выдюжил, вынес все же.

Полосухин усмехнулся грустно, взял бутылку с водкой, подержал в задумчивости, но так и не налив в рюмки, поставил ее на место. Тяжело вздохнув, вновь заговорил:

– А жизнь, она хитрей книг и кино. Она не втискивается в созданные нами рамки. Вот обвиняют меня в том, что не предусмотрел всего. Не переждал, дескать, пургу. Вернулся бы, говорят. Метку поставил бы, как обезножил. Только пустое это все… Ничего я не мог предвидеть, вернуться не мог, а на метку сил уже не было совсем. Да и сознания. Меня другое казнит: почему раньше не оставил солдата? Боялся осуждения. Боялся, что скажут: какой же он командир, что бросил подчиненного? – И вдруг совсем иным, решительным тоном, сказал: – Нельзя жить в плену предрассудков! Нельзя!

И замолчал, опустив голову на сжатые кулаки.

Не сразу я уловил истинный смысл того, о чем говорил Полосухин. Поначалу мне показалось, что он кощунствует. Я даже с неприязнью подумал:

«Каков, а? Верно ведь: что у трезвого на уме, у пьяного – на языке».

Товарищество, взаимная выручка, готовность пожертвовать собой ради боевых друзей – это же основа пограничной жизни. Да разве только пограничной? Разрушь эту основу, рухнет все здание. Совершенно немыслимо спокойно идти на службу в наряд, где неожиданность – явление обычное, если загодя знаешь, что в трудную минуту не окажется рядом плеча товарища. Верного и надежного плеча. Я даже хотел высказать все это Полосухину. Резко. Но сдержался, решив выслушать его исповедь до конца, а потом даже похвалил себя, что не прервал начальника заставы. Я осмысливал его слова, и мне открывалась логичность и верность его рассуждений – он был против показного в товариществе, против эффектного героизма. Он не замахивался на привычное, никем не оспариваемое прежде: «Сам погибай, а товарища выручай», он не отрицал вовсе этот принцип, он предлагал свое решение этого принципа – спаси товарища, действуя разумно, и если так диктует обстановка, вопреки сложившимся канонам, лишь бы с пользой. И все же необычность рассуждения Полосухина настораживала.

– Хочешь знать, как все произошло? – вдруг спросил Полосухин. – Помнишь, армейцы летом в Атай-губу приезжали?

Как не помнить? Мы еще не устроились тогда как следует, да и жена затемпературила отчего-то, и мне так не хотелось сопровождать армейских полковников и подполковников, но Полосухин приказал:

– Бери ефрейтора Гранского, и давай к ним. Гранский местность отлично знает, а ты – как раз изучишь.

Выехали мы на нашем катере в полночь. Солнце неподвижно висело над самым, как мне представлялось, Северным полюсом и пронзало холодными скользящими лучами горбы невысоких спокойных волн, отчего море, казалось, искрилось спокойной радостью. Я тогда еще не привык к тому, что море может буквально на глазах менять и настроение, и цвет: то оно выглядит добродушным, то вдруг нахмурится, потемнеет, то заискрится бирюзой, станет ласково гладить хмурый замшелый гранит берегов, то, взбесившись неожиданно, загуляет пенными волнами, готовое в дикой злобе расшвырять со своего пути твердолобые острова и береговые утесы, – да и когда было привыкать к нему, выходил-то я в море до этой поездки всего один раз: на второй день нашего приезда Полосухин свозил нас с Леной на остров Кувшин показать птичий базар и сообщить, как мне тогда показалось, с гордостью, о том, что на острове снимался фильм «Море студеное». У меня тогда не было большого желания ехать на прогулку, а Лена, услышав предложение Северина Лукьяновича, даже испугалась; но нельзя же было обидеть гостеприимного хозяина, которому хотелось хоть чем-то порадовать нас, и мы согласились. Как потом я был благодарен Полосухину за ту поездку! Именно тогда покорил меня Север своим величием, своей вроде бы не пробудившейся силой, бесконечностью далей, птичьим гомоном, жадностью к жизни – не прежде, когда мы плыли рейсовым теплоходом через штормовое море, не тогда, когда рыбаки с трудом высадили нас в Стамуховую губу, чуть не перевернув лодчонку в нескольких метрах от берега, а именно в ту поездку был я заворожен таинственным могуществом моря и скал.

Но тогда была прогулка, я только восхищался увиденным, сейчас же – работа. Мне нужно было изучать участок, все запоминать. Такова проза пограничной романтики.

Обогнув мыс, катер начал набирать скорость, словно вздохнул полной грудью, вырвавшись на простор. Черный крест на скале стал удаляться, терять зловещую четкость, а вскоре словно растаял в воздухе. Катер забирал мористее, чтобы обогнуть Островные кошки, которые, как говорили поморы, не с Божьего благословения здесь. Рыбаки авторитетно утверждали:

– Бес, видать, сыпанул горстку камушек, пока Бог дремал после трудов праведных.

И в самом деле, откуда они? Почти весь берег по всей Семиостровной салме – песчаный. Первые пески начинаются от Стамуховой бухты и тянутся до реки Падун. В устье Падуна – утес. Словно огромный волнорез высился над морем. За ним – снова пески. Вторые. Тянутся километров на пять. Огромный красивый пляж. Море бы только потеплей.

От края Вторых песков, напротив Кувшина, почти всю салму перерезают гранитные надолбы. Полная вода их укрывает, на малой – скалятся кошки черными клыками. В самую тихую погоду море здесь кипело, и беспрерывно кружились над кошками чайки, шлепались одна за другой в кипящую воду кайры, тупики и, выхватив из пены рыбину, возвращались на Кувшин, чтобы покормить прожорливых детенышей – птицы беспрерывно сновали между островом и рифами, и издали казалось, что между ними переброшен воздушный мост.

Через полчаса мы уже подходили к Кувшину. Гвалт такой, что впору уши затыкать. Ефрейтору Гранскому, исполнявшему роль гида, чтобы «представители» могли услышать и запомнить названия островов и заливов, а попутно узнать как можно больше о знаменитом острове, на котором снимали фильм, приходилось основательно напрягать голосовые связки.

Остров Кувшин – небольшой, но высокий. Издали он походил на огромный горшок, поставленный на воду вверх дном. И только когда подходишь к острову ближе, становится видно, насколько густо изрезаны крутые берега бухточками и расщелками, какими острыми копьями торчат гранитные скалы, между которыми, сердито переругиваясь, толкаются кайры. И только самый верх – ровный. Почти круглая поляна, метров двести в диаметре. По краю той поляны чинно восседают чайки-бургомистры, а между ними ютятся моевки и снуют черные поморники, терпеливо увертываясь от щипков.

Вот взлетела моевка, заскользила вниз, к морю, и вдруг камнем упала в воду, а через миг уже взмыла вверх с рыбой в клюве. Рыба силилась вырваться, трепыхалась, а чайка медленно передвигала клювом по телу рыбины от середины к голове, чтобы потом заглотнуть ее – упорно боролись хищница и жертва, и не заметила чайка, как черной грозой налетел на нее поморник и долбанул ее в голову; чайка отпрянула, но поморник вновь налетел на нее; бил до тех пор, пока не выпустила моевка добычу и не кинулась на обидчика; но поморник того и ждал, подхватив рыбину, он пустился наутек, торопливо глотая украденную добычу. Тоскливо простонала чайка и снова устремила глаза в малахитовую глубь моря. А поморник опустился на поляну Кувшина, и как ни в чем не бывало, стал увертываться от увесистых щипков бургомистров и моевок, выжидая, когда снова какая-либо моевка полетит за добычей.

– Ишь ты, ловок! – не то осуждающе, не то восхищенно сказал кто-то из «представителей». – Ждет своего часа.

– Справа – губа Ветчиной крест, – громко доложил ефрейтор Гранский. – За ней – Третьи пески. А дальше – Атай-губа. Причалы на ее левом берегу.

Вот так. Засмотревшись на, как мне тогда показалось, редкий случай птичьей подлости, я даже не заметил, как катер миновал Островные кошки и приблизился к берегу. Теперь, после доклада Гранского, я принялся его внимательно рассматривать.

Так же, как удивило меня непонятное, дошедшее до нас из седой старины название губы, когда я прочитал его на схеме участка заставы, так теперь поразила и сама губа. Первое впечатление такое: страшное чудище положило голову на мягкий песок и, оскалившись, полощет в воде свои замшелые зубы. И чем больше я всматривался, тем впечатление усиливалось. У правого и у левого берегов врезались в воду через равные промежутки утесы-зубы, за ними горбились челюсти и скулы, а венчала все это полукруглая скала, очень похожая на надбровную дугу. Темные же, в густых трещинах кресты (один на правом берегу, второй – на левом, третий – на надбровной дуге) усиливали сказочную таинственность. И даже наш приземистый домик с плоской крышей (летом – пост наблюдения, зимой – обогревательный пункт) не нарушали той сказочности.

О чем говорит это старинное название? Что поведали бы эти дубовые кресты, почерневшие и даже потрескавшиеся от времени, если бы смогли заговорить. Надгробные ли памятники смельчакам, которые пытались познать Север и покорить его? Либо могилы трудяг-промысловиков, чей путь определялся одним – наличием моржей и тюленей? Сколько таких крестов на берегах Баренцева и Белого морей, по берегам всех Студеных морей? А каждый крест – тайна веков. Каждый крест – трагедия человека, а то и всего экипажа. Кто может рассказать о них? Кто?

Когда я, позже, все свои раздумья поведал Полосухину, тот посоветовал узнать у деда Савелия. И кто забил в гладкий, почти без трещин гранит на Лись-наволоке, на берегу Мерзлой губы крепкие железные клинья-кнехты, по сей день едва изъеденные солью и ржавчиной, тоже знает дед Савелий.

Гранский утверждал, что викинги, а Полосухин усмехался в ответ и советовал мне:

– Ты сходи к деду. Сходи.

Хотелось верить, что викинги. В этом есть какая-то волнующая романтика. Но лучше знать истину. Да разве все сразу сможешь узнать, оправдывал я себя и строил свои таинственные гипотезы о возникновении крестов и железных клиньев.

Катер миновал Третьи пески и торопливо заскользил по спокойной глади Атай-губы к видневшимся в глубине залива небольшим деревянным причалам.

– Атаек много водилось здесь, вот и назвали Атай-губа, – авторитетно пояснил Гранский. – А причалы для строителей дороги сделали.

Как только катер ошвартовался у одного из причалов, мы поднялись на берег, откуда начиналась широкая и гладкая дорога, по которой не прошла ни одна машина. Как пояснил Гранский, существовал вроде бы план строительства дороги по всему берегу Кольского полуострова, но что-то помешало осуществить тот план, и вот теперь несколько подобных небольших отрезков осталось на полуострове. На нашем участке рассекала она мертвой полосой каменистые холмы с редкими карликовыми березками и сухим ягелем, теряясь в вараке – редком невысоком лесочке. Левей дороги, почти у берега реки, зияли пустыми глазницами окон длинные бараки, вокруг которых кое-где еще торчали полусгнившие столбы когда-то высокого забора из колючей проволоки. Справа, насколько было видно, лежала каменистая равнина. Голая. И будто безжизненная. Словно корова языком лизнула. И лишь вдали громоздились скалы, наползая друг на друга и теряясь в сизой солнечной дымке.

Все эти сценки недавнего прошлого буквально промелькнули в моей голове за ту короткую паузу, которую сделал Полосухин, и когда он продолжил рассказ, внимание мое уже не отвлекалось.

– Армейцы еще раз приезжали, когда ты на учебном был. Облюбовали место километрах в десяти от берега. Думаю, что с весны там начнется строительство. Грузы пойдут. Люди. Значит, пост придется там держать. Вот я и пошел на рекогносцировку. Определить, где удобней домик для поста соорудить. Взял с собой Михаила Силаева. Лишняя закалка – не во вред. До обогревателя у Ветчиного Креста нормально дошли. Вижу, устал Миша, но крепится. Помалкивает. Спрашиваю: «Ну что? До Атайки?» А он бодрится: «Конечно. Шесть километров по отутюженной равнине – что за вопрос!» Согласился я. Дошли до Атай-губы и там переночевали в обогревателе. После ужина лишь обошли по берегу губы и сразу – спать.

Новая пауза, после трудного вздоха. Потер Полсухин ладонью лоб, словно пытаясь активизировать воспоминание, чтобы ничего не упустить. Продолжил с не меньшей грустью:

– Утром – в обратный путь Ветерок попутный. Лыжи бегут сами. На небе – ни тучки. А потом – позори. Хорошей, значит, быть погоде. И вдруг от вараки хлестануло так, что на ногах едва устояли. Горный. Ледяной. Миша мой через четверть часа скис совсем. Поволок я его, да все поглядываю, не поморозил ли он лицо и руки? А сам-то я тоже на пределе. Укрылись за камнем. Ветер потише за ним. Мысль стучит в голове: оставить нужно Мишу, пока силы у него есть. Понимаю умом, что все тогда хорошо получится: его заметет снегом, и не замерзнет он до того, пока я приведу оленей, а смелости не хватает оставить солдата. И ведь знал твердо, что без оленей крышка нам. Вытащил я НЗ. Ты же знаешь, Оля всегда печенье с маслом в карман мне совала. Почти все отдал ему. Ожил он вроде. А прошли малость – снова скис. Тащил я его, пока меня не сбил ветер. Поднимусь, метров сотню одолею и снова – на камни валюсь. Хоть бы, думаю, лощинка какая, валун какой на пути попался. А потом уж не помню, что было. А оставил бы солдата, связался бы из обогревателя с заставой, сам бы на оленях поехал. Быстро бы нашли. Вот так, Евгений Алексеевич…

Вздохнул грустно и долго смотрел на Серого волка с Иваном-царевичем и Василисой Прекрасной на спине, словно любовался стремительной силой дикого зверя. Потом взял перчатки, посмотрел на них так, словно видел впервые прорванную во многих местах кожу и, ухмыльнувшись, швырнул на прежнее место.

– Вот видишь, боролся за жизнь, когда силы только и осталось, чтобы мертвой хваткой обнять камень.

Я взял перчатку. Во многих местах кожа была вырвана клочками, и я попытался представить себе, где, на каком месте есть острые камни, и не смог. Плоско все там. А камни гладкие, старательно отполированные за тысячелетия дождем, снегом и ветром.

«Впился в гладкие камни. Впился ладонями!»

У меня даже мурашки побежали по спине от одной мысли, что подобное со мной могло и может случиться: Север, он – Север. Больше я не сомневался в искренности Полосухина. Поверил ему, хотя знал, что придется говорить еще и с поморами, и с солдатами, выслушивать их мнения, но я уже был твердо убежден: стану за Полосухина бороться, с кем бы ни пришлось схлестнуться.

– Все! – вдруг решительно сказал Полосухин. – Хватит говорильни. Я – домой. Ты – отдыхай с дороги. Наряды высылает старшина. Он на заставе сейчас.

– Пойду и я на часок. Не спят же солдаты.

– Да, не до сна им…

Мы вышли на крыльцо. Огромная прозрачная луна как раз начала выползать из-за дальних скал, высвечивая их, заливая все молочной кисейностью, отчего снежные сопки вокруг становища и заставы, Чертов мост через реку, приземистые дома на берегу реки, сонное море и оголившийся на отливе песчаный берег – все вокруг казалось каким-то мягким, серебристым, и даже кипака[1], которая начиналась метрах в ста от портопункта вверх по реке и называлась Страшной за зловещий отблеск гладкого гранита, сейчас вовсе не была зловещей, а ласково лучилась, как и все окрест, серебристыми лучами. Я завороженно смотрел на неповторимую картину, на луну, все выше взбиравшуюся в небо и словно толкавшую пред собой серую дугу, похожую на мягкую корону, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть покойную умиротворенность природы. Какое ей дело до людских горестей? Суета сует. Я даже вздрогнул, когда Полосухин сказал со вздохом:

– Завоет через часок-другой. Передай старшине: все наряды – домой. По линии связи.

Этого можно было бы и не говорить. И мне, и тем более прапорщику Терюшину хорошо известны установившиеся в Заполярье правила: солдаты, несущие службу в нарядах, как только начинается сильная пурга, выходят на связь с заставой, чтобы получить новые указания. Они же обычно тоже известны: если недалеко от заставы – домой, придерживаясь линии связи, а ближе к какому-либо обогревателю – туда. Если какой-нибудь наряд не вышел на связь, его непременно начинают искать. Как начали искать и нашли Полосухина с Силаевым.

А корона над луной – верный признак приближающегося шторма. Не могут не видеть короны пограннаряды, и уже, конечно, принимают нужные меры. Особенно сейчас, после такого происшествия. Всегда, по большому счету, как случается несчастье, люди становятся осторожней, расчетливей, собранней, пока время не сгладит остроту восприятия. Тогда вновь повседневная опасность становится привычной и оттого не столь опасной. Сегодня предупреждать солдат просто излишне. И все же я не стал возражать начальнику заставы. Пообещав, что все исполню как следует, распрощался с ним и пошагал к заставе.

Сапоги мягко погружались в песок, скользили, и это показалось мне даже приятным.

«Вот он – дым отечества», – подумал я, вспоминая, как прежде сыпучий песок раздражал меня, особенно в ветреные дни. Идти трудно, песок набивается в уши, хрустит на зубах – Сахара и Сахара. Только холодная, арктическая.

Мы с начальником заставы и старшиной мечтали о том дне, когда бросит в салме якорь логгер с кирпичом и лесом для новой заставы. Место было уже выбрано: противоположный берег метрах в двухстах от становища вверх по реке, перед самым поворотом, напротив Страшной кипаки. Там глубокий и тихий затончик, где катер может свободно стоять даже на малой воде, не обсыхая, не заваливаясь на бок, как теперь. Приливы, однако, и отливы доходят до затона, оттого он, как и само море, не замерзает. Дальше, за поворотом, лежит зимой на реке толстый лед, а в затоне он лишь в очень холодные дни ложится хрупкой пленкой. Берег крут и переходит в ровную поляну, защищенную от ветра подковообразной скалой. На поляне – ромашки и невысокая, но густая трава. Для здешних мест – удивительный, я бы даже сказал уникальный, уголок. На десятки километров ромашек нет. Откуда взялись они здесь? Ответить, как и на многие явления Севера, никто не мог. Зато все гордились этой поляной и оберегали ромашки. Срезали цветы по острой необходимости острым ножом и возможно короче. Больших букетов никто не нарезал. А когда я, еще не знавший ничего этого, нарвал солидный букет для Лены, меня встретил у Чертова моста низенький сутуловатый мужчина в телогрейке и в новенькой фетровой шляпе. Посмотрел сердито и, не здороваясь, назвался:

– Шушунов я. Игорем Игоревичем величают. В Сельсовете – председатель, – сделал паузу, пережидая, как отреагирую я на это сообщение, затем спросил: – Родом с теплых краев? – И сам же ответил: – Оттуда. Разве изводил бы красоту эту? Ишь, под корень, почитай, под самый!

А буквально через месяц, когда мы вместе с начальником отряда вошли к Игорю Игоревичу, чтобы посоветоваться, где ставить новую заставу, Шушунов удивленно переспросил:

– Как где? На ромашковой поляне. Катер что у бога за пазухой встанет. И любо там жить. Ромашку-то, разумею, не всю погубите. Во дворе загляденье будет и на воле для становища чуток останется. Где сыщешь такую-то еще заставу? Скажите на милость? На весь Кольский – гордость.

Вот так, для дела пожалуйста, а зря – не губи. Верный подход, продиктованный не только суровой необходимостью, но и логикой мысли.

Та новая застава, о которой мы мечтали, будет к осени. А пока старенькая, приземистая, подслеповатая, как все деревянные дома северные, стоит и светится желтым светом керосиновых ламп. Не спят солдаты. А уж далеко за полночь.

Часовой по заставе выскользнул из серебристой прозрачности и привычно доложил, что все спокойно и признаков нарушения границы не обнаружено. Потом уже совсем не по инструкции поздоровался и поздравил:

– С приездом, товарищ старший лейтенант.

– Спасибо, Яркин.

– Нерадостный приезд только… – вздохнув, проговорил вроде для себя Петр Яркин и поспешил к кнопке звонка, вмонтированной в стену недалеко от крыльца, чтобы сообщить дежурному о моем приходе. Солдатская система оповещения работала четко: один звонок – начальник заставы, два – значит я, его заместитель. О приходе старшины извещают тремя звонками. Выбегает тогда дежурный по заставе на крыльцо встречать начальство, а пока он докладывает, в казарме все, кто не спит, наводят моментальный марафет: шинели и куртки на вешалке подправят, сапоги и валенки в сушилке поровней составят, книги в тумбочки уберут – все, что успеют, сделают. Сейчас мне не хотелось, чтобы к встрече со мной так готовились, и я остановил часового.

– Не нужно, Петр, не звони.

Миновав крохотные темные сенцы, я вошел в тусклый, освещенный прикрученной керосиновой лампой, довольно узкий коридор, который мы называли комнатой дежурного. На стенках, между дверьми в столовую, в канцелярию и в спальню, висели планшеты с положенной документацией, а в простенке между окон стоял столик с коммутатором.

В дежурке – никого. Из спальни доносился басок прапорщика Терюшина:

– Переждать, говоришь, надо бы. Знаешь, по осени и баба умная. Шторм-то их на полпути застал.

Терюшину возразил Гранский:

– Нас погоду предсказывать по местным признакам учили.

– Что верно, то верно. Только, видать, не усек на этот раз и сам. И то подумать, разве всякий раз усечешь? Я уж тут, на этом самом Кольском, сызмальства, а года три назад меня едва не задуло. Случай спас: дед Савелий до ветра вышел. У самой его уборной я лежал обезноженный. Время уже весеннее, день силу набирал. На обогреватель уже наблюдателей высылали. Сбегаю, решил, проверю, все ли там в порядке. Ночью ушел, чтобы к рассвету, значит, там быть.

– Спали или бодрствовали? – перебил прапорщика вопросом кто-то из солдат.

– Ишь ты, спали! Службу несли. Что, они хуже тебя были, да? – сердито ответил старшина и продолжил привычным баском: – Почаевал там, позвонил на заставу, что выхожу, значит, и пошагал. На самой середке пути – моряна налетела. Заряды – хоть глаз коли. А прежде никаких примет не заметил. Только когда с заставой говорил, в трубке слишком потрескивало. Ну, подумал, контакт какой, связистам, стало быть, сказать следует. Даже пробрать их намерился. А оно – вон от чего.

Помолчал немного, как бы давая понять, что сейчас речь пойдет о самом главном, и вновь забасил:

– Все как положено поступил. На линию связи вышел и с розетки позвонил: иду, значит, все в порядке. А порядка не вышло. Обезножил. Первый раз в жизни так получилось: понимаю головой, что идти нужда, иначе пропаду, а ноги, что твоя треска моченая. Полкилометра всего до становища, а мне – хоть ложись и помирай. Глоток бы горячего чая, да хлебца кусочек – чуток силенок добавилось бы. Да где взять хлеб с чаем? Теперь без НЗ не хожу, да и вам всякий раз твержу, что нужно кусок хлеба и сахару чуток в кармане держать, когда на границе. Но тогда не клевал еще жареный петух в мягкое место.

На этот раз замолчал минут на несколько, будто испытывая терпение слушателей. Заговорил подавленно, словно вновь оказался в том страшном положении:

– Сцепил зубы, кулаки сжал – иду. Правильней будет – ноги переставляю. А как увидел сквозь заряд дом деда Савелия, так вроде кто по ногам вдарил дрючком. Потом, помню, полз. Я еще думал, раз на заставу звонил, не вдруг хватятся. Околел бы, но не случай. Дед Савелий до сих пор удивляется: надо же, говорит, приспичило вдруг. Живот его, видать, телепатией наделен.

– Вы же один, а они вдвоем были, – жестко проговорил Гранский. – А погиб, между прочим, только один.

В казарме стало тихо-тихо. Мои шаги гулко вспугнули тишину – солдаты, тесно сидевшие на кроватях нижнего яруса, повскакивали, дежурный вскинул руку к фуражке и начал было докладывать по форме, но я остановил его и сказал остальным:

– Сидите, сидите.

Я тоже сел на кровать напротив Гранского. Пока я слышал мнение только одного ефрейтора о случившемся, с ним и начал разговор:

– Начальник заставы винит себя в том, что не оставил Силаева. Добрался бы до поста наблюдения, дал знать на заставу. И найти Силаева было бы легче. Минимум часа на два раньше помощь бы пришла.

– Теперь-то всяко можно прикидывать, – пробурчал ефрейтор Ногайцев. – Только вот товарищ прапорщик приводил мне как-то умную пословицу.

Вот тебе и еще одно мнение вслух. И кого? Самого, как мне казалось, рассудительного парня. Значит, нужно переубеждать

– Я тоже слышал ее. Мудрость пословицы неоспорима. Но мысль, которую высказал мне начальник заставы, владела им и там. Решиться только не смог. В этом он сейчас себя винит. В остальном, поверьте мне, он сделал все. Боролся до последнего.

– Мы верим, – успокоил меня Слава Ногайцев. – Вернется ли только то уважение к капитану, какое было? Трудно все. Сложно.

– Мы – поверим, – угрюмо подтвердил Гранский. – Только вы сами вдумайтесь, что кроется за словами начальника заставы? Так ведь любую трусость оправдать можно.

– Зачем же хуже думать о людях, чем они есть? Честность свойственна людям.

– Пока, к великому сожалению, не всем.

– Нечестный честного не поймет, – ответил я Гранскому и пожалел. Зачем? Нет у меня основания обижать человека только за то, что он пытается, как, впрочем, и я сам, разобраться в случившемся. Я еще не знал, как уместна была моя фраза, не знал истинной причины этой откровенной неприязни к Полосухину. Многого я тогда еще не знал…

Вздрогнули стекла. Тяжелый вздох прокатился за стенами казармы, и засвистело, завыло во дворе, кинуло в стекла пригоршни жесткого снега, и, будто испугавшись налетевшего заряда, резко позвонил коммутатор. Дежурный выскочил в коридор. Крикнул оттуда:

– Товарищ старший лейтенант, жена вас.

– Где ты? Что там еще случилось?

– Здесь. На заставе? Ничего. Все в порядке.

– О, господи. Сколько времени не был…

– Приду я. Как все наряды позвонят, я – домой. Ты спи.

– Ясно. Разъяснил.

– Не обижайся. Приду. Куда денусь?

Глава шестая

Пролетел десяток шальных суток. Дозор по берегу или проверка нарядов, сон урывками, подготовка к беседам на партмассовой, к докладам на комсомольских собраниях и на бюро – и вот уже боевой расчет; стало быть, заспешили минуты и часы новых суток, таких же беспокойных, в которых снова не хватит нескольких часов, чтобы все успеть сделать, что задумано и что сделать просто необходимо. Я так и не побывал в становище, не встретился с дедом Савелием. Собирался к нему сегодня. Занятия по следопытству проводит капитан Полосухин, и у меня, стало быть, несколько часов свободных. Еще, правда, конспект к следующей теме политических занятий не готов, но для этого впереди оставалась целая ночь. Однако и на сей раз поход к деду Савелию пришлось отложить: нарушил все планы дежурный по отряду, который сообщил, что к нам в ближайшие дни выедут офицеры штаба и политотдела.

Наконец-то. Разберутся и скажут окончательное слово. А то просто жаль начальника заставы. Извелся. Сам-то он давно определил степень своей вины, но ему наверняка не безразлично было, что решит начальник отряда. Оставит ли на заставе? Полосухин за эти дни осунулся, хотя куда уж – суховат и без того. Еще молчаливей стал.

Я позвонил ему домой.

– Готовится к выезду комиссия. На нашем корабле. Приказано быть готовыми к встрече.

– Хорошо. Будем спускать катер. Сегодня.

Подъем на слип, когда долгая полярная ночь окутывает стылый Кольский и весь Север, и спуск катера на воду, когда день начинает расти как на дрожжах, – это для заставы – событие. Катер не так уж легок, а слип – одно только название. Как все у моряков. Громко, интригующе. Сооружение то состояло из скрепленных скобами бревен, которые поднимаются прямо из воды на крутой берег метров на пятнадцать, в конце этих бревен рельс-ворот. Тоже из бревен. Самодельный. К стальному тросу, вкось и вкривь намотанному на ворот, прикреплены салазки – длинный и узкий сруб в четыре бревна с вытесанными гнездами для киля катера. Эти салазки на малой воде устанавливаются на катки и крепятся к ним тонкими бечевками, чтобы легко порвать, к бревнам-рельсам, а как только вода начинает подниматься и заливать их, катер наползает на сруб. Когда он «сядет» в гнезда, начинается подъем. Поначалу, пока салазки еще в воде, воротом, а как только нос поднимется на берег, подсовывают новые катки и помогают вороту вагами.

Ворот скрипит от натуги, ваги трещат, а катер сантиметр за сантиметром ползет по бревнам-рельсам, смазанным тюленьим жиром для лучшего скольжения.

Осенью мы катер подняли за пять часов, потом добрых полчаса сидели в сладкой полудреме и только когда начальник заставы сказал, что пора бы и на заставу, принялись доставать сигареты.

Спускать катер на воду, как утверждали солдаты, легче, и все же к спуску начали готовиться еще с прошлой недели, после того, как высунулась, будто невзначай, узенькая полоска солнца, брызнула пучком лучей в тусклое небо, зажгла редкие тучки оранжевым огнем и, словно испугавшись своей шалости, юркнула за горизонт. На следующий день солнце вроде бы осмелело, а потом с каждым днем все выше и выше взбиралось по простуженному небу вверх, а старшина наш, радостно подставляя опаленное морозными ветрами лицо под яркие, но еще холодные лучи, восклицал удовлетворенно:

– Вот оно – лето красное! Скоро катер на воду спускать.

Загодя он разжился в становище ведерком тюленьего жира, посылал солдат за Страшную Кипаку в лесной островок-вараку за вагами и уж не единожды с Ногайцевым и Яркиным ходил к слипу, чтобы еще и еще проверить ворот, смазать трос и вообще подправить все, что было необходимо для надежности при спуске катера. У него все уже было готово для спуска и, узнав о решении начальника заставы, послал тут же Ногайцева с Яркиным на слип, смазать бревна жиром.

Дежурный увидел в окно начальника заставы раньше, чем часовой подал сигнал. Торопливо бросив: «Капитан идет», выбежал на крыльцо, а солдаты столпились в коридоре, ожидая команды на построение. Одергивали куртки, поправляли шапки, и только ефрейтор Гранский демонстративно ушел в спальню – лица солдат сразу стали хмурыми, однообразно-безразличными. Не изменились они даже когда Полосухин вошел в коридор.

Вроде бы все по уставу: вытянулись по стойке смирно, но лица хмурые. Никто не сказал приветливо: «Здравия желаю». А ведь прежде солдаты не ждали, когда поздоровается начальник заставы, первыми приветствовали его. Нарушали устав? Верно. Да кто может осадить искреннее уважение? Признаться, я завидовал Полосухину, а вот теперь все изменилось. Я понимал, как трудно начальнику заставы видеть отчужденность подчиненных, я переживал за него, но ничем не мог помочь, да и не принял бы моей помощи капитан Полосухин. Ни приказом, ни уговорами, это уж всем известно, уважения не приобретешь.

Иное дело, если бы не выполнялись распоряжения и приказы капитана, тогда непременно вмешался бы я, но все приказы Полосухина пограничники выполняли беспрекословно, на все вопросы отвечали бодро: «Так точно» или «Никак нет» – посмотришь со стороны, дисциплина на заставе идеальная: строго и четко командует начальник, по-уставному звучат ответы, но каково Полосухину делать вид, что все идет, как должно идти? А, может, он убежден, что по-иному быть не может и не могло? Ведь это он говорил как-то, что уважение – дело не подневольное. Заставлять уважать себя – это ужасно. Верно, конечно, но отчего же он стал строже и так осунулся?

– Стройте, старшина! – скомандовал Полосухин и прошел в канцелярию.

Весь в себе, словно в непроницаемой оболочке. Так и просидел за своим столом, пока не доложил прапорщик Терюшин, что застава построена.

– Ведите, – приказал Полосухин, а когда старшина вышел, спросил меня: – Что, пошли и мы?

Шагали радом и молчали. Трудно вот так: знаешь, что у человека камень на сердце, готов разделить с ним эту тяжесть, а он – замкнутый на тяжелый замок, официально-строгий. Неуютно рядом с таким человеком. Будто ты – лишний.

Когда мы подошли к Чертову мосту, пограничники уже растянулись по нему цепочкой. Солдаты шли в ногу и в такт шагу нажимали руками на тросы, выполнявшие роль перил, отчего мост раскачивался, как маятник, и стоило кому-либо чуточку замешкаться, сбиться с ноги, как его кидало на тросы – взрывалась тогда раскатистым хохотом цепочка солдат, а неудачник, цепляясь за тросы, старался уловить шаг, чтобы втиснуться в общий ритм, и тоже смеялся.

– Вот она, молодость, – усмехнулся Полосухин. – Метко их дед Савелий окрестил: жеребцы стоялые.

И какой уже раз удивил меня Полосухин. Я, глядя на расшалившихся солдат, подумал о том, как жестока молодость. Всего несколько минут назад строго-безразличными были солдаты и не могли не понимать, что делают больно человеку, и вот уже забыли об этом. Жестокая беспечность.

А, возможно, прав Полосухин. В том и прелесть молодости, что не может она быть долго подвластна одному настроению. На заставе Гранский демонстративно, как делал он теперь всегда, чтобы подчеркнуть свою неприязнь к капитану, прошествовал в спальню, а здесь, быть может, тот же Гранский первым качнул мост.

Но если с другого бока посмотреть: никто после того дня первым с Полосухиным не здоровается. Не так уж, видимо, переменчива молодость.

Не покидали меня эти невеселые мысли все то время, пока с солдатами катил я катер. Взялись за работу они с веселым возбуждением, и покатился катер вниз, подталкиваемый слегами только успевай перетаскивать катки, да покрикивать задорно: «Давай! Давай!». Это чтобы те, кто на вороте, поживей трос разматывали. И первый раз за последние дни увидел я улыбку на лице Полосухина. Чему он улыбался? Что тронулся лед, оттаят теперь постепенно сердца солдатские?

Вот уже корма катера в воде, отступают пара за парой солдаты со слегами (вода ледяная, сунься – ошпаришься), вот подтолкнули еще на полметра и, побросав слеги, начали доставать сигареты. Теперь осталось одно – перекуривать. Пока прилив поднимает катер. Вытянут тогда салазки вверх и закрепят их у ворота до самой осени.

Полосухин подозвал ефрейтора Ногайцева и приказал:

– Готовность катера через четырнадцать часов. На другой прибылой воде чтобы можно было идти в море. Ясно?

– Так точно.

Не стал предупреждать старшего моториста, что пойдем встречать комиссию и потому нужно подготовить катер особенно тщательно. Надеялся на Ногайцева и Яркина? Или не хотел марафета? Спросил меня:

– Когда к деду Савелию собираешься? – и, не ожидая ответа, предложил: – Пойдем, побудем у него часок. Да и я соскучился, – заметив мой недоуменный взгляд, подтвердил: – Точно соскучился. Этот дед… Впрочем, зачем опережать события. Пошли.

Но не тронулся с места. Проворчал:

– Чуть восход не прозевали.

Повернувшись к востоку, стал смотреть на реку, лед над которой еще более посветлел, затеплился голубоватым светом. Представилось, что широкая бело-голубая капроновая лента брошена на хмурые скалы, и они расступились, чтобы она расстелилась во всю свою широту, а она, благодарная им, источала свою ласку, словно хотела, чтобы скалы расправили нахмуренные лбы, припушенные снежной сединой. И в самом деле, они вдруг заискрились неуемной радостью, словно откликнулись на призывную ласку закованной в лед реки.

Нигде солнце не бывает столь ярким и холодным и никогда его не встречают с таким восторгом. Даже скалы перестают хмуриться.

Солдаты тоже смотрели на озарившийся горизонт, на золотой пучок солнечных искр, на посветлевшие горы и ждали, когда появится само солнце. И вот узенький серп холодной красноты поднялся надо льдом и тут же, быстро, буквально на глазах, принялся толстеть, наливаться жаром – через несколько мгновений яркий огонь полыхал вполнеба, слепя глаза, наполняя все вокруг радостью жизни. Кто-то из солдат крикнул: «Ура!» – все возбужденно подхватили, но тут же умолкли: слово ледяной водой окатили всех слова ефрейтора Гранского. Тихие, со вздохом:

– Миша тоже бы порадовался…

Вот так все эти дни. Не дает забыться. Вроде бы не так дружен был ефрейтор с Силаевым, и надо же, переживает как.

А капитан Полосухин снова пропустил мимо ушей реплику Гранского, продолжал еще несколько минут задумчиво смотреть на искристое солнце, как будто хотел навечно запомнить тот восход, затем позвал меня:

– Пошли, Евгений Алексеевич.

Дед Савелий встретил нас на крыльце. Меня он буквально поразил: губы неестественно яркие, как горячие угли, а над этими яркими полосками нависли, подчеркивая яркость их, седые пушистые усы; все лицо его – лоб, щеки и даже подбородок были в глубоких задубленных морщинах, словно по лицу прошелся с сохой пахарь, а бороны еще не ставил. Дед был невысок ростом, нескладный какой-то, угловатый. На нем была голубая ситцевая косоворотка, байковые брюки, заправленные в белые мягкие чесанки. Разглядывал он меня бесцеремонно, приговаривая:

– Дай погляжу, какой ты из себя? Глянь ты, обыкновенный, не занозистый с виду. Руку-то протяни, руку. И по руке – прост. Чего, стало быть, друг мой ситный, службу здесь начинаешь? А? Молчишь? Ты не молчи. Ответь как на духу.

Я даже не догадывался, в чем грех мой смертный, требующий непременного раскаяния, стоял и не знал, с чего начать исповедь. А Полосухин улыбался, слушая, как дед петушисто наседал на меня. Пришел все же на помощь:

– Недосуг ему, Савелий Елизарович, все было.

– Эка, занятой! Иные все, кто служить сюда приезжал, к кому перво-наперво шли? То-то! Белка в колесе и та не только под ноги глядит. Ишь ты, защитник! А сам тоже – тупик лапчатый. Мерзлого, так Савелий Елизарович на горбу неси, а как жизнь возвернулась, к деду дорогу запамятовал?! – и не дожидаясь ответа, решив, что достаточно пробанил нас, крикнул громко и приветливо: – Наденька, Надежда Антоновна, гостей жданных шелонник занес. Готовь самовар.

К нам тоже с лаской.

– Проходите в светелку.

Миновав довольно большую и хмурую комнату с внушительной русской печкой, мы оказались в маленькой комнатке с одним окном, через которое струились веселые солнечные лучи. У оконца стоял небольшой письменный стол, на котором стопкой лежали ученические тетрадки, учебники и последние номера «Роман-газеты». Во всю стену напротив стола – самодельный, но весьма ладный стеллаж, буквально набитый книгами. Я невольно сравнил его с книжной стенкой, которая стояла в кабинете моего отца: книги в ней были расставлены и по цвету, и по размеру (этого добилась мать, несмотря на протесты отца); здесь же никто не заботился о внешней привлекательности – к внушительному в кожаном переплете с медными застежками старинному фолианту примостились тоненькие брошюрки, потрепанные и совершенно новые. Когда же я присмотрелся, то понял, что и фолианты, и брошюры – все на одну тему: освоение Заполярья русскими промышленниками и мореходами.

Поистине редкие старинные книги стояли на стеллаже: А. Фомин «Описание Белого моря», И. Бережков «О торговле Руси с Ганзой до конца ХV века», Н. Боголюбов «История корабля», К. Тиандер «Поездка скандинавов в Белое море», несколько выпусков серии «Северные полярные страны». Это были тоненькие, очень популярно написанные книжечки, выпущенные специально для сбора денег на поиски экспедиций Брусилова и Русанова, затерявшихся во льдах Арктики.

Следующая полка – К. Валишевский «Петр Великий» (издание дореволюционное, которое я прежде читал), за которым стоял десяток иностранных изданий на английском языке, потом уже шли книги советских авторов: В.А. Перевалов «Ломоносов и Арктика», А.В. Ефимов «Из истории великих русских географических открытий», И. Ставницер «Русские на Шпицбергене» и совсем недавно изданная книга К. Бадигина «По студеным морям». Почти во всех книгах – заложки. Либо пожелтевшие и погнутые, либо совсем новые – твердые, отрезанные от праздничных поздравительных открыток.

– Что, сынок, не видывал прежде такого богатства? – с гордостью спросил дед Савелий. На лице довольная улыбка, глаза прищурены: «Эко, дескать, в становище, а вишь ты».

– Валишевского читал. И «Северные полярные страны» очень любил в детстве. Отец рассказывал, нарасхват они шли. Платили, кто сколько мог. В большинстве – намного дороже цены.

– Иначе-то как же? Отзывчив русский народ на беду. Ой, как отзывчив. У царей, вишь ли, не достало денег, чтобы помощь своим подданным осилить, а народ последнюю копейку отдавал. – И вдруг оживился: – Ты читал, говоришь, французишку Валишевского? Тогда ты поймешь обиду нашу поморскую на Петра. Теперь хоть с тобой душу отвести можно будет, не то что с упрямцем этим, – дед кивнул на Полосухина. – Я ему одно, он – свое. В школе. В учебнике.

– Верно, мне не пришлось читать ни французов, ни славянофилов, ни сторонников Петра. Родители у меня рабочие. Не до книг. Впору себя прокормить. Школа да училище – вот мои университеты. Здесь, верно, много у вас прочитал, но… Не могу я, Савелий Елизарович, принять твою точку зрения. Уверен я: Петр для России – эпоха. Пробудил он Россию от спячки.

– Она, мил человек, никогда не спала и даже не дремала. Зачем ее насиловать он начал? Пособить бы, подтолкнуть чуток, разумно, так с песнями и хороводами богатыри русские встретили бы утро восходящее, а так ведь – под кнутом да под палками стонали, головы не плахах теряли, на дыбах мучились, иноземцам паршивеньким, напудренным вынуждены были кланяться, спину гнуть да шапки ломать. Иль богатырей на Руси недоставало, иль мастера перевелись лодьи да кочи строить, иль русский язык обеднел, чтобы «брамселя» заморские к нам везли?! Испокон веку перед нами, поморами, заморские капитаны шапки скидавали. Кормчий-помор – это тебе не голландец какой, выфренченный. Вот тут, – дед Савелий ткнул рукой в сторону стеллажа, – все написано. Умные люди все видели и обо всем писали. Лодьи-то наши куда веселей бегали, чем английские и иные всякие суда.

С удивлением слушал я деда Савелия, говорившего настырно, запальчиво. Попадись, думал я, ему сейчас Петр, наверняка поколотил бы… Невероятно. Мне, однако, сейчас было не до вселенской боли за судьбу России, за восстановление исторической справедливости, меня к деду Савелию привела сегодняшняя необходимость. Верно, расспросить о кнехтах, о стамухах я намеревался, но главное, что меня интересовало, – то мнение деда Савелия о случившемся, его рассказ как очевидца событий. И я думал, удобно ли будет вести такой разговор в присутствии Полосухина? Он же, казалось, не собирался оставлять нас одних. И вообще он сейчас был не в себе, его что-то угнетало, возражал деду вяло, будто его вовсе не интересовал предмет его высказываний. Он похож был на человека, который решился на что-то важное, и все, что происходило вокруг, для него – суета никчемная.

Дед же распалялся все более и более. Приход нового человека, видимо, влиял. Не раз и не два, как мне думалось, вел подобные разговоры дед Савелий с Полосухиным, а сейчас, как я понимал, он «работал» на меня. Меня брал на короткий чембур, чтобы и я проникся болью и обидой поморской. И он добился этого, повернул мои мысли в нужное ему русло. Слушая возмущенный рассказ о том, как поморы-мастера построили Петру два добротных корабля, и как Петр вскоре забыл о тех кораблях, забыл о мастерах российских и принялся созывать всяких иностранных чистоплюев – слушая деда Савелия, я начинал вспоминать все, что читал о Петре. И память, как ни странно, выхватывала только негативное. Так же примерно обвинял Петра Валишевский, который писал, что, пренебрегая опытом народа своего, навез тот мастеров из Австрии и Пруссии, а матросов и плотников из Голландии, но те не спешили проявлять свои способности, пьянствовали, дрались – судьба флота России им была совершенно безразлична.

– Иноземцам тем, – возмущался дед, – Россия – дойная коровушка. Иль челны казачьи не хороши были?! К той же крепости Азову будто не ходили на них бить турку?! Самодержец, он и есть – самодержец. Что ему народ-умелец! Аль не знал Петр, что еще при Михаиле Федоровиче голландцы опростоволосились со своими кораблями. Попросили они у царя корабли в Нижнем Новгороде построить, чтобы к Персии путь проложить короче. Вышел ли толк из того? Потопли корабли все ихние. Иль конфуз Алексея Михайловича, родителя Петра? Тоже корабли строил на манер голландских в Дедилове. И тоже все погибли. Крутой норов у Волги-матушки нашей. И Каспийское норова крутого, как и Студеные наши моря. Сколько торгового люда да ватажников погибло на них, пока наловчились они по рекам и морям неласковым ходить? Вот и возьми тот опыт народный. Так нет, подавай галеры голландские, венецианские да английские – и все тут. Хоть кол на голове теши!

В глазах деда искреннее негодование, словно его лично обидел Петр, да так, что никак нельзя этого простить.

– Иль взять корабли архангельские, Петру построенные. Испытал он их? Испытал. Еще как! В пакосной ветер попал. Каравелла заморская враз бы киль задрала, а шняк выдержал. Целехоньким царя-батюшку на берег доставил. Корабельному вожу Антону Тимофееву тридцать целковых пожаловал. А Петр кошелек не щедро открывал. А тут – на тебе. Не пожалел. Заслужил, значит, вож великим мастерством. Как не гордиться корню нашему этим?!

– Что, – спросил я, – от Тимофеева род ваш идет?

– Мало берешь. Мы – от первых поморов! От тех, кто на Грумант путь торил. Кто Новую Землю крестами обсаживал. От кого Мангазея началась. Вот и суди: гордость за смелость, ловкость и мастерство предков далеких есть, но и обида горькая сохранилась, – и вдруг спросил меня: – Читал, говоришь, французишку? А не усек небось, как он мореходов земли Русской унизил? Слова те я как «Отче наш» знаю: Петр, дескать, мореплавателей из нас, русских, делал, да не смог, бедолага. Не осилил упрямства народного. Ишь, как щелкопер рассудил! А если прикинуть, то имел право. Потому, как при Петре понастроили фрегатов да галер целую тысячу, а через десять лет после его смерти, когда потребовался флот, чтобы осадить с моря Штеттин, то с горем пополам наскребли по сусекам причальным пятнадцать кораблей. Шпаклевали да смолили, чтобы могли на воде держаться хоть чуток. А командовать ими и вовсе оказалось некому.

– Что-то не то вы, Савелий Елизарович, говорите, – усомнился Полосухин. – Петр считается создателем русского флота. И Архангельск он основал. Соломбалкой по сей день называют место, где бал он справлял.

– Ты меня не хули, Лукьяныч! Ты прежде подумай, прикинь головой своей, солома откуда взялась, чтобы стелить под ноги господам? Вот тебе и основал… Архангельский порт при Иване Грозном построен. Прежде в Холмогорах он был. А Соломбалка – испокон веку – Соломбалка.

– А корабли боевые не он же погубил. Виновны те, кто после него правил.

– Эка – рассудил! Если дом на крепком фундаменте возведен, хошь не хошь, стоять будет. Даже спали его весь, а фундамент целым останется.

– Окно в Европу кто прорубил? – не соглашался Полосухин. – Петр! Первые военные школы кто открыл у нас? Петр. Академия наук откуда начало берет? От Петра. Тульский оружейный – тоже детище Петра. Газета первая. Типография первая. Разве перечислить, что Петр России оставил? Он много добра сделал для России.

– Люди не зря сказывают: весь ад вымощен добрыми намерениями. Много чего начинал Петр, да немало после него переделывали. Только, как сын мой ученый говорил: не знаешь – не берись судить. Вот и я не берусь обо всем вести разговор. Не по мне орешек тот. Про окно имею сомнение. Уверен, что с открытыми воротами жила Россия извечно, но помолчу об этом. А вот о поморах – знаю многое. Вреда много от новшеств самодержца. По его воле вожа на лоцмана переименовали, стреж фарватером нарекли, стриг на румб поменяли, но это – мелочь; а вот в чем сущность, скажу: шняки да раньшины, привыкшие к штормам нашим, ходкие на волне, на заморские корабли чего ради меняли? Заморским сподручней ласковое море. И захирел флот русский на многие десятилетия. Перевелись кормчие, которым голландцы завидовали, земля Русская – гордилась. И Новую Землю едва заново не открыли. Да что Новую Землю?! Устье Двины, оказалось, англичане открыли. И год известен – 1553-й. Город, дескать, после того Архангельск, значит, вырос. И смех и грех. А мангазейский путь вот теперь, после Октябрьской, открыли и освоили. Ты, друг ситный, Лукьяныч, чем поперечить, поспрошай на Мизени, на Терском и Летнем берегах стариков поморов. Будет отпуск – поезжай. Не спину обжигать на Черном море, а по берегу Студеного пройдись. Тебе о мангазейских путях порасскажут, вожей, кто хаживал туда, вспомнят. Еще о тех ватагах, о кормчих, которые моря северные как свой коч знали. Еще книги умные почитай. Мой сын сказывал мне: дьяк Герасимов представил карту северного морского пути в теплые моря и до Амура. Сказку ту дьяк Герасимов по картам вожей составил. Те ему все свои секреты раскрыли, все удобные пути для хода и самое лучшее время. Взять предлагал Герасимов под державную руку десятком веков освоенный поморами путь. Отчего не получилось предложенное, особ разговор. История долгая. Вспомним в иное время.

– И все же Петра называют отцом русского флота.

– Называют, – кивнул дед Савелий. – Ну и что?

Замолчал, ища, видимо, ответ на свой же вопрос, и совершенно неожиданно спросил Полосухина:

– Скажи мне, когда Христос родился? А?

– Можно что-нибудь полегче?

– Фу ты, господи! Все из головы вон, что вы безбожники. Тогда на такой вопрос держи ответ: когда Зимний штурмом взяли? В октябре. А празднуем день тот победный когда? Прикинь: прожили тринадцать дней – и тебе праздник. Верно? А припомни, когда мы Новый год по старому стилю отмечаем? В январе. А ты хоть раз задумался за свою жизнь, что неверно это, что старый Новый год в декабре проходит? Нет, конечно, ни разу не усомнился. Отчего так? Привычка, мил человек. Привычка… Как все, так и я. Иные верующие, кто новый стиль не принял и не признал, Рождество в декабре отмечают, а мы – в анваре. В сторону-то боязно. Так и о Петре. Внушили и продолжают внушать, будто великий, вот и – Великий. Уйти от этого тоже боязно. Не поймут, дескать, осудят даже. Тень, обвинят, на плетень наводишь, историю не чтишь. И то сказать, вроде бы все верно, пошла Россия после Петра поспорей. А только ли в Петре дело? Хочешь, упрямец, знать, как Лев Толстой о Петре писал?

Дед Савелий энергично подошел к стеллажу, взял книжку, тоже с множеством заложек. Совсем новая. Ион Друцэ «Возвращение на круги своя». Раскрыл на одной из заложек, пробежал глазами по строчкам, нашел нужную строчку и подал мне книгу.

– Пособи, мил человек, старому упрямца сломить. Читай, что подчеркнуто. Вот с этого места.

Прежде я не читал этой книги, даже не слышал о ней и с интересом стал просматривать ее. Ни дед Савелий, ни Полосухин не торопили.

«Нужно попросить почитать ее у деда», – решил я и начал читать:

– «Я как-то начал роман о Петре I, потом забросил. Написал только начало, и единственное, что у меня хорошо получилось, так это объяснение многих злодейств царя. Его совершенно разрывала спешка – прием министров, строительство кораблей, загул с любовницей, отливка пушек, стройка Петрограда, пошивка сапог – тут не то что Петр Великий, тут любой голову сломит.

Каждый взрослый человек имеет свой разумный ритм согласованных с его возможностями и потребностями движений, и с этого ритма его снимать не нужно, потому что если все время тормошить и подгонять, то он не то что большего не сделает, но и того не сделает, что у него раньше получалось…»

– Вот так, мил человек, умные люди сказывают, – поднял палец дед Савелий. – И если прикинуть умишком своим, выходит, что народ российский сам вырос из домотканых порточков, плечи развернул уже, и дай бы ему самому дорогу – то ли могло быть? Без иноземцев, может, путь наш еще спорей был. Только без колготы ненужной. И стоит ли Петра творцом величия России нарекать?

Я был буквально поражен логикой мышления деда Савелия. И искренностью, с какой он доказывал свою правоту. И в самом деле, привычка, сложившееся под определенным влиянием общественное мнение во многом формируют и образ мышления, и поступки человека. Я много прежде читал о Петре. Противоречивое, даже у одного и того же лица, как Алексей Толстой в ранней повести и в известном романе. Читал смешного и досадного. Меня потрясла, помню, запись в дневнике Берхгольца, которую сделал он в Москве в 1722 году. Он присутствовал при казни трех человек, приговоренных к колесованию. Самый старый умер после пяти или шести часов пытки; два других, более молодых, еще живы. Один из них с трудом поднял руку, сломанную поворотом колеса, чтобы высморкаться тыльной стороной ладони; потом заметив, что этим движением запачкал несколькими каплями крови колесо, к которому привязан, снова потянул искалеченную руку, чтобы их стереть. Описавший все это Берхгольц сделал вывод: с молодцами такого закала можно на многое рискнуть, можно также многое на них взвалить; но если приходится противоречить их природным склонностям, то, очевидно, что здесь мерами кротости ничего не поделаешь. Я уже тогда, неокрепшим отроческим умом понимал, что Петр поступал вопреки склонностям народным. Особенно уверовался в этом, прочитав Костомарова. Тот называл Петра народным героем, но даже тот почитатель Петра признавал, что средства, к каким прибегал народный герой, чтобы осуществить реформу: кнут, топор, вырванные ноздри, – были не особенно удачно избранны для пробуждения в умах и сердцах его поданных мыслей и чувств, необходимых для того, чтобы дело его могло привиться в России. Мне тогда было искренне жаль Посошкова, глубокого мыслителя и ученого-практика. Петр не признавал его книги «О скудости и богатстве», а за то, что Посошков основал в России производство селитры, князь Борис Голицын заплатил ему четырнадцать рублей за изобретение, и тем ограничилась его награда. Посошков был не нужен Петру. В то же время Петр искал голландского подмастерья, чтобы тот управлял его государственной канцелярией. Во главе же народного образования поставил пастора Глюка из заштатного лифлянского городка. У него, у Глюка, до встречи с солдатами и офицерами петровских полков, была в служанках Екатерина. И Глюк принимается обучать вверенных ему маленьких москвичей пению лютеранских псалмов. Много и других подобных фактов встречал я, читая о Петре, обо всех их думал, но признавал все же привычное мнение, что именно Петр поднял Россию на дыбы, преобразовал ее и возвеличил; признавал, что он первооснова почти всех добрых дел в экономической, политической, военной и общественной жизни великой страны. И только однажды мысли мои взбунтовались. На берегу Финского залива, в парке «Дубки».

Рядом с этим парком я проводил свой отпуск в пограничном доме отдыха. Шел декабрь. Погода стояла совсем непонятная: то хлопьями валил мягкий снег, то примораживало, то вдруг снова по дорогам бежали ручьи, как весной, и воздух был насыщен влагой до предела, потому было по-осеннему зябко и неуютно. Лыжи и финские санки, взятые мною напрокат, стояли в комнате, а я все дни проводил в поездках по музеям и дворцам. Иногда с экскурсиями, но чаще – один. Не хотелось нестись в стремительном потоке индустрии туризма, что несет по поверхности, не пропуская вглубь, не оставляя времени для обдумывания увиденного и услышанного. И вдруг – наводнение. Второе, как сообщили газеты, в тот год. И двести сорок третье за двести пятьдесят лет. Более чем на два метра поднялась вода в Неве. На некоторых дорогах – затопленные машины. Дома словно плывут стройными рядами в безбрежном море. Толпы любопытных туристов устремляются поближе к воде.

На следующий день проехать в Ленинград мне не удалось, и после завтрака я отправился в «Дубки».

Присыпанная снегом широкая и ровная аллея уводила в глубь рощи. Тихо, безлюдно. Справа и слева аллею обрамляют дубы. Молчаливые стражи тишины. Я уже знал, что двести из них посадил сам Петр. Говорил мне об этом знаток Сестрорецкого края, культмассовик дома отдыха с гордостью: вот в каком историческом месте мы живем. Скрученные от сырости с голыми ветвями, потрескавшиеся, искалеченные жизнью старцы уныло зябли в промозглой сырости, вызывая лишь жалость к себе. Грустно идти по такой аллее.

Вот и залив. Ощетинился тяжелыми торосами, перекинулся через частокол свай (они предназначались для фундамента пышного дворца), основательно подгрыз берег, выворотив с корнями стоявшие на пути вековые дубы, искалеченные льдинами, и только тогда, успокоившись, начал постепенно отступать, как бы выставляя напоказ плоды своего разгула: изжеванные корни деревьев, переломанные сучья, обглоданные стволы. Возможно, вот и этот поваленный наводнением дуб тоже сажал Петр?

По-стариковски неспешно подошли к заливу полненький старичок и такая же низенькая и полненькая старушка. Постояли молча рядом со мной и так же молча повернули обратно. Отошли метров на десяток, и тут старушка заговорила:

– Глухой лес стоял, а вот надо же – какой парк, – голос ее звучал умиротворенно. – Сам Петр разбивал.

– Да, он знал, что делал, – откликнулся старичок. – Знал.

Уверенно и гордо сказал, будто сам этот ветхий старик своими пухлыми руками сажал вместе с Петром вот эти искалеченные временем черные от сырости дубы.

– А Меньшиков, тот всего один дубок посадил, – осуждающе добавила старушка. – Рученьки свои боялся натрудить.

– Барин, это уж – точно. Вельможа, – добродушно согласился старичок, и так уверенно, словно лично и очень близко знал фаворита Петра.

Откуда такая уверенность? Возможно, Меньшиков понимал бесполезность пустопорожнего труда?

А Петербург, продолжил я сейчас развивать возникшее тогда несогласие? Место услужливо предложил военный инженер Иосиф-Гаспер Ламбер де Горэн. Не ради ли затаенной дальней мысли выбрал он место для столицы огромной империи на самом ее краю? И сбылась его задумка: сколько крови пролито в этом городе лишь оттого, что не ладный он к обороне и близкий к границе!

Что выбрано гиблое место, Петра предупреждал Меньшиков. И генерал Репнин тоже. Он даже письменно обратился к императору с предупреждением, что с моря набивается вода до самого станишку и что рухлядь Преображенского полка подмочило. А Петр что? Зело ему было утешно видеть в один из приездов, что в его хоромах воды сверху пола «21 дюйм, что по городу свободно разъезжают на лодках, а по кровлям и по деревьям словно кикиморы торчат не только мужики, но и бабы». Нет, разуму вопреки гнали и гнали сюда люд бесправный десятками тысяч. Гибли одни, присылались другие. На костях сотен тысяч мужиков и солдат вырос этот город, столица Империи российской.

Вспоминалось мне, с каким недоверием прочитал я у историка Валишевского, что Петр был умственно близорукий и что красноречивым тому доказательством является строительство Петербурга. Там вначале строили, потом создавали планы, получались в результате кварталы без улиц, улицы в виде тупиков, а гавани без воды. Позже та характеристика воспринималась мною иначе. Еще задолго до встречи с дедом, но все же с оглядкой, теперь же дед поколебал основательно во мне привычное восприятие петровский деяний, и виделось мне теперь, что Петру главным было приступить к действию, обдумывать же их потом. И над средствами он тоже не задумывался, если они попадались под руку – такой мне виделась манера его поступков.

Польстило, видимо, Петру и низкопробное подхалимство какого-то иностранца (дипломата ли, купца ли), что открыл он, Петр, окно в Европу. Или не ведал самодержец, что испокон веку широкие двери были распахнуты для Европы здесь, по берегам Финского залива – Великий Новгород вел отсюда крупную торговлю не только с Европой, но и со странами арабскими. Нева была свободной для плавания, и по ней ганзейские купцы возили товары для Новгорода, для Москвы, оттуда во все русские города. Сам же Петр повелел перевезти прах Александра Невского в Петербург. Невского!

Поразительно, как может быстро смениться у человека убежденность, как переоцениться оценки, как измениться выводы? Те, прежние сомнения, то возникшее в «Дубках» возмущение, вдруг обрело уверенность. Но, похоже, не вдруг. Дед Савелий просто подтолкнул легонько то, что уже годами накапливалось, вызревая в глубине моего сознания. Ведь все, о чем говорил дед, читал я у Устрялова, у Елючевского, у Валишевского. У Пушкина читал. У Бадигина. У многих декабристов. Но откладываясь в памяти, прочитанное не наталкивало на переоценку привычного, усвоенного со школьной скамьи, а только готовило эту переоценку, ожидая катализатора. И достаточна была его малая капля.

Более того, и та первая беседа с дедом Савелием, и множество следующих, да и книги, которые охотно давал он мне, еще основательней поколебали мое отношение к школьной, а точнее, к официально-казенной историографии, и при любой возможности начал я стремиться докопаться до исторической истины. Касалось это и Ленинграда.

В Сестрорецк я приезжал несколько раз, но не только отдыхать, но и разобраться в возникших у меня сомнениях. И истина оказалась настолько ошеломляющей, что я долго не мог в нее поверить, еще и еще раз перепроверяя себя. И вот в конце концов вывод: не была Нева от Ладоги да Котлина озера (так именовали наши предки Финский залив) приютом убогого чухонца, не из тьмы лесов и не из топи болот вознесся город пышно и горделиво; не бросал финский рыболов ветхий невод в неведомые воды, и не прорубали Невский проспект сквозь чащобу – берега Невы, берега Котлина озера были основательно обжиты. Здесь многие века были гостеприимно распахнуты ворота для выгодной торговли со всеми европейскими странам, а из Великого Новгорода к берегам Невы шла ухоженная, прямоезжая, как тогда говорили, дорога. По ней-то и пролег Невский.

Ижорская земля Водьской пятины Новгорода имела не только десятки богатых сел и весей, боярских вотчин, где строились торговые и военные корабли, где густо стояли у причалов лабазы, набитые товарами для торга, к самим причалам приставали суда под самыми различными флагами, но и такие крупные города-крепости, как Невское Устье, Канцы, Орешек.

Рассыпалась для меня в пух и прах залихватская легенда, будто Васильевский остров назван в честь петровского канонира, совершившего героический поступок: в Переписной книге 1500 года он уже именовался Васильевским островом, ибо на нем имели свои вотчины новгородские посадники Василий Казимир, Василий Селезень и Василий Ананин. По имени боярина именовался и Фомин остров.

Позже я побывал на всех местах, где прежде стояли города-крепости и села (а их было несколько десятков на территории нынешнего Ленинграда) и пришел к выводу, что предки наши строились разумно, с учетом подъема воды в Неве при встречном шторме, Петр же со своими пришлыми инженерами действительно завяз в болотистых низинах, ибо не жаль ему было людишек, сгоняемых на стройку подневольно, не думал он и о том, каково придется жить в этих низинах будущим горожанам. Вот уж поистине «волей роковой над морем город основался».

Столбовский мирный договор 1617 года отдавал шведам почти все земли Никольского, Ижорского и Спасско-Городецкого погостов Ореховского уезда, а населению предписывалось подчиняться шведам, но русские, карелы, ижора и водь бежали в Россию. На службе у шведов осталось лишь несколько дворян: Рубцов, Бутурлин, Аполов, Пересветов. Карелы обосновались перед Тверью, Москвой, Тамбовом, дошли даже до Курска, а на Корельском перешейке их не осталось.

Менее сотни лет Русская земля находилась под властью шведов, и лишь при Петре Россия вернула ее. Тут бы и оглянуться на прежнюю славу древней Русской земли, так нет – слава нужна была лично Петру. Он даже медаль учредил: «Небываемое бывает». Наплевал он на многовековую историю борьбы русского народа со шведами с успешными сечами на суше и крупными победами в морских сражениях.

Чего стоит лишь одно такое морское сражение в 1142 году, когда новгородский военный флот уничтожил флот шведского короля, который насчитывал 60 кораблей!

Но и тогда, в первое мое стихийное возмущение, и теперь считаю, что Петру удалось многое. Многое, однако, и – нет. Новых заводов и фабрик после него осталось более двухсот, а вот из многих задуманных или даже начатых судоходных каналов окончен был только один – весьма скромный успех. А брошенные как не оправдавшие себя строительства очень дорого обошлись русскому народу. Один только Ладожский обводной канал, так и не доведенный до ума по ненадобности, проглотил миллионы рублей и тысячи жизней рабочего люда. Подобных «памятников» наоставлял по России Петр изрядно.

Один из множества – Петропавловская крепость. Для чего она предназначалась? Конечно же для обороны города и края. Но она не сделала ни одного выстрела по врагам. Не крепость, а застенок. Место жесточайших расправ с инакомыслящими. А счет им открыл Алексей, сын Петра.

Крепость самодержавия, из которой полетел снаряд в Зимний во время революции. Один выстрел в тех, кто создавал и пестовал ее.

Но в тот, первый раз, слушая деда, я спрашивал себя: все ли я знаю, чтобы судить о делах минувших? Понять действие Петра, определить его место в истории России – не такое уж простое дело. Об этом спорили, спорят и продолжат спорить еще многие годы. И каждый считает, что именно он нашел наконец истину.

Вот и дед Савелий убежден, что его устами глаголит неоспоримая правда.

Мои раздумья и воспоминания прервал Савелий Елизарович:

– Будет, должно, в веках иных пребывать. Вы, разумею, без дела не заглянули бы к деду днем? Выкладывайте, в чем нужда? Пока Надюша с самоваром управляется.

– Познакомиться, поговорить, – начал было я, но Полосухин прервал:

– Знакомство состоялось, а разговор… Вы уж тут без меня. Пойду Наде помогу.

– Пособи, пособи, – согласился дед Савелий а как только капитан ушел на кухню, спросил меня: – Ты, мил человек, начальника свово хорошенько не разглядывал? Заметил, может, когда идет, сутулится чуток? О чем это говорит? Честный, значит, добродетельный. А рука какая? Жесткая. И не широкая. Сильной воли человек, постоянный в своих чувствах и поступках.

– Это что-то из хиромантии, а она для меня…

– А может, хиромантия – тоже наука. Да еще какая! Как в ней сказано: руки, дескать, зеркало человека, в котором обозначена вся его жизнь, – решительно настаивал дед Савелий, но потом примирительно проговорил: – А вдруг и вправду – пустое все это? Только себя уж не переделаешь, не отмахнешься до смерти, что впитал в себя с детства и отрочества, – вздохнул не грустно, не горестно, а так, для проформы, и продолжил: – А Северина Лукьяныча не осуждай. Поверь мне, старому помору: без вины он. Ведомо тебе будет: под снегом, бывало, наш брат помор не то, что часок-другой, суток по трое, по четверо дюжил. Отыщут, ототрут жиром нерпичьим и – опять ходок. И если кто хулит Лукьяныча – свой интерес, значит, имеет. Ты приглядись, только не руби с плеча, пусть хулитель тот сам себя высечет. Тогда, считай, твой верх. А то ведь быстра молодость в делах, да разумность их сомнительна.

Посмотрел на меня дед Савелий внимательно, словно вот только что увидел, и спросил с легкой усмешкой:

– Не то хотел услышать? Прикидывал небось, вот старика попытаю, пусть, мол, пояснит, как нашли да сколько часов мокрогузой буран нас трепал? Все это, мил человек, пустое. Верхоглядство. Ты в душу человека глянь, в душу. Вот тогда – враз все на свое место встанет. Душа, она ведь потемки, когда у самого глаза, что у кутенка незрячего.

Дед достал их ящика стола трубку и старую железную коробку с табаком, неспешно набил трубку и принялся раскуривать ее. Комната наполнилась приятным ароматом добротного «дюбека».

– Конохова посылка?

– Да. От него. Не забывает старика. Молодец, не забывает.

– Родственник он вам?

– Как тебе, мил человек, разъяснить. Почитай, сын он мне. Из волн студеных вызволил его.

– Спасли? Когда?

– В войну. Только долгий этот разговор, а ты не остальной раз у меня. Поведаю тебе на досуге. Теперь же – пошли почаюем. Готов, должно, самовар.

Самовар и в самом деле уже стоял на столе в большой комнате, поблескивая медными боками. Северин Лукьянович заваривал чай, Надя расставляла посуду, то и дело нежно поглядывая на Полосухина, лицо которого было необычно покойно, а в его движениях, мягких и неспешных, в его вольной позе чувствовалась умиротворенность. Видимо, приятны были ему и эти домашние хлопоты, и то, что Надя нежно поглядывала на него.

«Да, поставишь тут все на свои места, как раз. Чужую беду, дедушка Савелий, – руками разведу».

Чай пили основательно. Уютно шумел старорежимный самовар, неторопливо лилась беседа о колхозных делах, о видах на промысел семги, о школе и Надиных учениках – когда же я собрался было расспросить деда Савелия про кресты и металлические клинья, вбитые в гранит Лись-Наволока, Полосухин, поблагодарив хозяев, поднялся и сказал:

– Нам пора.

Мы покинули гостеприимный дом, а я все продолжал жить впечатлениями от увиденного и услышанного. Когда уже подходили к мосту спросил:

– Ты, верно, привык, а для меня дед удивителен. Верно?

– Не то… Мудрый дед. Очень мудрый. Тенденциозен только. Он даже Ивана Грозного винит в том, что тот поморский флот подрезал, запретив плавать в Мангазею, а в Коле торговать с иностранными купцами. Только торг вести через Архангельск. Наверно, эти запреты действительно привели к упадку экономики края, снизили роль флота в жизни поморов, потерял былое могущество флот северных морей, и поморы-старики, возможно, правы: не нужны были те меры. Но вполне возможно, прав Иван Грозный. Запад тогда на Сибирские земли поглядывал весьма алчно, карты стремился заполучить, пути разведать. Вот и прикинь, узнай они тогда морской путь в Сибирь, как мы от них отгородили бы ее? Была ли тогда у России сила защитить ее, безбрежную? Вот и посуди, – помолчав немного, собираясь с мыслями, затем продолжил: – А, возможно, раньше Сибирь освоили бы, не отгороди от нее водный путь сознательно. Как я понимаю, чтобы судить о чем-то, нужно знать максимально полно предмет. Впрочем, это – аксиома. Все это понимают, беда только в том, что иные не считаются с ней. Говорят, будто вещают: так, и только так. Все, что не сходится с их словом, – несерьезно. – Снова помолчав, спросил с ухмылкой: – Думаешь, я с дедом серьезно спорил? Нет. Не имею права. Намного больше меня он знает. Интересно его послушать, а когда чуточку поперечишь, он расходится. И потом: история края – это частица истории России. Ведь Савелий Елизарович сына своего нацелил на изучение края. Кандидатскую тот защитил. Докторскую уже заканчивал. Интересно назвал: «Море Студеное». Погиб в шторм. И еще двое из нашего становища с ним погибли. Один их них – сын Максимовны. Дед, рассказывают, занедужил. Месяц с кровати не поднимался. Думали все – отжил свое. Тогда-то Надя, дочь погибшего, перевелась на заочное и приехала сюда. Отходила дедушку. Так и не бросает. И деда, и Максимовну. Дом Максимовны рядом стоит. По сей день старушка ждет сына. Все время на берегу. А когда шторм, спешит к той губе, в которую можно на лодке или на катере зайти. И стоит на видном месте, как маяк. Ни разу, говорят, не простудилась. Вот Надя да и дед опекают одинокую, горем убитую старушку, все для нее делают. Савелий Елизарович говорит, что пока жив – Максимовну не оставит без присмотра. И еще говорит, помогу внучке дело отца ее продолжить.

– Она, кажется, влюблена в тебя?

– Да. Но я не могу любить и ее, и Олю. Я по Оле тоскую. Иногда – хоть на стену лезь.

– Но ты же не к деду Савелию только ходишь?

– Скажи на милость, почему я должен избегать с ней встречи? Враг она мне, что ли? Мы с ней объяснились еще до моей женитьбы. Она поняла меня, и мы остались друзьями, – Полосухин помолчал немного и добавил грустно: – Гранский так же, как и ты, думает. Ведь он, Евгений Алексеевич, любит Надю.

Самое время было поставить точку, но я, понимая, что проявляю назойливость, все же спросил:

– Что ж Олю не вернешь? Пошли письмо. Зачем мучить и себя и ее?

Полосухин молча посмотрел на меня. Я уловил в том взгляде и удивление, и жалость. Не понял я, отчего он вдруг жалеет меня? А следующая фраза меня буквально огорошила.

– Рапорт я написал. Либо переводят пусть, либо увольняют.

– Не трусостью ли пахнет?

– Нет. Но командовать, зная, что подорван авторитет…

– Я дал себе слово бороться за тебя. Я поверил тебе. Сегодня же напишу письмо начальнику политотдела.

– А с Гранским как? Что о нем напишешь в письме? Пока я здесь, Надя не ответит ему взаимностью. Вот еще в чем вопрос.

– Ну, это ты совсем что-то не то говоришь.

– Может быть, но рапорт уже написан.

Глава седьмая

Капитан Полосухин еще раз просмотрел план охраны границы на следующие сутки и, передав его старшине, велел:

– Действуй, Данило Константинович. Мы с Бокановым – на острова. Давно вместе не выходили.

И в самом деле, прежде, до командировки на учебный, частенько Полосухин брал меня с собой. Становились мы с ним на нос катера (любимое место капитана), и он то рассказывал мне об особенностях той или иной губы при разных ветрах и водах, а то экзаменовал: все ли рассказанное им в прошлые выходы запомнил? И если я что забывал, терпеливо повторял еще раз, иногда даже подбадривая меня:

– Ничего, и я не сразу познал участок. Это, комиссар, – не сухопутье.

А после возвращения отчего-то не брал. Уже больше недели, как мы спустили катер, чтобы встречать комиссию, но она все не приезжала. Хорошего в этом, конечно, мало. Учеты я все проверил, заполнил, где что прежде упущено было, и теперь старался ничего не просмотреть. Я предполагал, что комиссия определенно станет изучать не только причину несчастного случая, но и анализировать службу, дисциплину, учебу и партийно-политическую работу. Иначе она не может поступить, и я готовился именно к такой проверке, беря на себя часть функций начальника заставы, ибо Полосухин, казалось, забыл о приезде комиссии, его словно затянуло ежедневье в бесконечную круговерть будничных дней.

А на заставе работы – непочатый край. Недаром же говорят: дом не велик, а сидеть не велит. Так и застава. Сколько за сутки разных вводных решать приходится! И бытовых, и служебных. Последняя же неделя была особенно напряженной. Море стояло на редкость спокойное, и колхозы спешили к местам лова семги вывезти рыболовецкие бригады. А они – прямые помощники наши на все лето, вот Полосухин и ходил на катере от тони к тоне, чтобы посмотреть, где устроились рыбаки, и еще раз предупредить, чтобы они все время были внимательны, а если что подозрительное заметят, сразу же звонили на заставу. Расспрашивал, не забыли ли, как пользоваться телефонными трубками и где ближайшая розетка. Во время таких поездок сам внимательно осматривал берег. Возвращался на заставу на несколько часов и вновь шел на катере. Осматривать острова.

Когда море спокойно, по нему один за другим идут иностранные торговые суда, а у всех ли у них добрые намерения? Вот и проводил почти все время на катере начальник заставы. Не единожды предлагал я сходить на катере и вдоль берегов к рыбакам, и на острова, и по губкам, ибо замотался капитан Полосухин, но он каждый раз отвечал вопросом: «Что, работы мало на заставе?» И еще он добавлял, что мне нужно поберечь Лену – ее нельзя волновать.

Ну, это совсем уж не причина. На месяц или на год уйдем, что ли? Море утюгом проглажено. Какие причины для волнения?

Никаким доводам, однако, Полосухин не внимал. Ходил один. Но сегодня наконец я настоял.

Вода приливала и уже почти подходила к предельной черте песчаного берега, метрах в тридцати от которого стояла застава. В сильный шторм соленые брызги долетали до нее и шумно хлестали по стенам и окнам. Тогда даже приходилось закрывать ставни со стороны моря. Но в эти дни море буквально нежилось в теплых лучах по-северному огромного солнца. У самого берега оно было голубое-голубое, а чуть подальше цвет его напоминал свежую зелень весенней травы; зелень эта удаляясь от берега, постепенно темнела, становилась почти черной, зловещей. И над этой будто уснувшей чернотой горбились, укутанные снегом острова-альбиносы с темными пятнами боков, на отвесных гранитных лбах которых снег никогда не задерживался.

Солнце своим лохматым краем сейчас словно зацепилось за снежную шапку Кувшина и отдыхает в студеных сугробах от своей жаркой работы там, на юге; оно и в самом деле казалось холодным и сонным.

Первая моя весна на севере, и потому все непривычно и удивительно. Солнце уже подолгу не прячется, а снег даже не собирается таять. Только немного потускнел, и теперь не так уж слепит глаза, хотя без темных очков пока еще не обойтись. А в море кроме судов появились еще и льдины, и даже целые ледяные поля. Зимой их не было. Это удивило меня, но Полосухин пояснил, что это Белое море освобождается ото льда, а старшина Терюшин добавил: солнце снегу – не враг, снег и лед бухмарь ест. Это значит, туман, ненастье. Но туманы пока не начались. Пока в друзьях – солнце, снег и лед.

Когда мы с капитаном подошли к причалу, наряд уже был на катере. Рядовой Яркин удерживал за причальный конец катер, ефрейтор Гранский сидел на скамье, облокотившись о борт, и курил сигарету, время от времени небрежно сплевывая в реку. Ефрейтор Ногайцев протирал ветошью мотор, который прогревался на малых оборотах. Возле Ногайцева, беспечно созерцая работавшего моториста, стоял, подоткнув большие пальцы под ремень, рядовой Кирилюк, увалень, над которым солдаты постоянно подшучивали: «Так бы все запорожцы поворачивались, вряд ли пришлось им письмо турецкому султану писать». А иногда предупреждали с издевкой: «Ремень, Потап, погнешь». Но Потап Кирилюк неизменно бубнил в ответ «Угу», – и еще глубже подтыкал под ремень пальцы. Даже в строю, бывало, так стоял. Сделает командир отделения либо старшина ему замечание, опустит руки, а чуть забудется – вновь пальцы под ремнем. Силенкой же бог Попапа не обидел, а в дело пускать не научил. Казалось, Кирилюк бережет свою силу, жалеет ее.

– Курс на Кувшин, – скомандовал Полосухин, спрыгнув с причала на катер и заняв свое любимое место на носу.

Развернувшись и держась правого берега, где было поглубже, катер малым ходом вышел из устья и повернул вправо по салме. Солнце теперь оказалось по курсу и словно венчало плоскую вершину Кувшина, нежась на снежной перине – захватывающее зрелище.

Катер набирал скорость, моевки, которые теснились на узеньких террасках скалистого берега, отчего берег, казалось, был облеплен кусочками грязного снега, взлетали пугливо, тоскливо крича, кружились над катером, но стоило ему отойти подальше, чайки вновь возвращались на свои места, усаживались плотно друг к другу и снова становились похожими на комья грязного снега.

– На воду, Евгений Алексеевич, ни одна не садится. Как думаешь, отчего так?

И в самом деле, вчера, позавчера – все дни штиля чайки плавали большими стаями по салме, а сегодня вдруг перебрались на скалы. Не видно на море ни кайр, ни атаек, ни тупиков. Даже ни один тюлень голову не высунул поглядеть, что тарахтит, нарушая покой. Уж они-то всегда в хорошую погоду у этих вот скал встречали катер. Высунут из воды черные головы и с любопытством рассматривают людей. Увидеть-то после вопроса начальника заставы, я все это увидел, но ответить ни ему, ни себе не мог. Загадок на севере для меня еще оставалось, хоть отбавляй.

Полосухин, похоже, и не ждал вразумительного ответа. Сам пояснил:

– Дед Савелий сказал бы: атва белью пойдет – бужмарь беть наведет.

– Куда как понятно. Особенно если нет под рукой словаря старинных поморских говоров.

– А голова для чего? Запомни: атва – чайка, бухмарь – пасмурная погода, беть – ветер. Это я к тому, что раз среди поморов живешь, помором и должен стать. Все приметы знать, весь их многовековой опыт освоить. Мы же – пограничники, – и словно ставя точку, повернулся к мотористу и крикнул: – Самый полный!

Через полчаса мы подошли к Кувшину. Юркнул катер в уютный заливчик, ткнулся легонько носом в берег и, сбросив обороты до самых малых, несильно уперся в гладкий гранит, пока мы – Полосухин, Гранский и я, а потом уже и Кирилюк – высадились на остров, затем немного отступил от берега и бросил якорь. Ногайцев и Яркин принялись готовить снасти, чтобы половить треску на поддев.

Когда первый раз Ногайцев показал мне эту снасть, я с обидой подумал:

«И ефрейтор туда же – разыгрывает».

Мы собирались плотить бревна в Ветчином Кресту. И когда пошли уже к причалу, ефрейтор Ногайцев попросил:

– Пока вы плот сколачиваете да полной воды ждать будете, можно я у Кувшина треску подергаю?

– На охоту идти – собак кормить? – недовольно спросил я, но согласился подождать, пока он накопает червей. И тут заметил, что все солдаты заулыбались. А Ногайцев пояснил:

– На нашем Кольском днем с огнем червей не сыщешь. Якорем мы ее, товарищ старший лейтенант.

– На блесну?

– Нет. Якорем.

Я пожал плечами, так и не поняв шутки.

На катере же Ногайцев показал снасть: якорек трехпалый, довольно внушительный, с оспинами застаревшей ржавчины, грузило же похожее на гирьку от ходиков, тоже изъеденное ржавчиной, и метров пятнадцать бечевы.

– Вот этим якорьком и таскаем, – пояснил Ногайцев.

«Что дурная треска, чтобы кусок ржавого железа хватать?», – подумал я, но не стал ничего говорить старшему мотористу. Тем более что видел: ждут солдаты, притихнув, моего ответа. Пусть потешатся. Пусть считают, что разыграли.

Потом я увидел, как ловят треску на поддев. Опускают якорек с грузилом почти до самого дна и ритмично дергают вверх, и опускают вниз до тех пор, пока не вопьется острая лапка якорька в мягкий рыбий бок. Я и сам попробовал ловить, вытащил несколько рыбин и, не таясь, поведал солдатам о том, что думал, когда ефрейтор Ногайцев показывал снасть. Посмеялись досыта. После этого я почувствовал, что солдаты стали относиться ко мне доверчивей.

От деда к внуку передается древний секрет простой на вид снасти. Хитрость же ее состоит в том, чтобы при подергивании снасть создавала звук, схожий с призывным звуком трески. Без знаний и опыта такого не сделаешь. Ведь выточи не такой формы якорек либо не так прикрепи грузило – и будешь дергать впустую хоть до морковкина заговенья.

Заставе готовую снасть подарил дед Савелий. О губах, где треска ловится на поддев, тоже он рассказал. Ногайцев быстро освоил, как он сам говорил, вековой опыт поморов, и теперь передавал его Яркину.

– Таскать вам – не перетаскать, – пожелал я мотористам и полез вслед за Гранским по протоптанной в снегу тропинке, которая, огибая укутанные в снег утесы, карабкалась к вершине.

Ослепительная белизна. Не за что зацепиться глазу. И на вершине все бело, словно хлопок расстелен на просушку, а тропка, протоптанная пограничниками по краю поляны, как бы подчеркивала пухлость и белизну этого хлопка.

Мы разошлись парами в противоположные стороны, чтобы поскорее осмотреть остров. Отсюда, с его плоской вершины, хорошо были видны все расщелки, все губки, и мы, неспешно двигаясь рядом с круто падающим к воде берегом, внимательно вглядывались в мягкий чистый снег на скалах и в расщелках, в пожелтевший и заледенелый у воды – нам нужно было убедиться, нет ли следов на этом белом до рези в глазах снегу. Особенно тщательно осматривали мы северную часть острова, которая, как обратная сторона луны, не видна с заставского поста наблюдения.

Обойдя свою половину и не заметив ничего подозрительного, мы собрались было пересечь остров, чтобы вернуться на катер, но в это время Кирилюк, негромко вскрикнув: «Ото цирк!» – присел необычно для него прытко и, скинув с головы шапку, подобрался осторожно к самому обрыву. Невольно и мы, по выработанной пограничниками привычке, тоже моментально присели и смахнули шапки. А Кирилюк тянул шею, заглядывая вниз.

– Да что там? – спросил Полосухин.

– Тюлени. Бачте як в цирке, – ответил Кирилюк и еще больше подался вперед.

Мы тоже осторожно, чтобы не спугнуть тюленей, заглянули вниз. Увиденное меня заворожило: метрах в десяти выше воды, на выходе из расщелка, была довольно большая площадка, на ту площадку тюлени выталкивали носами бельков, делая это с поразительной осмысленностью – несколько крупных самцов легли ступеньками от лестницы почти на отвесном берегу головами друг к другу; такие же крупные самцы и самки поменьше выталкивали из воды бельков, а самцы-ступеньки подхватывали их носами и перекидывали друг другу, как мешки. Взлетев на площадку, белек неуклюже отползал от края площадки подальше и замирал, сливаясь со снегом, следом за ним шлепался на снег еще один, еще и еще – площадка заполнялась, места для взрослых не оставалось, да они, казалось, и не собирались подниматься вслед за своими беспомощными пушистыми детенышами. Бельков же это вовсе не волновало. Прижались друг к дружке и замерли, будто заснули мертвым сном.

– Невероятно! – воскликнул я.

– Ничего невероятного. Заботливые родители, только и всего, – ответил Полосухин и добавил: – Сомнений нет, шторм идет.

Ногайцев встретил нас тоже словами тревожными:

– Товарищ капитан, треска затаилась. Сколько ни дергал – все пусто.

– И мы домой. Под крышу. По пути Гагачий, Малыши и Тригорий окольцуем на малых. Без высадки. Понял? Тогда – вперед.

И встал на нос. Словно не услышал тихой реплики Гранского: «Куста боится» и злого ответа Кирилюка: «Угомонись, злыдень!»

Катер попятился из бухточки и, развернувшись, заспешил к Гагачному, а через четверть часа, обойдя его на предельно близкой дистанции, чтобы хорошо можно было осмотреть берег, взял курс на Малышку. Никаких изменений вокруг. Сонная салма, и катер словно гладит и без того отутюженную синь. Небо бездонное без единой тучки с холодным солнцем. Когда он будет, этот шторм? Успели бы, возможно, все острова по науке осмотреть.

Полосухин словно перехватил мои мысли. Усмехнувшись, проговорил:

– Благодать какая вокруг. Так и хочется не торопиться.

– Ну и давай осмотрим острова, как и планировали.

– Риск – благородное дело, так, что ли? А разум для чего? Думаю, что… – Полосухин не договорил. Прервал его Потап Кирилюк:

– Бачте, яка шарина! О, прет!

Все мы вскинули головы: нас перегонял, плавно снижаясь, большой шар с маленьким черным контейнером на стропах.

– Самый полный! – крикнул Полосухин.

Катер вздрогнул, задрожал, как в малярийном приступе, забурлила вода за кормой. Мы же не спускали глаз с шара. Ниже и ниже его полет, но тянет, не плюхается в воду. Маячный перелетел и скрылся за ним.

– Право руля. В море, – подал команду Полосухин и пробурчал недовольно: – Давненько таких гостинцев не было.

Успели мы выйти из салмы прежде, чем шар опустился на воду. Засекли мы место его падения. Милях в двух мористее Беруна, последнего острова Оленеостровской салмы.

– Право руля! – скомандовал Полосухин, хотя шар виделся прямо по курсу.

– А для чего вправо? – спросил я.

– Как зачем? – удивился Полосухин. – Какая сейчас вода?

– Отливать начала.

– Куда течение, когда отливает? Читал ведь, Евгений Алексеевич, лоцию.

И верно, шар начало сносить в море. Не очень быстро, но догнали мы его только милях в четырех от островов. Яркин зацепил багром за стропы, Гранский, вскинув автомат, полоснул длинной очередью – засвистел шар, сморщился.

– Отлетался, – удовлетворенно проговорил Гранский, помогая Ярцеву и Кирилюку втаскивать шар в катер. – А большой какой. Раньше, помнится, поменьше прилетали.

Легли на обратный курс. Справа у самого горизонта выткалась тучка лоскутком кисеи. Безобидная тучка, а Полосухин посуровел.

– Вот тебе, Евгений Алексеевич, и утюгом море разглажено, – повторил он мой довод, который я приводил, добиваясь, чтобы начальник заставы взял меня с собой в катер. – Вот-вот северо-западный рванет. В реку не войти.

– Возможно, успеем?

– Нет. Теперь уже – нет, – довольно резко ответил Полосухин и, повернувшись к Ногайцеву, повелел ему: – Держи, Слава, в Благодатную. И поспешай. Мотор только не перегрей. Следи, – и вновь повернулся ко мне. – Оля, бывало, если я в море, чуть ветер, на заставу бежит. Сидит у дежурного и все пост наблюдения тормошит: где катер? Я ей говорю: мешаешься, дескать, а она: я не командую, я тихо сижу. Только, чтобы с тобой рядом. А один раз на вышку сама залезла. Солдаты рассказывали. Чувствую, одобряют.

– А Лена не спит, пока я на границе. Даже на берегу. Ждет.

– Пообвыкнутся с годами, – вздохнул. – Только не пишет Оля. Молчит.

– Сам бы сделал первый шаг.

– Нет!

Катер вошел в пролив между Беруном и баклышами, вот уже миновали Отколыш, словно отторгнутый баклышами камень, невысокий и круглый, будто облизанный языками волн – впереди салма. Не так уж далеко до берега. Но и туча уже на полнеба и местами свинцово потяжелевшая. Все мы поглядывали на северо-запад, и каждый, видимо, надеялся на одно: вдруг шторм замешкается там, в океане.

– Смотри, – передавая мне бинокль, показал в сторону Благодатной губы Полосухин. – Предвестница бури.

Я поднес к глазам бинокль и четко увидел на мысу между Мерзлой и Благодатной губами старуху в черном. Она стояла неподвижно, напряженно подавшись вперед. Что-то тревожное, даже зловещее было в ее неподвижном напряжении. Но поразила меня не поза, а само ее появление на мысу. Больше получаса идти сюда от становища. Стало быть, она загодя узнала о приближающимся шторме. И направление ветра предугадала. Откуда? Почувствовала, как птицы, рыбы и тюлени? А откуда могла предвидеть направление ветра? Тучка-то появилась только что. В рамки моих познаний и понятий никак все это не укладывалось.

«Предвестница бури, – думал я. – Все ее сейчас так и воспринимают, вовсе забывая, что она – мать. Сыну своему она указывает безопасный путь к берегу. Она ждет, и в этом по-своему счастлива. Она еще не похоронила сына, не потеряла его».

Легкий удар покачнул катер. Пока я соображал, что произошло, Полосухин уже крикнул:

– Выключай! Топляк! – и кинулся на корму к Ногайцеву.

Я уже слышал, что топляки на море – не редкость. То шторм «разгрузит» палубу лесовоза, то на сплавной реке, и это случается часто, плот не удержат, его выносит в море, растерзает по бревнышкам – вот и блуждают те бревна по воле волн и течений, а когда намокнут, отяжелеют, скрываются под водой.

Много неприятностей приносят топляки судам, особенно малым, и, как правило, встречи с притопленными бревнами происходят по закону подлости, в самый неподходящий момент. Нам, как мы справедливо считали, такая встреча сейчас была совершенно ни к чему. Она сразу все усложнила.

Произошло непоправимое. Ногайцев, почувствовав удар и услышав команду, быстро рванул рукоятку переключения скоростей, и все же опоздал: слишком на большой скорости шел катер, и винт уже ударился о топляк и затянул его под перо руля.

Ветер будто этого и ожидал. Он шаловливо пронесся над морем и стих; море вздрогнуло, насупилось, зарябило и только было начало успокаиваться, как один за другим хлестнули его порывы ветра; небо туже затянулось свинцово-зловещими тучами, невесть откуда появившимися – шторм начинался сразу. Сильный. Безжалостный.

– Боканов, Гранский, Кирилюк – на весла. К Маячному, – скомандовал Полосухин, а сам схватил багор, чтобы помочь Ногайцеву с Яркиным вытолкнуть топляк из-под руля.

На катере – два весла. Я хотел сесть в паре с Гранским (вдвоем мы по силе равны Кирилюку), но Гранский посоветовал:

– Садитесь с Потапом. Он весло держать в руках только на заставе научился.

А я разве великий специалист по гребле? В парке на озере девчат катал, вот и весь навык. Да и весла эти вон какие – тяжелые, длинные.

Катер начал разворачиваться неуклюже и медленно – что для шестиметровой посудины два весла, хотя и большие, морские? Мешал развернуться ветер, мешало бревно, да и мы с Кирилюком все никак не могли приладиться – весло наше то зарывалось в воду, то, чиркнув по гребешку волны, срезало веер соленых брызг, а ветер обдавал этим веером нас самих же – комичней не придумаешь ситуации, но до смеха ли? Злиться тоже нельзя, злость – плохой помощник.

Тронул меня за плечо Полосухин и приказал:

– Пересаживайся к Гранскому.

Удары весел стали ровней. Катер, развернувшись, медленно пополз к Маячному.

Минут двадцать гребли к острову. Ветер все усиливался, а у нас силенок поубавилось. Лица побагровели от натуги, только Кирилюк выглядел совсем не утомившимся. Сидел, как обычно, мешковато и греб без особых усилий.

Ногайцев с Яркиным в конце концов вытолкнули топляк, но проку от этого оказалось не слишком много: винт и вал были погнуты, на моторе не пойдешь. Одно облегчение – бревно не станет тормозить ход катера.

– Давайте сменю, – предложил Ногайцев Полосухину, но тот повелел:

– С Яркиным Гранского и старшего лейтенанта смените. – Затем нам приказ: – Шар с контейнером в будку упрячьте. И закрепите понадежней.

Пока мы укутывали контейнер в оболочку шара, а потом привязывали сам шар к переборке, катер подгреб уже совсем близко к острову.

– Сотня метров, и причалим, – довольно проговорил Гранский. – Совсем ничего.

– Смени Ногайцева, а я капитана. Кирилюк и Яркин покрепче.

Полосухин отказался дать мне весло, и мы с Гранским заменили мотористов. Отдохнувшие, мы старательно налегли на весла, но успели сделать всего несколько гребков: налетела высокая волна, и весло, которым гребли Полосухин и Кирилюк, переломилось, как спичка; волна обдала нас всех холодными брызгами и покатила дальше, чтобы с тяжким стоном разбиться о береговые скалы у ног одиноко стоявшей Максимовны; новая волна снова подняла катер – все выше и выше становились волны, вспенивались их гребни, волны будто стремились догнать друг друга и со злостью били о борт катера, который стоял на пути их стремительного бега.

Сто метров. Всего сто метров и – одно весло. До острова не дотянуть. Выход один: оставшимся веслом поставить катер по ветру, чтобы он не перевернулся на крутой волне. Теперь все зависело от нас с Гранским, а он перестал грести. Руки его обвисло лежали на весле и мешали мне грести.

– Ты что? – негромко, чтобы не привлечь внимания Полосухина, спросил я. – Тюленям на корм приготовился?

Гранский встрепенулся, рванул весло, а я, стараясь говорить как можно спокойней и тише, посоветовал:

– Не спеши. Ритмично давай.

Растерялся не только Гранский, растерялись все на какое-то мгновение, но вот уже Ногайцев кинулся к штурвалу, чтобы хоть немного помочь нам развернуть катер; Яркин перебрался к ручной помпе и принялся выкачивать воду, которой уже набралось столько, что всплыли паелы; Полосухин, откинув одну паелу, начал вычерпывать воду лотком; даже Кирилюк проворно пробрался на нос к рундуку, в котором хранились запасные части, спасательные жилеты, бочонок с пресной водой и посуда, схватил алюминиевую кастрюлю и принялся так же проворно выплескивать ею воду за борт.

Нехотя разворачивался катер, несмотря на то, что мы с Гранским напрягались до предела, а Ногайцев помогал нам рулем. Уже было непонятно, отчего мы мокры, то ли от хлестких брызг, беспрестанно окатывающих нас, то ли от пота – создавалось такое впечатление, будто насквозь пропотели даже спасательные жилеты. Но вот наконец катер встал кормой к ветру; теперь волны не били его, а только поднимали (тогда были видны берег, становище, застава, одинокая черная фигура, маячившая на мысу у входа в Благодатную губу, которая могла бы укрыть нас от шторма, но которая теперь все удалялась и удалялась) и опускали – тогда казалось, что, кроме ядовито-зеленых волн, на свете ничего нет. Нам же с Гранским нисколько не стало легче: нужно было одним веслом удерживать катер по ветру, а весло буквально вывихивало руки, сказывалось то, что куда как далеки мы с Гранским от «морских волков». Особенно я. Поводья бы в руки, самого строптивого коня бы подчинил. Только где конь? А море вот оно, кипит. Учись с ним ладить. Если не хочешь, чтобы Лена овдовела, а твой будущий сын осиротел.

Полосухин, отложив лоток, перебрался на нос. Несколько минут смотрел то на берег, то на Маячный, мимо которого нас сносило, потом повернулся и крикнул решительно:

– На веслах я с Яркиным. На руле – Ногайцев. Держим на Вторые пески. Остальным – откачивать воду. Кирилюк – на помпе.

Вторые пески и в самом деле – лучший исход. Но если пронесет мимо них на Островные кошки, считай, – конец. Никакое чудо не спасет. От катера щепок даже не собрать, а нам не помогут и спасательные жилеты. Там сейчас бурлит, как в перегретом котле. Проскочить же в Ветчиной Крест или к Третьим пескам мимо рифов невозможно. Почти бортом к волне нужно поставить катер, а волна уже почти пять баллов, играючи перевернет она наш небольшой вельбот. Вот и решил Полосухин держать катер не прямо по ветру, а так, чтобы волна била чуточку в бок, как бы подталкивая его к нужному месту на берегу. Но не так-то просто это сделать одним веслом. Мы вот на волне держали, что куда легче, и то на ладонях кровавые мозоли, а из-под ногтей сочится кровь.

Выплескивая воду, я то и дело поглядывал на Полосухина и Яркина. Лица у них каменно-белые. У обеих на подбородках по крупной капле пота. Зубы стиснуты Желваки на скулах выперли жгутами.

– Северин Лукьянович, давайте сменим вас.

– Работай! – грубо оборвал меня капитан.

Ногайцеву, наверное, доверил бы весло, но кто того заменит? А нам, неумехам, один удел: переливай море из катера в море, пока твои товарищи пупок надрывают ради тебя. Да, положеньице…

Все ближе и ближе берег. Вот они – пески. Почти рядом. Особенно видится это, когда катер поднимается на гребне волны. Но и Островные кошки тоже рядом. Море там кипнем кипит. Пляшут волны свою ритуальную пляску, поджидая верную добычу. И предпринять вроде ничего не предпримешь. До конца боролись.

Гранский вычерпывать престал. Смотрит на пенно-белую пляску неотвратимости, словно приковал его к себе роковой взгляд медузы-горгоны. И Полосухин, как мне показалось, не гребет уже, а машинально двигает руками, не вполне осознавая того, что делает. Вот тебе раз. Вот она – проверка. Проба на камень. Яркин вон как гребет. На капитана не глядит. Почувствовал, должно быть, что капитан скис. И Кирилюк качает. Спокойно. Размеренно.

– Гранский! – вдруг крикнул, встрепенувшись, Полосухин. – Быстро на весло!

Встал сам, стремительно сбросил спасательный жилет и вспрыгнул на будку; ветер ударил ему в лицо и грудь, сорвал фуражку, чтобы не слететь вслед за ней за борт, Полосухин упал на крышу и вцепился в шершавые фанерные края.

– Женя! Держи меня!

Я кинулся к нему, ухватил за ноги. Я понял его. Понял! Парус! Это – спасение! Вот тебе и «скис»…

Полосухин сел спиной к ветру, расстегнул куртку и распахнул ее – ветер хлестнул по образовавшемуся парусу и сбил капитана на паелы катера.

– Кирилюк! Давай подпорку. Руками в грудь.

Полосухин снова залез на крышу будки, раскинул, пересиливая ветер, куртку. Ветер бил его в спину, а в грудь и живот упирались наши руки. Регулируя корпусом, Полосухин поставил «парус» так, чтобы катер несло прямо на берег.

Он совсем близко. Пологий, песчаный; огромными белыми жгутами накатываются на него волны, потом опадают, теряют силу и лижут пузырчатыми языками утрамбованный песок; а слева море то щетинится зубьями камней, то пенится и бурлит – пока еще не понятно, куда снесет катер, что ждет его через несколько минут.

Мы боролись за жизнь.

Все больше и больше воды набиралось в катере, а выкачивать ее некому. Ни весла бросить нельзя, ни Полосухина. Сейчас, когда исход борьбы со стихией решали считанные минуты, а «парус», руль и весло, хотя и с большим трудом, все же направляли катер на пески, можно ли рисковать? Пусть отяжелевший катер не осилит волна, не вышвырнет его на песок, а захлестнет и даже, возможно, перевернет, но мы в спасательных жилетах сможем выбраться на берег. Только жилет Полосухина лежит на скамье, а сам он окаменевшим распятием высится на будке. Откуда у него столько силы?!

«Ни за что не оставлю Северина на расправу волнам! Ни за что!»

Катер не бросило на песчаный берег, но и не швырнуло в зубастую пасть подводных рифов – его занесло между Вторыми песками и Островными кошками, подняло на волне и опустило между двумя валунами. Корпус оказался, словно в тисках.

Полосухин буквально слетел с крыши, отбросив наши руки, и успел крикнуть: «Держись!», прежде чем волна шумно и хлестко перекатилась через нас, вырвала из гнезда весло, подхватила спасательный жилет капитана и забурлила между камнями. Следом за ней катилась уже другая волна, и не видно было им конца, этим огромным тяжелым жгутам. Удержавшись после первых волн, мы стали осознавать свое положение. Спасены ли? Что могли мы ответить себе? Просто надеялись, что выдержит крутую волну корпус катера, что хватит у нас сил держаться, пока ледяная вода отступит. А это – почти два часа. Волей-неволей вспомнишь мудрость народную: ждать и догонять – хуже не придумаешь.

Ногайцев, как только прошла первая растерянность, перебежал по колено в воде к носовому ящику, переждал там очередную волну и, достав спасательный жилет, вернулся к Полосухину. Тот машинально кивнул в знак благодарности, надел жилет и принялся застегивать его так же машинально; он не отрывал взгляда от Гранского, который как сидел на скамье, когда греб веслом, так и остался сидеть. Прямо в воде. Потом Полосухин обернулся и поглядел на Яркина и Кирилюка, прижавшихся к будке, перевел взгляд на меня и не просветлел лицом: вид мой, должно быть, тоже наводил на скучные мысли. Да и откуда веселости взяться, когда положение наше хуже губернаторского, как сказал бы Гаврила Михайлович? Какой совет мог я дать Полосухину, хотя понимал, что он ищет выход из нашего почти безвыходного положения, обдумывает, как обмануть время и эти вот беспрестанные волны.

Вот он коснулся плеча Гранского и посоветовал тому: «Встань», – но тот даже не поднял головы. Налетела волна (тот самый девятый вал), сбила Полосухина с ног – он ни за что не держался в тот момент, – сбила со скамьи Гранского, а как только волна перекатилась через катер, Гранский вновь сел на скамью в воду. А Полосухин поднялся злой, схватил Гранского за воротник куртки и, встряхнув его, крикнул:

– Закоченеешь за два часа! Встать! Марш к будке! Выкачивать воду! – И тут же тише, но властно приказал: – Всем выкачивать воду! Руками выплескивать. Работать! Работать!

Таким ожесточенным я еще ни разу не видел Полосухина, даже не представлял такую возможность: воду он стал выплескивать за борт, словно швырять ядовитых змей. И еще раз крикнул:

– Работать!

Никто не посмел ослушаться его, хотя все понимали, что море не вычерпаешь.

Успокаивался постепенно Полосухин, почувствовал, что верно поступил, заставив нас делать хотя и бестолковое, но все же полезное дело: быстрей проходит время, не так тоскливо ожидание развязки, но главное – работа, пусть чуточку, все-таки согревала нас.

– Наряд идет! – вдруг возбужденно известил Ногайцев.

Полосухин перестал вычерпывать воду и поднял голову. Мы тоже устремили свои взоры не берег. По тропе, которая петляла между зелеными от мха камнями, на Вторые пески торопливо спускались пятеро пограничников. Шли согнувшись, чтобы меньше мешал ветер. Один из пограничников нес веревку. Впереди то широко шагал, то, если позволяла тропа, бежал сержант Владлен Фирсанов – типичный акселерат, да еще наделенный природой представительной осанкой (что тебе генерал), он невольно внушал к себе уважение не только сверстников, а и старших. Сейчас им тоже можно было любоваться, так ловок и красив он был в своей стремительности.

– Сейчас две упряжки прибудут! – громко прокричал сержант Фирсанов, подбежав к берегу. – А нам что делать?

Мы едва разобрали его слова из-за шума ветра и волн, однако и без объяснения было ясно, что подоспела помощь. Только как ею воспользоваться? Никак. Выход оставался все так же только один: ждать.

Берег постепенно приближался. До него оставалось метров пятнадцать. Теперь стало ясно: мы спасены.

– Назад пусть идут, – посоветовал я Полосухину. – Нам каюры помогут.

– А катер кто вызволит? – спросил Полосухин и крикнул: – Фирсанов, давай на НП. Передай старшине, всех свободных от службы – сюда. Ворот делать. Топоры, лопаты, пилу. Остальным – собирать бревна.

– Не уйдем мы от вас. Один на НП сбегает, остальные здесь останутся. Вдруг что случится! – прокричал в ответ Фирсанов, но Полосухин оборвал его:

– Выполняйте приказ!

Было ли время объяснять солдатам, что на полной воде нужно обязательно выдернуть катер из каменного плена, иначе его может сорвать волнами и разбить. Полосухин только приказывал.

Дождавшись, когда солдаты двинулись, вытянувшись в цепочку по берегу, резко скомандовал нам, дрожавшим от холода:

– Работать!

Слева, по болотистой с толстым слоем снега низине ко Вторым пескам подъехали оленьи упряжки. С нарт спрыгнули каюры, поспешно уложили оленей прямо на снег и быстро зашагали к катеру; но до берега не дошли, остановились метрах в тридцати от него, молча постояли минуты две и так же молча вернулись к нартам. Набили под малицами[2] свои трубки.

Я еще плохо знал этих пожилых мужчин с темно-коричневыми, словно дублеными лицами, изрезанными глубокими морщинами, но я не удивился тому, что они сразу все поняли. Мне уже говорили не единожды, что саамы быстро и, главное, очень верно принимают решения. Если они видят, что борьба со стихией принесет пользу, то вступают в борьбу без колебаний, если же не видят пользы – ждут. Саамы-поморы привыкли и бороться, и ждать – суровый Север приучил их к этому.

Вода отливала. Уже не каждая волна перекатывалась через катер, все чаще они разбивались о камни и только обдавали нас ледяными брызгами; но и сил у нас оставалось все меньше. Упасть бы в холодную воду, укрыться бы с головой этой водой, чтобы не продувал ветер и не слышно было дикого шума волн; но стоило только кому-либо из нас остановиться, чтобы всунуть под полы куртки руки, хоть чуточку их погреть, как Полосухин сразу же охрипшим голосом кричал:

– Не прекращать работу!

Все мы сейчас напоминали заводных кукол, у которых вот-вот кончится завод.

Еще пять минут. Еще – десять. Теперь Полосухин, похоже, криком подбадривал себя. А каюры, выколотив трубки, неспешно набили их вновь и раскурили. Где же предел этому беспечному созерцанию?!

Но вот поднялись. Взяли малицы, лежавшие на нартах, и подошли по твердому мокрому песку до самой воды – они точно определили, когда нам стало возможно покинуть катер.

– Давай, начальник, пускай по одному.

– Опасно. Еще минут десять, – помедлив, ответил Полосухин.

– Не опасно. Через большую волну пускай. Будем встречать.

Большая волна – восьмая, девятая или десятая; за ней волны поменьше, поспокойней, и можно успеть добежать до берега в промежутке между двумя большими волнами – на это рассчитывали поморы. Но Полосухин сомневался. Знал, как мы устали.

– Разрешите мне первым, – попросился Ногайцев.

– Давай. Рискнем, – согласился Полосухин.

Ногайцев спрыгнул в воду с носа катера и, переждав, пока отхлынет очередная волна, пробежал стремительно до песка и обессиленно упал на песок. Каюры подняли ефрейтора, натянули на него малицу.

– Не ложись. Нельзя. Погибнешь, – строго предупредил один из каюров Ногайцева, но тот не послушал совета и лег. Каюр схватил его, поднял, ударил по щеке.

– Погибнуть хочешь?!

«Молодцы, – мысленно похвалил я поморов. – Возьмут в оборот».

Я тоже не был уверен в себе и тоже, перебравшись на берег, вполне мог лишиться самоконтроля.

Побегав по утрамбованному морем песку, как поневолили нас каюры, мы быстро согрелись. Ноги горели, и так приятно было сидеть на нартах в теплом оленьем меху спиной к ветру, не шевелясь, ни о чем не думая, – ни о шторме, ни о катере, ни о злополучном воздушном шаре; однако каюры время от времени спрыгивали с нарт, заставляли и нас слезать и бежать рядом с упряжками. Бежали мы, конечно, куда денешься, хотя, признаться, костерил я в душе этих настырных мужиков. Другие все, как потом вспоминали, не скупились отводить душу. Правда, беззвучно.

Вот и позади десятикилометровый путь (ехали не напрямую, а выбирая заснеженные низины), показалось становище, и какое-то неосознанное волнение охватило меня при виде этих узкоглазых, словно вколоченных в землю домов с покосившимися жердевыми изгородями, сплошь утыканными для сушки головами трески, которые считались по здешним понятиям лучшим кормом для овец и даже коров; этих низеньких труб над плесневелыми тесовыми крышами, сейчас напрягавшимися изо всех сил, чтобы удержаться на своих местах, – это, в общем-то, убогое становище виделось мне родным, уютным; я испытывал то же чувство, которое возникло, когда я возвращался с учебного на заставу; но тогда я долго не был дома, теперь же – только несколько часов. Видимо, время измеряется не только продолжительностью.

Объехав стороной становище, остановились у Чертова моста. На том берегу на крыльце портопункта стояла Лена в накинутом на плечи пуховым платке, а рядом с ней – прапорщик Терюшин. Всего пятьдесят метров разделяло нас. Последние пятьдесят метров опасности: мост то качался маятником, то сбивался с ритма и корежился, словно в судорогах.

– Малицы снять. Автоматы за спину, – командовал Полосухин. – Я – первым, Ногайцев – замыкающим. Под ноги не смотреть.

Последние слова были главным образом для меня. Но попробуй не смотреть, когда дощечки Чертова моста так и норовят выпрыгнуть из-под ног. А глянешь, чтобы прицельно поставить ногу, голова кругом идет от вида стремительно несущейся воды. Вот и впивайся руками в холодные тросы-перила, приходя в себя. Еще шаг-другой. Остановка. Еще. А на крыльце Лена стоит. Да и каюры еще не уехали. Ухмыляются, должно быть.

Перескребся я с горем пополам. Вот в конце концов ступил на твердую землю. Солдаты было направились к заставе, но Лена перегородила им дорогу.

– К нам заходите. Все припасено переодеваться. Согреетесь, тогда уж на заставу.

В комнатах тепло. Печь пышет жаром, и только что пережитое сразу отступило куда-то далеко-далеко. Лена необычно возбужденно распоряжается:

– Вот бутылка спирта. Все мокрое сюда, к печке.

Потом взяла меня за руку, как малыша, и повела в спальню, где на стуле лежало теплое сухое белье.

– Раздевайся. Подставляй спину и бока. Массаж со спиртом.

И буквально на глазах изменилось ее настроение, она скисла, опала, будто вдруг почувствовала неодолимую усталость и с большим трудом пересиливает себя, чтобы делать то, что собиралась делать с радостью.

«Переволновалась, – решил я, – вот и сдали нервишки».

Как далек я был от истины! Не раз и не два смеялись мы с Леной над этим. Я даже не предполагал, что Лена, узнав, как нас переполаскивает море, поспешила, никому не сказав, в магазин за спиртом. Она и в штиль-то побаивалась, я знал об этом, ходить по Чертову мосту, а последнее время, когда совсем отяжелела, отмалчивалась, когда я предлагал сходить в становище. А тут в шторм, да еще одна… Понятно, она гордилась своей смелостью и решительностью, предвидя, как станет массировать мое закоченевшее тело, и оно начнет оживать, наливаться теплом; а мы распарились под малицами и спирт ее оказался не нужным.

Сколько раз я возвращался с границы домой промокшим и продрогшим, и ей составляло явное удовольствие – это я чувствовал – помогать переодеться мне в сухое, растирать до розовости теплыми ладонями спину и грудь – на этот раз я обманул ее ожидание. Не сосулькой приехал.

Через несколько минут мы, переодетые, тесно сидели за столом и, обжигаясь, опустошали тарелки с лапшой, а прапорщик Терюшин докладывал:

– Корабль Конохова к нам идет. Пособить с катером.

– В такой шторм близко к берегу не подойдет, – возразил Полосухин. – Воротом сдергивать придется.

– Отправил я топоры, скобы, пилу. Только, думаю, что ж ему на берегу обсыхать. Вал бы, пока малая вода, сменить. Сейчас он, как в доке. И еще, Северин Лукьянович, логер вышел. Стройматериалы и взвод строителей везет. Вот и считайте, позарез катер нужен.

– Логер штормягу перестоит где-нибудь в затишке, и все же… Как, Ногайцев, уважим старшину?

– Так точно.

– Вот и порядок. Значит, так: я, Ногайцев и ты, Денис Константинович, идем к катеру.

– Побежал я тогда, винт и вал тащу, – поднялся из-за стола Ногайцев.

– Разрешите и мне с вами? – необычно робко попросил Гранский и потупился.

Вот тебе и Гранский… Не похоже, что он. Просить – не в его стиле. Обычно он предлагал. Уверенно предлагал, зная, что поддержка обеспечена наверняка. Выходит, перевернули человека штормовые часы. Что ж, не так уж и плохо. Пусть оглядится, как сказал бы Конохов, по бортам и отсекам.

– Насильно спать никого не укладываю, – ответил Полосухин. – Желающие могут идти.

Поднялись все солдаты, а Лена возмутилась:

– Передохните хоть чуточку. Еще по стакану чайку.

– Спасибо, Лена, за заботу, увы, – Полосухин развел руками. – Вода ждать не станет.

Глава восьмая

К рассвету, когда солнце, почти не отдохнув за сопками, вновь заскользило по их снежно-каменистым вершинам, катер ошвартовался у причала. Сняли его сравнительно легко: ветер забрал севернее, успокоился, приливное течение сбило волну баллов до двух; волны раскачивали катер, но не захлестывали его, и на полной воде без особых усилий удалось катер вырвать из каменного плена.

Но служба бы показалась медом, если бы граница не подбросила, как она это обычно делает, новые вводные. Первую – устами Конохова. Пожелав нам больше не спотыкаться о топляки, повел он корабль курсом на север, и сразу же набрал самый полный ход. Поспешил к подозрительному иностранному судну, как он назвал его – «гидрографу», который почему-то до шторма больше часа крутился милях в сорока от берега, радом с опасными для плавания Дальними банками. Хоть и за территориальными водами, но что для сегодняшней шпионской техники сорок миль? Сущий пустяк. Вот и думай, какие контрмеры принять, чтобы не перехватывал, если с этой целью крутится, радио– и телефонные разговоры. И бережок повнимательней придется осматривать. Сорок миль для подводного пловца – тоже преодолимое расстояние.

Вполне возможно, что это перестраховка, и выяснится, что судно и в самом деле научное, но лучше перестраховаться, чем недостраховаться, чтобы потом локти не кусать.

Вторую вводную подбросили явно натовцы. С поста наблюдения доложили, что видят шар. Летит с моря. Низко, но в стороне, не сбить. Взметнула заставу команда «В ружье!», а пока разбирали лыжи и строились, еще с поста звонок: три шара летят. Один совсем близко. Сбили его. Остальные снижаются за варакой.

Полосухин уточняет по телефону:

– Что за контейнеры? Похожи на фотоаппараты? Ясно. У сбитого – не разбирать. Руками не трогать. Завернуть осторожно в шар. На пост не заносить. Оставить поодаль.

И в самом деле, что за штуковинка прикреплена к шару? Начни разбирать – взорвется. Специалисты все по полочкам разложат. На то они и специалисты. А нам главное: найти и передать находку целехонькой.

Как мягко, успокаивающе звучит: найти… находка… Вроде бы все верно, плевое дело впереди – направление засечено, ориентиры знакомые, светлым-светло, не ночь полярная, осмотри местность внимательно, и на тебе – шарик. Волоки его к заставе со всеми предосторожностями. Часа три, самое большее четыре, и все на своих местах. Так я думал, а Полосухин, похоже, другого мнения. Что-то очень сосредоточен. Не так ему все представляется. Конечно, ему видней, не первый раз гоняется за подобными «посылками». Но что ни думай, а искать нужно. Как же иначе?

– Три поисковые группы по три человека, – распорядился Полосухин. – Остальным – по распорядку.

И только в канцелярии объяснил свое решение:

– По здравому смыслу подозрительный «гидрограф» не станет пускать шары. Уж слишком явная провокация. С другой стороны – рядом ни одного нашего корабля нет, стало быть, не возьмешь, как говорится, с понятыми. А цель какая? Фотосъемки? Возможно. Но и другое может быть: отвлекающие действия. Кинемся за шарами, а тут – всякая неожиданность может быть. Потому, я думаю, дополнительные наряды нужно пустить по берегу. Сам я на катере по островам пройдусь. А ты, Евгений Алексеевич, на нарты садись. И – к пастухам. Не один, конечно, – видя мое недоумение, пояснил он. – Позвоним председателю Совета, он организует нарты с каюром. Пастухи бойчее нас в тундре. С ними и поищешь.

– А что, радиосвязи с пастухами нет?

– Есть, конечно. Только тебе не одно море познавать нужно, а и тыл. Так что – поезжай. Организуй поиск. Дня четыре, думаю, хватит тебе вполне.

Не предполагал я даже, что комиссия уже выехала на заставу на рейсовом теплоходе и уже вечером будет здесь, Полосухин же знает об этом. Знает и то, что комиссия намерена вернуться в отряд на этом же теплоходе, который на обратном рейсе бросит якорь в салме через три дня. Оттого-то и посылает меня к оленеводам так надолго. В этом – главная причина, а не изучение тыла и налаживание поиска шаров.

Но это я потом выяснил, а если бы тогда узнал – как раз, поехал бы… Закусил бы удила! А так, сижу, слушаю разговор Полосухина с председателем становищеского Совета и радуюсь, что, похоже, сама власть намерена выехать со мной каюром-проводником.

Отгадал. Положил трубку Полосухин и приказывает:

– Иди, собирайся. Через час подъедет Игорь Игоревич. Повезло тебе. Олени у него – огонь, сам он в тундре, как в своем доме.

Час на сборы – больше чем достаточно. Так считал я, неспешно шагая к дому. Надену теплое белье, полушубок, валенки и – готов.

Но Лена внесла сомнение:

– А если оттепель вдруг, тогда как?

Ишь ты, вроде бы все дома да дома, а познала Кольский. В самом деле, все здесь может быть: летом снег, зимой – дождь проливной. Стало быть, сапоги нужны вместо валенок. Нет. Тоже не выход. Путь долгий, поморозишь ноги. Даже в оттепель. В валенках и то через часок-другой не очень уютно ноги будут себя чувствовать. Без пробежек не обойтись. Выходит: сапоги – в запас. В общем, к концу сборов «запас» этот горбился набитым до отказа вещевым мешком, на верху которого мирно покоилась плащ-накидка.

Теперь можно и присесть.

– Знаешь, Женя, смотрю я на Василису Прекрасную и представляю себе: примчит ее Иван-царевич на Сером волке во дворец, понежится недельку-другую и – на войну. И останется она одна-одинешенька…

– Лена?

– И мне завидовали девчонки: муж симпатичный и – офицер.

– Лена?

– Что, Лена? Как родилась, с тех пор все – Лена, – грустно ответила она, вздохнула горестно и подала письмо от Оли.

– Откуда? Рейсовый только сегодня.

– Прежде еще.

Вот тебе раз! Больше недели прошло, а все молчала. Отчего?

Письмо же удивило меня еще сильней: кино, танцы, театр, пикники, теплоходы. Несколько поклонников, «не упускаю своего бабьего счастья».

– Не пойму. Навет на себя? – недоуменно спросил я. – Она же – жена. Что же стрекозой порхает?

– Живет она, Женя. Живет, как все люди.

– Постой, постой. А любовь? А семья?

– Любовь питать нужно. Ну а семья? Она не только в становищах бывает.

Еще не легче. Я-то думал, что Лена все понимает. Ни разу виду не подала, что тяготит ее жизнь на заставе. Выходит – все фальшь. Что ей скажешь? Что?

Стук в дверь. Вваливается с огромной охапкой одежды Шушунов. Больше его самого охапка. Бросил ее на пол у порога, вздохнул облегченно и спросил с удивлением:

– Так ехать собрался?

– А что?

– Скидавай все. Рубашку надо, мягко чтобы. Свитер.

– Лыжный костюм? – оживилась Лена. – Как, Игорь Игоревич?

– Самый первый сорт, – авторитетно заявил он и добавил: – Одевайся, покурю.

И тут же у порога, присел на корточки и принялся набивать трубку, и как Лена ни приглашала его сесть на стул, не изменил позы. Попыхивая трубкой, тыкал в пухлый ворох пальцем и распоряжался:

– Липты надевай.

– Что за липты?

Попробуй разберись. Потянул за рукав малицу – вдруг у нее это название есть, а Игорь Игоревич остановил:

– Липты бери. Липты.

А на лице ухмылка. Торжествует, что я растерянно пытаюсь уяснить, где эти самые липты и что это вообще такое. Снизошел наконец, вытащил из кучи чулки оленьей шерсти. Пухлые, длинные, как охотничьи сапоги. Приятно, оказывается, ноге в таких чулках. Мягко. Тепло.

– Тобурки на, – отбросил Шушунов их из вороха.

Тобурки я уже видел и даже надевал. После шторма. Не то сапоги, не то ичиги. Тоже довольно высокие, сшитые, как мне объясняли, из койв – шкур, снятых с ног оленей, либо из шкур морского зайца. Те особенно привлекательны (золотистые с темными пятнами) и очень удобные для лета: головки и подошвы пропитаны жиром тюленя либо нерпы и вовсе не промокают. И тепло хорошо сохраняют, если вдруг приморозит, либо завьюжит. Обувь, как говорится, на все сезоны. Когда же предстоит дальний путь, поверх тобурок натягивают пимы. Мягкие сапоги из оленьих шкур, лишь покороче и с более густым мехом.

Надевая пимы, которые тоже подал мне Игорь Игоревич, я залюбовался замысловатым орнаментом, украшавшим голенища. Кружочки, треугольники и квадратики меха различных оттенков, от почти черных, до белых, искусно подобранные, сплетались в удивительно радостный рисунок. Какие думы, какие чувства вложены в этот орнамент мастерицей? Словно песня спета.

– Взопреешь, – поторопил меня Игорь Игоревич. – Малицу бери.

Странная на первый взгляд одежда – колокол с рукавами и вырезом для лица. Край выреза оторочен зимним песцом, пушистым, красивым. Для северной зимы лучше ничего не придумаешь. Но и летом пастухи не снимают малиц. Вытягивают ее вверх, над ремнем и бегают за оленями с ветерком за пазухой.

– Ишь, как саам совсем, – довольно прищелкнув языком, проговорил Игорь Игоревич, когда я влез с помощью Лены в малицу. – Совик бери теперь.

Совик – это что-то уже ближе к нашему тулупу. Тяжелый. Из зимнего оленя. Капюшон откидной. Любой мороз в совике нипочем, любой ветер не страшен. Прямо на снегу, говорят, в совике спать вполне уютно. Может, придется и мне испытать это в поездке?

Совик натянут. Теперь – медведь медведем. А все удобно, мягкое и жаркое. Сразу спина взмокла.

– Пошли давай. Взопреешь, – делая последнюю затяжку, поторопил Шушунов. – Пошли давай.

Нарты стояли почти у самого крыльца. Нарты всегда вызывали у меня удивление и недоумение. Никак не назовешь, по нашим русским понятиям, солидным транспортом. Детские санки без спинки. Только побольше, да полозья вразлет.

У Шушунова нарты покрыты стареньким мехом крепко, крест-накрест привязанным к нартам. Упряжь тоже какая-то несерьезная – мягкие нагрудники и весьма тонкие ремни-постромки. Кажется, потянут олени чуток посильней – и тут же порвут эти несерьезные ремешки играючи. И вожжа одна. Ее называют здесь игной. Тонкий ремень, привязанный к рогам коренника.

А вот олени – красивые. Светлые. Почти белые. Редкий цвет. Очень редкий. Рослые, с гордо поднятыми головами, на которых красуются ветвистые рога. Они еще молодые, в опушке, и оттого похожи на пушистые кошачьи хвосты, поднятые торчком вверх. Коренной, самый рослый, скребет передними копытами снег, словно застоявшийся скакун.

Мы уселись на нарты, впереди Игорь Игоревич, за его спиной – я. Шушунов гикнул гортанно, хлестнул игной по крупу коренника, и олени рванули нарты. Я едва удержался. Через несколько минут мы уже объезжали Страшную Кипаку и неслись к вараке, которая, когда поднимались мы на очередную сопку, темнела впереди сплошной полосой от Падуна до Гремухи. Так и называли ее: Междуреченская варака.

Весьма напряженно чувствовал я себя на нартах, никак не мог удобно устроиться – мне все казалось, что вот сейчас, вот на этом крутом повороте, на этом вот трамплине, на этом косогоре нарты перевернутся, и хорошо, если в бок не угодит острый камень, припорошенный снегом – я буквально вцепился в обитые оленьем мехом края нарт, напружинился, и при каждом толчке прикидывал, как ловчее упасть, чтобы меньше ушибиться. А тут еще мысли о Лене наседали. Что с ней происходит? И чем все окончится?

Нарты переваливались, кренились, встряхивало их основательно, а Игорь Игоревич ритмично подергивал игну, хлопал ею по крупу коренника, тыкал отшлифованным до костного блеска тонким хореем в спины и шеи летящей оленьей тройки и выкрикивал что-то гортанное, очень, видимо, понятное оленям. У меня же спадало напряжение лишь тогда, когда смотрел на вылетающий из-под полозьев глубокий след, но сидеть, уткнувшись в мягкий мех совика, долго я не мог – слепые километры меня не устраивали: мне нужно было запоминать местность, вот и пересиливал я себя. Вскоре, правда, пообвыкся, а потом и вовсе успокоился, оценив, что ничего более устойчивей нарт человеком не создано.

Втянулись в вараку. Олени сменили стремительный бег на вялый шаг, хотя Игорь Игоревич все так же подергивал игну и тыкал хореем в спины и шеи оленей, продолжая и покрикивать. Интонация, похоже, иной стала, которую и уловили олени.

– Хорошо в вараке. Благодать. Сюда и зверь всякий и птица от хибуса[3] прячется. Пух гагарки, а не снег. Мягкий. Теплый. В тундре бес беса погоняет, а здесь все одно, что в тупе натопленной.

Зимой я первый раз оказался в вараке Тощие березки, до вершин которых можно дотянуться, встав на цыпочки. Заиндевевшие веточки березок, казалось, были вышиты искусной кружевницей. Между березками-кружевами темнеют елки, тоже не очень высокие, но пушистые, словно специально выращенные для новогодних елок в современных квартирах. Ветер продувал этот убогий лесок, и снег был плотным, местами даже настовым, совсем не таким, какой бывает в лесах средней полосы – здесь даже следы отчетливо видны лишь вблизи елок; но и этот неширокий, километра в два, лесок, протянувшийся между двумя речками, был гордостью местных поморов, да и довольно сносным для неприхотливых птиц и зверей Кольского убежищем от стужи и затяжных метелей. Мне тоже эта озябшая, тощая варака показалась приветливей и уютней, чем летом. Тогда, в свой выходной день, собрались мы сюда с Леной за морошкой и голубикой. С удивлением тогда мы знакомились с варакой. Листья на березках крошечные, будто только-только вырвались на волю из почкового панциря, а дальше уже расправиться сил не хватило. Ни кустика, ни травинки лесной между деревцами, только морошка местами, а еще реже – голубика. Но собрать ягод нам в тот раз не удалось – на нас набросились, как стая до смерти голодных шакалов, комары. Они нахально лезли под накомарники, впивались в руки сквозь кожаные перчатки, облепили мои голени, быстро сообразив, что плотно облегающая ноги диагональ галифе – вовсе не помеха для разгульного пиршества. Знаменитому французскому генералу наверняка икалось на том свете.

– Куда как ярый комар у нас, – согласился Игорь Игоревич, когда я рассказал ему о нашем летнем походе в вараку. – Российский и наш, все одно, что пеструшка и песец. Беспощадный у нас комар.

Иначе не выживешь. Теплых дней – кот наплакал. Зевать станешь – вымрешь. Все здесь в природе так. Беспощадность в борьбе за выживание. И, казалось бы, встречаясь с этой настоящей беспощадностью, испытывая ее на себе, мог бы, просто должен бы был ожесточиться; но я, хотя и молодой северянин, уже успел убедиться, что помор не станет ловить рыбы больше, чем ему нужно, не убьет лишней утки, не возьмет из гнезда лишнего чаечного яйца – поморам просто неведомо то, что мы прячем за удобным «охотничьим азартом». В июле, когда утка и гусь меняют перо, у поморов наступает своеобразный пост – беспомощную дичь они не трогают.

Не единожды я вспоминал, встретив большую стаю гусей совсем рядом со становищем, весеннее утро на берегу южного озера. Я, еще курсант, стажировался на заставе. Недалеко от нее ютился в ущелье небольшой кишлак. За кишлаком начиналось длинное озеро с густым камышом по берегу и на разливах. Весной и осенью, как говорил мне начальник заставы, на озере отдыхали день-другой перелетные стаи уток и гусей. Охотников в кишлаке – единицы, и вольготно, покойно было отдыхать птице в безбрежных камышах. И в ту весну, когда я стажировался, ничто, казалось, не нарушит привычной тишины этого укромного уголка природы. Но вдруг ударил мороз. Весь день до полуночи моросил дождь, и мокрые, обессиленные стаи плюхались в камыши и, видимо, засыпали, не чувствуя, как подкравшийся холод сковал их крылья. Утром почти все жители кишлака потянулись к озеру. Не первый раз, оказывается, такое здесь происходило, и люди спешили. Кто, чтобы поймать и обогреть попавших в беду птиц, кто, и таких было больше, несли в руках увесистые палки.

Подростки отчего-то были особенно жестоки. Не знали удержу. Начальник заставы поднял тогда нас «в ружье», и мы долго, пока солнце не обогрело камыши, патрулировали подходы к озеру. На нас в кишлаке даже осерчали за это.

Здесь, я был уверен в этом, подобного не произошло бы никогда.

И в обращении друг с другом аборигены Кольского искренни, дружелюбны, прямы. Недоволен чем – в глаза скажет. Не станет носить камень за пазухой. Попал в беду человек, пусть совсем незнакомый, или даже обидчик, все одно, не пройдет помор мимо, не сделает вида, что не заметил. Ни с чем не посчитается, поможет. Искренне поможет.

Вроде бы парадоксальность: беспощадная природа и рациональная доброта людей. Но чем больше я думал об этом, тем больше начинал понимать – нет здесь противоречия, есть все тот же закон природы: выстоять, выжить. Помор живет не только днем сегодняшним; он знает, что неспешно залечиваются раны у здешней природы, иногда они и вовсе не залечиваются многие десятилетия. Не так, как в средней полосе, либо на юге. Оттого, видно, и беззаботность, бездумность в обращении с природой в тех краях, и такая заботливость здесь. Когда много, когда прибывает щедро, считать и ценить перестают.

Варака сбегала вниз, густела, и теперь Игорь Игоревич уже не подергивал бесцельно, скорее по привычке, игной, а то и дело натягивал ее, перекидывая через спины оленей вправо или влево; олени послушно петляли между приземистыми елками и тоненькими березками, но нарты нет-нет и заденут боком ствол озябшей березки, и тогда с веточек всколыхнется, словно дымное облачко, куржа; а то поднырнут бочком под елку, и тогда едва усидишь на нартах, пригнувшись под пружинно-мягкие лапы. Обдавало снегом, а когда нарты миновали елку, она прощально помахивала потревоженной веткой, словно желала доброго пути.

Сказочность эта исчезла сразу, как только мы выкатились на опушку вараки. Впереди метров с сотню ровная заснеженная полоса, за ней вновь горбатые сопки, густо утыканные черными скелетами деревьев. Я знал, что за Междуреченской варакой лежит полоса (около километра шириной) горелого леса. На схеме участка заставы было написано даже местное название горелого леса – падик. Но в какое сравнение могут идти топографические знаки и реальная панорама незарубцевавшейся природной раны: белый-белый снег без единого следа, и из этого снега вылезают черные скрюченные ветки-руки, сведенные предсмертной судорогой, и кажется, что на толстом белом ковре восседают многорукие боги, переселившиеся сюда из индийских храмов, и творят они молитву-проклятие тому, кто сотворил великое зло.

– Дед мой сказывал, как падик звали: Заболотная варака. От отца своего он слышал. Вот тут, – Игорь Игоревич ткнул рукой к полозьям нарт, – болотина. Сказывают, она огонь проглотила. А так – и Междуреченской бы смерть пришла. Давно это случилось. Ой, как давно. Иноземцы, сказывают в сказах, становище подожгли. Оно здесь, у порогов стояло. Все пропало, – вздохнув, заключил он.

– Какие иноземцы?

– Старики такой сказ сказывали. Долгий сказ. В тупе у камелька лучше слушать.

Придется, стало быть, подождать. Интересно все же, что за былина? Чья жестокая рука нанесла неповторимый вред и людям, и природе?

Олени понеслись между черными многорукими скелетами, а в конце горелого леса, который как бы упирался в хмурые высокие сопки, повернули направо, к реке, и, спустившись вниз, запетляли между отвесными скалами, темными, безжизненно-хмурыми, – гортанный покрик Игоря Игоревича будто стукался об эти скалы, и они, похоже было, отмахивались от потревоживших их сонное молчание звуков – эхо схлестывалось, повторялось многократно, укатывалось вперед, а мы спешили его догнать.

«Оттого, верно, и прозвали реку Гремухой?» – подумалось мне. Я с живым интересом вслушивался в разнотонные перекаты эха, то стихавшего вдали, то вновь гремевшего над нашими головами.

Метров через полтораста открылось узкое и глубокое ущелье, уходившее вправо. Скалы над ним словно нависли. Ущелье Женщин – так значилось оно на нашей схеме, но я все же решил уточнить, не ошибаюсь ли?

– Оно, оно, – подтвердил Игорь Игоревич.

– А почему – Женщин?

– Тот же сказ. В тупе узнаешь.

Ущелье осталось позади. Вновь скалы сдавили речку с двух сторон, и чем дальше мы ехали, тем выше и причудливей они становились. Казалось, олени бегут вниз в преисподнюю – от этого сравнения мне, признаться, стало как-то не по себе. И неожиданно для меня и даже нелепо прозвучал вопрос, который задал, обернувшись, Игорь Игоревич.

– Лоб приметил?

Эхо подхватило вопрос и понесло: «Метил?.. метил?.. тил?.. тил? тил?»

– Гляди туда, – показал хореем Игорь Игоревич.

И в самом деле, там впереди виднелся громадный утес, очень похожий на сократовский лоб. Острый глаз у поморов, меткие названия.

– Влево за лбом – погост, – пояснил Игорь Игоревич и хотел еще что-то добавить, но я удивленно спросил:

– Деревня была? Да?

Как-то вдруг мелькнуло в голове: «Деревни, деревни, деревни с погостами, как будто на них вся Россия сошлась…» Но здесь, как я знал, никакого становища сейчас нет. Значит, было. Тоже уничтожено? Остался от былого только погост.

– Зачем – была? – в свою очередь, удивился Шушунов. – Есть погост. Там стоит. Тупа есть. Люди есть. Бригада наша.

Какой уже раз грузно опускаюсь в лужу. Сколько раз давал себе слово быть осмотрительным с вопросами. Притормозить бы свою торопливую любознательность. Потерпеть бы. Да и вспомнить не Симонова, а Ольгу с Владимиром, которые стали строить в России погосты как административные единицы. А Игорь Игоревич пыжится ухмылочку упрятать, но никак не может одолеть себя.

У самого лба Шушунов остановил оленей и поднял вверх хорей, как указку.

– Гляди.

Я вскинул голову и поразился: на гладком граните четко видны были олени, лоси и бегущие за ними люди. Все так живо и так выразительно, что я сразу почувствовал талант творца этих наскальных рисунков.

Особняком от сцен охоты выбита было группа людей в малицах. Все в одинаковой позе, с поднятыми вверх и согнутыми слегка в локтях руками. Голова одного из них увенчана трехрогим убором, очень похожим на маску шаманов, какие я видел в кино и на рисунках в книгах. А ниже той группы, исполняющей, видимо, какой-то ритуальный танец, совершенно непонятные фигуры и знаки.

– Что это, Игорь Игоревич?

– Ученые много раз здесь бывали. Рисовали на бумагу, снимали даже. Ответа нет. Одно сказывали: большой-большой мастер жил в становище.

– В какие века, не говорили?

– Нет. А у нас даже сказа о мастере не помнят. Тысячу лет, может, прошло. Или больше прошло. Никто не помнит. Иноземцы сожгли становище, вот и пропало все.

Шушунов вздохнул, явно жалея тех, кто погиб, защищая становище, и унес с собой память о великом мастере, рассказы о котором наверняка передавались прежде от поколения к поколению и дожили бы до сегодняшнего дня, не ворвись сюда с огнем и мечом варвары-захватчики.

– Война – плохая штука! – философски заключил Шушунов.

Сердито, словно красавец коренник виновен во всем, ткнул Игорь Игоревич ему в спину хореем, прикрикнул строго, и нарты понеслись по реке с ошеломляющей стремительностью.

Вскоре мы поднялись на берег, здесь не очень крутой, и сразу же я увидел две низкорослые избушки, втиснувшиеся в угол между двумя высокими обрывистыми сопками.

– Вот погост. Гляди, – ткнул хореем в направлении избушек Игорь Игоревич и тут же с тревогой заметил: – Неладно у них что-то…

И в самом деле, на небольшой ровной площадке суетились возле оленьих упряжек каюры. Никто из них даже не повернул головы в нашу сторону, хотя нас разделяло не более ста метров, и Шушунов не прекращал покрикивать на своих оленей; когда же до избушек осталось метров тридцать, оленеводы попрыгали на нарты, зычно крикнули, пройдясь хореями по спинам коренников, и понеслись упряжки, унося с собой в тундровую бесконечность гортанные вскрики. На площадке осталась лишь одна упряжка оленей с загнанно-раскрытыми ртами, из которых часто и резко высвистывал пар. Каюр отстегивал оленей от нарт, а усталые донельзя животные тут же валились на утоптанный до черноты снег, продолжая все так же жадно и часто дышать.

Оленевод встретил нас не очень любезно.

– Пожаловал зачем, Игорь Игоревич? – спросил он, укладывая на нарты упряжь. – Олешек смотреть? Тогда старший лейтенант зачем?

Вот тебе на… Я-то его вроде бы первый раз вижу. В становище не встречались. В клубе, когда выступал я с лекциями и докладами, не примечал. А он, выходит, знает меня. Я же не в форме.

– Ты, Ивашка, не сердись. Дело важное. Впустую кто поедет? – ответил Игорь Игоревич, а затем спросил: – Волки олешку зажрали?

– Дикари!

Шушунов понимающе присвистнул, я же не взял в толк, отчего все ускакали, хотя видели нас – гостей. Но не спрашивать же, тем более что оставшийся у туп пастух уже протягивал мне руку для приветствия. Поздоровавшись, пригласил:

– Заходи, Евгений Алексеевич. Трубку у камелька выкурим.

Но в голосе, что вызвало у меня недоумение, не чувствовалось приветливости.

– Спасибо, – ответил я, мысленно обзывая себя олухом царя небесного. Рассчитывал, приеду, познакомлюсь с людьми, а что теперь делать? Не спрашивать же фамилию и отчество у человека, который тебя знает и которого ты должен был знать. Хотя бы по рассказу Игоря Игоревича. Не Ивашкой же называть?

А Шушунов, явно понявший мое смущение, с лукавинкой в глазах пришел мне на выручку:

– Ивашкой я его зову. Он друг мой. Иван Иванович он. Голянин. Самый лучший бригадир.

Все просто. Иван Иванович. И сына, если есть, тоже наверняка Иваном зовут. В какой семье каким именем окрестил главу поп, присланный архангельским губернатором, то имя и передается от отца у сыну.

– Когда успел трещоткой стать? – недовольно спросил Иван Иванович Шушунова и добавил как-то недовольно: – В тупу пошли.

Честно признаться, я представлял себе, что в домике стены закопченные, пропахшие терпким запахом дыма, как в бане, какие по-черному топятся, и даже заранее готовил себя к этому. Еще я собирался спать на полу на оленьих шкурах, считая, что именно так спят пастухи; но, шагнув через порог, с приятным удивлением почувствовал, что ни запаха дыма, ни застоялого запаха, который обычно бывает в комнатах, где живут одни мужчины, нет и в помине – воздух в тупе был чист и прохладен, а запах дыма едва-едва улавливался. Оглядев избушку, я понял, отчего так свежо в ней – на предпоследних венцах каждой стены прорублены небольшие квадратные отверстия, которые, по всему видно, никогда ничем не затыкались. В малюсеньком же оконце, словно шутки ради, были вставлены двойные рамы.

Возле стен стояли раскладушки, застеленные оленьими шкурами, шкуры покрывали весь пол, и только у камелька серел полуметровый круг чистого пола. В камельке еще алели угли, рядом, на крестовине из толстой проволоки, стояли закопченная кастрюля и такой же закопченный и помятый чайник.

Еще, что бросилось в глаза: под каждым отверстием в стенах были прибиты ветвистые рога, чуть поменьше тех, которые я видел на коньке тупы.

– Охотничьи трофеи? – спросил я, кивнув на рога.

– Верно. Дикарей рога, – ответил Иван Иванович. – Дикого и пастух боится хуже волка и черт тоже.

– Черт?

– Конечно. По крыше бегает туда-сюда, напорется башкой или пузом на рога, убежит тогда. И в тупу не залезет. Хорошие сторожа висят.

– Шутку он говорит, – вмешался Игорь Игоревич. – Когда темный народ был – верили. Теперь так, по привычке. У ваших – иконы, у наших – рога. Висят, и ладно. Никто не снимет.

– А отчего дикого оленя пастухи боятся? – осмелился я задать вопрос, хотя понимал, что это – прямая демонстрация низкого уровня свой эрудиции.

Иван Иванович ответил удивленным вопросом:

– Как почему? Дикарь же. Дикарь! Волк одну важенку задерет, хворую, хромоногую, жалко пусть, пусть себя ругаешь, только большой беды нет. А дикарь всех важенок уведет. Важенка, она, как женщина, ей сильный мужик нужен.

Вон оно что. Оттого-то и унеслись так стремительно пастухи в тундру. Не до гостей им. У них свои заботы, самые неожиданные, самые важные. Так же, как для заставы сейчас – поиск шаров. И, видимо, все верно, так и нужно, чтобы каждый делал свое дело, считая его самым главным. И все же не потому, конечно, бригадир вроде бы недоволен мои приездом. Иное что-то. А что?

Игорь Игоревич положил на горячие угли несколько сухих полешек, они, подымив, вспыхнули, чайник, придвинутый к огню, благодушно зашумел, и только лишь тогда Иван Иванович принялся выкладывать из кастрюли в алюминиевую чашку большие куски мяса. Оно было еще горячим. Видимо, пастухи ждали своего бригадира, чтобы пообедать вместе, а он прискакал с такой тревожной вестью, что оказалось им не до еды. Теперь он угощал нас, всем видом выказывая, что ему нет времени рассиживаться за трапезой – сам он торопливо глотал, почти не пережевывая, мясо; не успели мы еще расправиться со своими кусками, он налил нам чаю, и только сделали мы по последнему глотку, как сразу спросил:

– Какая нужда привела, сказывайте? Мне к людям бежать пора.

– В тундру, Иван Иванович, шары пролетели, – начал было я объяснять, но он не стал слушать.

– Ладно, – кивнул он, нахмурившись, и поднялся. Высокий. Поджарый, с таким же, как и у председателя становищного Совета, задубленным, в глубоких морщинах лицом. Он передвинул на бок сбившиеся к животу подсумок и нож, широкий, с добрую ладонь, одернул малицу и еще раз кивнул. – Ладно.

Я начал было объяснять, в каком примерно месте шары могли упасть, что я намерен искать их вместе с пастухами и ради этого готов подождать, пока прогонят они диких оленей, но Иван Иванович, махнув рукой, пустое, мол, все это, взял карабин и направился к двери. Остановившись у порога, сказал на прощанье:

– Второй бригаде о дикарях скажите, – и что-то, уже на саамском языке, мне вовсе не понятном, объяснил Шушунову. Причину соей нелюбезности, возможно.

Получалось так, что он просто-напросто выставил нас за порог. Пусть сейчас ему не до наших забот – ему важно сберечь стадо. Пусть. Но я все же не мог согласиться с тем, что мое сообщение бригадира вовсе не затронуло и что я здесь вовсе лишний. Во-первых, важенок можно догнать по следу и вернуть. Куда они дальше тундры убегут? А шар – не стадо, следов не оставляет. Не найдешь его, если не знаешь, хотя бы примерно, где он упал. А найти нужно. Это же «посылка» врага! И не только пограничников, в равной степени и пастухов, всех наших людей. Но, видимо, пастухи недопонимают этого. И тут уж – просчет наш. Мой просчет, как замполита. Объяснять чаще и доходчивей все это нужно местным жителям, чтобы никогда не забывали, что враг есть враг.

А я чем бригадиру не по нраву пришелся? Имени и отчества не знал? Плохо, конечно, но не смертельно же?

Все эти вопросы довольно сильно меня волновали, но выяснять хоть что-либо у Игоря Игоревича я не решался. Тем более что и он вдруг стал совсем не тем, каким был. Отчужденный какой-то. Сразу после того, как перекинулись они с бригадиром несколькими саамскими фразами. Я терпеливо ждал, когда Игорь Игоревич все прояснит сам. И дождался.

Началось с диалога. Мы уже порядком отъехали от негостеприимного погоста, олени заметно сбавили бег, и Игорь Игоревич повернул нарты к темнеющей справа сопке. Ветер сдувает с таких сопок снег, и оленям доступен облепивший камень ягель. Оттого-то и угоняют на зиму оленей далеко в тундру, где голых сопок побольше, чем у моря.

У кромки снега Шушунов остановил упряжку и пустил оленей пастись.

– Не убегут без привязи?

– Мои-то? Они и я, все равно, что родичи.

Сняв совик, он бросил его на снег и блаженно растянулся на нем. Я последовал его примеру. Мягко. Приятно. Так и заснул бы, вытянув затекшие ноги и полной грудью вдыхая снежный морозный воздух, перемешанный с запахом добротно выделанной кожи, и несколько минут я тоже блаженствовал, забыв вовсе, ради чего мы оказались здесь. Но вскоре мысли, теперь уже о предстоящем разговоре с пастухами второй бригады, вернули меня в мир земной. Неужели и там так же безразлично отнесутся к просьбе заставы о помощи. Но так же нельзя! Почти все они – члены добровольческой народной дружины. Пусть тогда вмешается Игорь Игоревич, как руководитель этой дружины.

– Что-то, Игорь Игоревич, бригадир не очень вдохновился. Считает, наверное: поиск шара – лишняя забота?

– Он шарик видел.

– Как – видел?! Что ж он тогда промолчал? И отчего не привез его, оставив в тундре?

– Некогда. Он, шарик, куда убежит? Ног нету. Вот дикаря отгонят, шарик отвезут на заставу.

– Отчего же он от моей помощи отказался? Как у нас в России говорят, указал на дверь. Все это странно мне.

– Как тебе ответить? Честный он человек. Заслуженный. Два ордена «Славы» имеет.

– На войне ордена получил?

– Зачем на войне? Она стороной прошла. Он олешку возил. Тобурки возил. Пимы возил. Когда упряжкам отдыхать нужно было, кушать оленям нужно было – вот тогда он немцев стрелял. Видел карабин его? Он сто фашистов в землю положил.

– И ты, Игорь Игоревич, воевал?

– У меня два ордена. Один, когда олешку возил, один, когда рыбу возил. С дедом Савелием.

Замолчал. И я уткнул нос в мягкую шерсть совика. Что мне было говорить? Пока концы с концами не сходятся.

– Время-то лихое было. Ой, как лихое! – вздохнув, мечтательно произнес Шушунов.

Я понял, что сейчас он начнет вспоминать.

.

Глава девятая

Рассказ Игоря Игоревича

– Война мимо нас прошла. Только первый день на Маячном постреляли. Давно было, да помню. Совсем еще рано было, а становище всполошилось. Сельсовета председатель, тогда не я был, другой, два пограничника с ним в окна тарабанят и кричат: «В клуб. Политрук кличет!» Беда, понял, какая-то пришла. Отчего бы попусту колготить стали? Политрук такой, как ты, может, моложе еще нам все о фашистах, бывало, говорил. Звери они, дескать, и есть звери. Всегда вечерами собирал. Потом кино крутили. Утром-то, думаю, чего про фашистов говорить да кино крутить? Не будет кина. Беда, видать, пришла.

И правда. Когда все собрались, политрук говорит: война пришла. Фашист напал. Ну, мы, которые помоложе, требуем: пиши в красноармейцы. А он в ответ: верно мужики мыслите. Очень верно. Только, говорит, пока такая команда есть – маяк оборонять. Смены, говорит, будем делать там. И становище охранять будем. Берег будем охранять. До войны, говорит, вы добровольно помогали пограничникам, а теперь – от работы освобождения нет, и службу нести обязательно. Там, куда начальник заставы пошлет. Хочешь или нет, но выполняй.

– Эти слова зря сказал. Немножко обидел. Что, у нас головы нет? Понятия нет? Сколько лет улетело? – Игорь Игоревич помолчал, пересчитывая, наверное, года, потом вздохнул. – Много. Другие слова какие – позабылись, а обидные – нет. Хороший был политрук. Как наш – помор. Уважали его люди, только не стерпели тогда. Галдим: сказывай, что делать! Чего пустое молоть! Сам же, галдим, говорил, что фашист – зверь кровожадный и хитрый, а кто, галдим, в становище своем зверю позволит гулять? Мы галдим, а ему, видать, в удовольствие. Не так хмурый стал. Руку поднял. Уймитесь, просит.

Умолкли. Ждем. Он помолчал-помолчал и командовать стал. Первые два ряда, говорит, получать карабины в Сельсовете и давай на Маячный. Отделение бойцов с заставы уже погребли туда.

Тогда у нас так было: карабины в Сельсовете лежали. Побежал в тундру к олешкам – бери карабин, вернулся – положи на место. Пожирней смажь, заверни в ветошку и – пихай в ларь. И теперь, знаешь сам, так же делаем. Только в пирамиду ставим. Ее в тот день начальник заставы велел смастерить. Те мастерили, кто на остров не попал и по угору не побежал. Еще и жирно смазывать карабины начальник заставы не велел. А то, сказывал, стрелять по врагам не сможете. Как не смогли бы, смогли, конечно. Раз, однако, велел, стало быть, не просто так велел. По его и поступали. Только это уж после, когда смена нам на Маячный подгребла.

Назад мы без двоих пошли. Те двое в один год со мной родились. Добрые пастухи были. Один – напополам. Снаряд рядом разорвался. Другому – голову насквозь. Везти домой побоялись. Бабы завыли бы. Потом уж объявили, когда бабы сами стали смекать. Требовать стали: пусть наши воротятся. Остальные, дескать, меняются, а наши почему там и там?

Игорь Игоревич неспешно выколотил из трубки пепел, вновь набил ее табаком и, раскурив, глубоко затянулся. Сделав несколько затяжек, продолжил рассказ:

– А суденышко-то заморенное было, будто важенка некормленая. Близко подошло. Совсем близко. И давай из пушек стрелять по маяку. Нам отделенный приказывает: молчите, дескать. Мы и молчим. Как пеструшки под камни засунулись. Со шхуны шлюпки спускают, а мы – как померли. К берегу шлюпки гребут, мы все одно смирно лежим. Как велел отделенный. Когда морды их разглядели, тут душу отвели.

А со шхуны все бух да бух. Лодки-то мы опорожнили, а до шхуны как достать? Многих побил бы нас. Всех, может, побил бы. Только глядим, пограничный корабль бежит. Как вжарит с пушек. Пузо пропорол некормленой важенки, она и нырнула под воду.

Игорь Игоревич снова грустно вздохнул, словно жалея ту утонувшую шхуну, и принялся раскуривать совсем почти потухшую трубку. Когда же раскурил, затянулся с явным наслаждением и, умиротворенный, прикрыл глаза. Лицо его стало удивительно покойно, словно то, о чем он сейчас вспоминал, вовсе не волновало его. Я смотрел на это спокойное лицо и представлял, что вот так же, с кажущимся спокойствием, вытаскивали поморы из ларя карабины и подсумки, протирали смазку – готовили оружие впервые не для охоты на тюленей, не для обороны важенок от волков или «дикаря», а чтобы защитить свой дом, своих жен и детей, своих немощных стариков от цивилизованных дикарей; но мысли их, видимо, не были так покойны, как лица, как полные достоинства движения, – сейчас я с завистью смотрел на Игоря Игоревича (всегда завидовал людям, которые умеют скрывать свои чувства и волнения) и пытался представить, как прошел тот бой на Маячном. Первый бой в их жизни.

Вряд ли разрывы снарядов, дробный стук осколков о камни, гибель сородичей не вызывали у них желания отбежать или отползти подальше от берега, перевалить на ту, тыльную, сторону острова, но они спокойно лежали за камнями, как лежали пограничники, подчинявшиеся силе приказа, – да, помор не уронит своей чести, это уж точно. Не вскинули карабины раньше времени, хотя даже бывалые солдаты едва сдерживают себя, когда видят, что наступающего врага намного больше: берут сомнения не просчитаться бы, не припоздниться, оказавшись в трудном положении. А выстрели один из них, автоматы исполосовали бы весь берег свинцовым дождем – головы не высунуть. Вот и дожидались, насилуя себя, когда можно было «разглядеть морды». А уж, приложив карабины к плечу, стреляли без промаха. В голову, как тюленей на Баклышах.

Радость и горе перемешались тогда. Еще и удивление. Не в лютый мороз, обезножив, погиб человек, не в шторм сгинул, не медведь помял, не с волком матерым схлестнувшись, не одолел его, а человек, – такой же человек, как и они сами, послал смерть. Это было так, по их понятию, нелепо, что, привыкшие говорить правду в глаза, пусть самую горькую и безжалостную, они побоялись сказать эту непонятную им жестокую правду. Они солгали. Быть может, тоже впервые в жизни.

– Больше фашисты не ходили к маяку. Мы думали, боялись фашисты. И то сказать, кто нырнуть в ледяную воду хочет? Фашист, он тоже смерти боится, – вновь продолжил рассказ Игорь Игоревич. – И начальник заставы наших меньше туда посылал. Вот и стала нас тогда думка одолевать: война, гляди, под самым носом, а мы пузо у камелька греем. Подойдут корабли, мы олешек побьем и отвезем морякам – вот и вся наша помощь фронту. Мало, рассуждаем. Рыбаки-то, они – пошли. К пятну, который голомяннее, все бегали. Дору наполнят, и – бегом обратно. На пятно фашист не сунется – мелко. Да до пятна-то добежать нужно. Сорок миль. Не близкая дорожка. Встретится фашист, считай, на том свете.

– Дальние банки, что ли? – уточнил я. – В сорока милях от островов?

– Они.

– Там какой-то большой «гидрограф» сейчас утюжит.

– Без нужды чего бы ползал? Пузо там себе пропороть вполне можно. Пятно и есть пятно. Камни, что тебе оленьи рога. Сколько там бредней в войну пооставляли да порвали. Прибегут, бывало, рыбаки и давай чинить-перечинивать. Злые. Ругаются, уши хоть затыкай. Только где в сторонке, где поглубже, где ровнее, опасались рыбалить – жизнь жальче сетей. Ночью оно совсем спокойней. Ночью между ближними и дальними пятнами тралили. Огней только не зажигали. В потемках все. Трубку закурить на палубе – и то не моги. А узнай, попробуй, сколько воеров выпущено. Только ведь как: нужда заставит – сообразишь

Палкой мерили. На воер метки ставили. Он вниз идет, матрос палку к нему прижимает. Прыгнет палка на метке, он считает: раз метка прошла, два метка прошла…

– Самому, Игорь Игоревич, приходилось ночью тралить?

– Не довелось. Я с дедом Савелием все. Он вроде бы за главного чинильщика сеток вначале был, потом плюнул. Деды, говорит, наши треску в Колу и Архангельск полными карбасами отвозили и все – крючками. На шнеке, говорит, к тому же без всякого огляда можно за островами, на первом пятне, таскать треску да пикшу. Как ушкуйники таскали. Шнек, сказывал, огорим колхозом, ярус сообразим. А как сообразишь? Все крючки в магазине взяли, из домов притащили – половины нет. Дед Савелий сам точил. Мы тоже точили. Десять тысяч надо. Больше даже. Ярус сработали на шесть тысяч петлей. Верст пять, значит. Больше не могли. – Вдруг Игорь Игоревич спросил меня удивленно: – Не интересно тебе, да?

– Отчего же? Очень даже интересно.

– Почему тогда не спросишь, что такое шнек, что ярус? Все спрашивали.

Я пожал плечами. С таким же основанием Игорь Игоревич мог бы поинтересоваться, отчего не спрашиваю я, кто такие ушкуйники, которые за островами на банках ловили треску, что такое голомяннее, что за петля, на которую пошло целых шесть тысяч, что этот самый ярус; но сколько раз я уже попадал впросак, видел едва скрываемую ухмылку, недоумение, вот и не решался выяснять непонятное по ходу рассказа. Да и стройность рассказа часто прерывать не хотелось. Потом, считал, либо узнаю из книг о Кольском полуострове, которые теперь я твердо решил брать у деда Савелия, либо у Полосухина расспрошу. Но если рассказчик хочет пояснить, пусть это делает. Для меня это с большой пользой, и я сказал откровенно, что еще мне незнаемо.

На сей раз Шушунов без ухмылки объяснил все, о чем я его попросил, и все стало на свои места: и голомяннее, что значит, дальше от берега, и петля – местная мера длины, равная расстоянию от одного плеча до конца пальцев другой руки – эти слова и по сей день в обиходе у поморов (русских и саамов) и, как считают они, само собой разумеется, их смысл должен быть понятен всем. Другое дело – шнек, ярус, ушкуйники. Забыта уже старинная парусная лодка десятиметровой длины, не очень остойчивая, поэтому она применялась для ловли трески близ берега тоже забытой снастью – ярусом. Как я понял, ярус чем-то похож на известный нам всем перемет, только фантастической длины – километров до десяти-двенадцати, с десятком тысяч крючков. Мало кто из поморов знает, только старики разве, и об ушкуйниках – ватагах предприимчивой новгородской вольницы, рвавшейся на Север с целью наживы, хотя многие, сегодня живущие на Кольском полуострове, являются потомками тех ушкуйников. А раз они не знают и не помнят, кто же может, по их понятию, знать? Примитивное представление о познаниях человеческих, но – что поделаешь? Вот и удивился Игорь Игоревич, отчего я не спросил его о непонятных вещах, решив, что его рассказ мне не интересен.

А я ждал, с нетерпением, когда он продолжит рассказ о тех военных годах, таких неизвестных мне и далеких, которые испытывали людей на прочность… Попыхтев трубкой, Игорь Игоревич наконец продолжил:

– Когда тепло, что не ловить ярусом? Наживляй крючки и пускай. Пока час стоит ярус, на поддев дергай. Битком шнек мы с дедом Савелием набивали. А когда заряды – плохо. Если мороз – плохо. Только, думали мы, на фронте еще хуже. Своими глазами тоже видели. На Рыбачьем видели, на Лотте видели, на Западной Лице видели. Плохо там очень было. Треска, она что за рыба? Цинге враг. Ее не досоли только. Душок у нее тогда. Всю цингу прогонит. Дед Савелий, куда как умеет готовить тресочку. Всякую делал: соленую с душком, вяленую, копченую. Вот и грузили ее на корабль, когда приходил. И олешков мясо грузили. Только не пришел он однажды в срок. Еще подождали – нет и нет. Тут дед Савелий указ дает нам – еще шнек сладить. И лодки, какие покрупней, смолить да конопатить. Делать, думаем, так делать. Привычно. Через два дня все исполнили, как надо, и пошли на лодках. Что тебе скажу, так уж плохо шли, потом смеялись. Летит самолет – парус спускаем. Дым голомяннее углядим – в губу, какая поближе, убегаем скорей. Дед хорохорится, нас всяко сквернит, а мы что поделаем: рыбу и мясо жалко, если не довезем. Правда, на второй день осмелели. Ходко пошли. Только дед Савелий опять недоволен: грумаланку, дескать, сейчас бы нам, добрым бы поносом шли. Только, говорит, забыли все поморы, как ее мастерить. Грумант и тот уже все Шпицбергеном величают. Тьфу, дескать, не выговоришь, если не косой язык.

Когда вошли в Кольский залив, бежит к нам катер. Кто, дескать, такие? Куда путь? Вот, говорим, припасы для вас. Командир похвалил. Молодцы, говорит. Только, говорит, в Западной Лице нужней этот продукт. Дело, говорит, совсем добровольное: фронт там. Если, сказывает, боитесь, тогда давай к нам в базу. Тут дед Савелий распетушился, что твой турухтан на току. Сердито так командиру отвечает: «Ишь ты, храбрец! Не ровняй нас с нырками. Лучше сказывай, в самой губе груз сдать, либо в лахту заходить?» Командир извиняется, никак, говорит, не имел цели обидеть. А раз согласие есть, провожатого дам. Лоцмана, как он сказал. Дед же Савелий знай турухтанится: зачем нам вож? Мы сами вожи. Сказывай лучше, идти ли в речку, либо в губе отгрузиться? И то, если размыслить, верней верного. Какого водича даст командир? Сам командир, и тот сколько лет здесь? Пусть, десять? А дед Савелий? Его род на Грумант да в Мангазею пути торил.

Пошли сами. Без водича. В губу заходили крадучись, как волки стреляные. Паруса сняли. Жмемся к берегу. Веслами тихо гребем. А шнеки-то, как матки, по две лодки за собой вели. На парусе когда, беды половина. А на веслах? Взопрели. Передохнуть бы, по трубке выкурить. Только когда курить? Фашист возьмет да увидит. Вот и крадемся без остановки. Когда в лахту носы уже поворотили, тут как он жахнет-жахнет. Вода горой поднимается, чайки галдят, жалко им нас, боятся. А нам когда бояться? Гребем. Поскорей в лахте укрыться.

Мы с дедом Савелием к быку уже прижались, лодки наши еще снаружи торчат, тут и угодил снаряд в крайнюю лодку. Треска, мясо, малицы и тобурки, что тебе птицы разнокрылые повзлетали… Малицы потом на воде распластались, не тонут. Второй шнек, Ивашка на нем кормщиком был, к малицам спешит. Начали таскать из воды, а дед Савелий кричит что есть мочи, чтобы не трогали малиц, а вперед спешили. А как вперед? Что скажешь тем бабам, которые шили малицы? Не слушает Ивашка, собирает. Пусть вода вокруг дыбится. Все собрал. Тогда только за бык укрылся. А дед Савелий серчает. Малиц, ворчит, подбирал, а не думал, что другие лодки и шнек фашист в щепки мог побить. Правда его. Потом мы деда Савелия очень слушали, когда к фашистам пошли.

– Как к фашистам?

Шушунов улыбнулся, показав ряд ровных зубов. Ему явно было приятно мое удивление. С нотками гордости продолжил:

– Так и пошли. Бойцы мяса понаварили, довольные вроде, да не совсем. Мы, сказывают, здесь и без того как-никак перебиваемся. Каша, говорят, есть, сухари привозят иногда, а вот пограничникам каково теперь? Тогда дед Савелий расспрос повел: где, мол, людям туго приходится, сказывайте? Ну, бойцы и говорят: когда, мол, совсем плохо стало попер фашист, что удержу нет, впору отступать, а куда отступать? Лицу нельзя отдавать. С моря в лахту катера заходят, патроны везут, людей везут, еду везут. Вот тогда пограничники и говорят: побегаем-ка мы по тылам у фрицев, шуму наведем, глядишь, остынут немного. На катерах они ушли. Высадились в тылу и давай гулять. Сразу, рассказывали бойцы, на фронте дышать легче стало. И то верно, как же вперед переть, когда нож в боку? Только, говорят бойцы, фашисты пограничников обратно не выпускают. Обложили их со всех сторон. Попробовали к ним пробиться, да силенок маловато. Не вышло ничего.

Дед Савелий тогда и спрашивает нас: как, дескать, обратно на шнеки, либо доставим треску пограничникам? Мясо-то, говорит, без нужды брать, варить его там негде, а рыба – в самый раз.

Вот и пошли. Еще десять бойцов с нами. Рыбу несем. Сухари. Патроны и гранаты. Дед Савелий впереди. Где покруче, да камней побольше, туда и ведет. На олешках, соображаю, ловчее бы, только где олешек возьмешь? И ползать олешка не может. Убьют еще олешку-то. Вот сами мы вместо олешек за спинами все тащим. Взопрели все, спасу нет. И курить дед Савелий не разрешал вовсе. Мы ему говорим, кто дым от трубки увидит? А он свое: нет и все тут.

На сопку выползли. Лежим под камнями, как пеструшки пугливые. Ночи ждем. А тогда день уходил. Колдунья Лоуха еще не совсем проглотила солнце. Побудет оно часа два в пасти у Лоухи, гляди, вырвется. Лежим мы тогда и думаем: пусть Лоуха сегодня осилит светило, подольше в пасти своей подержит.

Хотя я, слушая рассказ Игоря Игоревича, переживал, как мне казалось, то, что переживали тогда они – эти смелые люди, рисковавшие своими жизнями ради помощи совсем незнакомым бойцам, и хотя я, как мне казалось, волновался так же, как и они в тот день и в тот вечер (не могли же они пробираться по фашистскому тылу вот так же спокойно, как спокойно о том рассказывает Игорь Игоревич), но, несмотря на то, что я был во власти созданных самим же своих сложных чувств и переживаний, я не мог не удивиться, услышав о фантастических возможностях какой-то старухи Лоухи, которая так запросто берет и глотает солнце. Ожившая легенда седой старины? Но отчего имя колдуньи Игорь Игоревич произнес напевно, немного торжественно?

Позже, когда я прочитал «Калевалу», легенды и сказы о древней Кольской земле – Лапландии, полусказочной стране, полной чародейства, я узнал, что Лоухе – злой и властной колдунье, хозяйке Севера – под силу было только заколдовать солнце, застудить морозом воздух, но даже древние люди не осмеливались наделять Лоуху такими невероятными возможностями, как глотание солнца. Как же современный человек приписал ей то, что колдунье не было свойственно? Оттого, видно, что устный эпос, многовековой спутник саами, заглох в век цивилизации на Кольской земле, до книг же руки не доходили, да и были ли они вообще о прошлом? К тому же и понятие «не профессоры же мы» вполне прижилось, вот и наделяли старуху-колдунью тем качеством, какое не соответствовало представлениям древних предков. Но этот вывод я сделал много месяцев спустя. Сейчас же я с волнением слушал мерный рассказ Игоря Игоревича.

– Когда темно сделалось, поползли мы. Бросит фашист в небо огонь яркий – мы к камню прилипнем. Потом снова ползем. Ой, как медленно. Вот-вот злая Лоуха, думаем, выплюнет светило. Что тогда? Фашист кругом. Кто обратно шнеки отведет? Пропадут. Нам бы попроворней скрестись руками, да куда там. Олешку на рога петлю бросить – давай; белку в голову из карабина угодить – не промахнемся. А ползать обучения не проходили. Дед Савелий, он – мастак. Германскую прошел, на англичан, какие в Архангельске грабили, хаживал. Мы же как-никак – ползем, однако. Когда до середины сопки поднялись, дед Савелий нырнул за камень и шепчет: стой, дескать. Дальше коль двинемся, свои побьют.

Пополз один красноармеец. Мы ждем, сидим. Думка одна мучает: покурить бы. Только кто разрешит? Вот уж, надеемся, наверху никто мешать не станет. Даже дед Савелий не должен запретить. Только не так все вышло, не по думкам нашим. Пограничники больше нашего без курева. Табак у них совсем кончился. Все и отдали.

Патронам они ой как рады были. Совсем пустяк у них остался. Ровно разделили между собой. Еще, говорили, день или два продержаться смогли бы, а уж потом – штыки вперед. В рукопашную, говорили, осталось бы.

Когда совсем светло стало, Ивашка приловчился за камнем и смотрит вниз. Высунул голову фашист – Ивашка ему, как тюленю, пулю в голову. Другой высунулся – другому конец. Тут уж и я не утерпел. Так день и провел. Фашист мины в нас бросал, только все без пользы ему, а мы мимо не одной пули не пустили. Бойцы тоже приладились. Тоже ловко стреляли. Только беда: темнеть быстро стало, мы так думали. Тогда собрал командир всех пограничников и говорит: «Нас фашисты уже за бойцов не считают. Второй день в атаку не идут. Ждут, пока без пищи погибнем. Дождались, сукины дети! Сегодня будем прорываться. Не к фронту только. В тыл. Штабы и обозы погромим, тогда уж – к своим. – И нам приказывает: – Вы – обратно. К своим лодкам. Вам мясо и рыбу фронту доставлять нужно».

Дед Савелий турухтаниться стал, с вами, требует, пойдем, и все тут, только командир строгий попался. Сказал, как обрубил.

Потом узнали, когда другой раз на шнеках в Западную Лицу бегали, – погиб командир.

– Игорь Игоревич, а Конохова вы вместе с дедом Савелием спасли?

– Нет. Весна уже шла. Туманов ждали. Сбегали на шнеках на Рыбачий, отдали все, что припасли, идем обратно. Тут, как на грех, самолет фашистский. Пузом чуть на мачты не натыкается и все строчит и строчит из пулемета по шнекам. Деду Савелию тогда ногу – насквозь. Мне – плечо. Домой как-никак вернулись. Огорили дорогу. Дед потом разболелся. Не заживает рана, и все тут. На пятно мы без него бегали, тресочку, много ли мало, все же таскали. А на фронт везти как? Без кормщика боязно. И у меня плечо не в порядке еще. Поутопишь шнеки. На оленях договорились сбегать. К Лотте. Пограничники там фронт держали. Крепко держали. Когда мы туда добежали, там бой гремит. Лезет и лезет фашист. Нас командир просит, чтобы раненых к докторам везли, а когда обратно, то патроны и гранаты. День возим, другой возим. Одна упряжка совсем погибла. Мину задели олешки. Опасаемся, домой бежать не останется олешек, но людям помогать тоже нужно. Возим. Один раз думали, совсем уж конец пришел. Лазарет почти рядом уже, сейчас, думаем, раненых отдадим докторам, и полегчает, радуемся, бойцам. Откуда ни возьмись – фашисты. Финские солдаты. Трудно их как-то называли.

– Щюцкоровцы?

– Они-они. Олешков, которые впереди нарты тянули, они сразу побили. Раненых двоих порешили. А наших – никого. Всех мы их побили. Раненые тоже нам помогали.

Так просто, так буднично. А я представил себе тот короткий и, наверняка, жестокий бой в густом лесу; представил, как сдернули оленеводы с плеч карабины, как раненые, превозмогая боль, пересиливая немощь, вскидывали автоматы и стреляли-стреляли, поморы же, неспешно выбирая цели, били без промаха. В голову. Спасли раненых, спасли полевой госпиталь от налета прорвавшихся в тыл щюцкоровцев.

– Наградили за тот бой? За тот подвиг?

– Ордена дали. Зачем только говоришь – подвиг? Своя жизнь дорогая. Пусть враг, как волк лютый, гибнет. Так думали. Бойцов беспомощных спасать, думали, надо. Людей от зверя поганого уберечь – разве подвиг? По-другому никак нельзя поступить. Никак. Если по-другому, тогда зачем себя человеком называть?!

Игорь Игоревич даже приподнялся на руках и недовольно посмотрел на меня. Потом вновь лег на совик и проговорил философски:

– Герой, он тогда герой, если за весь народ стоит. Когда человек за человека стоит – так всегда надо. Так всегда правильно. Когда это человек забывает – он плохой человек. Тундра такого человека не похвалит. Пастухи саами у камелька сказ не скажут ему, в тупу спать не пустят. Говорить станут с ним, если только нужда заставит.

Вот это монолог. Не тут ли собака зарыта. Не обвиняют ли они меня в каком-то свершенном мною зле? Я за собой ничего подобного не числил, поэтому вполне согласился с Шушуновым:

– Это очень верно.

– Говорить: правильно – хорошо. Делать правильно – вот тогда совсем хорошо, – так же недовольно продолжил Игорь Игоревич. – И дед Савелий, думаешь, подвиг совершил? Верно, не убег к берегу, когда корабль в торпеду ударил, а туда погреб. За острова бы ему бежать быстрей, подводная лодка фашиста – вот она. Рядом. Только не побег дед Савелий. Не побег. Туда, где люди, погреб. Спасать их. А рана не совсем еще прошла. Люди беду терпели, как не поможешь. Ты сам бы за остров убежал бы? – вопросом закончил он рассказ, потом, сердито попыхтев трубкой, ответил сам себе: – Может, убежал бы. А дед Савелий – не убежал. Иван Иванович – не убежал бы. Полосухин капитан – не убежал бы. А ты? Ты – не знаю.

Я даже присвистнул от неожиданной концовки рассказа. И пот меня прошиб. Вроде никогда не считал себя способным на подлость, они же, совсем не знающие меня люди, в чем-то меня обвиняют, не доверяют мне. Все, конечно, связано с Полосухиным. Но что сделал я не так? Нужно выяснить. На деликатность стоит махнуть рукой. Что я и сделал. Спросил прямо:

– Отчего такая сомнительная оценка моих качеств?

– На заставу сегодня рейсовым комиссия приезжает, а ты – здесь. Сбежал, похоже. Так думают пастухи.

Вот оно что… Полегчало на душе. Я даже улыбнулся. И попросил Игоря Игоревича:

– Ловить уже можно оленей? Подкрепились? Если можно, давайте вернемся на заставу. Сейчас. Сразу.

– Не знал, выходит? – спросил скорее себя, чем меня, Игорь Игоревич, затем буркнул зло: – У! Ивашка! – И ко мне, уже мягче: – Сейчас нельзя. Не добегут олешки. Завтра побежим.

Много воды до завтра утечет. Какое-то мнение сложится у комиссии. А Полосухин-то, Полосухин! Жесток к себе. Ишь, как все повернул: для себя, для своей совести он сделал вывод, а что скажут другие, ему вовсе безразлично. Прав ли он? Ответить на этот вопрос вот так, сразу, можно ли? А ехать нужно непременно ему на выручку. Наломать он может дров, озлобить членов комиссии. Только вот с шарами как?

Шушунов сразу же развеял мои сомнения.

– Пастухи найдут шарики и привезут на заставу. Они так сказали.

Тогда-то что? Приказ будет выполнен, а это – главное.

Глава десятая

Комиссия

– Рейсовый – на рейде, – доложил дежурный по заставе сержант Фирсанов капитану Полосухину, тот глянул на часы и приказал:

– Боевой расчет по распорядку. После боевого Ногайцева и Яркина – на катер.

Фирсанов не сказал: «Есть», не вышел из канцелярии. Вся его представительная фигура, казалось, выражала недоумение. Фирсанов и в самом деле не понимал, чем вызвано такое решение. Ведь можно же сейчас, на двадцать минут раньше, провести боевой расчет и поскорее выехать за комиссией. Себе же начальник заставы делает хуже. Возьмут, да и обидятся отрядные офицеры на задержку со встречей, а зачем это?

– Товарищ капитан, разрешите сейчас построить? Личный состав готов.

Сержант говорил как всегда размеренно, в голосе его улавливались покровительственные нотки.

– Спасибо, – поблагодарил вовсе не по-уставному Полосухин сержанта и за совет, и за добрую весть о том, что солдаты сами спешат на боевой расчет, и, значит, не безразличен им он, начальник заставы. – Спасибо… Только не стоит ломать распорядок дня. Не стоит. В девятнадцать ноль-ноль. Ясно?

– Так точно!

Полосухин готов был выйти из канцелярии вслед за сержантом и низко поклониться своим подчиненным. Сколько лет он уже на этой заставе, и ни разу не был нарушен один из самых традиционных ритуалов, какие существуют в пограничных войсках. В девятнадцать часов, какая бы сложная обстановка ни была на участке, все, кто оставался на заставе, ни минутой позже, ни минутой раньше, выстраивались на боевой расчет. И это для пограничников привычно, как привычен воздух. И вдруг – такое предложение. Совершенно необычное. Начать сутки на целых двадцать минут раньше. Кто первый высказал ее? Ногайцев? Гранский? После двухчасового прополаскивания соленой водой он, похоже, изменяться начал.

Полосухин ошибался по поводу Гранского. Когда Фирсанов вышел из канцелярии, его спросили сразу несколько человек:

– Ну что?

– По распорядку, – ответил Фирсанов и посмотрел на часы. – Через восемнадцать минут.

– Рисуется, – буркнул Гранский и прошагал в спальню.

– Злыдень! – зло бросил ему вслед Кирилюк. – За чуприну оттаскать бы…

– Не помешало бы, – поддержали Кирилюка несколько солдат, но Фирсанов, подняв руку, властно оборвал:

– Не туда гребете. Застава – не улица!

Солдаты промолчали. Все знали, что такое застава, все знали устав, все присягали – все всё понимали, но у многих сейчас чесались кулаки. Пограничники оценили по достоинству решение капитана Полосухина. Но разговора об этом больше не вели. Кто вышел покурить, кто сел «забивать козла», а минуты за две-три до урочного времени все вновь собрались в коридоре-дежурке. Даже Гранский вышел из спальни, не ожидая команды дежурного.

Дальше все шло, как положено идти на пограничной заставе. Подтянутый строй, замерший по стойке «смирно». Доклад дежурного, намного бодрей, чем после трагедии и до испытания штормом, и привычное приветствие:

– Здравствуйте, товарищи пограничники!

Ответ заученным хором. Только нынче прозвучало приветствие даже бодрее вчерашнего. И потеплело на душе у Полосухина. Расправились суровые складки на переносице. Взгляд потеплел.

И дальше все шло своим привычным порядком: коротко подведены итоги службы, рассказана оперативная обстановка на участке заставы, объявлено время выходов пограничных нарядов.

Гранский получил выходной.

– Вопросы есть? – заключил, как обычно, боевой расчет Полосухин.

– Разрешите сходить в магазин? – попросил Гранский. – Пасту зубную, мыло и сигареты купить.

– Разрешаю.

Знал Полосухин, что завмаг вряд ли теперь откроет магазин. Она уже наверняка на причале. Обязательно пойдет на портопунктовской доре к рейсовому – вдруг товар какой из рыбкоопа пришел? Но возражать Гранскому капитан не стал. Пусть идет. Скорее всего, Надю хочет повидать. Пусть.

Вышли они с заставы вместе: Полосухин, Ногайцев, Яркин и Гранский. Вернулся же Гранский обратно, когда члены комиссии уже поужинали и поговорили с несколькими солдатами, принимавшими участие в поиске Полосухина и Силаева. Вернулся он подавленный. Разговора с Надей, такого, о котором думал Гранский, не получилось. Он долго отчего-то не решался зайти в дом Мызниковых, уходил то к магазину, который и впрямь был закрыт, и снова возвращался; то совсем уже непонятно направлялся к клубу, хотя точно знал, что тот закрыт; то долго стоял на окраине становища и смотрел на сопки, словно никогда прежде их не видел и вот теперь залюбовался их хаотичной дикостью, – на самом деле его душила обида на Надю. Мысленно он вел диалог с девушкой, приводил убедительные аргументы, доказывал, что не женатого капитана нужно любить, а его – Гранского. Он уже основательно продрог, а все не мог пересилить ни обиду, ни робость, и, возможно, он так и не решился бы перешагнуть порога Надиного дома, ушел бы, так и не увидев ее, не поговорив с ней; но Надя сама вышла к нему. В домашнем халате. Только накинула на плечи пуховый платок

– Здравствуй, Павел. Дедушка смотрит в окно и удивляется: у дома кружится, а не заходит.

– Я к тебе.

– Догадалась. Не понимаю только: боязно, что укушу? – спросила она и рассмеялась.

– Зачем ты так? – упрекнул ее Гранский. – Ты же знаешь…

– Не нужно, Павел. Не нужно, – прервала его Надя. – Ты хороший парень. Хороший. Может быть, я и привыкла бы к тебе. Может быть. Не обижайся на меня. Хочешь, пойдем чаю попьем. Ты же озяб.

Те слова, которые Гранский старательно припасал для разговора с Надей, куда-то вмиг подевались. Мягкий голос, смущенная улыбка, улыбка человека, который знает, что делает больно другому, но ничего не в состоянии изменить, и такой же смущенно-виноватый взгляд голубых с поволокой глаз – эта милая искренность была такой естественной, нисколько не наигранной, что буквально обезоруживала. Слова любви ей не нужны, слова упрека – тем более.

– Я пойду, – только и нашелся ответить Гранский.

Обмякшей походкой он, как подневольный, зашагал мимо заборов с густо утыканными тресковыми головами, не замечая ни заборов, ни безобразно оскалившихся рыбьих морд, – он ждал, что Надя окликнет его, оттого шел медленно, но остановиться и оглянуться не хотел.

На заставе с ним никто не заговорил. Или почувствовали солдаты, что ему сейчас не до разговоров, или не прошла еще у них обида на ту реплику перед боевым расчетом, а может, оттого, что все сейчас были взбудоражены – те, кто побывал в канцелярии, вновь осмысливали, что там говорили, те, кто ждал вызова, обдумывали, что сказать комиссии. Гранский прошел в столовую, но не спросил привычно: «Кормить будешь?», а сел молча за столик, где лежали шахматы и домино, и бездумно уставился на стенд отличников службы и учебы. Ничего не видел он на стенде. И себя тоже. Он видел голубые с поволокой глаза, а в его ушах беспрестанно, словно старая заигранная пластинка, звучало: «Ты хороший… Не обижайся на меня».

– Гранский, в канцелярию, – донеслось откуда-то издали, не из мира сего, а из неосязаемости, и вновь включилась заигранная патефонная пластинка.

– В канцелярию, Гранский!

Это уже совсем близко. И даже сердито. И голос знакомый – голос дежурного по заставе сержанта Фирсанова. Даже рука его на плечо легла.

– Иди поскорей. Ждут тебя, – уже спокойно проговорил Фирсанов и добавил понятливо: – Все перемелется. Мука будет. А сейчас – иди.

Да, его ждали. С ним хотели говорить прежде всего и даже спросили у Полосухина еще на катере, не в наряде ли он.

– Выходной я ему дал. Вернется из магазина – в вашем распоряжении.

Гранский первым из пограничников, вслед за дедом Савелием, оказался возле Полосухина и Силаева, потому его рассказ для комиссии был весьма важен.

Привычно расправив гимнастерку под ремнем, Гранский вошел в канцелярию и доложил:

– Ефрейтор Гранский по вашему приказанию прибыл.

Он знал их всех, членов комиссии. Офицеры эти не единожды посещали заставу. С подполковником Сыроваткиным, помощником начальника штаба отряда, полным, но весьма подвижным человеком, который сейчас сидел за столом Полосухина, Гранский даже ходил в наряд. Оценил тогда ефрейтор и выносливость этого на вид тучного офицера, и его знание участка. И с майором Балясиным, офицером службы, еще молодым и сухопарым, Гранский тоже ходил в наряд. Майору приходилось больше рассказывать – с сухопутья недавно, вот и не излечился еще от «почемучей» болезни. Подполковник Гарш, сидевший за столом Боканова, когда прежде приезжал на заставу, прочитывал всегда две-три лекции, проводил комсомольские собрания, беседовал и с передовиками, и с отстающими, выпускал вместе с заставской редколлегией стенную газету – делал все неторопливо, но основательно. Он оставлял впечатление много знающего и не меньше умеющего человека.

«Они разберутся», – подумал Гранский, ожидая вопросов.

Отвечать начал подробно, стараясь вроде бы припомнить каждую деталь, и оттого ответы его были неторопливыми и, казалось, бесстрастными.

Да, он взял немного правее указанного ему маршрута. Почему? Когда ветер бьет в бок, невольно, сопротивляясь его силе, человек отклоняется в сторону ветра. Читал об этом в книгах еще до армии, а здесь, на Севере, совершенно в этом убедился. Пощупал, как хохол из поговорки, руками.

Очередной заряд пронесся хлесткой пеленой, на какое-то время просветлело, и впереди удалось разглядеть что-то темное. Побежал, согнувшись в три погибели, чтобы парусность уменьшить. Ветер хотя и поутих изрядно, но все же – ветер. Когда подбежал, дел Савелий тормошил Мишу и все просил его: «Очнись, внучек! Очнись. Что это ты оплошал так?» А Надя стаскивала с ног капитана Полосухина валенки. Он лежал без сознания. Ватные брюки его в нескольких местах были в пятнах крови.

– Что за кровь? – спросил подполковник Сыроваткин. – Не сможете сказать?

– Порезы. Ножевые порезы. В каждой ноге – порезы. На ПН когда привезли, тогда увидели. Надя их йодом смазала и перебинтовала. Тогда он пришел в себя. Спросил: «Где Силаев?» Ему сказали, что несут, а он в ответ зло прокричал, почему, дескать, его первым не привезли? Оттолкнул Надю, поднялся.

– Почему?!

– Стоит, покачиваясь. Ноги в бинтах, желтых от нерпичьего жира. Кулаки начал сжимать, но тут застонал от боли. Но все же сжал их. Из глаз слезы бегут, на скулах желваки играют. Потом потребовал, чтобы помогли ему одеться. А я ему, куда, мол, спешить. Нет Силаева. Когда услышал это капитан, к двери кинулся. Только поперек дороги ему встала Надя. Не пущу, говорит. И не пустила. Сила у нее откуда только взялась. Покорился ей капитан Полосухин. Сел на скамейку. А она опустилась на колени перед ним и бинты потуже стала затягивать. Побурели они уже от крови.

– Отчего рядового Силаева в обогреватель не доставили, а сразу – в становище? Вдруг бы отошел, если раньше в тепло, да жиром натереть? А то… пока сюда везли.

– Просчета нет. Мы все сделали там. Савелий Елизарович совиком затишок сделал, а я нерпичьим жиром его натирал всего. И Надя, когда ноги и руки оттерла у капитана, мне помогала. Потом Надя совик держала, а мы с Савелием Елизаровичем поочередно воздух вдыхали. Долго бились. А дед все причитал: что ж это ты, мил человек, оплошал так? Эка, вздыхал, напасть.

– Он что? Заледенел, что ли?

– Я бы не сказал. Ноги и руки сгибались легко. Ступни, те побелели. Немного мы опоздали, – вздохнул Гранский. – Совсем немного.

– Как вы думаете, почему начальник заставы только пальцы ног и рук поморозил? – спросил подполковник Сыроваткин.

Ганский ответил не сразу. Переступил с ноги на ногу, расправил гимнастерку под ремнем и одернул ее. Встал по стойке смирно – по всему было видно, что никак не решится он сказать что-то важное и для комиссии, и для себя. Потом спросил:

– Рассказ Льва Толстого «Хозяин и работник» читали? Чтобы отогреть замерзающего возницу, купец тулуп распахнул и сверху на него лег. И спас. Сам только замерз. А капитан Полосухин снизу лежал. И еще он говорит, что нужно было бросить солдата, уйти на обогреватель.

– Как бросить?! – встрепенулся майор Балясин. – Как так – бросить?

– Так вот. Бросить – и все.

– Давайте подведем итог беседы, – раздумчиво проговорил Гарш. – Вывод, похоже, такой: капитан Полосухин главным образом заботился о себе? Так?

– Не знаю. Я этого утверждать не берусь. Одно скажу, жена от него уехала не так просто. До прихода корабля из дома не выходила.

– Ясно, – хлопнув по столу ладонью, заключил Гарш. – Свободны. Отдыхайте.

Несколько минут сидели офицеры молча, уткнув взгляды в стол. У каждого были свои мысли, своя оценка услышанного. Майору Балясину представлялось, что он оказался соучастником чего-то недостойного, грязного.

– Ну и подлец этот Гранский! – зло бросил он. – Ходил я с ним на службу, показался тогда он мне толковым пограничником. Вот и делай вывод о человеке, не съевши с ним пуда соли. Вот каков, а?

– Верно, не узнав глубоко человека, не спеши делать вывод. Так ли, Геннадий Владимирович, подл ефрейтор? – усомнился подполковник Сыроваткин. – Рассказал, похоже, все, как было. Вывод его категоричен, верно. Но – молодость. И если вдуматься, в чем-то он прав. В одном я уверен: в нашем вопросе появился новый аспект – моральный.

– Полно, Борис Петрович, – возразил Гарш. – Стоит ли усложнять вопрос?

– И это говорит политработник? Заместитель начальника политотдела отряда? – искренне удивился Сыроваткин. – Не совсем понимаю, Рем Васильевич, тебя. Не совсем… Может ли аморальный человек командовать людьми – вот в чем вопрос. Он – не праздный. Пусть в случае с Силаевым капитан не виновен, мы можем к такому выводу прийти, но все равно, если у него моральная неустойчивость, мы будем просто обязаны доложить об этом по команде.

– Да постой ты, Борис Петрович, не торопись с выводами! А разобраться, если настаиваешь, давай разберемся. Но я считаю, начинать нужно с разговора с самим Полосухиным. Не делать ничего в тайне от него.

– Согласен.

– Тогда – одеваемся. В становище пойдем. Поможем Полосухину договариваться с местной властью насчет размещения строителей, а на обратном пути и поговорим.

– Дело. У Мызниковых и на месте гибели Силаева побываем завтра, – согласился подполковник Сыроваткин и встал.

Но офицеры из отряда не дошли до становища. Полосухина они встретили у Чертова моста, и тот сразу же доложил:

– Строителям под жилье отдали клуб. Разгрузить логер тоже обещали помочь. Портопунктовская дора будет обязательно, – а затем попросил: – Разрешите мне не сопровождать вас в становище.

– А мы и не пойдем сегодня туда, – ответил Сыроваткин. – Мы шли тебе помочь договариваться. А если все в порядке, тогда… Но у нас к тебе будут вопросы.

– Чай можно. По-холостяцки, – враз замкнулся в себе Полосухин, с трудом заставляя себя говорить. – А вопросы? Я все написал в рапорте. Если вы сомневаетесь в моей честности, выясняйте. Но – без меня. У солдат спрашивайте. В становище. Тут я вам не помощник.

– Не забывайтесь, товарищ капитан, – переходя на официальный тон, одернул Полосухина Сыроваткин. – Уж не думаете ли вы, что мы сюда приехали от нечего делать?

– Нет. Не думаю. Но повторяю: все, что написано в рапорте, – истина. Нового добавить ничего не могу.

– Не сжигай мосты, Северин Лукьянович, – обычным своим покойно-убедительным тоном остановил Полосухина Гарш. – И потом, в рапорте ты ни словом не обмолвился о внучке Савелия Елизаровича. Вот ты и поставь себя на наше место и прикинь: можем ли мы уехать, не выяснив вдруг возникшего вопроса.

– Ясно, – ответил Полосухин, усилием воли сдерживаясь, чтобы не нагрубить, чтобы не высказать своего отношения к тому, что облаченные властью солидные офицеры, с большим житейским опытом и, наверняка, считающие себя знатоками солдатских душ, не смогли сразу же раскусить Гранского. А Полосухин был уверен, что, кроме Гранского, никто ничего подобного сказать не мог.

«Впрочем, – подумал Полосухин, уже шагая к дому впереди гостей, – я тоже, похоже, тенденциозен. Не так он уж и не прав».

Поднявшись на крылечко, Полосухин открыл дверь и пропустил офицеров вперед.

– Проходите.

Тесные сенцы с аккуратными поленницам дров по обе стены. Полосухин дрова эти наколол недавно из бревен, собранных по берегу, они еще не просохли, оттого воздух был пропитан до крайности своеобразным терпким запахом, который бывает в солнечный безветренный день в застойных бухточках на малой воде – вроде перемешались йод, свежие огурцы и гниющий силос.

Проникал запах сохнущих дров и в комнаты, оттого казалось, что дом давно не проветривался и запущен, хотя в нем все было прибрано, пыли не видно ни на шифоньере, ни на буфете, ни на столе, ни на самодельных полочках с книгами. Крашенный яркой охрой пол тоже поблескивал чистотой. Не было видно пыли и на пузатых, тоже выкрашенных охрой бревнах стен. Но странное дело: именно оттого, что бревна были крашены и чисты, они казались чужими, не принадлежавшими этой низкой, в два крошечных окна комнате. Неудобно гляделась и финская мебель. Натуральней и уютней, должно быть, для таких вот комнат до желтизны скобленые стены, лавка у входа, печь во весь угол, а рядом с печью – металлическая кровать с промереженными чехлами на спинках и тюлевыми накидушками на взбитых пуховых подушках. И стол, грубо, но крепко сбитый, проскобленный, продраенный с песочком, не казался бы нелепым как вот этот, полированный раздвижной стол с яркой массивной пепельницей посредине, которая больше походила не на пепельницу, а на таинственное существо, сбежавшее с какой-то страницы научно-фантастического романа.

Когда гости огляделись, единодушно, скорее, конечно, чтобы сделать хозяину приятное, заключили, что в квартире чистота и уют, Полосухин прошел на кухню разжигать самовар. А гости пошли следом, чтобы помочь хозяину, но, вполне понятно, ничем не помогли, а только восторгались тем, как ловко выведена труба для самовара через отверстие, вырезанное прямо в оконном стекле, но подобная похвала не окрыляла Полосухина, она казалась ему фальшивой.

– Давайте на кухне и устроимся, – предложил Сыроваткин, и все согласились, несмотря на протесты, верно, слабые, Полосухина.

Балясин пошел за стульями (на кухне стояло всего две табуретки), Сыроваткин, спросив, где чашки, принялся их расставлять, а Полосухин открыл подвесной шкафчик.

Пока хлопотали все у стола, нарезая сыр, открывая банки с колбасным фаршем, добавляли в масленку масла, искали печенье и сахар – самовар самодовольно замурлыкал, оттого чувство покойного благодушия охватило всех, даже Полосухина, который все ждал момента, чтобы официально доложить, что он готов отвечать на все вопросы, но передумал это делать. Он свыкся с мыслью, что недоверия к его рапорту у офицеров отряда нет (иначе стали бы они вот так – по-домашнему вести себя), стало быть, никакой обиды чинить ему не будут, напраслины не возведут. Полосухин даже повеселел, и это заметили члены комиссии, потому не спешили с вопросами, не хотели омрачать так неожиданно ладно сложившийся вечер.

Допили уже по третьей чашке – вприкуску, по-купечески, и Полосухин, глянув на часы, напомнил:

– Через час наряд мне высылать, а вы хотели что-то уточнить?

– Как нам удалось выяснить, ты, Северин Лукьянович, считаешь себя виновным, – начал подполковник Сыроваткин, – в том, что не бросил солдата. Но… как бы тебе сказать… В штабе посчитают, – Сыроваткин замялся, подбирая слова, – нелепостью по меньшей мере. Бросить подчиненного. Уйти. Оставить. Видимо, все же вывод поспешный. Или личный состав не так все истолковывает? Сегодня-то как думаешь?

Сколько раз, воскрешая в памяти каждую деталь того злополучного дня, проходил Полосухин мысленно весь тот роковой маршрут.

…Он проснулся оттого, что Силаев, подкладывая в железную печурку дрова, обронил полено.

– Что? Озяб?

– Так точно.

Полосухин встал, сделал несколько приседаний и наклонов, чтобы размяться после сна, и поставил на «буржуйку» чайник со снегом. Потом начал открывать банки с пловом и тоже устанавливать их на «буржуйку» – подогретый плов намного вкусней.

– Заправимся поплотней и в путь, – говорил он, нарезая хлеб большими ломтями. Он даже хотел вынуть из кармана сверток (галеты с маслом и сахар), но передумал. Пусть останется на всякий случай. Хотя, что может произойти? Небо звездное, ветерок почти неощутим, так – предутреннее дыхание тундры. Путь сравнительно легок. Километра полтора первых с подъемами-тягунами, а дальше почти совсем ровно и снежно. Часа полтора – и на посту наблюдения. Так считал Полосухин, и не предполагал даже, какое испытание готовит ему эта ясная, с открытой душой просыпающаяся природа.

Позавтракав, они залили огонь в печурке, затем выгребли золу и, нащипав побольше лучин, уложили их в печурку на скрученную в жгут газету. Радом с печуркой аккуратно сложили наколотые дрова, а на них – коробок спичек. Продукты сложили в подвесные самодельные шкафы, грубо, но очень прочно сколоченные, и позапирали их на замок, а связку ключей повесили на гвоздик у окна. Человек увидит их, песец или лиса до шкафов не доберутся. Входную дверь, тоже грубую и прочную, заперли на замок, а ключ повесили на гвоздь, вбитый радом с дверью под козырьком.

– Ну что? Вперед?

– Так точно.

– Давай первым. Не спеши. Наблюдай вперед и за воздухом. Вопросы есть?

– Никак нет.

Лыжи скользили хорошо, и первые метры до мертвой дороги и за ней, до подъема, пробежал Силаев весело. У скалистой гряды лыжи сняли и начали подъем. Невысокая гряда, но крутая. Сбила дыхание.

Постояли наверху, осматривая сквозь предутреннюю серость местность в пределах видимости, а более для успокоения свой совести и чтобы отдышаться, затем знакомой тропой между ребристыми камнями спустились вниз. И снова Силаев весело заскользил вперед.

На вторую гряду подниматься было намного трудней. Склон не слишком крут, но долог. Да еще нужно петлять между камнями, которые будто специально здесь набросали. Солдаты их окрестили противопограничными надолбами.

– Взмокла спина? – спросил Полосухин Силаева, когда они одолели тот подъем.

– Товарищ капитан… – с обидой в голосе отозвался Силаев на излишнюю заботу начальника заставы.

– А вот у меня – взмокла. Тягун – не баня, но и не холодильник.

Пока они отдыхали, осматривая местность, над Ледовитым океаном по небу словно кто-то мазнул кистью. Так слегка задев и оставив белесые полосы.

– Товарищ капитан, сияние начинается! – возбужденно воскликнул Силаев и приставил лыжи к камню, намереваясь, видно, подольше полюбоваться этим редким даже для Кольского полуострова явлением.

– Вижу, – ответил Полосухин. – Позори на рассвете… Только ты на дневку здесь не устраивайся. До следующей гряды успеем, пока отбель порозовеет, лучи раскинет.

Немного не угадал Полосухин. Они еще только спустились вниз, а все небо было уже исполосовано кистью неряшливого маляра, спешно и беспорядочно запачкавшего небесную бесконечность белилами. И почти сразу отбель та налилась розовостью, залучилась. А когда они, пробежав низину, взобрались на вершину следующей гряды, по небу уже, наплывая друг на друга, сталкиваясь, разбрызгивая искры разномастных лучей, передвигались огромные столбы. Кровавая жуткость их сердцевин зловеще просвечивала сквозь радужное разноцветье внешней оболочки.

– Первый раз вижу такое жуткое сияние, – недоуменно проговорил Полосухин и глянул на Силаева. Тот стоял притихший, какой-то съеженный и жалкий.

– Что, двинулись? – не то спросил, не то приказал Полосухин, и Силаев ответил ему совсем не по-уставному:

– Да, пойдемте.

Столбы начали быстро тускнеть и испаряться, оставляя на небе белесые клочки; но, странное дело, клочки те не исчезали, не обнажали безмерную небесную глубину, а, наоборот, росли, росли и превращались из светящихся белесо лоскутков в хмурые тучи, которые, сливаясь между собой, затягивали горизонт непроглядной серостью. Потянул ветерок.

Догнав Силаева, Полосухин спросил его, не вернуться ли им в обогреватель, ибо наверняка скоро засвистит, но солдат вполне справедливо ответил, что вперед легче, так как – ровно.

И то верно. Без подъемов и спусков. Только перед постом наблюдения крутой подъем. Но там уже – дома.

– Давай тогда, Миша, поднажми.

– Хорошо.

Ветер набирал силу быстро. Он срывал с камней снег и уносил его в Атай-губу. Идти на лыжах вскоре стало невозможно – очень неустойчиво чувствовалось на таком ветру, сбивало буквально с ног, к тому же каменистая равнина все больше и больше оголялась, вот и пришлось им снять лыжи, уложив их за небольшим камнем, чтобы не унесло. И сразу вроде легче стало идти. Правда, так казалось первые пару сотен шагов, пока не налетел заряд. Непроглядный и мощный ударил он по путникам, едва не сбив их с ног.

Устояли. Переждали заряд, нахохлившись, прижавшись друг к другу. Вот немного просветлело, но ветер не сбавил мощи, валил с ног.

– Держись за ремень, – велел Полосухин Силаеву. – Пошагали.

Не торчать же действительно здесь невесть сколько. Каждый шаг вперед – ближе к посту наблюдения. За спасительные стены.

Силаев тяжелел с каждой сотней метров. Полосухин взял у него автомат и сумку с магазинами. Взял и ракетницу. Но то мало помогло. Похоже, Миша уже выбился из сил и шел только на самолюбии, на злости. Полосухин решил передохнуть, и как только на их пути оказался камень (не очень большой, вдвоем едва уместишься за ним), он сразу же повернул к камню. Он понимал, что остановка может расслабить их, а Силаева лишить самолюбивого упрямства, на котором он, собственно, держится; но вместе с тем Полосухин видел, что без отдыха солдат вовсе обезножит.

За камнем ветер не хлестал, только завихривал сюда пригоршнями снега, и вскоре пограничники стали больше походить на пушистых бельков, чем на людей; они сидели бездвижно, словно силы их совершенно иссякли в борьбе с взбунтовавшимся ветром, и они смирились со своей судьбой.

– Нет, так нельзя! – скомандовал сам себе Полосухин и принялся обивать снег с ног и массировать их.

Вряд ли уставшим ногам мог дать тот массаж, скорее символичный, чем реально полезный; но Полосухин почувствовал, как нудная дрожь в ногах проходила, как к ним возвращалась привычная сила, и это взбодрило его еще больше. Он, оббивая с себя налипший снег, прикрикнул на Силаева.

Силаев даже не пошевелился. Лицо его, постаревшее, обмякшее, так и осталось безразлично-постным. У Полосухина возникла мысль, не оставить ли его здесь и поспешить самому за помощью, и сразу тоской сдавило сердце; он даже почувствовал холодную испарину на лбу, словно уже совершил непоправимую подлость. Он не хотел, чтобы эта неестественная, как он оценил ее, мысль возвращалась, он хотел вышвырнуть ее из головы, скрыть от самого себя, но она вцепилась, как черт за грешную душу.

«Ведь не дотянет Силаев. Не дотянет!»

– Миша! – громко крикнул, преодолевая липкую мысль Полосухин. – Шевелись, давай! Шевелись! – и принялся тормошить его, оббивать снег с полушубка, с шапки, сдувать с бровей и ресниц.

Силаев открыл глаза, повернул голову к Полосухину, взгляды их встретились, и капитана даже взяла оторопь от совершенной пустоты в глазах солдата – вряд ли он сейчас вообще воспринимал реальность. Полосухин принялся тереть солдату щеки, встряхивать за плечи до тех пор, пока Силаев не пришел в себя.

– Нельзя спать. Мы же – в наряде! На службе!

Полосухин говорил это, понимая фальшивость своих слов, но ему нужно было любым способом вывести из шока солдата, а липучая мысль, что нужно Силаева оставить за камнем, вновь упрямо напомнила о себе, но снова он приглушил голос разума. Он достал из кармана сверток и отдал его Силаеву. Весь НЗ. Не подумал Полосухин, к каким роковым последствиям приведет этот его продиктованный жалостью поступок. Благородный, на первый взгляд. Он сам потом будет стыдиться этого жеста и станет говорить всегда, что поделил пополам галеты с маслом и сахар.

Силаев вначале вяло откусывал галеты, но затем стал жевать все жаднее и жаднее. Управившись со свертком, он повеселел. И сам предложил:

– Пойдемте. А то нас искать начнут.

– Верно. Если не позвоним с поста – поднимется застава. Что ж, тронулись.

Недолго они проламывались сквозь тугой заслон свирепого ветра на равных, нога в ногу. Прошло минут пятнадцать, и Силаев стал заметно отставать, хотя карабин, сумку с обоймами и ракетницу по-прежнему нес Полосухин, да и шел слева, хоть чуть-чуть, но все же защищая солдата от пронизывающего, сбивающего с ног ветра.

– Берись за ремень, – приказал Полосухин.

Километра полтора осталось до поста наблюдения, а Силаев обезножил. Полосухин перекинул его руку через плечо и буквально волочил, не давая упасть. Посмотреть со стороны, то можно подумать, что пара вусмерть пьяных дружков бредет, не зная куда, делая малые остановки только для того, чтобы лишний раз спросить друг у друга:

– Ты меня уважаешь?

Останавливались Полосухин с Силаевым вначале через двадцать пар шагов, потом через пятнадцать, затем уже через десять. Полосухину едва хватало сил отсчитывать отпущенные себе пары шагов. А Силаев то и дело твердил:

– Не могу больше. Не могу…

Полосухин же жестко твердил в ответ, что нужно «через не могу», продолжал тащить солдата вперед, хотя видел, что тот действительно уже совершенно обессилел. Но, скорее всего, себе Полосухин говорил эти слова – он сам тоже шел «через не могу».

Силаев упал, подбив Полосухина. С трудом они поднялись, пересиливая упругость ветра, но не успел еще досчитать Полосухин урочных десять пар шагов, как Силаев вновь упал.

– Садись на спину. Садись! – подняв Силаева, приказал ему Полосухин. Передал карабин и ракетницу, дождался, когда тот перекинет карабин за спину, и присел, чтобы удобней было солдату обхватить шею. Взял Силаева под колени, встряхнул, как мешок, чтобы половчее устроить солдата на спине, и тяжело зашагал вперед. Решил не останавливаться до самого конца пути. Шаги не считал, а все усилия сосредоточил на том, чтобы не упасть (парусность теперь стала намного больше) и не сбиться с верного направления, все время держаться левым боком к ветру.

Так и шел он: медленно, тяжело, но останавливаться себе не позволял. Пока не свело ногу судорогой, пронизав ее резкой болью. Он испугался. Прежде никогда у него не случалось судорог. Он смеялся над тем, как пугались его сверстники, у которых иногда схватывало ногу в воде во время игр в пятнашки, как они отмахивались от водилы и кричали неестественно возбужденно: «Подожди! Да подожди ты!» – он, правда, если водил, отступал в таких случаях, но со смехом спрашивал: «Чего паниковать? Подумаешь, судорога». Теперь это произошло с ним. В самый неподходящий момент. Высвободив одну руку, Полосухин принялся разминать бедро и голень, бить их кулаком, а затем ребром ладони, пока не отпустило.

С опаской сделал он первый шаг. Ничего. Держит нога. Ободрился и снова пошагал без остановки, трудно переставляя ноги по скользкой каменной равнине. Увы, боль снова пронзила ногу. Ту же самую – левую. Вновь он мял ее и избивал, но на этот раз и боль, и страх, безотчетный, жуткий, не проходили долго. Нога казалась совершенно чужой, впору отрывай ее и отбрасывай.

Отпустило все же. Но ненадолго. Что делать? Терять силы, которых уже вовсе не остается на растирание ноги, – не выход. А где он – выход? И вдруг озарило. То ли он прежде слышал, то ли читал где, что судорога легко снимается, если ногу уколоть чем-либо острым: иголкой, шилом. Полосухин достал нож, подарок оленеводов, острый, ловкий к руке, который всегда брал с собой в наряды, надевая на брючный ремень. Ударил со всей силы, чтобы пробить ватные брюки – резкая боль, и ногу отпустило, она стала послушной. Он пошагал вперед.

Что происходило дальше, Полосухин помнил отрывочно, туманно. Только резкую боль от ударов ножом сохранила память. А как упал, как полз, совсем вылетело из головы. Он и сейчас не мог ничего вспомнить, как ни напрягал память…

Пауза затягивалась. Сыроваткин не отрывал взгляда от Полосухина, который сидел со склоненной головой, насупленный, как набедокуривший школьник; Гарш помешивал ложечкой чай, хотя сахар в чашечку не клал; Балясин же изучал рисунок на вилке, какой уже раз перечитывая нелепое слово «нерж», словно пытаясь понять, для чего нужно было выбивать его на вилке, которую и так не спутаешь ни с золотой, ни с серебряной, ни с алюминиевой.

Пауза затягивалась.

– Вы не думали, – подняв в конце концов голову, спросил Полосухин, – почему белая медведица никогда не отдаст добычи детенышу, пока сама не насытится? Я тоже не думал, до того дня…

И замолчал. Посчитал, видимо, что вполне ответил на вопрос Сыроваткина. Но тот, оказалось, был совсем иного мнения. Хмыкнул, прокомментировал:

– Да, внес ясность. Нечего сказать, – и после небольшой паузы, спросил жестко: – А почему жена уехала? Почему разговоры нездоровые вокруг этого идут?

Полосухин вспыхнул. На языке его был уже резкий ответ, но возможную перебранку, такую неестественную на столь уютном чаепитии, отвел Гарш. Он положил руку на плечо Полосухина и попросил:

– Не кипятись.

И так это просто прозвучало, словно Гарш попросил подать спички или зажечь лампу, оттого и возымела просьба силу. Хотя легко сказать – не кипятись. А если тебе щелкают по носу ни за что ни про что? Да и кому дано право пачкать доброе имя девушки только оттого, что она в трудную минуту бросилась на помощь попавшим в беду людям. Ни деда Савелия, ни пастухов, погнавших упряжки в тундру, ни солдат заставы, которые, не дожидаясь нарт, кинулись по линии связи на пост наблюдения (благо ветер бил в спину), а оттуда, почти не передохнув, цепью начали «прощупывать» плато, – всех их никто ни в чем не обвиняет, а наоборот, комиссия пытается выяснить, не произошла ли задержка с началом поиска, отчего же обижают Надю?

Нет такого человека, который бы равнодушно смотрел в кино или по телевидению, как девушка, пересиливая себя, тащит с поля боя раненого солдата. Даже сцены из художественного фильма волнуют, хотя понятно, что это не реальность, это – игра. А если хроника войны?! И каждый понимает, что силы ей придает любовь. Любовь к самому близкому, дорогому, которого, быть может, тоже вытащит из огня, перебинтует и ободрит ей незнакомая девушка или женщина, как вытаскивает она сама для той, безвестной, но тоже любящей. И тот же Сыроваткин наверняка молил Бога, чтобы пуля, мина или снаряд миновали медсестру, сестру милосердия, как образно и верно их называют в народе и по сей день. Но отчего же дурно может думать этот человек о Наде? Ведь она, если вдуматься, сделала то, что делали до нее сотни, тысячи сестер милосердия. Наверное, обстановка не та. В кино за свои чувства он не несет никакой ответственности, а здесь – ответствен. Здесь он обязан разобраться.

Никогда бы он, Полосухин, не упрекнул Олю за то, что не она оказалась на нартах с Савелием Елизаровичем, не она бинтовала его порезанные ноги, не она силой усадила его на лавку, а потом поправляла бинты; сейчас он даже готов был простить ей то оскорбление, которое незаслуженно (второй раз в жизни) получил. Он не знал, что Оля, как только началась пурга, побежала на заставу и сидела у дежурного, пока не нашли пропавших. Она с жадностью вслушивалась в разговор дежурного с постом наблюдения, стараясь понять, живы ли они, но так и не поняла всего, и как только дежурный положил трубку, спросила нетерпеливо:

– Ну что там?

– Капитан Полосухин жив. Жив, успокойтесь. Ноги поколоты, так Надежда Антоновна перебинтовала… – помолчав немного, трудно вздохнул: – А Миша замерз…

Потерянно шла она домой. Словно хлыстом стегали ее слова дежурного: «Надежда Антоновна перебинтовала…» – «А Миша замерз»… Она сразу же и бесповоротно обвинила своего мужа не столько в том, что погиб солдат, а в том, что сам он оказался совершенно здоровым. Ей бы радоваться такому исходу, а она стыдилась его. Ей стыдно было за мужа. Как и тогда, у шлюза, когда отчитывал Северина ее отец.

«Снова что-нибудь надурил», – с обидой, даже с ненавистью думала она и не замечала, что ветер трепал полы ее пальто, закидывал их вверх, сбил на спину шаль и рвал ее – ветер упрямо сталкивал ее с тропы, подсекая ноги. А ведь здесь, за скалами, он не так вольготно себя чувствовал, к тому же силы его начали иссякать.

В доме, стонавшем и свистевшем под ударами ветра, в одиночестве, Оля еще больше помрачнела, мысли ее обрели новое направление – она теперь еще и ревновала. И когда Гранский, Савелий Елизарович и Надя ввели Северина в комнату, она не кинулась к нему, не прильнула, как делала прежде, когда он возвращался из трудного наряда, – она лишь встала с кровати, на которой лежала, укрывшись платком, и немного посторонилась, пропуская мужа и сопровождавших его, молча наблюдая, как они укладывали его прямо в малице, в ватных брюках с пятнами крови, в пимах, не откинув даже пикейного покрывала.

– Примай своего горемыку, – покашляв смущенно, проговорил дед Савелий.

Оля, однако, промолчала. Она даже не сделала шага к едва сдерживавшему стон мужу. Надя, вскинув на нее удивленный взгляд, позвала Савелия Елизаровича:

– Деда, пойдем.

И только когда хлопнула дверь в сенцах, Оля очнулась. Она подошла к мужу и вяло, но все же осторожно, принялась снимать пимы, малицу, ватные брюки. Когда же увидела бинты, более пропитанные нерпичьим жиром, чем кровью, бросила с издевкой:

– Человека нет, а ты бинтиками царапины запеленал. Бедненький!

Да, Полосухин готов был простить все те оскорбления, которые Оля наговорила ему в тот вечер, но она после отъезда еще не прислала ни одного письма. Сам же он просто не знал, что ей писать. Он перед ней совершенно не был виновен. Не признаваться же в том, чего не было.

Потерев лоб, он провел ладонью по лицу вниз, к подбородку, словно смахивая трудные мысли, и, вздохнув, проговорил:

– Поступки женщин иной раз не втискиваются в наши, мужские, понятия. У них – своя логика. А почему? Тут я не ответчик…

– Еще одно разъяснение. Но мы же твоим поведением интересуемся, – возразил Сыроваткин. – Твоим!

– А я – весь на виду…

Глава одиннадцатая

Олени бежали резво, ровный наст попадался на пути редко, и тогда только можно было расслабиться, передохнуть от постоянных толчков, но такое блаженное отдохновение длилось совсем недолго, нарты вновь начинало встряхивать, словно мы неслись по бесконечной шиферной крыше, только белой, – я уже порядком утомился и от бесконечной тряски и от этой бескрайней белизны с редкими темными плешинами обдутых ветром гладких сопок; я уже хотел попросить Игоря Игоревича остановиться хоть на немного, но все крепился, предполагая, что должен же он дать оленям передохнуть; но Шушунов гортанно покрикивал, потыкивал несильно хореем в спины оленям и, казалось, восхищался их стремительным бегом. Но вот наконец олени перешли на шаг, я тут же спрыгнул на жесткий наст и зашагал рядом с нартами.

– Устал маленько? – спросил участливо Игорь Игоревич. Сам он не собирался покидать нарты.

– Есть чуток.

– Побеги, побеги рядом.

Скорая ходьба взбодрила меня, и я поначалу, когда Игорь Игоревич снова пустил оленей в бег, не испытывал неудобства от жестких толчков, но вскоре снова почувствовал вялость. Мне становилось все безразлично, тянуло ко сну, а ребристый наст набегал и набегал из бесконечности и, похоже, не будет предела этой однообразной утомительной тряске.

Гортанный покрик Игоря Игоревича тоже убаюкивал своей монотонностью. Однако я упрямо пересиливал сонливость, продолжая осматривать безбрежность, надеясь увидеть какой-нибудь из упавших шаров. Запоминал я и места, которые мы проезжали, мысленно сравнивая их со схемой участка заставы. По моим расчетам, скоро должна была встретиться нам варака.

Однако ехали мы еще больше часа и только тогда, обогнув высокую сопку, увидели низкорослый лесок.

Варака эта была ниже и реже Междуреченской, чахлые сосенки и елочки, словно рахитичные младенцы, березки, похожие на изможденных старцев, – и вся эта убогость среди раскошно-пухлого белого до синевы снега. Но даже эти озябшие калеки радовали глаз – так надоело мне снежное однообразие с редкими плешинами голых сопок. А когда нарты проезжали рядом с елочкой или сосенкой, я не мог удержаться, как и там, в Междуреченской вараке, чтобы не дернуть за ветку и потом любоваться, как взвихривалась нежная радужная пыль и медленно текла между иголками вниз, вслед за слетевшими в снег крупными хлопьями. За этим детским занятием я не заметил, как мы миновали вараку, а олени, вырвавшись на простор, рванули – я едва не вывалился в пушистый снег.

Снова ребристый наст, вновь ужасно надоевшая тряска и монотонный покрик Игоря Игоревича, не менее надоевший. Теперь, верно, мы ехали совсем немного. Втянулись в узкую горловину между двумя ягельными сопками, и тут начали доноситься до нас приглушенные расстоянием крики пастухов и лай собак.

– Олешек режут, – обернувшись, довольно проговорил Игорь Игоревич. – Хорошо. Рог олешки сломаем. Успеть бы.

Он энергичней принялся тыкать хореем в оленьи холки – упряжка понеслась стремительней прежнего, комья снега полетели из-под копыт, запорошили меховую подстилку на нартах, наши совики, и это понравилось мне, сонливость как рукой сняло; я не отворачивал лица от летевшего навстречу жесткого снега, только жмурился и думал удивленно:

«Шум-то едва слышен, отчего же так уверенно определил Игорь Игоревич, что в бригаде режут оленей. И рог олений зачем ломать? Обычай какой? Либо из прошлого дошедший до сегодня ритуал?»

Шум тем временем приближался, и как только мы вынырнули из горловины, сразу же увидели на дальнем конце довольно большой ровной поляны десятка два сбитых в плотный косяк оленей; вокруг них бегала, беспрестанно тявкая, маленькая северная лайка, огненно-рыжая, и топтались несколько пастухов, которые беспрерывно махали руками, громко покрикивая на перепуганных оленей. На другом краю поляны двое пастухов валили на снег, рядом с изрядной кучей уже забитых оленей, здоровенного рогача, но тот не поддавался, вскидывал голову, пытаясь разбросать этих вцепившихся в него пастухов и вырваться на свободу к своим важенкам; но люди были хотя и не сильней, но хитрей: они, выкручивая голову, подбивали передние ноги оленю, и он в конце концов рухнул на пропитанный кровью, утоптанный снег. Нож вмиг распорол горло. И тут же один из пастухов отсек рог и принялся высасывать из него кровь.

Игорь Игоревич повернул упряжку к полузаваленным снегом тупам, которые прижимались друг к другу у подножия сопки, остановил оленей, крикнул что-то понятное только им, и они покорно улеглись возле нарт; сам же торопливо скинул совик и, позвав меня за собою, быстро пошагал туда, где пастухи поочередно высасывали кровь из оленьего рога. Я постоял в нерешительности, потом все же направился вслед за Игорем Игоревичем и подошел к оленеводам, когда один из них уже поволок рогача к куче забитых на мясо оленей, а двое других волокли к площадке новую жертву.

Олень этот тоже был рослый, с красивыми мощными рогами.

– Нам выбрали, – с довольной улыбкой пояснил Игорь Игоревич. – Слабый рог – слабая кровь; сильный рог – кровь силу дает.

Этого только недоставало, чтобы и я вот так же припал, как к соске, к рогу и сосал теплую, наверно, противную на вкус кровь (я прежде не то, чтобы пробовать, а даже не представлял, что кровь можно пить), перепачкал бы, как и они, лицо, руки. Но и они тоже, скорей всего, даже не представляли, что кто-то вдруг может побрезговать и отказаться от столь редкого лакомства. Они старались от души, не предполагая, что ставят меня в довольно неловкое положение. Для них, как до меня уже дошло, эта необычная на мой взгляд трапеза, была весьма праздничной. Их перепачканные в крови лица словно одухотворены какой-то большой идеей, движения их были возбужденно-радостными; они подавали мне руки кроваво-липкие, не видя в этом ничего необычного.

Поздоровавшись со мной, те двое, которые только что высасывали кровь из рога зарезанного ими оленя, поспешили на другой конец поляны к сбившимся в кучу оленям, а вторая пара принялась валить приведенного ими самца. Игорь Игоревич кинулся им на помощь. Несколько минут борьбы – и перерезано горло, отбиты оба рога.

– Что стоишь? – крикнул Игорь Игоревич. – Скорей!

– Нет, нет, – скороговоркой отказался я, не двинувшись с места.

Шушунов, недоуменно пожав плечами, припал к рогу. Меня для него больше не существовало. Во всяком случае, в данный момент.

Когда пастухи потащили забитого оленя к куче, Игорь Игоревич, с блаженной улыбкой на лице, вполне серьезно предложил мне:

– Вон еще тянут. Пей теперь ты.

Он думал, что я предоставил ему право насытиться первым, я же не знал, что ему на это ответить. Решился все же сказать прямо:

– Да как-то, Игорь Игоревич, без привычки. Кровь все же. Сырая.

– С глотки нельзя – прав ты. Глотка грязная. А рог – чистый. Мягкий сейчас рог, весенний. Вкусней крови нет.

– Я не оттого, Игорь Игоревич. Я сырую кровь не смогу. У нас не принято.

– А-а-а, – понимающе протянул Шушунов и изучающе посмотрел на меня своими круглыми светло-серыми глазами, такими же маленькими, как и лицо, как и он сам и, нахмурившись, произнес философски: – Край Лоухи – это край Лоухи.

Помолчал, насупившись, словно я его лично в чем-то обидел. Затем, ухмыльнувшись, заговорил насмешливо:

– Африку в кино показывают. Залез на дерево, срубил орех – пей молоко. Вот такой орех. Все там есть. Только крокодил страшный. Удав страшный. Только не сожрет если крокодил или удав – живи себе. А у нас? Летом морошка есть. Верно. А зимой? Без крови нельзя. Без трески – нельзя. Без строганины – совсем плохо. Тогда зубам конец. Тогда – подохнешь. – И вдруг спросил: – Строганину тоже не будешь? – И сам же ответил: – Будешь. Лучше еды нету!

Стало быть, ждал меня сюрприз за ужином. Какой? Ужин, однако, еще когда будет, а что сейчас делать? Не торчать же истуканом возле площадки, куда волокут пастухи следующего оленя?

Выручил Игорь Игоревич. Посоветовал сочувственно:

– Иди к оленям. Помогай держать.

Подходящий выход, и я, благодарный Шушунову, быстро пошел туда, где вокруг испуганного косяка бегала с лаем собака и топтались, крича и махая руками, оленеводы. Они «держали» оленей и намечали очередную жертву, чтобы, когда подойдет время, набросить ей на рога петлю. Я тоже принялся махать руками и кричать, подражая пастухам. Может, не совсем квалифицированно и даже, скорее всего, потешно у меня получалось, однако же я очень старался. А вскоре и в самом деле понял свою роль: устремился с криком туда, где перепуганные олени намерились совершить прорыв.

Я бегал, кричал, махал руками, не переставая вместе с тем любоваться, как ловко пастухи набрасывали на рога веревочные петли, словно ковбои свои знаменитые лассо; мне было жаль оленей, пугливо храпящих (мне казалось, что они вполне понимают свою участь) и делающих отчаянные попытки вырваться на волю, – я старался как можно лучше помогать пастухам, пытаясь, сам, видимо, еще не сознавая этого, загладить перед ними свою вину; но ни на минуту не выходили из моей головы слова, от которых пахнуло горькой обидой: «Тогда – зубам конец. Тогда – подохнешь». Все яснее я начинал осознавать, что происходившее здесь – жестокая необходимость, суровое торжество жизни.

«Купит к праздничному столу гурман в “Дарах природы” кусок оленины и даже, скорей всего, не вспомнит о тех, кто взрастил оленя, а расскажи ему о том, что происходит сейчас здесь, воскликнет: “Ужас какой! Это же так бесчеловечно!”»

Я даже представил себе этакого розовощекого бочоночка с холеной бородкой и мысленно спорил с ним; мне хотелось даже подергать за бороду гурмана, нарисованного собственным воображением.

Впрочем, образ этот был не случайным – он очень походил на приятеля моего отца. Тот приятель был частым гостем в нашем доме еще и потому, что моя мать буквально благоговела перед ним. Интеллигент до мизинчика на руке, с восхищением оценивала она приятеля отца. Мне же он был неприятен, но, чтобы лишний раз не подвергаться «воспитательному воздействию» матери, я относился к нему внешне без пренебрежения. Только один раз не стерпел.

Приехал я в отпуск. Поставил чемодан – и на ипподром. К Гавриле Михайловичу. Постарел тот. Осанка не та. Шаг – шаркающий. До смерточки, как он сказал, обрадовался моему приходу. Прослезился даже. Такого прежде не бывало. Ну и не уходил я от него до позднего вечера. Домой вернулся, а там – застолье. Мать, вполне понятно, с упреком:

– Мы тут все жданки съели, а ты у лошадей своих вонючих! Или не надоели они тебе на твоей границе?!

– Не омрачай приезда дорогого гостя, – примирительно попросил отец, а его приятель, пухлый бочонок, воскликнул:

– Это же прекрасно! Человек и лошадь – вечные друзья. Вспомним кентавра. Лошадь – это прекрасно! Так же прекрасно, как и собака. Они положительно все понимают. Я сужу по своей Зизи (это их кудлатая балонка) – ведь так умна. Поразительно умна.

Только что я видел искреннюю любовь человека к лошади, не эгоистичную любовь, а такую, которая отдается без остатка на пользу и животному и человеку, а тут – совершенная противоположность. Я был не в силах промолчать:

– Не насилуем ли мы естество животного, запихивая в ванну крокодила? Для своего удовольствия.

– Евгений, ты совсем огрубел на своей границе!

– Верно, мама. С болонкой там делать нечего. Там – овчарки. И им не приходится дремать на коленях у хозяина.

И мне вдруг захотелось пересказать давнюю историю, которую я услышал от ветеринара-пограничника.

Застава стояла на краю Даурской степи. Правый фланг участка был ровный, как заснувшее море, к центру земля начинала горбатиться, попадались небольшие заросли кустарника, а левый фланг уходил в тайгу, густую, с высокими сопками и обрывистыми оврагами. Недалеко от заставы стояла кошара. Или, как ее называли колхозники, овцеферма. Сотни две овец и десяток волкодавов. Собаки буквально не давали заставе дышать. Стоило только выехать всадникам за ворота, они поднимали гвалт. Чутье не подводило псов даже тогда, когда пешие наряды, крадучись проходили мимо кошары. Попросил начальник заставы чабанов соорудить сараюшку для собак и запирать их на ночь, но чабаны в ответ: волки овец пожрут.

Раз да другой попросил начальник заставы – все без пользы. Обстановка же на участке месяц от месяца сложней. Японцы кордон выставили. Как раз напротив заставы. Быстро, видимо, смекнули: залаяли собаки – наряд вышел или выехал, повременим с нарушением. А потом и засады начали устраивать. Один наряд на засаду напоролся, второй, третий… Правда, удачно все отбивались. Но один раз в перестрелке ранило пограничника. И тут лопнуло терпение у начальника заставы, приказал запрягать тачанку. Выскочил за ворота с гиком на тройке, да еще плетью стеганул одного-другого волкодава; те взбесились донельзя. Захлебываются от злости, норовят в колеса зубами вцепиться, а то и коня схватить за ногу. Начальник же заставы лихо гонит тройку все дальше и дальше в степь, злит собак плеткой. Как с километра два от фермы отъехал, вынул маузер и начал в упор расстреливать собак. Почти всех порешил. Всего пара псов смирили свою злость, разобрались, должно быть, в ситуации, не захотели погибать.

– Ужасная жестокость! – воскликнул розовощекий бочонок, еще не дослушав моего рассказа. – Не нахожу слов, с чем сравнить!

– И немудрено, – хмыкнул я. – Вы таких слов не знаете, да и вряд ли захотите узнать. Вы жизнь оцениваете с позиции своей ванны, обложенной черным кафелем. А она, жизнь-то, свои законы пишет. Суровые. Жестокие. Жестокость иногда – гуманна, гуманность – жестока.

Сейчас, вспомнив тот разговор, я задал себе вопрос: чем я лучше того бородатого интеллигента? Столкнулся с необычным – и предрассудок. И чтобы как-то ослабить угрызение совести, я помогал пастухам изо всех сил. Выглядел я, видимо, немного смешным.

Подошел Игорь Игоревич, такой же перепачканный, как все пастухи, такой же умиротворенный и празднично-вдохновленный.

– Хорошо, Евгений Лексеич. Шибко хорошо!

– Верно. Витамины. А это – жизнь

– Иди, пей.

На миг отвлек меня Игорь Игоревич, а олени уже рванулись справа от меня, я даже опешил от такой наглости, но Игорь Игоревич, зычно крикнув, кинулся наперерез. Подоспела и лайка. «Порядок» был восстановлен. Но больше я уже не отвлекался.

С приходом Игоря Игоревича пастухи потащили оленей на убой тремя парами, косяк стал уменьшаться побыстрей, и вскоре две петли почти одновременно захлестнули последнюю важенку. Мы с Игорем Игоревичем направились к тупам, и только тогда я почувствовал, как сильно устал. Ноги буквально подгибались. А, казалось бы, выносливости мне не занимать. Видимо, и к выносливости у тундры другие требования.

У избушек мы постояли, ожидая, когда закончат работу оленеводы. Начало темнеть. Ветвистые осанистые рога на крышах туп теряли свой внушительно-устрашающий вид, словно растворяясь в густевших быстро сумерках.

«И впрямь немудрено черту напороться впотьмах, – мелькнула у меня мысль. – Бок тут же пропорет».

Спросил у Игоря Игоревича:

– Неужели у пастухов все же осталась вера в нечистую силу? Там, в той бригаде, – рога, и здесь.

– Нет, наверное. Я сказал уже тебе. Привыкли просто. Только, думаю, старые немножко трусят черта. Есть немного такое дело.

Но как мне показалось, старше самого Игоря Игоревича среди пастухов никого не было.

– Сколько же лет оленеводам?

– Там, в первой, – все ребята. Бригадир только мужик. Здесь – все мужики. Бригадиру сто, наверное? Ивашкой прозывают.

– Что, тоже Иван Иванович?

– Тоже. В первой бригаде Ивашка-молодой, здесь – Ивашка-старый. Его еще Ивашка-мудрый зовут.

Удивительно, ни один из пастухов не походил на столетнего. Подвижны все, неутомимы. А что все бородатые, так они и у молодых такие же. И только когда в тупе у камелька Ивашка-мудрый откинул капюшон малицы, я увидел удивительно белые, как первый снег, волосы. Да, у камелька сидел старик. Сейчас движения его были неторопливы, жесты полные достоинства, слова – только необходимые. Ловко отстругивая огромным ножом, которым он только что резал оленей, от мерзлого мяса прозрачно-розовые стружки, спрашивал:

– Помощь нужна? Сказывай, какая?

– Вы не видели воздушных шаров? – памятуя преподнесенный в первой бригаде урок, вопросом на вопрос ответил я.

– Нет.

– В тундру пролетели шары. Мы выслали наряды, но надеемся на вашу помощь. Вы лучше знаете тундру, у вас зорче глаз. Да и мне завтра на заставу ехать нужно. Так бы я остался.

– Лишнее слово говоришь. Бабе слушать, – остановил меня старик и пододвинул ко мне, побрызгав уксусом, алюминиевую миску с мясными стружками. – Ты не пил кровь. Ешь мясо.

И замурлыкал, покачиваясь. На огонь в камельке смотрел, словно привороженный, не мигая. Вновь я оказался в затруднительном положении: приниматься ли за строганину, продолжать ли разговор о шарах, убеждать в том, что пограничникам очень нужна быстрая помощь оленеводов и что при желании, несмотря на свои заботы (назавтра они ждали вертолеты за тушами), все же можно послать пару нарт в тундру для поиска шаров. И потом, если вопрос с шарами не будет решен, если я не буду иметь твердой гарантии, что их начнут искать и найдут, как я смогу спокойно уехать на заставу?

Бригадир Ивашка-мудрый продолжал смотреть на огонь и, покачиваясь, мурлыкать песенку, будто его сейчас ничего не интересовало, ни шары, ни то, примусь ли я в конце концов за приготовленную им строганину или останусь голодным; у него были свои, недоступные мне мысли.

Строганина подтаивала, оседала, розовая прозрачность по краям стружек становилась кроваво-красной мягкостью, и нужно было решаться. Чем скорей, тем лучше. Пока тонкие стружки не превратятся в волокнистые кусочки мяса. Я взял первую щепотку. И что же? Мясо мне показалось изумительно вкусным. Верно говорят: голод – не тетка.

Я доедал стружки, Игорь Игоревич попыхивал трубкой в свое удовольствие, а Ивашка-мудрый продолжал мурлыкать однообразный мотив, только взгляд его теперь был устремлен в дыру, которая зияла в стене, напротив камелька. Она была единственная и значительно больше тех, какие я видел в стенах тупы первой бригады. И еще я обратил внимание: здесь рога не оберегали жилье от проникновение черта через дыру, и если бы он вздумал сюда проникнуть, ничто бы ему не помешало.

– Отчего здесь рога не прибиты под вытяжным отверстием? – поинтересовался я, но бригадир вроде бы не услышал моего вопроса. Ответил за него Игорь Игоревич:

– Ивашка – он мудрый. Черт, считает, когда в тупу полезет? Ночью. Черт, считает, сам пакостит, сам боится. Ивашка так говорит: трусливый человек и черт все равно, будто братья. Оба исподтишка пакостят. Ивашка на ночь и затыкает дыру. Видишь, вон – затычка. Когда все уходят, тоже затыкают.

И в самом деле, у стены лежал обитый мехом кляп, и теперь мне стало понятно, отчего в этой тупе не такой свежий воздух, хотя и здесь было чисто, постели аккуратно заправлены шкурами; на полу шкуры тоже чистые, словно только что старательно выбитые; посуда на полках составлена ровными рядками, хорошо перемытая – все говорило о чистоплотности хозяев, но все же оставалось впечатление, что тупа насквозь пропитана застарелым табачным дымом, сдобренным пряной духовитостью добротно выделанных овчин.

– Ивашка-мудрый еще говорит: рога помешают общаться с духом владыки земли и неба. Он говорит: зачем человек молится красивым картинкам? Бог – это все: небо, земля, воздух, море. Бог, он говорит, это мы сами.

Невероятная схожесть с мировоззрением дырников, этой почти совсем неизвестной секты. Дырники, насколько я был осведомлен, жили на берегах Каспийского моря. Молились они святому духу через отверстие в стене. Икон они не признавали вовсе. Церквей чурались. Исходя из заповеди Иисуса Христа: молитесь тайно.

Берег южного моря и берег северного. Можно ли протянуть духовную ниточку между ними? Не схожи ли условия возникновения одинаковых взглядов на устройство мира и вообще мироздания? Разве ответишь на недоуменные вопросы? Можно лишь предположить, что вряд ли старик саам слышал о секте дырников, об их учении. Видно, Ивашка-мудрый не только пасет оленей, но и думает о смысле бытия. И пусть мир он понимает в меру своих познаний, первобытно-наивно, он, однако, остается человеком – мыслит и рассуждает, а не поддается сегодняшней стремительной, нескончаемо-бездушной крутоверти. И мне подумалось тогда, что если бы каждый человек взял и передохнул, подумал, ради чего живет и творит, куда движется мир, наверняка в жизни людей многое было бы совсем иначе. Лучше. Покойней.

Но все те мысли как бы скользнули в моем сознании. Сейчас меня волновало другое: я пытался вновь возобновить разговор о шарах и ждал удобного момента. Я обрадовался, когда в тупу вошли и расселись у камелька еще трое оленеводов. Подождал, пока они набьют трубки табаком.

– Я вот тут бригадиру говорил о шарах, – начал я было пересказывать им цель моего приезда, но Игорь Игоревич прервал меня:

– Найдут шары. Не первый раз. Спать сейчас будем.

Что оставалось делать? Хотя, честно говоря, мне не хотелось уходить от камелька: ласковый огонь, монотонное мурлыканье старика, сосредоточенное молчание пастухов, над головами которых вился табачный дымок – все это создавало картину сказочной таинственности, и я все ждал, что сейчас произойдет что-то необычное. И предчувствие не обмануло меня. Игорь Игоревич сказал что-то по-саамски Ивашке-мудрому, тот поначалу даже не обратил никакого внимания на его слова, продолжая мурлыкать, но вот вскинул на меня взгляд. Допел, видно, песню-молитву.

– О Муйчесь Катрин хочешь знать?

– Да. Об Ущелье Женщин, о становище, – ответил я, хотя и не понял слова Муйчесь.

– Слушай тогда. В мотовском погосте, который раньше стоял на берегу Мотка-губы, жила красивая женщина. Так и звали ее: Муйчесь Катрин– Красавица Катерина.

Однажды Муйчесь Катрин с девушками собирала на острове морошку. В то время к острову подошел чужеземный корабль. Увидели люди с корабля Муйчесь Катрин, и понравилась она им. Старший из них и говорит ей:

– Мы возьмем тебя с собой.

Она ему ответила.

– Сейчас я не пойду с вами, отпустите меня домой и приходите сюда в другой раз. Тогда я пойду с вами.

Чужеземцы согласились, сказали ей, когда придут в другой раз, и ушли на своем корабле обратно.

Когда подходило время опять приплыть кораблю, Муйчесь Катрин привела свою Гальден-Алт, косорогую важенку, взяла пудовый мешок муки, навалила на нее и убежала с ней в осеннее место, к Кылбозеру. Жила Катрин там целое лето.

Осенью еще раз приплыли чужеземцы. Искали, искали Муйчесь Катрин – не смогли и уплыли обратно. Обещали приплыть еще раз.

Муйчесь Катрин после этого вернулась в погост, прожила там зиму, а весной опять позвала свою Гольден-Алт, взвалила на нее пудовый мешок муки и убежала с ней на осеннее место.

Они еще раз приплыли. Искали, искали Муйчесь Катрин. Не нашли. Сказали: мы еще раз придем сюда, если не найдем Катрин, разорим весь погост и всех людей перебьем.

Подошло время приходить чужеземцам. На этот раз Муйчесь Катрин нельзя было убегать на осеннее место: если бы она убежала, чужеземцы убили бы всех жителей погоста. И она осталась.

Пришли на корабле чужеземцы. Нашли Муйчесь Катрин. В это время мужа ее не было дома. Сказал ей старший из чужеземцев, чтобы собиралась с ними в дорогу, а она попросила время проститься с родными местами.

Стоял в море у берега большой камень. Села Муйчесь Катрин на этот камень и стала гребнем причесывать голову и приговаривать: «Моя косорогая важенка, снеси пудовый мешок муки к Колбозеру – бабушке!» А приезжие стали торопить ее: поедем, мол, Катрин, скорей.

Распрощалась Катрин со всеми в погосте – взяли ее чужеземцы с собой. Ветер был тихий, и корабль шел тихо. А в это время возвращался с охоты муж Муйчесь Катрин. Увидел он корабль, а на корабле – свою жену, и побежал за кораблем по берегу. Бежал он, бежал, вспотел так, что две убитых куропатки, которые у него были за пазухой, сварились в его поту.

Подошел корабль к Эйна-пахте. Муж Муйчесь Катрин выстрелил в рулевого и сбил его с места. На корабле все растерялись, и корабль, никем не управляемый, прошел под самой пахтой[4]. Когда корабль проходил под пахтой, муж Катрин схватил ее за руку и снял с корабля. А корабль пошел дальше

После этого весь погост переселился на Гремуху. Недалеко от того места есть ущелье. Оно раздваивается на две щели.

Но и этот погост нашли чужеземцы. На этот раз они пришли не водой, а горой. Пришли неожиданно для жителей погоста. Застали их врасплох. Погост подожгли. Только некоторые спаслись. Катрин убежала из погоста. Несколько женщин с грудными детьми тоже спаслись: их тогда не было дома, они были за Лись-наволоком на лодке.

Катрин побежала к ущелью, а за ней погнались чужеземцы. Она была далеко от них и перепрыгнула ущелье в узком месте, потом вышла на край обрыва, где ущелье было пошире. Прибежали чужеземцы к обрыву ущелья и увидели на другой стороне Муйчесь Катрин. Остановились на краю обрыва – не знают, как переправиться на другую сторону. Стали спрашивать Катрин, как она переправилась, а она – в ответ: вот тут я прыгнула, прыгайте и вы.

Стали чужеземцы один за другим прыгать, и все попадали на дно ущелья, а Муйчесь Катрин тогда на них камень скатила и придавила всех.

Другие женщины, которые были в лодке за наволоком, приплыли к становищу, вышли из лодки, и по другой щели ущелья незаметно для иноземцев поднялись наверх, туда, где была Муйчесь Катрин. При женщинах был маленький ребенок в люльке-киктем. А несколько иноземцев приплыли на лодке за наволок и увидели несколько женщин на скале. И крикнули им: как они туда попали? Велели спускаться вниз. Женщины ответили им: если у вас дело есть, то вы поднимайтесь к нам. А как подниматься по крутизне? Катрин же начала стыдить иноземцев: женщины, мол, с люлькой-киктем поднялись, а вы трусливей зайцев. Так и поднимайтесь, как они поднялись.

Стали иноземцы на скалу подниматься. Трудно им. Даже остановились. А Катрин им:

– Идите скорей. Мы шли сюда скоро.

А там наверху большой камень стоял. Женщины столкнули тот камень на чужеземцев. Понесся камень вниз, за ним посыпались мелкие камни – все на чужеземцев. И увлекли их в Гремуху. Вместе с лодкой. Там все и погибли. А камни в речке и сейчас остались. Падуном то место называют люди. А ущелье с тех пор называют Нэзани-Курьщ – Ущелье Женщин.

– Вот тогда и ушли люди на Падун-реку. Там становище и поставили, где сейчас стоит, – добавил Игорь Игоревич. – Бросили Гремуху. В ней жемчуга много было, вот чужеземцы и нападали.

Сказочная таинственность сразу же улетучилась, будто вовсе и не было ее. Наивная сага, заученно, видно, не первый раз пересказанная Ивашкой-мудрым, приобрела совсем иной смысл. Не любовь к красавице вела сюда алчных, а чужое богатство – жемчуг. Ненасытная жадность, стремление жить за счет чужого – вот корень всего зла.

– Сказ знаешь, теперь – спать, – заключил Игорь Игоревич. – Завтра рано ехать.

Бригадир показал мне на раскладушку, и я нехотя принялся раздеваться. Очень уж хотелось посидеть у камелька еще хотя бы немного. Но едва голова моя опустилась на мягкий олений мех, я сразу же почувствовал блаженную невесомость и тут же заснул.

Утром, когда меня разбудил Игорь Игоревич, я сразу и не сообразил, что ночь прошла и пора ехать. А камелек уже пылал, а воздух тупы был напоен ароматом сваренного мяса. А пастухов, кроме бригадира, никого уже не было.

– Снегом лицо мой, – посоветовал мне Игорь Игоревич. – Грудь снегом мой. Хорошо будет.

– Верно, взбодрит, – согласился я и вышел на улицу. Встал у двери пораженный: все вокруг словно утонуло в молоке. Такого густого тумана я еще в жизни не видел. Я вытянул руку, и пальцы мои растворились в молоке. Пальцы-невидимки. Удивительно. Отойди чуток подальше от тупы, и легко заблудиться. Поэтому я прошел, держась стенки, до угла, затем отсчитал четыре шага, оглянулся – тупы не видно. Дальше не пошел. Принялся натирать лицо и грудь снегом, хотя он здесь не был так мягок и пушист, как поближе к подножию сопки. Но сопки я тоже не видел, вот и боялся далеко уходить от жилья.

«Все планы наши – побоку», – с сожалением думал я, сознавая, что никак нельзя в таком тумане ориентироваться и придется поэтому ждать, пока туман рассеется. А сколько времени он будет вот так висеть молочной густотой над тундрой? Мне рассказывали, что весенние туманы держатся, бывает, по несколько суток.

«Но пастухи ушли же к оленям».

Вернувшись в тупу, я спросил Игоря Игоревича:

– Не пустит нас туман, да?

– Разве туман – веревка? – ответил он вопросом и добавил: – Садись вот к камельку. Олешек сейчас приведут, и побежим. Нельзя тебе здесь. Там ты нужней.

Что верно то верно. Знал бы Полосухин, как о нем заботятся пастухи, повеселей бы на жизнь смотрел. Ведь не посмел бы я осудить Игоря Игоревича, если бы он сказал, что лучше переждать туман. А он готов ехать. Готов рисковать. Правда, если мы собьемся, дальше тундры не уедем. Замерзнуть в пимах и совиках – не замерзнем. А что станем плутать, я был совершенно уверен. Кисти рук не видно, а уж дорогу как определишь? Да и ехать нам предстояло не по старому следу, а напрямик, чтобы значительно сократить путь.

Мы еще не успели позавтракать (старик бригадир потребовал крепко набить животы), как вошел пастух и, присев к камельку и раскурив трубку, сообщил:

– Упряжка ждет.

Значит, он побывал в стаде, поймал оленей Игоря Игоревича и привел их. В моем сознании все это не укладывалось. А я же – пограничник, запоминаю местность с первого раза, могу потом по ней пройти или проехать днем и ночью, а по своему участку пройду даже в такой туман, но тундра – не дозорная тропа. А, может, у них в этой безбрежности есть свои заветные тропы или есть чутье особое к местности? Мне хотелось все осмыслить, чтобы извлечь пользу для себя. Я считал, что в пути, наблюдая за Игорем Игоревичем, расспрашивая его, смогу это сделать.

Вскоре мы, одевшись в дорогу, вышли из тупы. Туман немного рассеялся, кисти рук были видны сравнительно хорошо, даже упряжку оленей я смог разглядеть метрах в двух от нее. Распрощались с бригадиром, провожавшим нас, уселись поудобней на нарты, Игорь Игоревич гикнул и ткнул хореем в спину коренника – нарты рванулись, а я едва сдержался, чтобы не рассмеяться: мне были видны только оленьи зады, спины до половины, а дальше все растворялось в серой мягкости – ни холок, ни шей, ни рогатых голов видно не было; конец хорея тоже терялся в тумане, и, казалось, будто он протыкает податливую белесую массу и исчезает в ней. Сказочная удивительность была в этом стремительном беге оленьих задов в таинственную невидимость. Проходила минута, вторая, третья – Игорь Игоревич беспечно покрикивал и тыкал хореем в никуда, а зады бежали и бежали, снег из-под копыт хлестко бил в лицо.

– Игорь Игоревич, как вы ориентируетесь в таком тумане? – спросил я Шушунова, хотя знал, что этот вопрос вызовет очередную ухмылку.

– От вараки к бригаде как ехали?

– Прямо.

– Долго?

– Двадцать минут.

– Смотри теперь, как бегут олени. Прямо. Вот и пусть бегут.

– Да как определить, прямо ли бегут, не уклоняются ли вправо или влево?

– Ты смотри: зады ровно? Ровно. Прямо, значит, бегут. Вараку пробежим, вправо пойдем, к Падуну. Левый олешка подгоню, пусть сильней тянет.

Я поднимался по реке километров на пять. Берега крутые, на нартах не спустишься. Значит, еще прежде на лед спустимся. А где подниматься? Только от залива, что напротив Страшной Кипаки, от ромашковой поляны свободный подъем к становищу. Но риск великий. Чуть левей возьмешь, и едва ли под упряжкой выдержит лед. У Страшной Кипаки лед почему-то всегда слабый, оттого проходят и проезжают мимо нее только на малой воде. Но, видимо, уверен в себе Игорь Игоревич, раз избрал этот маршрут. А, может, хочется ему поскорее доставить меня на заставу, только не говорит об этом вслух?

– У Страшной Кипаки не нырнем под лед?

– Убылая вода когда будет?

В голосе Игоря Игоревича я уловил нескрываемую насмешку. Но почему? Откуда я знаю… Впрочем. Прибывает вода шесть часов, столько же отливает. Поморы так и говорят: в сутках две воды. Совсем, оказывается, не трудно ответить.

– Зачем тогда спрашиваешь? – постыдил он меня. – К Кипаке на убылой подбежим.

Вот откуда кажущаяся бесшабашность, надежда на авось, на интуицию. На самом деле, каждое решение, каждый шаг основан на точном расчете, на жизненном опыте. Только говорить они об этом считают пустой тратой времени. Но сейчас, видимо, Игорь Игоревич понял, что меня интересует.

– Гляди, вот в вараку забежим.

И в самом деле, минуты через две нарты скользнули рядом с густой елочкой, сказочно вынырнувшей из молочной невидимости.

– Как же вы, Игорь Игоревич, время точно определили?

– Время чувствовать нужно.

Еще один щелчок по загривку. Чувствовать время учили меня «старики» на заставе, еще когда я стажировался. А потом, когда стал офицером и познал границу, сам учил этому чувству молодых. Многие пограничники, да и я тоже, могут без часов (ночью все равно ничего не разглядеть) с ошибкой лишь в несколько минут определить, сколько времени пролежал в секрете, сколько ехал на лошади, либо шел пешком по намеченному маршруту. Ответ Игоря Игоревича вызвал у меня не удивление, а осуждение самого себя. И впрямь, чего лезть с вопросами, которые, если покопаться в своем жизненном опыте, известны тебе? А когда в тундру поехали, нужно было не пялить глаза сонные на горбатую бесконечную белизну, а засекать по времени переезды от ориентира к ориентиру – изучать местность так, как положено изучать ее пограничнику. Ну и что, если не лошадь под тобой, а трясучие нарты? Принцип один и тот же. И на море нужно перестраиваться. Хватит подзатыльники собирать.

Елочки плыли и плыли в молочной речке мимо нас, и, казалось, не мы скользим по снегу, а мимо нас двигается разрисованное полотно, как на сцене кукольного театра. Но вот вновь беспросветная молочность поглотила нас. Елки отстали. Значит, позади варака. Пора забирать вправо, и Игорь Игоревич принялся энергичней тыкать хореем туда, где пряталась в тумане холка левого оленя.

Нарты подбрасывало на бугристом насте, оленьи зады мелькали и мелькали, жесткие комья, выметанные копытами, хлопали по совику, словно выбивалка по ковру, Игорь Игоревич монотонно покрикивал, и его крик тонул в молоке – все было так однообразно, но теперь я это утомительное однообразие пересилил, можно сказать, легко: у меня была своя забота, я как бы расстилал под ноги оленей карту и все время определял, где мы едем. Я даже почувствовал, что нам нужно брать еще правей, чтобы выехать к Падуну там, где его берега не так круты. К удивлению, Игорь Игоревич согласился со мной и принялся еще энергичней подгонять левого оленя.

Туман немного редел. Становились видными, хотя и размывно, оленьи рога. А вскоре, поначалу едва слышно, затем все явственней и явственней стал доноситься до нас дальний голос маяка. Прежде я не слышал ревуна, но мне уже говорили, что как только на море ложится туман, свет на маяке выключается (он становится бесполезным), а включается ревун, мощный звук которого разносится на десятки миль и по которому ориентируются суда.

В тундре тоже по нему можно ориентироваться – это ободрило меня вовсе: теперь-то никак не заблудимся. Так и держать нужно, чтобы звук доносился слева и постепенно приближался. А если Падун проскочим, не заметив его (такая мысль меня тоже тревожила), можно повернуть прямо на голос маяка. Проскребемся между сопками к морю все равно.

Олени будто тоже побежали уверенней, а часа через полтора езды нарты поскользили вниз – Игорь Игоревич начал тормозить ногами, я тоже помогал ему, догадавшись, что начался спуск к реке, и радуясь этому. Но тут коренник выскочил на наледь, завихлялся, ноги его расползлись, и он неуклюже осел, подбив пристяжных оленей, – нарты же продолжали скользить, вот-вот они ударят оленей, подомнут их; Игорь Игоревич молниеносно воткнул хорей перед нартами, но это не очень-то помогло: хорей, пропахивая тонкий слой снега, скользил по льду, и тут я машинально, не отдавая отчета своим действиям, упал с нарт и ухватился за стойку – нарты остановились. Оленей не помяли. Коренной и пристяжные бились, пытаясь подняться, но Игорь Игоревич крикнул что-то понятное им, и они притихли, словно оглоушенные.

Долго мы возились, отстегивая упряжи от нарт, оттаскивая нарты в сторону, олени же лежали спокойно. Они не пытались встать даже тогда, когда мы волокли их, спутав игной ноги, с наледи. Поднялись лишь по команде своего хозяина (завидная дисциплина) и ждали терпеливо, пока хозяин ощупает ребра, спину, ноги.

– Везет вам, – уводя от наледи, разговаривал с оленями Игорь Игоревич. – Все цело. – Потом упрекнул коренного: – Другой раз смотри, куда бежишь. Ногу кто сломает, как лечить стану? Конец тогда. Совсем конец.

Вроде подействовал упрек: сколько раз еще попадались наледи по пути, но олени пробегали рядом, у кромки.

Мы ехали прямо к морю, звуки ревуна, пробивая туман, встречали нас все с большей громкостью. Они сейчас походили на гневный крик быка, взбешенного появлением соперника и готового ринуться в бой за право быть хозяином стада. Но по мере приближения к морю звук заметно менялся, и мне уже казалось, что стонет в предсмертных муках какое-то гигантское чудище, а потом методический рык просто уже не с чем было сравнить – грубый мощный бас буквально давил, нагоняя неуемную тоску, и я почувствовал себя одиноким, донельзя приниженным существом, совершенно лишним в этом беспрестанно рыкающем тумане, да и мысли мои стали тоже приниженными. О них даже рассказывать совестно.

Мне прежде говорили, что с наступлением туманов будет изводить ревун, но одно дело слышать чужое мнение, другое дело – чувствовать самому. Но хочешь или нет, к ревуну придется привыкать, слушая его сутками, работать, нести службу, учить и воспитывать пограничников. А что с этой приниженностью поделаешь? Состояние скорей физическое, чем духовное.

И вдруг… В тумане все возникает вдруг: и предметы, и звуки. Вдруг я услышал приглушенный туманом ватный голос начальника заставы:

– Вот здесь укладывайте. Вот здесь.

Олени круто повернули вправо, пробежали несколько метров и остановились у груды кирпичей, возле которой, словно огромные жуки, копошились люди. Значит, началась строительная страда, стало быть, навалятся новые заботы. Разве откажешь строителям людьми и катером, когда подойдет логер с очередным грузом, разве не станешь читать им лекции, проводить с ними беседы и политические занятия, разве не истопишь баню? С радостью все это станешь делать, ведь они превращают в реальность твою мечту – переселение в новую просторную заставу, в новую квартиру, уютную и теплую. Без печки.

А у Игоря Игоревича своя забота. В голосе грусть:

– Пропадут цветы. Пропадут.

– Нет, Игорь Игоревич – услышал я голос Полосухина. – Мы же всему становищу слово дали.

– Слово дали. Не забыл. А куда груз девать станешь? Логер – не карбас. Много везет.

– Мы не все сюда будем сгружать. Большую часть решили оставлять на том берегу. Перевозить станем по мере необходимости

– Верно рассудил. Помощь нужна будет, становище пособит.

– Уже помогают. Портопунктовская дора вместе с катером ходит, а на разгрузку весь народ вышел. Много до тумана успели.

Я представил себе беспрерывную работу без сна, с полной отдачей сил, и та усталость, с которой я боролся, сидя на нартах, усталость от безделья, показалась мне злой насмешкой. Я сбросил совик, скинул пимы и, уложив все это на нарты, сказал Игорю Игоревичу:

– Поезжайте, я поработаю.

– Олешек отпущу, вернусь, – ответил Шушунов, гикнул, запрыгнув на нарты, и скрылся в тумане.

Мы вместе с начальником заставы встали в цепочку солдат и поморов, перебрасывавших кирпичи от берега на строительную площадку, где из этой бесформенной кучи скоро начнет рождаться застава. В легкой малице с ветерком за пазухой работать было легко, и я вошел в ритм почти сразу же, уронив всего лишь несколько кирпичей, быстро приловчился ловить летящие шершавые кирпичи и перекидывать их соседу по цепочке Что делалось впереди и позади, за туманом я не видел, только ловил и бросал, как включенный автомат.

– Последний… Последний… Последний… – вылетал из тумана, приближаясь, разноголосый переклик. Потом, словно споткнувшись, остановился. Видно, не я один ронял под ноги кирпичи.

Вновь ожил по цепочке переклик, застопорился на мне, пока я подбирал оброненные кирпичи, затем без остановки докатился до конца. Полосухин, вздохнув облегченно, промолвил:

– Вот и все. Пошли домой. – И спросил: – Как поездка?

Не удивился, отчего я раньше срока приехал. Вроде бы даже уверен, что именно так и поступлю.

– Шары найдут и привезут, – доложил я, затем добавил с обидой в голосе: – А меня за подлеца приняли.

– Вот даже как…

– Да. По твоей милости. Проверку мне устроил, что ли?

– Мы уже проверяли друг друга. Я не потому…

– Кто приехал и где они?

– Подполковники Сыроваткин и Гарш. И еще майор Балясин. Утром хотели туда идти, да вот – туман. Еще и обстановка. Коноховская вводная раскручивается. Оказывается, иностранец дрейфовал у банок. А как наш пограничник стал к нему подходить – врубил машины на полную. Это, конечно, дело его: воды нейтральные, но что особенно настораживает, как туман лег, он вернулся.

– Рыбаки с МРТ мне сказывали, опасно там плавать. А в туман – тем более. Не зря, видимо, на риск идет.

– Конечно. Сыроваткин докладывал начальнику отряда. Решение такое принято: Конохову снова туда пойти. Вывод один: шары с фотоаппаратами и гидрограф липовый, скорей всего, ради одной цели. Главный объект – Атай-губа. Короче говоря, правому флангу сейчас глаз да глаз нужен.

– Понятно.

– Пока ничего не ясно. Поживем – увидим…

Подошли к Кипаке. И в самом деле – страшная. Сквозь плотную кисею пробивалась зловещая чернота утесов, то лобасто-гладких, то острозубых, и представлялось, что что-то таинственно-жуткое неспешно выползает из тумана, и вот сейчас безжалостно придавит нас, беспомощных людишек, к ноздреватому бугристому лбу. Не сговариваясь, мы ускорили шаг. Тем более что вода уже прибывала и лед под ногами «дышал».

Легко вздохнулось, когда утесистая крутизна осталась позади, и мы вышли на берег и пошагали по утоптанной тропинке, на которой не только глаза, но и ноги угадывали каждую вмятину, каждый бугорок. Сколько раз я ходил по ней на проверку нарядов или просто в дозор, и каждый раз останавливался перед тем, как подниматься на Страшную Кипаку, когда полная вода, или спускаться на обсохшее дно реки, когда отлив, и любовался уникальным творением природы – ромашковой поляной, глубоким, всегда удивительно спокойным заливчиком, который здесь называют вадегой, и всегда жалел, что маршрут мой не по тому берегу и что не удастся принести букетик ромашек Лене. Она так радовалась цветам. До разговора перед поездкой в тундру я считал – радовалась искренне. Теперь в этом сомневаюсь.

Пока я находился в тундре, где столько проблем навалилось на меня, я вовсе забыл о разговоре с Леной, сейчас же он со всей ясностью вспомнился мне, и на душе сразу стало тоскливо. Игра в искренность. Мне даже захотелось пройти мимо своей казенно-неуютной портопунктовской квартиры прямо на заставу, а Лене объяснить потом, что к комиссии спешил. Но не предстанешь же пред очи начальства в малице?

– Отдыхай до боевого расчета, – разрешил мне Полосухин, а сам пошагал на заставу.

Подождав, пока он скроется в тумане, я поднялся на крыльцо, взялся было за ручку двери, как она сама распахнулась, и Лена, радостная, порывисто прижалась ко мне. Мягкая. Теплая. Туман проползал мимо нас через открытую дверь в темный коридор, наполняя его промозглой сыростью, но я не решался сказать Лене, что она может простудиться в своем бумазейном халатике, а гладил ее голову и перебирал волосы, боясь спугнуть и ее радость, и свою успокоенность, умиротворенность.

– Слава богу! Слава богу, – шептала она. – Я извелась вся… Пошли в комнату, пошли. Снимай эту вонючую оленью шкуру.

Сама же не отрывала головы от моей груди. Я чувствовал ее тугой живот и боялся пошевелиться.

– Пойдем, а то простудишься, – сказал я наконец, – и наследника простудишь.

В комнате, сразу у порога, она принялась стаскивать с меня малицу, потом, несмотря на мои протесты, помогла снять тобурки, делала это неуклюже (живот не давал согнуться) и больше мешала, чем помогала; но вот тобурки сброшены, и Лена сразу же вынесла их и малицу в холодный коридор, тут же вернулась, налила в тазик горячей воды и принялась мылить мне голову, шею, спину, потом накрывала обеденный стол – делала все вдохновенно, лицо ее выражало безмятежное счастье. Наверняка Лена понимала, что мне трудно пришлось в тундре и что со мной в этом сплошном тумане все могло случиться, и вот теперь она старалась излить на меня всю свою нежность. Я любовался своей милой женой и даже усомнился, было ли то откровение перед моим отъездом.

Было. Неслучайно сорвалось с языка. Плод долгих раздумий и, безусловно, тайных слез. Она жалела свою молодость, похороненную в портопунктовской квартире. Жалела.

– Давай, Лена, подарим кому-нибудь «Серого волка»?

Счастливая улыбка у Лены потухла. Она посмотрела на меня укоризненно и, вздохнув, ответила:

– Не лишай меня возможности иногда всплакнуть, думая о судьбе Василисы Прекрасной.

И снова вздохнула. Вот так, друг мой ситный. Не мешай плакать. Но, может, родится ребенок, и все образуется? Она перестанет скучать. А любовь ко мне? Есть ли она?

– Расскажи, Женя, как съездил? – попросила Лена, наливая чай.

– Мир новый, мне прежде неведомый, познал. И повзрослел. Намного. Только, знаешь ведь, офицеры отряда на заставе. Идти мне к ним нужно. Проводив их, все порасскажу.

– Заходили они ко мне. Как живу, интересовались. О Северине Лукьяновиче спрашивали. Олей и Надей интересовались.

– Ну и что ты им сказала?

– Как есть.

– Молодчина. А письмо показывала?

– Да, – неохотно выдавила Лена. – Допивай чай и иди. Иди.

И так спокойно у меня стало на душе, так радостно, что хотелось схватить Лену и закружиться с ней по комнате. Но разве ее сейчас можно поднимать? Да и ревун не давал долго ликовать душе, заглушая все ее порывы надрывным ревом.

А за окном посветлело основательно. Пора бы кончать рев, не портить людям радость.

И вроде подслушал мое желание ревун. Обрубил себя, не набрав самой басовитой густоты, выдохнул остатки звука облегченно и утих. Значит, нужно мне поспешить. Наверняка отрядные офицеры либо в становище пойдут, либо на пост наблюдения.

И верно. Когда я пришел на заставу, офицеры отряда собирались в дорогу. Полосухин предложил комиссии катер, но Сыроваткин отрезал:

– Разгружайте логер поскорей. Пока обстановка позволяет.

Разумно. Обстановка туманная. Что может случиться через час, через два – кто может предсказать. Не до стройматериалов тогда будет. Уже и сейчас Полосухин снял с разгрузки почти половину солдат. Одни уже ушли на службу, другие спешно к ней готовились.

По-уставному я доложил подполковнику Сыроваткину о своем прибытии, и он, выслушав рапорт, энергично похвалил меня:

– Молодец, что вернулся. Много вопросов к тебе. Как к замполиту. Поступим так, ты нас проводи к Савелию Елизаровичу, побудем у него с полчаса, потом мы пойдем на пост наблюдения, а ты – отдыхать. К нашему возвращению будь на заставе. Почему такая спешка? – спросил он, хотя я не задавал никакого вопроса. – Хотим уехать на логере. На следующей воде.

– Я тоже пойду с вами на пост.

– Зачем? Мы участок знаем.

– Я пойду.

– Хорошо, – согласился Гарш. – Хорошо.

Сыроваткин промолчал. Значит, согласился.

Когда мы вышли с заставы, Гарш спросил меня:

– Мы планы партполитработы посмотрели, комсомольские планы и какой вывод напрашивается: сократилась у вас работа по воспитанию у подчиненных чувства уважения к командирам. Чем это, Евгений Алексеевич, объяснить? Отчего не наоборот?

– Новичков на заставе нет. Вот и не хотелось повторяться.

– Ой ли? Новые формы всегда можно найти, если подумать. Скажи, посчитал не совсем уместно говорить об авторитете командира, когда…

– Полосухин не потерял авторитета среди солдат и сержантов, – прервал я подполковника Гарша. – Случай действительно тяжелый. Это не могло не наложить определенного отпечатка на взаимоотношения, но подчеркиваю – временного. Местные же к капитану Полосухину еще трепетней стали относиться. А они, вы это лучше меня знаете, никому никогда подлости не прощают. В этом я уже убедился вполне. Их вывод такой: Полосухин сделал все от него зависимое, чтобы дойти до поста. Кстати, мое мнение точно такое же.

– Так-так, – воскликнул Сыроваткин. – В атаку, значит? Шашку из ножен. А чем объяснишь, комиссар-защитник, семейный разлад?

– Ничем. Одно скажу: Полосухин честен в своих поступках. Честен перед собой, честен перед женой, честен перед Надей. И еще уверен – горячку он пороть не станет.

– Он уже спорол, похоже.

– Нет. Не так все просто, как на первый взгляд кажется.

– Вот и помоги разобраться.

А чем поможешь? Тут нужно всю жизнь переворотить, а имею ли я на это право? Вот в чем вопрос. Дозволено ли мне? И вообще кому дозволено запускать пятерню человеку в душу? Ответил я уклончиво:

– Постараюсь. Что в моих силах.

Через мост прошли молча, затем вновь продолжили разговор. Мне он казался вовсе лишним, а когда стали подходить к дому Мызниковых, я попросил:

– Не обижайте Надежду Антоновну подозрением. Поверьте, никакой хирургии пока не нужно. Да и вряд ли она потребуется в будущем.

– Хорошо, – согласился Гарш. – С Савелием Елизаровичем поговорим, расспросим только его – и все.

Но не получилось никакого «расспроса». Дед Савелий, суетливо-радостный, встретив нас на крыльце, провел в горницу.

– Садитесь, гости дорогие, – пригласил он радушно. – Давненько не заглядывали к старику. Сейчас самовар Надюша подаст. Как знала будто, ко времени поставила. – И крикнул громко: – Надюша, потчуй гостей.

– Мы ненадолго. На пост идем. А через воду – на логер. Нужно успеть, – возразил было Сыроваткин, но дед вспетушился:

– Доклад даешь, что начальству. А начальство уважать следует. Так в уставе написано. Аль нет?

– От чашечки, Савелий Елизарович, не откажемся, – успокоил деда Сыроваткин. – А уж тогда – в путь.

– И главное дело, – в тон ему проговорил дед Савелий, – за чаем все и проясним. Сподручней за чаем речи вести.

Да и речь повел сам Савелий Елизарович, не ожидая вопросов. Сам спросил:

– Набатно в России колоколили когда? – И сам ответил: – Когда всем миром подниматься нужда звала. Супостат ли поля хлебные топчет, пожар ли пластает. А есть ли нужда бить в колокола набатно в становище нашем, весь народ колготить, чтобы горе огоревать?

Отхлебнул с блюдца чаю с явным удовольствием, помакал кусочек сахара в чай, откусил уголок и вновь с явным наслаждением отхлебнул из блюдца. Еще раз блюдце наполнил, еще – пока не опустела чашка.

– Налей-ка, Надюша, еще, – попросил он внучку и только после этого, решив, видимо, что мы вполне осмыслили его слова, продолжил: – Жаль мальчонка. Домашний такой, что теленок под матерью выросший. Только, если умом пораскинуть, каких людей Север когтистый загубил?! Либо Батюшко Студеный сглотнул, варнак ненасытный, а то в тундре кто обезножил – собрать бы за века поморское горе, на земле его не уместишь. Живого места не останется.

– Савелий Елизарович, так ведь гибли, когда край осваивали, а теперь освоен он, – осмелился было возразить Сыроваткин, но дед Савелий вновь вспетушился:

– Эка – шустер! Чего ж ты тогда пакосную пургу не засенил? То-то. Помолчи, помолчи. Оно полезно иной раз. Ты ее, заставу-то, да становище наше в Москву свези. Там небось не налетит волна, не лизнет. Только и там, сказывают, шибанет машиной, косточек не соберешь

– Все это, Савелий Елизарович, понятно, – вступил в разговор Гарш. – Среди нас всего двое новичков, да и те уже на своих боках норов северный испытали. Цель наша: разобраться, все ли сделано, как нужно. И помочь, если в этом увидим необходимость.

– Разобраться-то можно… Мы здесь все, как на духу. Если что не так, готовы на плаху головы. А помочь? Нужно ли? – в глазах мелькнула лукавинка. – Всяк русский с одолень-травой знаком. Потопчет ее скот, или косарь-неумеха подобьет, а она, глянь, выправилась. Растет горемыка, соком наливается. Да каким! Хворь всю у человека что тебе рукой снимет, силу возвратит. А подруби корень, и одолень-трава не поднимется. Зачахнет, загниет. Вот ведь закавыка какая…

Что-то вроде притчи. Ну и дед! И вроде никого не обидел, но и под ребро поддал. Никто, понятно, ему больше не возразил. Вопросов также не последовало, хотя было видно, что Сыроваткин явно недоволен беседой, которая прошла не по его плану.

Допили чай, распрощались с хозяевами – и вперед. Пока шли к берегу от становища, Сыроваткин и Гарш обменивались мнениями по поводу дедовой притчи.

– Все у него просто так, ясно все, – удовлетворенно говорил Гарш. – И прямо в глаза говорит.

– Не много ли берет на себя? – энергично возразил Сыроваткин. – Если его послушать, то получится, что застава и что становище – все едино. Одной меркой он меряет. А застава – воинский коллектив. Воинский!

– Лучшего и желать, Борис Петрович, не нужно. Вдумайся: становище и застава – едины. Здорово!

– Преувеличиваешь, Рем Васильевич, преувеличиваешь. Как и дед.

Вклинился я, хотя и понимал, что это не совсем тактично. Но уж сильно хотелось осадить Сыроваткина.

– Меня, товарищ подполковник, из тупы выгнали оленеводы. За что, спросите? Обвинили, что я бросил начальника заставы на произвол судьбы, когда приехала комиссия. Подлость совершил, как они расценили. А назад везти, густого тумана не побоялись.

– Да, дела, – неопределенно протянул Сыроваткин и рубанул: – Все. Довольно. Пока будем шлепать на логере до дому, обмозгуем. А сейчас: Балясин и Боканов двигаются по урезу воды, мы идем по линии связи.

Неспешно двигались мы к цели, хотя и знали, что пред нами уже прошел дозор и осматривал берег, особенно удобные для высадки бухты, очень внимательно. К посту наблюдения подошли, когда уже начало темнеть. Передохнули, а чуть озарилось небо – двинулись в тыл.

Пятнистая равнина: где снег, где чистый камень. Ни на лыжах, ни пешком – все едино неудобно. Хорошо, что хоть наст весенний тверд. И все же не везде он выдерживал. Особенно Сыроваткина, самого тяжелого среди нас. Смешно смотреть, как идет человек, идет и вдруг – короче стал, будто ноги ему кто-то ловко подрубил… Но, право, не до смеха. Провалился Сыроваткин, значит, нам с Балясиным тоже месить сыпучий снег. Гарш обходит пролом в насте, а мы – не можем. Нужно подать руку помощи.

Как-никак все же дошли. Постояли, поговорили еще раз о том, что уже говорено и переговорено, – и обратно. Одна фраза меня порадовала из того разговора. Ее Сыроваткин произнес, который в основном сомневался. А тут в ответ на слова Гарша, что капитан Полосухин приложил, как напрашивается вывод, максимум усилий для спасения себя и солдата, Сыроваткин высказал свою оценку:

– Полосухину руку нужно пожать. За честность. За мужество. Такой рапорт написать, тоже нужно мужество.

На посту наблюдения встретил нас Полосухин. Доложил, что логер разгружен и ждет их – членов комиссии.

– Тогда так поступим: нас отсюда – на логер, – высказал свое решение Сыроваткин. – Мы все вопросы решили. Вывод комиссии, думаю, – он оглядел своих коллег, – такой: продолжайте спокойно работать. Уверен: начальник отряда поддержит нас.

Глава двенадцатая

Третий день штормит. Рейсовый теплоход даже якорь не бросил в салме. Так курсом на Мурманск и пошел. А мы с Леной рассчитывали именно на этот рейс. Теперь нужно ждать целую неделю. Это уже поздно. Ребенок может «постучаться» со дня на день. Что делать? Лена расстроена, у меня тоже настроение хуже некуда.

А ведь жизнь, казалось, входила в ровную колею. Шары найдены и переправлены по назначению. По итогам работы комиссии вызывали в отряд только меня. Слушали на политотделе. Шумный разговор получился, противоречивый. Я доложил, что отношение к капитану Полосухину после нашей штормовой эпопеи, а особенно после комиссии, вновь обрело прежнюю уважительность. Правда, Гранский еще не переборол себя, но явного пренебрежения уже не демонстрирует. Я намеревался поговорить с ним, но большую ставку на ту беседу не делал. Теперь я был окончательно убежден: время сделает свое дело. Время – великий судья. Древняя и никогда не стареющая мудрость. Забываем мы только о ней частенько, все спешим, подминая события под себя, внося свое, субъективное, часто ошибочное, но не считаем, что ошибаемся, считая себя деятельными воспитателями и организаторами. А воспитать человека, не кол в плетень вбить. Эту мысль я высказал на совещании, когда меня упрекнули, что я, как политработник, не все сделал, чтобы поскорей ликвидировать конфликт между начальником заставы и, как было обтекаемо сформулировано, «некоторыми солдатами».

Упрек я не принял, пытался разъяснить мотивы своей, как они считают, медлительности. Я говорил, что прежде чем убеждать, нужно убедиться. На это тоже нужно время. Но, самое главное, я в этом особенно был тверд, авторитет и уважение завоевывает каждый человек сам себе. Насильно мил не будешь.

Вызвало спор и это утверждение. Меня чуть было не обвинили в верхоглядстве. Досталось, короче говоря, основательно. Но вот заговорил начальник политотдела.

– Прав Боканов: время действительно – великий судья.

Словно пригладил он бурливость этими словами. Все притихли, ожидая, что начальник политотдела скажет дальше. А он спокойно с отеческой заботливостью продолжал:

– Вот мы нашему молодому коллеге чуть ли не ярлык негодности пытаемся пришить, и пришили бы ненароком, потому что торопливы. Ох как торопливы.

Он встал из-за стола подошел к нам и сел среди своих политработников, которые быстро освободили ему стул. Доверительно, с грустинкой в голосе, продолжил:

– Мы – не отцы. Мы – командиры. И потому мы несем еще большую ответственность за жизнь и здоровье солдат-пограничников. Они оберегают страну нашу с оружием в руках, и держава вправе спросить с нас, не благодушны ли мы, не зачерствели ли в повседневной круговерти?! Отец и мать тоже вправе спросить за сына. Наконец, та девушка, которая ждет любимого, ждет свою судьбу, и вдруг эта судьба окажется искалеченной.

Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и тишина, которая воцарилась в комнате для заседаний, была похожа на ноздреватый весенний лед, готовый в любой миг взломаться под мощным напором паводка. Почти всех задели за душу его слова, и каждый едва сдерживался, чтобы не высказаться по поводу услышанного. И, казалось, начальник политотдела понимал душевное состояние своих подчиненных. Но он не дал отдушины для взлома молчаливости, он тем же доверительным тоном вновь заговорил:

– Да, мы – не отцы. Мы – командиры. И потому просто обязаны быть во сто крат заботливей отцов, ибо ответственны, повторяю, не только перед своей совестью, а перед партией и народом. Давайте поразмышляем: вчера Силаев ходил на службу, вчера он был жив и здоров, а сегодня его нет. Какой моральный ущерб нанесен заставе? А Полосухин? Мы не вправе обвинять его полностью за случившуюся беду, но ни мы, ни он сам никогда не скажет: он вовсе не виновен.

Добрые четверть часа говорил начальник политотдела, дав в конце концов такую же оценку, как и комиссия: продолжать работать спокойно и уверенно.

Вернулся я домой ободренный. Ободрил и Полосухина. Повеселел он немного. Только чувствовалось – скучает по Оле, ждет от нее письма, хотя вида старается не показывать. А когда получил письмо от тещи, обрадовался несказанно. Потом несколько дней ходил взвинченный. Не ответил он теще. Почему? Не рассказал. Значит, не велик еще мой авторитет. Но, надеюсь, еще расскажет, когда время придет.

Наладилось и с постом в Атай-губе. В прежнем обогревателе, оборудованном в заброшенном сарае, пока еще располагались наряды, но армейцы пообещали через месяц построить специальный домик почти у самого причала. Причал они основательно расширили и продолжали расширять.

Наша стройка тоже, как говорится, обжилась. Единственное неудобство было в том, что солдаты-строители заняли клуб становища. Месяца два теперь ни кино, ни танцев в нем не будет. Навалится скукотища. Один выход: помогать строителям возвести первый дом. Чувствовали перед становищем мы себя немного виноватыми, но – не отказываться же от помещения. Теплей и удобней, чем в палатках. Да и от помощи как откажешься, если она от души? Кирпич, цемент, доски – все это перевозили через Падун в основном подростки. Конечно, вместе с нашими солдатами. Мальчишки даже гордились, что им разрешили помогать.

В общем, все шло хорошо, но вот подул ветер как раз накануне прихода рейсового теплохода, на котором Лена должна была ехать в Мурманск (санчасть отряда была предупреждена и подготовила все к встрече), но все планы рухнули. Благополучие улетучилось. Полосухин, правда, пытался успокоить:

– Чего носы повесили. Кровать в медпункте становища есть. Заведующая имеет акушерское образование. И не важно, что молоденькая. Принимала уже роды. Два раза принимала. Еще благодарить судьбу станете. Вот уехала бы ты, Лена, в Мурманск, ну, встретили бы тебя, в роддом отвезли, кто-то, может, и проведал разок, а в основном все одна и одна. Здесь же – рядом муж. Застава рядом. Дом, есть – дом. Мост, я договорился, не разберут.

А у меня и думки никакой о мосте, хотя знал, что перед ледоходом снимают настил с Чертова моста, чтобы повыше поднялись тросы, и не зацепило бы их льдом. Когда рассказывали об этом, подумал только: «Перестраховка. И без того тросы высоко» – и забыл. А ведь видел, что Падун уже пучится, наливается весенними соками, вот-вот разорвет ледяной панцирь. Попробуй тогда переправиться. Реку не осилишь никак. Морем только. От Стамуховой губы до Вторых песков. Не ближний свет. Да пешком сколько идти? Волна тоже вон какая. Как тут не поблагодаришь Полосухина?

– Да бросьте вы, – отмахнулся он. – Я уже старый северянин. Попривык.

Спокойней стало на душе после того разговора. Только ненадолго. Приткнулась тоска, не избавишься. Мысли грустные. Да и откуда им взяться – радостным? Ветер мост так раскачал, смотреть страшно. Ходила, правда, Лена по такому мосту, для нас спиртом разжиться, но полегче же тогда была. А как теперь? Что уж не передумалось мне, что не представилось. Чем бы ни был занят – наряды высылал, беседовал с солдатами, занятия проводил, а Чертов мост из головы не выходил. Даже думал, не провести ли Лену загодя, пока дитя не «постучался». Можно у деда Савелия пожить денек-другой, можно сразу в медпункт. Но Лена воспротивилась:

– Утихнет, Женя, ветер. Может, утихнет.

Но ветер не утихал. Гнал низкие темные тучи, хлестался дождем и будто слизывал с сопок и островов зимний снег. Радоваться бы им, освобожденным от зимнего плена, только нет, хмурятся темные скалы, неуютно им на ветру. Зябко. Смотрю я на них, и мне тоже зябко становится. А Лена и вовсе скуксилась. Ждет тишины. Солнышка ждет. Мог бы, расшвырял вот эти свинцовые тучи, пусть ласкает солнце истерзанные ветрами сопки, пусть морошка выклевывается, пусть ромашковая поляна расцветает. И Лена радовалась бы цветам. Нарвал бы ей охапку целую. Не пожалел. А осудить, никто бы не осудил. Такое событие.

Вздрогнул дом от налетевшего заряда, еще мрачней все вокруг стало, словно наступило солнечное затмение. Запуталась в дождевом заряде мечта о тепле, не может вырваться. Так и унеслась в неведомые дали. Пронесся заряд, и снова монотонно забарабанил дождь. Подошел я к этажерке с книгами, чтобы выбрать книгу по настроению, да почитать вслух. Отвлечь Лену от грустных мыслей. Но она, поняв, видимо, мое намерение, сказала тихо, испуганно:

– Не нужно. Нам идти пора.

Заметался я, словно ошпаренный. Пальто ей несу, шаль, валенки. Смотрит она на меня и улыбается. Грустно. Сочувственно.

– Пальто разве застегнешь? В полушубке твоем придется идти.

И верно. Несу полушубок. Подаю. А она сидит бледная-бледная. Губы закусила. И пот на лбу.

– Что с тобой, Лена?! Что?!

Молчит. Лишь минуты две спустя отошла. Румянец во всю щеку. И улыбка грустная-грустная. Боится. Не меньше меня.

– Пошли, – говорит, поднимаясь и надевая шаль. И после паузы: – Так и не стих шторм. Я ждала. Загадала.

Как человек может сам себе усложнить жизнь? Понимаем ведь и она, и я, что гадание все это – глупость самая настоящая, но вот загадала, а не сбылось, и станет теперь ожидать чего-то неприятного, думать, что роды могут пройти неудачно. И мне прилипнут, как банный лист, эти же мысли. Ладно бы помощь от тревог и предчувствия разных была, тогда иное дело – тревожься как можно больше; но только события сами по себе пойдут, не поменяются. Думая обо всем этом, я суетливо помогал Лене одеваться, а когда все было готово в путь, она предложила:

– Присядем, чтобы вернуться.

– О чем ты? Думай о наследнике. Все обойдется. Вот увидишь.

Помолчали. Лена первой встала. Обвела взглядом комнату, потом долго смотрела на Василису Прекрасную. Я сидел и ждал. Вот вздохнула она и позвала:

– Двинулись потихоньку.

Едва я пересилил ветер, открывая входную дверь. Держал ее плечом, пока выйдет на крыльцо Лена. Шагнула она через порог, зажмурила глаза, съежилась, боится шаг шагнуть, а знает: идти необходимо. Чудо не свершится, стой не стой. Говорит, словно себя подбадривает:

– Пошли.

Взял я ее под руку крепко, посоветовал: «Держись за меня», – и повел ее к мосту, приноравливаясь к ее робкому шагу.

Перед мостом остановились. Передохнуть, набраться сил и смелости. А ветер бьет, валит с ног, ему что, этому бесшабашному баловню природы? Вольготно. Лети, куда вздумается, просторы не меряны. Через вот такие чертовы мосты ему переправляться нет нужды.

– Пошли!

Рвется из-под ног деревянный настил, вырываются из рук тросы-поручни. Прижимаю я к себе Лену, веду шаг за шагом вперед. И все советую: «Вверх смотри. Вверх. Под ноги не нужно», – боясь, не закружилась бы у нее голова. Медленно двигаемся. Очень медленно, и все же половина пути осталась позади. Дотянем теперь. Обязательно дотянем. А Лена вдруг остановилась. Сдавила мне руку судорожно, до боли.

– Что?! Что с тобой?!

Молчит. Губа закушена. Как и дома. Лицо синевой отдает. Да что же это?! Неужели роды начались? На мосту!

– Потерпи, – уговариваю. – Скоро дойдем.

Отпустила руку мою, пожала благодарно, улыбнулась болезненно.

– Пошли.

Ветер сорвал с посиневших губ это тихое решительное слово, и я скорее понял, чем услышал Лену.

Пошагали неспешно. Конца ему не видно, этому мосту, и впрямь – чертову. Ведь в обычную пору, пусть даже ветер, перебежишь его, не заметив, сейчас же все дощечки я пересчитал. Тоненькие они, оказывается, узенькие. Сколочены из ящиков водочных. То и гляди, какая дощечка не выдержит.

А на том берегу уже ждет нас Маша Чикатаева, заведующая медпунктом. Увидел, должно, часовой с вышки нас, доложил дежурному, а тот в сельсовет позвонил. Приятно. Забота без просьбы о содействии всегда приятна.

Я не знал, некогда было оглядываться, что и позади нас к мосту подошел Терюшин с двумя пограничниками. Я их потом увидел. Когда осилили мы в конце концов свой бесконечный путь.

Вот и медпункт. Ни разу прежде я в нем не бывал. Обычный приземистый дом из двух больших комнат и темного коридора. Первая комната оборудована для приема больных. Стены окрашены, прямо по бревнам, в голубой цвет. Стол накрыт белой, старательно выглаженной простыней. Три стула в белых чехлах. Кушетка, аккуратно застланная простыней, а в ногах – медицинская клеенка. Два шкафа с застекленными дверцами. У глухой стены, тоже белой, плита, оставшаяся, видимо, с тех времен, когда здесь жила какая-то семья, была тщательно побелена. Даже конфорки сияли белизной. Все это создавало впечатление стерильной чистоты и едва уловимой, но подчеркивающей торжественности. А хозяйка бело-голубого царства, скинувшая шубку и надевшая белый халат, словно влилась в эту чистоту, смешалась с ней.

Я уже несколько раз встречался с Машей Чикатаевой, и меня всегда удивляла ее круглость. Неповторимая. Особая. Круглое личико, круглые глаза, словно с удивлением и тихим восторгом взирающие на мир; даже пальцы ее были как бы составленными из бочоночков лото. И ногти круглые, похожие на перламутровые пуговицы. Кто-то из солдат назвал ее «чебурашкой». Она и впрямь походила на чебурашку, только волосы русые, да уши маленькие, кругленькие. Судьба Лены, моя судьба сейчас в руках этой кругленькой девушки. Надо же так не ко времени разбушеваться шторму?

– Сейчас разденемся – и на кушетку, – мягким приятным голосом заговорила Маша, подошла к Лене и принялась расстегивать пуговицы на полушубке. Я хотел было помочь ей, но она решительно отстранила меня и тем же мягким голосом попросила: – Вы, папаша, оставьте нас. Как родится ребенок, я сообщу. Идите, папаша, идите.

Папаша… Непривычно и приятно звучит. Обошлось бы все по-хорошему. Тогда уж – полноправно могу называться папашей. Отцом!

Я вышел на крыльцо и встал, не зная, куда идти. На заставу, домой ли? На душе неспокойно. Может, здесь, на крыльце, и ждать? Сесть вот на эту ступеньку, поднять воротник, и пусть несутся над головой лохматые тучи, пусть воет голодным волком ветер, а море хлещет злобно в гранитные утесы – мне все это сейчас совершенно безразлично. Мне нужно ждать. Больше ничего. Зачем только она загадала на шторм? Не стих он. Не захотел. Думай и гадай теперь – благополучно ли все окончится?

Открылась дверь медпункта, и Маша возмущенно спросила:

– Вы с ума сошли? Да? Вы знаете, что такое роды?! А ну марш домой! Марш! Марш!

Вот тебе и чебурашка. Настойчивая какая. Да отчего же здесь, на ступеньках я ей помешал? А она даже подтолкнула меня.

– Домой, домой.

– Ладно. Только вы уж мне сразу…

– Хорошо, хорошо, – согласилась она и захлопнула дверь.

Я пошагал, пробивая лбом тугой ветер, к мосту, но вскоре остановился и повернул к дому Савелия Елизаровича, не думая вовсе, что уже поздно и что хозяева могли лечь спать, тем более что стоит такая непогодь, нагоняя тоску. Я все еще никак не мог привыкнуть к тому, что начинается длинный полярный день (ночь теперь держалась всего около часа, а вскоре она и вовсе исчезнет), но что люди все же живут по распорядку средней полосы, спят в ночные часы, встают утром. Только дети иногда заигрываются в лапту или в «горелки» далеко заполночь. Но мне повезло. В доме не спали. Встретили меня дед Савелий и Надя чем-то взволнованные. Похоже – спорили.

– Не ко времени? – попытался было я извиниться за то, что невольно оказался так некстати и помешал им договорить о чем-то, похоже, важном.

– Кто ж тебе его определил, время-то? – спросил с ехидцей дед Савелий. – Забежал в какой век и оторопел. Сказывай: проведать, или дело есть ко мне?

– Лену в медпункте оставил.

– Ну и слава Богу Господу! Не первая Лена твоя, не последняя. Сейчас вот Надюша чайку сообразит, переможем часок-другой, благоверная твоя и разродится. Там и магарыч с тебя.

– Все будет хорошо, Евгений Алексеевич, – поддержала Савелия Елизаровича Надя. – Все будет хорошо.

Сказала удивительно просто, по-домашнему. А сколько нежной заботливости и одновременно уверенности звучало в ее голосе, что я сразу почувствовал себя намного спокойней. А может, не тон, не слова, а вот эти глаза с поволокой, которые смотрят так понимающе, так ободряюще; может, эта улыбка, мягкая, едва уловимая; может, вся она, стройная, удивительно женственная, внесла покой в мою встревоженную душу? Вот есть она – чудная девушка, и рядом с ней тебе хорошо и покойно. Нет, не верится, что Полосухин к ней равнодушен. Видимо, иное что-то сдерживает. Слово, данное прежде, еще до встречи с Надей. Долг. Либо самолюбие. Но ведь любовь властвует над всем. Кто может осмыслить ее необузданную силу? Сегодня Полосухина еще сдерживает долг, а что будет завтра? Впрочем, разве это плохо, когда разные люди вдруг понимают, что они – разные.

Взвешивала ли Надя свой порыв, когда кинулась вслед за дедушкой в тундру? Одно руководило ее поступком – желание помочь любимому человеку, спасти его. Не для себя. Для другой женщины. Для той, которая и шагу-то не сделала ради спасения своего мужа. Да еще устроила сцену ревности за то, что вот эта верная, надежная девушка-товарищ оттерла его, обессиленного, нерпичьим жиром, смазала йодом его ножевые раны и забинтовала их. Близкое по духу должно, просто обязано слиться. А впрочем… Жизнь – непонятная штука… Такая же, как и любовь.

– Чего же ты, мил друг, руки опустивши, колом торчишь? Пошли-ка, пошли, – и дед Савелий буквально потянул меня в боковую комнату. – Перескажу тебе, отчего сыр-бор у нас с внучкой разгорелся.

Какой разительный контраст: обаятельная красота молодости и исполосованная морщинами старость, спокойная нежность и петушистось откровенная – и это люди одного корня, одной веточки человеческого древа. Время. Что оно делает с человеком…

– Я ей, Наденьке, совет даю: пиши о поморах, не погибнул бы отцом начатый труд великий и праведный. Дак нет, знать, дескать, много нужно, чтобы свое слово произнести. Дак знание-то, его тебе на тарелочке, как хлеб-соль, что ли, поднесут? Держи карман шире.

– Боится, видно, начинать со спорной темы.

– Уж куда как не спорная. Куда ни кинь, все вроде на задворках поморы. И неумехи-то они, и голь ватажная. Только я так ей толкую: Петру пусть Петрово останется, Ивану – Иваново. Что доброго для России сделали, за то благодарность потомков, а что накуролесили по близорукому желанию сделать лучше, чем было, либо по злому умыслу, за то хвалить взахлеб нужно ли? Глубже-то, в корень если смотреть, так Иван Грозный маховые перья из крыльев поморцев-шестокрыльцев повыдергал. Запрет положил ходить в Мангазею и в края теплые. На Коле еще торговлю прикрыл. Иноземные моряки, вишь ли, прознают путь, да пустят корни. Боязно, дескать. А сын мой покойный, царство ему небесное, так судил: запрет пути мангазейского, сказывал, – это деталь; запрет торга морского в Коле – тоже, сказывал, деталь. Главное, дескать, в том, что вольницу новгородскую, вольный корень России короной придавил, опричниной задушил. Куда бы Русь-то пошла, победи Новгород, гадать да спорить лишь можно. А к спору-то исподволь готовиться следует, так я Надежде сказываю. Только не начавши, шага не сделаешь. Вот и убеждаю ее: начни с крестов. Раскрой людям глаза на труд поморский.

Как ни поглощен был я мыслью о Лене (даже понимал, что дед Савелий принялся так подробно пересказывать суть домашнего спора, чтобы отвлечь меня), все же не мог я не воспринимать рассказ помора-энтузиаста, а когда он заговорил о крестах, даже не удержался от вопроса:

– Кресты на могилах погибших поморов?

– Кто тебе такое навыдумал?! Выходит, идет коч и крест дубовый на палубе везет. Случись несчастье, вот он – крестик. Готов на могилу. Резон большой ли в том? Скончаться, глядишь, никто не скончается, а промышленники, да и сам кормчий на крест коситься будут. Это все одно, что могилу себе прежде смерти заготовить. Прикинь и то – дубовый крест – груз немалый. А коч – это тебе не нынешний теплоходище. А еще тебя спросить хочу, где ты крест береговой встречал, чтобы не на грубом берегу? На горязде не ставили их. Низко, не приметно. Приглядись, кресты-то отовсюду видны. Приметные места они указывают. Как и гурьи. Стоит крест на утесе тут, значит, рядышком укромная бухта. Крест – маяк. Там, где крест, там нога новгородца-промышленника не единожды ступала. А крестами, мил человек, Батюшко наш по всем берегам обставлен. На островах стылых, чужеземными именами нареченных вместо прежних, российских, стоят кресты из дуба или сосны русских. Крещен Батюшко наш. Крещен. Но заметь, испокон веку для людей крест имел смысл радости встречи с солнцем!

Последние слова дед Савелий произнес сердито, да и взгляд его был довольно сердит, и мне стало неловко, будто я тоже виновен в том, что забыта столь славная история русского народа, вычеркнута почти начисто, и лишь в долгий стылый вечер какой-нибудь дряхлый дед, разморенный теплом русской печки, пересказывает своим любимым внучатам, сбившимся возле него, как цыплята у наседки, о дальних поморских походах, о дерзкой смелости новгородских вожей, да вот такие энтузиасты, как Мызниковы, собирают по крохам все те редкие признания историков и ученых о важном вкладе русских мореходов в освоении Севера, в создании флота российского.

Дед смотрел на меня, словно ожидая, что я скажу в свое оправдание. Но что я мог ответить? Я спросил:

– У Благодатной губы, Савелий Елизарович, клинья железные вбиты. В гранит прямо. Говорят – викинги?

– В глаза плюнь брехунам! Кишка тонка у викингов твоих. Они паруса правили туда, где потеплей. Где море поласковей нашего. Только в четырнадцатом веке первые их парусники носы показали в морях наших студеных. И давай свои названия лепить. Кое-какие так и прилепились… А сами же писали о встречах с русскими кораблями, советы у них получали, да помощь. А русский человек от природы честный, все, как на духу, выкладывал, морошкой да мясом делился. Думать не думал, что иноземцы только о своей выгоде заботу имеют. Потом-то спохватились, когда уже на становища нападения начали чинить, да уж поздно. Винить себя начали. Доверчивы, мол, доверчивы слишком. Только чего винить? Эт, ведь, только гулящая свекровь снохе не верит. А о викингах старики поморы, когда я мальчонкой был, как сказывали: бывать, должно, бывали. И здесь, и в Белом море. Только через Кандалакшу. Волоком шли. А чтоб вокруг Кольского – такого быть не могло. Да и в книгах, – дед Савелий кивнул на стеллаж, – тому подтверждения имеются. Найти можно, если кто захочет историю правильно видеть.

Дел Савелий подошел к стеллажу, взял явно старинную книгу, подержал ее, не раскрывая. Вздохнув, произнес:

– В книге этой сынок много чего доброго находил. Самая любимая книга его.

Поставил книгу на прежнее место, снял с другой полки довольно пузатую папку и, развязывая завязки и перебирая листки в поисках нужного, спросил, будто между прочим:

– Ты для какой надобности здесь? И Конохов чего ради пашет море Студеное? Верно: земли своей защиты для. А ты думал пращуры наши ротозеяли? Еще когда не только Петра, но и Ивана на свете не было, поморы норвежцев славно бивали. За Нордкапом, который прежде Русским носом назывался. На вот, читай.

Передавая мне каллиграфически, чтобы, видимо, не случилось после непонятности, исписанный лист, дед Савелий продолжал:

– Тут тебе еще один ответ, по какой-такой причине викинги не захаживали к нам морем. Пока крылья поморам не подрезали.

Сердитость его все не проходила, и я даже пожалел, что задал так растревоживший деда Савелия вопрос.

Исписанный лист тем не менее уже у меня в руках. Это был перечень фактов:

«– Князь руссов Антип привел на помощь осажденной греками Трое 30 кораблей с нижанами-руссами, хорватами, казями (хазарами) и русью.

– 500 лет до Р. Хр. Руссы и гунны напали на Данию при короле Фротоне Третьем. Царь руссов Олимер начальствовал флотом, царь гуннов – сухопутным войском.

– 300 лет до Р. Хр. Король датский Фротон Четвертый уничтожил флот русского государя Траннора.

– В VI веке авары и греки пригласили славяноруссов для строительства кораблей.

– В 554 роду наш соплеменник Доброгост командовал греческим флотом в морском сражении с Персами.

– В те же годы воевода Рича, тоже славянорусс, подступил к Любечу со множеством кораблей, разграбил его и сжег.

– В 735 году, когда Гаральд и Сигур-Ринг воевали меж собой, в морской битве в заливе Бревикан участвовали славяноруссы с огромным флотом.

– Поход Аскольда на двухстах кораблях на Царьград. Ужас и паника в Византии. Греки спешно запросили мира. Поход Игоря. Тоже с применением флота.

– 1320 год. Морской поход русского флота в Северную Норвегию. Воеводы Лука и Малыгин. Полный разгром норвежского флота. Подписан договор о границе по морю.

– 1496 год. Поход русских в Северную Норвегию под командой Московских воевод Ивана Ляпуна и Петра Ушатого. Прежний договор о морской границе подтвержден».

«Вот это – глубокая пахота!» – уважительно думал я о неведомом мне проходце древности, и едва доходили до меня слова Савелия Елизаровича, слова гневные, обличительные:

– Угадал, видать, что фамилии все иностранные?! Своим-то, русским, выходит, недосуг о себе позаботиться, свои корни раскопать!

В самом деле – источники, помеченные после каждого короткого факта, были немецкие, датские, норвежские, персидские, греческие. Лишь о походах Аскольда и Игоря взято из наших летописей. Еще о битвах с норвежцами из книги «Краснознаменный Северный флот».

– Выходит, – прервал я деда Савелия, – Северный Краснознаменный числит свою историю с четырнадцатого века, а не со времен Петра?

– О чем я тебе прежде сказывал? – продолжал серчать дед Савелий. – Флот российский – не детище Петра! Иль еще не вразумел, что напраслиной заморочили головы всей России: Петр и Петр! А мы, поморы, лишь лаптем щи хлебать умели. Лаптей-то у нас до империалистической да Гражданской, почитай, никогда не было. Слова такого мы не ведали. А ты – Петр!

Он взял у меня листок и, вложив его в папку, поставил ее на место. И вновь взглянул на меня. На этот раз не так сердито. Догадался, похоже, что нет моей вины в том, что и цари российские, и губернаторы ихние, инородного племени, давили да мяли поморское племя вольное, а иноземцы разные обман чинили безнаказанно. Кто же их накажет, если вся верхушка знати в основном кровей западных и пред Западом стояла на задних лапках?

– Клинья отчего вбиты? – переспросил дед и уверенно ответил: – Новгородцы жемчуг промышляли на Гремухе. Он и теперь там есть. Поменьше прежнего, но есть. И в Падуне есть. Только не все это знают. Вот я и сказываю Надюше, бери, дескать, книги, да отцовы бумаги, тут тебе начало и есть, – продолжил дед Савелий, потом помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг спросил: – На опере об Иване Сусанине бывал?

– Слушал. И не раз.

– А слышал ли ты, мил человек, про Ивана Рябова, кормщика нашего, либо про рыбака Гурия Гагарку? – И сам ответил: – Откудыва… Старики-поморы и те забывать стали, путают уже, где Гагарка английский военный корабль на мель посадил да погиб от вражьей руки, то ли перед Колой, то ли перед Архангельском. И о Рябове путают. Только тут уж никуда не денешься – сидел Рябов в остроге. Год, почитай, сидел за решеткой за подвиг. Воевода Архангельский даже казнить его хотел. Случилось так: шведы его дору захватили. Веди, приказывают, в Архангельск и все тут. Ну, Рябов, не будь дураком, повел передовой фрегат к Новодвинской крепости, а прямо перед ней сунул на кошки. Вдарили пушки крепостные по фрегату шведскому, а Рябов – в воду. Доплыл до берега и рассказал все как на духу. Памятник бы герою, одарить бы, дак нет – в острог! Изменник, мол. Эко как повернул воевода дело все. Себе славу, герою – решетку… – и вновь сердитость в голосе: – Не благородно ли теперь правду разузнать да рассказать народу нашему? Пусть своих героев знает! Не отвяжусь от Нади, пока она не даст мне своего согласия.

– Самовар, деда, готов. Веди гостя к столу. Словами твоими он сыт не будет, – ласково проговорила Надя, войдя в комнату. – Да и до поморских ли проблем ему сейчас?

– А что ему, по-твоему, делать? Не на стенку же лезть. Двери-то медичка наша в медпункт уж точно на засов заперла, а под окнами ходить, не по-мужски это. За разговорами, да за чаем огорим время, пока дитя новое на свет появится. Ты бы, Наденька, чем деда попрекать, сбегала бы к медичке, передала ей, что Алексеич у нас. Пусть сразу бы знать дала, как разрешится.

– Сходила, дедуля, уже. Оповестила.

– Догадливая какая ты. Вся в меня, – удовлетворенно заключил дед Савелий. – Вот и попьем чайку в покое.

Мне захотелось сказать Наде что-то приятное, похвалить ее за такую отзывчивость, но я побоялся, что все возвышенные слова прозвучат фальшиво и даже могут обидеть ее. Сказал просто, как проста и натуральна была ее забота.

– Спасибо.

Сели пить чай. Разговор не клеился. Надя раза два принималась рассказывать о шалостях учеников, мы даже смеялись, Савелий Елизарович делал прогнозы на летнюю путину, высказывал свою точку зрения на появления у Дальних кошек «иностранца»:

– Неспроста в дрейфе лежал, неспроста, – утверждал он. – Куда как кошки-то остры, да когтисты там. В войну, бывало, не одну сетенку мы там в клочья подрали.

И он принялся рассказывать о том, что только нужда заставила их рыбачить на банках, – говорил все то, о чем уже рассказывал Игорь Игоревич, интереса поэтому воспоминания деда Савелия у меня не вызывали, да и на душе становилось все тревожней и тревожней.

– Ладно, – вдруг прервался на полуслове дед Савелий. – Допивай чай, да пошли. Я тебе про кошки, а у тебя свои теперь кошки сердце скребут.

Он лучше меня понял мое состояние. И знал, как поступить, чтобы отвлечь меня от беспокойных мыслей. Я поспешно допил чай, словно ждал, что вот-вот прозвучит команда «В ружье!», и так же быстро, как по тревоге, оделся. Савелий Елизарович тоже поторопился, и мы вышли на улицу. Первое, что мне бросилось в глаза, ветер принял западное направление и приутих. Медленно, то и дело останавливаясь и поглядывая на мыс и море за ним, еще пенное, сердитое, шла к своему дому Максимовна. В черном.

– Конец горнему ветру. Утихомирится. У Максимовны ошибки не случается, – заключил дед Савелий. – Отмучилась до другого шторма, бедняжка…

А у меня нелепая, но прилипчивая мысль: «Все будет теперь хорошо. Перестал шторм. Перестал!» Хоть плюйся от досады, а она сидит в голове, и все тут.

Дед Савелий повел меня на мыс, откуда, как я понял, как раз и возвращалась Максимовна. А я-то надеялся, что пойдем к медпункту, я даже собрался туда повернуть, но дед Савелий немедленно отреагировал:

– Не вострись! Иль не мужик ты?

Поплелся следом. Что делать? Не признаваться же, что баба.

Тропа, пробитая пограничными дозорами в снегу, теперь отяжелевшем, ноздреватом, не слишком круто взбиралась на вершину утеса, огибала черный крест, большущий, угрюмый, видный отовсюду – и с моря, и с берега на многие километры и справа и слева от Падуна. Умели выбирать поморы места для крестов.

Утес – прекрасная смотровая площадка. И острова, и салма как на ладони. Мечутся волны в салме, сталкиваясь в сутолочной неразберихе, лезут друг на друга, взбивая пенные барашки – ветер боковой путает волну, отливное течение тоже сбивает ее, вот и торопится море пригладиться, утихомириться, сбросить сердитость и отдохнуть от шторма. Ничто в природе не может находиться без отдыха. Человек тоже. Хоть на минуту, но забудется, отключится от тревожных переживаний. Любых. Самых навязчивых.

Сколько прошло времени, как мы с дедом Савелием остановились возле креста, минута ли, час ли, я не мог определенно сказать. Море мечущееся, почти бездвижные облака, нависшие над ним, которые, казалось, едва-едва держатся, чтобы не свалиться всей своей грозной чернотой в море, обнять его, укрыть от непогоды, укрыть едва различимые в подкравшихся сумерках острова, величественно отбивающиеся от хлестких волн, – вся эта картина предутреннего штормового моря так заворожила меня, что я забыл буквально все. Но времени, видимо, прошло много. Острова все более отчетливо вырисовывались, тучи рассыпались, обнажая куски светлеющего неба, а море совсем утихомирилось.

Похоже, я даже пытался припомнить, о чем думал в то время, но так и не вспомнил ничего. Да, дед Савелий знал, куда следовало повести меня, чтобы прошло незаметно время! Он добился своего. Из состояния очарованности вывел меня тогда крик Нади:

– Евгений Алексеевич, сын у вас! Сын! Поздравляю!

Я оглянулся. Надя стояла внизу, метрах в ста от нас и кричала:

– Поз-дра-вля-ю-ю!

Вмиг вернулся я на грешную землю. Будто подтолкнул кто мое сердце, оно застучало гулко, потом замерло на миг и вновь безудержно заколотилось в груди. Как я в тот миг был благодарен Наде за столь радостную весть! Бегом понесся вниз.

– Куда стреканул? – крикнул дед Савелий. – Все одно, медичка не пустит.

Слова те пролетели мимо меня, словно не мне адресованные. Я подбежал к Наде, сжал ее руку в благодарном порыве и взволнованно проговорил:

– Огромное спасибо, Надя! Огромное!

– Моя роль во всем свершившемся – самая мизерная.

До моего сознания почти не доходили ее слова. Мои мысли были там, в медпункте. Одно господствовало желание: скорей увидеть сына и Лену. Бежать к ним. И Надя, поняв мое состояние, посторонилась, пропуская меня по узкой тропе.

Через несколько минут я рванул входную дверь и влетел в приемный покой – первую комнату. Успел сделать всего пару шагов к двери во вторую комнату – в палату, но мне навстречу выкатилась Маша. Удивленно всплеснула руками и воскликнула:

– Вы с ума сошли! – и принялась подталкивать меня к выходу. – К ним нельзя. Инфекцию занесете, что мне тогда делать?

Я отступал нехотя. А у самого порога взмолился:

– Машенька, всего на минутку. Взгляну только. Одним глазком.

Возможно, вид у меня был такой обалделый, что Маша сдалась. Не вдруг. Поначалу перестала выталкивать своими круглыми ладошками, потом проворчала:

– А в Мурманске если бы родила, тоже вот так? Нет. Там окошечко. Передачку да записочку, вот и весь сказ. А здесь добротой моей пользуетесь.

– Оттого Лена и не поехала в Мурманск, – польстил я. – Дома лучше.

– Здесь медицинское учреждение, а не дом, – осерчала Маша, не то, видимо, сказал, и как мне показалось, сейчас она вновь примется меня выталкивать. – Инфекцию занесете, с кого спрос?

– Только посмотрю, Машенька…

Пауза. И наконец решительный взмах пухлой рукой.

– Раздевайтесь. Вот халат.

Она прошла в палату первой и почти у двери остановилась. Указала круглым кулачком на место рядом с собой.

– Дальше – ни шагу.

Я сразу увидел сына и Лену. Он, розовый, с оттопыренными губами, а щеки его, как у хомяка, набившего полный рот зерном. Между этими розовыми буграми торчал кругленький носик. Лена же – бледная, почти такая же, как наволочка на подушке. И радостно видеть сына, и жаль Лену – невозможно описать, сколь противоречивы были в тот момент мои чувства. Я смотрел то на сына, укутанного в розовые байковые пеленки и спокойно спавшего, то на Лену, которая бессильно лежала на широкой металлической кровати с панцирной сеткой (самая большая редкость для здешних мест), – голова Лены покоилась на большой мягкой (явно из гагачьего пуха) подушке, не казенной, а, скорее всего, подаренной медпункту кем-то из охотников; ватное одеяло натянуто до самого подбородка, хотя в комнате очень тепло; но, видимо, Лене сейчас совсем нельзя было остужаться, – я смотрел на спящего сына, на обессиленную, на грустно и будто виновато улыбавшуюся Лену и не знал, что делать, что говорить.

– Поздравьте. Вы что? – шепнула Маша, подтолкнув меня круглым локтем в бок.

– Молодец ты, Лена! Поцеловал бы подошел, да вот – не положено. Поздравляю тебя с сыном.

– Нас, Женя. И тебя тоже, – глухо, словно из последних сил проговорила Лена. – Четыре двести. Богатырь. – Это уж с гордостью произнесла: – Давай Олегом назовем?

– Давай.

Кто-то вошел в приемный покой. Мужчина. Маша шепнув:

– Не подходите ближе, – кинулась за дверь.

Донесся ее недовольный вскрик:

– Ну, куда же вы?

Потом там, за дверью, забубнили тихо и непонятно, и Маша, похоже, с чем-то смирилась, как с необходимостью.

– Как чувствуешь себя? – спросил я Лену, хотя понимал, что сейчас нужны иные слова, нежные, ободряющие, радостные, но они не находились. – Рада, что сын?

– Да. Дочь родилась бы, тоже хорошо.

– Верно. Но все же – молодчина ты. Сына-богатыря родила.

Там, в первой комнате, вновь протопали сапоги. Теперь к выходу. Хлопнула наружная дверь, и тут же Маша вкатилась в палату.

– Все, папаша. Нам пора ребенка кормить.

– Поправляйся, Лена. Что тебе принести? Соку? Компота? Варенья?

– Питание у нас хорошее. Домашнее, – ответила за Лену Маша. – Я сама буду готовить. И продукты есть. Понанесли… Соки и компоты – другое дело. Это – витамины.

– Поправляйся. Я часто стану навещать.

Вышел я в первую комнату и с удивлением увидел на столе целую гору съестного – большой кусок оленины, банки с говяжьей тушенкой, с сосисочным фаршем, с треской в томате и в масле, с тресковой печенью, несколько пачек вермишели и макарон, кулечки, на которых знакомой терюхинской рукой выведено: «Рис. Гречка. Манка». Отделению целому хватит на неделю.

«Узнали уже на заставе, – подумалось мне. – Быстро среагировали. Молодцы».

С улицы донеслось жиканье пилы, ударил по чурке топор.

«И о дровах подумал заботливый Денис Константинович. Старшина есть старшина».

И в самом деле, в коридоре, как я успел заметить мимоходом, не придав этому значения, наколотые дрова тоненькой поленницей жались в уголочке. Дня на два запас – не больше.

Я вышел на крыльцо. Ногайцев и Яркин пилили, уложив на козлы толстое, отполированное морем бревно, Кирилюк неторопливо взмахивал колуном, делая несколько надрубов на внушительной чурке, затем, крякнув, ударял со всей силой, и чурка разваливалась сразу на несколько частей. Ловко. Рационально.

– Старшина послал? – поздоровавшись, спросил я у ребят.

– Он Кирилюка с продуктами послал сюда, а мы сами. Думаем, может, дров нет, а ребенку как в холоде? – ответил за всех ефрейтор Ногайцев.

– Давайте, я порублю.

Спустился я с крыльца, взял топор, но Кирилюк подошел ко мне и забрал его у меня. Сердито, как мне показалось, спросил:

– Чи спамши вы? Чи думка вас, не смогем сами нарубать?

Вот так, шагай, отец, отсюда, без тебя есть кому позаботиться о твоем наследнике!

В пустую квартиру мне идти не хотелось, и я направился на заставу. Когда подошел поближе, навстречу мне высыпали все пограничники. В наброшенных поверх нижних рубашек куртках, с улыбками на розовых ото сна лицах. Солдаты поздравляли меня, крепко пожимая руку, спрашивали, какой он, новорожденный пограничник, советовали в метрику вписать не название становища, а номер заставы, и мне было весело и покойно среди этих молодых, заботливых друзей.

И Полосухин с Терюшиным вышли. Тоже поздравили. Потом Полосухин приказал:

– Трое суток выходных!

Глава тринадцатая

На правом фланге участка заставы происходило что-то непонятное. С поста наблюдения у губы Ветчиной крест доложили, что под самым берегом вдруг вынырнула голова. Подозрительная. Вроде тюленья, но вроде бы в очках. Не успели разобраться солдаты. Начальник заставы – туда. Ну и мои выходные плакали слезами горючими.

Всего день провел в своих хлопотах. Все, как мне казалось, нужное: соки, компоты разные, какие только в магазине были, варенья – все закупил и перетаскал в медпункт. Рейса четыре сделал. Можно было бы, конечно, в два управиться, но привлекала возможность лишний раз заглянуть к своим. Лена посвежела чуточку, а Олег похудел. Я забеспокоился, спрашиваю, не нужно ли чего? Лена и Маша вместе надо мной смеялись. Маша даже до слез. Потом вытолкала меня взашей. Ишь, говорит, повадился. Еще инфекцию занесешь. Знала бы, что уже вечером мне соками недосуг будет заниматься, разве выгнала бы? Только откуда ей знать, хотя и с границей рядом живет. Рядом, но не по ее законам.

Полосухин обследовал весь берег в губе. В бинокль даже рассматривал расщелины и подозрительные места, как под микроскопом. Нет ничего. Вроде бы все нормально. От Падуна до Ветчиного креста наряды берег буквально прощупали – тоже никаких следов. Можно бы успокоиться, но разве сложишь лапки, если голова, как докладывали солдаты, весьма подозрительная. У тюленя очки не могут сверкнуть. Очкариков среди них еще не попадалось. Ну, это, допустим, могло показаться, тогда другое непонятно: под воду голова просто скрылась. Как утонула. Тюлень бы обязательно спину показал. Хоть чуть-чуть, но сгорбатилась бы спина над водой. Вот в чем еще загвоздка. Один сплошной «икс». А не проверенной, не разрешенной задачу не оставишь.

Челночим по берегу, острова оглядываем, наряд на Атай-губе усилили – все вроде бы тихо. Я даже к Лене выбрал время забежать.

– Что у тебя? – спрашивает.

– Замотался, – отвечаю.

– Рассказал бы, легче одной день за днем коротать.

– Лена?!

Обидно стало. Я двое суток головы к подушке не приложил, все на ногах и на ногах. И вдруг мысль: но она же не знает. Решился, хотя и не положено.

– Похоже, Лена, подводный пловец пытался выйти на берег. Только наряд увидел. Теперь, боимся, в другом месте может появиться в любое время. Я попрошу Надю, деда Савелия…

– Они меня навещают. Иди, Женя, все поняла. Дня через два выбери время, забери домой. Пока лед лежит. Ладно?

– Хорошо.

Еще день ощупываем берег и острова. Маячников предупредили, чтобы немедленно сообщили, если увидят что подозрительное. Тихо.

Завтра Лену домой забирать. Полосухин предложил вместе идти. Наметил время – утром.

Только план наш вновь вверх тормашками полетел. В полночь, когда сумерки поползли по салме, доложил с поста наблюдения сержант Фирсанов, что на Кувшине птичий базар кто-то всполошил.

– Вроде бы там лиса появилась, либо человек, – заключил он.

Лисе откуда там взяться. А человек? Аквалангист, больше некому.

А тут еще один доклад:

– На Островных кошках кайра себя беспокойно ведет. Взлетает, вроде ее кто за ноги схватит.

Кошки в салме – излюбленное место не только кайр и чаек с базара на Кувшине, но и тупиков, атаек, уток. Мелко, рыбы много, вот и слетаются сюда птицы со всех островов. Да и с берега тоже летят. Галдеж, ссоры – птичий водоворот, одним словом. Но во всей этой кажущейся неразберихе есть свой, птичий порядок. А вот он нарушен. Какая сила внесла разлад?!

Сухопутная граница – она понятна. Даже если хитрей хитрого будет нарушитель, след все равно оставит. Пусть, едва приметный, но пограничнику много ли надо, чтобы заметить, что нарушена граница? Тогда: «Застава! В ружье», – собаку на след, а уж на всех тропах, по которым может пройти незваный гость, терпеливо поджидают его засады, ну а если надо, бегут солдаты десятки километров, пока не настигнут нарушителя – никуда на сухопутье не денется нарушитель. А здесь? Пойди разберись, попробуй продумать контрмеры, если самому ничего не ясно. Да и не зря ли вся эта суматоха?

– По всем законам цель одна – берег, – заговорил Полосухин. Видно, и его мучили те же мысли, те же вопросы. – Шары, корабль, подозрительная голова, вспугнутые птицы – одной все веревкой повито. Засвербило: что это там, у Атай-губы строится? Вот какая у меня мысль: на Кувшине секрет выставим. Круглосуточный. Со сменой на места. На Маячном тоже круглосуточный наряд. Остальные острова проверять два раза в сутки. Берег все время держать под контролем. Дополнительный пост наблюдения у креста за Атай-губой.

– Осилим ли?

– У армейцев помощи попросим. Третьи пески, саму Атай-губу в основном их силами перекроем. Конохова тоже нужно впрячь в поиск, – Полосухин крутанул ручку полевого телефона и попросил дежурного телефониста отрядного коммутатора. – Начальника отряда, пожалуйста.

Разговор получился не по-уставному долгий. Начальник отряда все задавал и задавал вопросы, а затем, когда, видимо, созрело у него решение, распорядился:

– На Кувшине круглосуточный офицерский наряд. С кораблем Конохова связаться немедленно. Определите совместные действия и доложите мне. План усиления охраны участка одобряю. Действуйте.

Полосухин неспешно положил трубку и минуты две-три смотрел на телефонный аппарат, словно ждал от него совета, как свести концы с концами: и наряд офицерский на Кувшин, и с Коноховым встретиться, и Лену с сыном без отцовского призору не оставить. Посложней чем волка, козла и капусту через реку переправить на утлой лодчонке. Как знаменитый Кожаный Чулок советовался с дулом своего ружья, так Полосухин держал совет с телефонным аппаратом.

– Чует мое сердце, не на день, не на два закрутится, – как бы отвечая самому себе, проговорил Полосухин. – А если этот шум весь пустозвонный, тогда еще дольше. Пока не убедишься, что зря. Не день пройдет, – снова, как бы объясняя самому себе, повторил Полосухин. – Отсюда и плясать начнем. С Леной лучше поступить так: оставить ее с сыном в медпункте. Надя поможет медсестре ухаживать за ней. Объясни ей, Евгений Алексеевич, она поймет. Сейчас отправляйся. От нее зайдешь к Игорю Игоревичу. Возьми у него три совика. И пимы можно прихватить. Пока Конохов подойдет (корабль нес службу милях в двадцати от заставы), ты управишься. На корабль пойдем вместе. Оттуда я – на Кувшин, ты – на заставу. Через сутки сменишь меня. А там жизнь покажет, как дальше жить.

– Частая смена не годится, – не согласился я с Полосухиным. – Суток на трое, не меньше. И знаешь, несподручно начальнику заставы забираться на остров в столь непонятной обстановке. Там – мое место.

– По логике, верно все. Только жизнь иной вариант сегодня предлагает. Ты не думаешь, как Лена будет себя чувствовать? Не в гости к теще на блины отправишься. И если еще заштормит, сколько можешь там пробыть? Не думал?

– Сам-то подумай, если что не так застава сделает, не учтем мы если какую деталь, как командование расценит? Уход начальника от ответственности! Самоотстранение от командования заставой в сложной обстановке? Что это, как не трусость?

– Эка, куда хватил, комиссар… Не на ту педаль жмешь. Если человек перед своей совестью чист, мнение начальства ему легче воспринимать. Любое. Да и начальство – не враг людям. Разберется.

– И все же, на остров высажусь я. Прошу послать со мной Гранского. Он опытный.

– Дрогнуть может, если что. Как в шторм.

– Ничего. Пусть.

– Стоит ли рисковать?

– Стоит. Штормовые часы на катере стоят многочисленных бесед и общих, и индивидуальных о смелости и находчивости, о мужестве.

Я встал из-за стола, давая понять, что мое решение твердое и отговаривать меня бесполезно. Но на всякий случай подстраховался вопросом:

– Затвердили, значит? Беру его с собой и в становище. Поможет совики снести на катер.

Через несколько минут мы с Гранским шагали по песчаной тропе к мосту. С неприязнью, будто прежде такого не бывало, я ощущал, как песок податливо растекается из-под ног, затрудняя шаг. Я даже остановился, когда нога особенно сильно поплыла по сыпучей мягкости. Отчего бы такое раздражение? Даже себе я боялся признаться, что путь к медпункту для меня сейчас был неимоверно тяжел. В голову лезли слова, фразы, монологи, которые должны были успокоить и убедить Лену, а как бы между этими фразами юлила, цепляясь когтями и щипаясь, одна: «Примчит ее Иван-царевич на Сером волке во дворец, понежится недельку-другую и – на войну…» Что скажет Лена теперь?

А идти нужно. Скользить по песку отполированной кожей подошв. Границу не попросишь: успокойся, милая, пока сын подрастет.

Мы подошли к мосту, перешагали по его тоненьким дощечкам в становище – сумбур в голове моей остался, даже появились новые мысли: идти ли прежде к деду Савелию, либо вначале загрузить Гранского совиками у Игоря Игоревича и проводить ефрейтора на катер.

«К деду поначалу, – решил я в конце концов. – Пусть Павел все же встретится с Надей».

Я не предполагал, что Гранский вдруг заупрямится. До дома Мызниковых осталось метров двадцать, и Гранский остановился.

– Вы идите, товарищ старший лейтенант. Я подожду здесь.

– Отчего же?

– Не хочу. Так вот просто – не хочу.

– За здорово живешь, как говорил мой наставник, мой второй отец, ни на кого обиду не держат. Есть, видно, причина.

Молчит Гранский. Уткнулся взглядом в носки сапог, не оторвется.

– Ясно. Красноречивей ответа не сыщешь. И все же я бы на твоем месте пошел.

– Нет! – отрубил Гранский.

Головы он так и не поднял.

Не знаю, чем бы закончился наш диалог, если бы ни Надя. Она, увидев, должно быть, нас в окне, разгадала, отчего мы остановились, и вышла навстречу.

– Милости прошу, если к нам.

Вскинул взгляд Павел Гранский на Надю и послушным теленком побрел за ней в дом. Сел на предложенный ею стул и обвис безвольно. Жалкий, беспомощный.

А Надя словно не замечала его обвислой безвольности, спрашивала мягко, даже нежно:

– Ты что же, Павел, не заходишь? Не отпускали, да?

Не получалось разговора. Она щебетала, он отвечал сдержанно, через силу, и я постарался поскорее освободить его от этой пытки. Да и времени у нас было в обрез.

– Надя, меня тут три дня не будет. Пригляди за Леной. Вот деньги, что нужно ей будет – покупай. Двойным должником буду. Суюнчи за известие о рождении сына, так в Азии подарок за добрую весть называют, и вот теперь прошу. Шампанское, в общем, за мной.

– Ладно, – согласилась Надя. – Бокал шампанского с удовольствием выпью. – И спросила, – В командировку?

– Нет.

– Понятно. Лена будет знать?

– Сейчас к ней заскочу. Объясню все.

– Что стряслось, Алексеич? – выходя из боковой комнатки, спросил дед Савелий. – В подмоге нет нужды?

– Пока нет, Савелий Елизарович. Но, возможно, дружинников придется звать. Пока же сами ничего не знаем.

– Как так – не знаете. Должны! Вы не знаете, кто же знать тогда будет?

– Вот и стараемся разобраться.

– Ну что ж, с богом тогда. Кличьте, коли нужда случится, – и к Наде повернулся. – Ты Павлу шапку-то подай. Видишь, спешат люди.

У Игоря Игоревича мы задержались тоже совсем немного. Он понял все с полуслова, увязал совики и пимы в тюк и, заваливая этот тюк, хотя и легкий, но громоздкий, на Гранского, заверил:

– Мы готовы будем. Всех мужиков, которые в становище, оповещу.

Хорошо, когда понимают тебя, когда считают твое дело нужным не только тебе, и готовы без оговорок помочь – настроение от этого лучше, шаг бодрее. Теперь даже предстоящий разговор с Леной казался обычным, семейным. Ну, взгрустнет чуточку, что меня рядом не будет, поймет, однако, что по-другому я не могу поступить.

Лена заметила мое хорошее настроение. Спросила:

– Порадовать меня пришел чем-то, да?

Она уже окрепла. Лицо ее хотя и оставалось еще бледным, но уже не выглядело так болезненно-утомленным. Да и глазам вернулась привычная живость. А сын еще больше похудел, хомяковые щеки его опали, словно иссяк запас зерен, напиханный под них.

– Может, подкармливать Олежку нашего? Как?

– Вы, папаша, если не знаете ничего, так не переживайте зря, – на этот раз обиженно выпалила «чебурашка», которая, оказывается, стояла за моей спиной (я даже не заметил этого), чтобы, видимо, остановить меня, если я сделаю лишний шаг от порога. Мои слова, однажды уже осмеянные, сейчас задели за профессиональное самолюбие, показались Маше оскорбительными. – Детям полагается худеть в первые дни жизни. А молока, не беспокойтесь, у мамаши вполне хватает. Хорошо мы ее кормим.

– Сдаюсь. Сдаюсь… Я благодарен вам, Машенька. Тем более что я хотел попросить, чтобы Лена с сыном полежали здесь еще денька три.

– Этим ты и хотел обрадовать меня? – очень спокойно спросила Лена, вроде бы пустяшный вопрос задала.

– Обстановка, Лена.

– Магическое слово, против которого не устоишь. Иди. Будь осторожен. Двое теперь тебя ждут. Не забывай.

И улыбнулась. С грустинкой, правда, у нее улыбка вышла, такая, когда человеку обязательно нужно улыбнуться, но не хочется. Но понять Лену можно. Она, видимо, привыкла к мысли, что завтра переберется домой, и вдруг – на тебе, обстановка.

«Привыкнет к границе. Обязательно привыкнет. Должна».

Не одна она вынуждена так вот поджидать мужа, когда выскребет он часок-другой для дома; сколько их, пограничниц, по окраинным глухоманям в одиночку и с детьми – не ропщут, считают вот такую жизнь обычной, если же засидится муж дома или выходной возьмет, обязательно напомнят: «Не случилось бы чего на заставе. Ты сходил бы». Все, которых я встречал на границе, такие. Иные просто не приживаются. Уезжают, оставляя после себя на несколько дней запах духов в квартире и на многие годы грусть в сердце мужчины, неверие в любовь.

Приживется ли Лена?

«Ладно. Время скажет свое слово».

– Будь поосторожней, – повторила Лена. – Я подожду.

Что ж, это уже лучше. Поняла, стало быть. Теперь и на душе спокойней. Можно и к причалу поспешить.

Не знал я, что Лена пробудет в медпункте всего день, а потом уговорит Надю и Машу помочь перебраться домой. Объяснит это желанием встретить меня, уставшего, голодного, как она выразится, дома теплом и лаской. И еще объяснила боязнью, что лед может на реке взломаться. Девчата с радостью протопят в квартире печь, вымоют полы, натаскают дров к печке про запас, а когда вернутся за ней, встретят у магазина оленью упряжку, и Надя попросит пастуха перевезти Лену и Олега домой на нартах.

Потом Лена перескажет мне все, что перечувствовала за те полчаса, пока олени довезли ее до дому, в объезд становища, по снежным низинам, через реку за Страшной Кипакой. Боялась сама, чтобы не свалиться, извелась душой за Олега, которого держала на руках Надя, боялась, как бы она не выронила его ненароком, либо сама не свалилась. А каюр не очень-то сдерживал оленей. Только на крутом спуске к реке, далеко за ромашковой поляной, да на подъеме слезал с нарт и вел оленей за рога. Как утверждал потом дед Савелий, сызмальства он не помнил, чтобы каюр слезал с нарт. Вываливаться, утверждал, вываливаются, случается такое. Особенно если дремота одолеет, а добровольно – нет. Не бывало такого. И Лена загордилась. Как же – уважительность особая оказана.

Но все это узнал я лишь после того, как вернулся с острова. А пока торопился на катер, который лениво урчал прогреваемым на малых оборотах двигателем, как довольный кот мурлычет на коленях у доброго хозяина.

Полосухин стоял на пирсе неподвижно, смотрел куда-то вдаль, за острова, и даже не заметил, как я, перейдя мост, остановился рядом. О чем он думал? Пытался осмыслить, что происходит на участке? А, может, об Ольге?

– Я готов.

Полосухин нехотя повернул голову и, как мне показалось, недовольно взглянул на меня. А спросил участливо:

– Как Лена? Бутуз как, здоров?

– Все хорошо. Привет тебе большой Лена передала.

– Спасибо, – искренне поблагодарил он и спросил: – Ну что? Вперед?

Спрыгнули на катер. Полосухин прошел к своему любимому месту, на нос, я подсел к Гранскому. Хмурый сидит. Гложет, видно, обида. На кого? На Полосухина, из-за которого Надя не любит его, Гранского? На Надю, не оценившую его чувства? Или на весь мир? Абстрактная обида на то, что не повезло ему в жизни, на то, что судьба оказалась так неласкова – свела с Надей, но не сблизила. Сейчас его трогать нельзя, пусть перегрустит, а на острове все же придется основательно с ним поговорить. Разговор предстоит нелегкий. Не о службе, не об уставах и инструкциях разговор, итог которого всегда ясен: долг есть долг, граница есть граница, и кто возразит, что ее не следует охранять бдительно, без брака? Сделает солдат что не так, непременно признает свою вину, даст слово не повторять ошибок. Каким же будет итог предстоящего разговора с Гранским, самый опытный психолог вряд ли рискнул бы прогнозировать. А я тем более.

Море встретило нас мягкой волной и закачало едва приметно, как качает нежная мать люльку с уже уснувшим дитятей. Ветер теплый, совсем весенний, бодрил, и, казалось, все: и чайки, ватными кусками разбросанные по салме, и красноносые тупики, порхавшие с места на место, и даже тюлени, то и дело высовывавшие морды и с любопытством приглядывающиеся (не тюлени, а плывут; кто такие?), да и само море, на редкость спокойное, будто разомлевшее от непривычной ласки, – все радовалось весеннему ветерку, который нес настой далеких лесов, нес долгожданное пробуждение. Теперь всколыхнется природа, стремительно, неудержимо примется цвести и размножаться. Да и может ли здесь не жадничать природа, не пить тепло залпом? Кольский – не средняя полоса, тем более – не юг.

Вполне устраивала такая погода и нас с Гранским. Лучше вдыхать с наслаждением хотя и жалкие остатки аромата весеннего леса, которые дотянули сюда от архангельских и вологодских таежных дебрей, чем мокнуть под дождем, кутаться в совики от холодного ветра или купаться в тумане.

– Погодка, Евгений Алексеевич, как по заказу, – обернувшись ко мне, весело проговорил Полосухин. – Несколько дней должна простоять. Вся птица на воде, – и, как бы убеждая и нас, и себя, добавил с долей уверенности: – Простоит. По всему чувствуется.

А нам пока больше ничего и не требуется.

Проплыл с правого борта Маячный, проплыл Берун. Мы повернули круто в море. Там, милях в трех от островов, дрейфовал сторожевой корабль Конохова. Специально подальше от Кувшина назначена была встреча, чтобы шума не создавать, не настораживать подводных пловцов. Вдруг они и в самом деле есть.

Сам Конохов вышел встречать. Кряжисто стоит. Как кнехт врос в палубу. Только бороду макаровскую ветерок пошевеливает. Если бы не улыбка на его лице, то – изваяние идола, и все тут. Матросы кранцы спускают, концы ловят, трап подают, а его это вроде бы не касается. Только когда мы по трапу вскарабкивались на борт, сам руку подавал. И Полосухину, и мне.

– Что, короли шор и сабель, заставило вас оторваться от тверди земной и мчаться по зыбкой воде к горизонту светлому?

– Одна цель, одно желание: вам помочь. Подумали: будут готовиться к встрече гостей, отскребут с бортов ракушки, – весело отпарировал Полосухин. – А что подальше от берега, так боялись – зюйд может кончиться у вас. Возись тогда с вами, стаскивай оленями с мели.

Конохов расхохотался. Громко. Заразительно.

– Остер, пехота-кавалерия! Пальца в рот не клади.

Похоже, привычно обмениваются остротами Полосухин с Коноховым. Без предварительной, как говорят спортивные комментаторы, обоюдной разведки.

Я не ошибался. Без подковырок не могли начальник заставы и командир корабля обходиться. И началось это еще с того первого рейса, когда Конохов вез Полосухина принимать заставу. Не специальным рейсом, а попутно. Неся одновременно дозорную службу. Несколько суток провел Северин Лукьянович на борту сторожевика, который то уходил почти к самому краю двенадцатимильной полосы, то вновь приближался к берегу. Несколько раз бросал якорь в тихих бухточках и заливчиках – Полосухину все было интересно на корабле, и моряки охотно знакомили его с отсеками и палубными надстройками. А у Кильдина, где они отстаивались на якоре ночь, когда утром прозвучала команда: «Баковым – на бак, ютовым – на ют. С якоря сниматься!», Полосухин тоже прошел на нос, чтобы посмотреть, как вытаскивают якорь. Ничего интересного. Лебедка неспешно наматывает на барабан якорную цепь, будто вытаскивает из воды бесконечного уродливого червя, а матрос стоит и безучастно поглядывает на него. Вот показалась голова червя, трехмордая, с листьями морской капусты; словно не успела голова, оторванная от аппетитной трапезы, проглотить длинные маслянисто-зеленые ленты, но в предсмертной агонии намертво захватила добычу, как щука, попавшая в мотню невода вместе с мелкой рыбешкой, жадно хватает ее, но гибнет, не успев проглотить последнюю жертву, и свисает из ее зубастой пасти хвост, как упрек хищной ненасытности… А когда якорь уже приближался к своему гнезду, Полосухин увидел маленькую ракушку, прилипшую к одной из якорных лап. Тоже, видно, пристроилась поживиться чем-нибудь вкусным и сытным. И погибла, превратившись в скользкое пятно, когда якорь вполз в свое гнездо.

– Якорь чист, – доложил старший якорной команды.

С мостика прокричали в ответ:

– Якорь на место. Походные крепления наложить.

И почти одновременно корабль плавно заскользил по сонной бухте, вспугивая дремавших на воде чаек и кайр. Полосухин поднялся на мостик.

– Ну, как пехота-кавалерия, обогатил свои познания? – добродушно спросил Конохов и добавил гордо: – Лихо парни работают. Любо-дорого посмотреть.

– Стоят и смотрят на лебедку – вот и вся работа. А ракушку с якоря не счистили своевременно. Что стоит – нагнись, да сбрось. Пусть живет. Так нет, пока не зашпилили якорь, никто не тронулся с места

Рубка взорвалась смехом. И Конохов, и штурман, и даже рулевой зашлись в веселье, а Полосухин недоуменно поглядывал то на одного, то на другого, не понимая причины столь нелепого, как он посчитал, смеха.

– Тут как-то один сухопутный командир с нами шел. Заставы проверял, – утирая выбитую смехом слезу, заговорил Конохов. – Вот здесь же мы стояли на якоре тогда. Сниматься я дал команду, а проверяющий, как и ты, – на бак. Постоял, посмотрел, потом поднимается на ГКП и говорит недовольно: «Однако ваш старший вон той группы, которая на носу, – очковтиратель». Пожал я плечами в ответ: «Да вроде бы не замечалось раньше». А он: «Не контролируете, вот и не замечаете. Людей тоже плохо знаете. Вот он доложил вам, что чистый якорь, вы поверили, приказали закрепить, а на якоре водоросли. Еще две ракушки. Считаю, наказан должен быть виновный в ложном докладе». Что ответишь? Единственно: есть. А у всей вахты щеки вспухли от сцепленных скул. То и гляди, не выдержит кто, прыснет, тогда уж никому не сдобровать. К счастью, вскоре ушел он в каюту. Тут уж мы отвели душу. Ты, пехота-кавалерия, не обижайся на нас, твои слова тот случай напомнили.

– Очередной анекдот. Мастера моряки зубоскалить. Сгрудитесь в кают-компании и травите, кто смешней что выдумает. А корабль шлепает себе по милям.

– Верно, – сразу же согласился Конохов, – анекдотов про пехоту – пруд пруди. Подходим мы как-то в Териберской губе к причалу, солдатик встречает нас. Подхватил бросательный конец и давай его на кнехт наматывать. Матросы на палубе – в лежку. А я перемог себя и на полном серьезе спрашиваю: ты что, милый, делаешь? Отвечает, что пришвартовывает корабль, как велено. Совершенно серьезно отвечает. Матросы на баке и на юте корчатся, а солдатик шпагат на кнехт наматывает. Старательно. Как ни в чем не бывало.

– Прекрасно, – развеселившись, признал Полосухин. – Не хуже той записи в вахтенном журнале.

– Какой?

– Пустяк. Потом как-нибудь.

Так до вечера и промолчал. А когда на вечерний чай пригласили, специально припозднился, чтобы все офицеры корабля собрались. Входит и спрашивает:

– Ну что, нормально плывем? Ничто за бортом не булькнуло?

Единственную морскую байку знал Полосухин, о записи в вахтенном журнале: «Проходя Маточкиным шаром, за бортом что-то булькнуло. На подъеме флага выяснилось – исчез боцман Загорулько», – ее и рассказал. Только удивишь ли моряков старой шуткой, им свеженького подавай. И конечно же капитан-лейтенант Царевский не преминул еще раз напомнить об этом сухопутному человеку:

– С бородой анекдотец. Подлинней, чем у нашего командира.

Но лиха беда – начало. Пошел вечер по проторенной дорожке: высмеивали моряки пехоту-кавалерию, а заодно и себя. Полосухин и наматывал, как говорится, на ус. А уж потом ему и впрямь пальца в рот ни в коем случае нельзя было класть. Оттяпает руку. Тем более, репертуар постоянно пополнялся, когда собирались офицеры отряда на совещание, либо на отрядное партийное собрание. Вот и стала обычной беззлобная перепалка двух командиров – морского и сухопутного.

– Прошу в кают-компанию, – отсмеявшись, радушно пригласил нас Конохов. – За чаем попробуем разобраться, посланник ли Нептуна на Кошках кайру пугает, или какая-нибудь нечистая сила?

В кают-компании уютно и тихо. Едва улавливается работа вспомогательного двигателя. Конохов, кивнув на диван, пригласил:

– Прошу. Чувствуйте себя как на берегу.

Сам устроился удобно в командирском кресле во главе стола, и тут же в дверях появился вестовой.

– Прошу разрешения?

В руках он держал поднос с чайником и чашками.

Конохов кивнул согласно, и матрос ловко расставил на столе чашки, достал из холодильника масленку, из буфета вазу с печеньем и сахарницу.

– Приятного чая. Прошу разрешения выйти?

Конохов сам разливал по чашкам чай, а потом, отпив с явным наслаждением несколько глотков, спросил:

– Обычно вы острова осматриваете, начиная с Кувшина?

– Нет. Не шаблоним.

– Тогда что же, тогда все в порядке. Мой совет такой: осмотрите острова обычным порядком, а у Кувшина остановки не делайте, мотор не глушите. Скользнуть нужно у кромки, секрет выпрыгнет, а катер – вперед. Никаких чтобы намеков на высадку. Это – самое главное.

– Вы думаете, за нами ведется наблюдение?

– Думать мы вправе все. Действовать же следует весьма осторожно. Знаете, как далеко по воде разносится стук двигателя? То-то. Сбрасывать со счетов этот фактор не следует.

– Многое не ясно, – высказал я свое сомнение. – Если есть люди, почему не появляются на берегу? Что им под водой делать? Да база где?

– Считаю, база на Дальних кошках, – уверенно ответил Конохов. – Там. «Гидрограф» оставил ее. А на берег? Возможно, у них иная задача – изучить глубины в Атай-губе. Это ведь тоже важно. Какая нечистая сила их заманивает? Предположение, что вдруг в губе началось строительство базы. Вот… Я пойду на Дальние кошки. Проскребу их вдоль и поперек.

– Шум излишний, – возразил Полосухин. – И опасно.

– Насчет шума подумать стоит. А опасно? Так я там уже погибал, – Конохов шевельнул ложечкой чай. – Сколько лет минуло, а – будто вчера случилось.

Глава четырнадцатая

Командир корабля

– Конохов? Степан? – переспросил военком. – Стало быть, Прова внук?

– Его, дядя Матвей.

Райвоенком был из их деревни Лихие Пожни. Дома их соседствовали. Призвали дядю Матвея задолго до войны. Служил он срочную, затем закончил училище, и едва выпустился – грянула Финская война. Орден Ленина на ней получил за храбрость. Отличился и в первые дни Великой Отечественной, за что отмечен орденом Красного Знамени. Вот они – оба на слинялой гимнастерке, повыше приколотого булавкой пустого рукава.

– Не дядя Матвей, а товарищ капитан. Не в палисаднике встретились, – сердито проворчал военком и тут же спросил с удивлением: – Постой, постой, годков-то тебе сколько?

– Восемнадцать. Справку в Сельсовете дали же.

– Ишь ты, ловок! Сдается, тебе шестнадцать есть ли? – с явным сомнением произнес военком, почесал подбородком ладонь и отрубил: – Ладно. Справка есть – справка. Да и ты крепок. Весь в деда. Одно слово – Дуросил.

Прилипло это прозвище к Коноховым, когда еще покойный дедушка Пров был мужчина в полном соку. Не очень-то со взгляда видный. Мужик и мужик, как, почитай, все в Лихих Пожнях. Только до сего дня легенды о его силе пересказывают. И не в родном лишь селе, по всему району.

Сказывают, застрянет, бывало, бричка, так он выпрягает коня, оглобли в руки, крякнет и вытащит воз. А коню посочувствует: «Мне тяжело, а тебе – где уж там…»

Дуб однажды срубил в помещичьем лесу. Водопойная колода совсем поисхудилась, а как в хозяйстве без нее. Попросил у помещика, тот и слушать не захотел. Тогда и рискнул. Выбрал дуб, который свой век уже доживал, и срубил его ночью. Завалил на бричку и – домой. Поспешать бы надо, но куда там: не под силу коняге с таким грузом рысить. И случись же такое, черт дернул помещика позоревать с ружьишком именно в том лесочке, откуда Пров вез дуб. Летит помещик по дороге на своем вороном скакуне, и тут вот тебе – порубщик. Собственной персоной. Да не один, видимо.

– Стой! – кричит помещик гневно, плеткой к тому же норовит огреть. – Где остальные воры?!

– Один я, барин.

– Врешь! Дюжина мужиков бревно это осилит ли?! Вор и брехун!

– Один я, барин. Один.

– Вот что, – вдруг предложил помещик. – Если разгрузишь и снова погрузишь лесину, прощу порубку. И четверть водки с меня. Не погрузишь – розги. И засужу. В Сибирь.

– Воля ваша, барин, – ответил смиренно Пров, потом попросил коня: – Ты уж постой смирно.

Без слеги, плечом одним сдвинул бревно. Отдышался, приподнял, крякнув, вершину и завалил ее на бричку. Потом под комель подлез. Распрямился и сбросил дуб на бричку. Отер лоб подолом рубашки и глянул на барина вопросительно: сдержит, мол, слово иль все одно запорет и засудит. А тот от изумления слова не вымолвит. Никак не предполагал, что в состоянии один человек управиться с таким толстым, тяжеленным бревном. Оттого и обещал четверть. Порку предстоящую пытался оправдать как-то. Проспорил, дескать, мужик, не согласившись сказать правду, вот и расплачивается. И не те гроши, что водка стоит, жалко. Безнаказанно, выходит, дуб срубил – вот что важно. Не прослыть бы мягкосердечным. Вырубят тогда мужики весь спелый лес. Мужику чуть слабину дай – не упустит он своего. Однако и честь терять не хочется. Мудрость людская как гласит: не давши слово – крепись, давши – держись.

– Правь к монопольке. Пропала моя охота.

Понукнул чалого Пров, и сам плечом пособил стронуть бричку. Гужи – словно тетива на луке. Задень, запоют звонко. Натужно шагает конь, каждый мускул напряжен до предела. На взгорок подъем начался – Пров за оглоблю взялся: не надорвался бы конь-кормилец.

Плелся помещик шажком, плелся, сдерживая скакуна, да надоело ему это. Набрал повод и порысил в село. Распорядиться, как он сказал, чтобы монопольку открыли да четверть выставили, и когда Пров остановил коня у высокого крыльца, дверь была уже распахнута, а на самом крыльце толпилось несколько мужиков, успевших узнать о неожиданном споре. Пришли воочию убедиться, так ли все, как молва по Пожитям пошла, из уст хозяина монопольки выскользнувшая.

Отер Пров жгутом соломенным взопревшие бока и ноги чалому, со своего лба пот рукавом смахнул и говорит:

– Пойду-ка я, мужики, домой. Дел по горло.

– Четверть нам, что ли, даришь? – недоуменно загалдели мужики, хотя знали, что от Прова всего можно ожидать.

– Пейте за здоровье барина-отца.

– Сам бы пригубил, – принялись упрашивать мужики.

– Обижать-то чего вас? Себя дразнить, тоже резону нет. Какая корысть, если на всех разливать?

– Аль один осилишь?

– Чего ж не осилить? Не бочка ведь.

– Ставишь две, если не осилишь. Одолеешь, с нас две.

Кивнул согласно Пров, прошел в монопольку, уселся на лавку поосновательней и налил первый стакан. Перекрестился и опрокинул его в себя. Не закусывая, второй налил. В общем, через четверть часа последний стакан не спеша вытянул. Крякнул, понюхал ржаную горбушку, посыпал густо солью луковицу и смачно захрустел. Отерев губы, молвил усмешливо:

– Раскошеливайтесь, мужики.

Принялись вытряхивать медяки из холщовых штанин. Тут и помещик, обалдело наблюдавший всю эту сцену, вынул кошелек.

– Еще четверть ставлю.

– Три четверти, мужики, вам в самый раз, – заключил Пров и встал, даже не покачнувшись. – Что ж вас обижать. Тронусь домой.

На этот раз никто его не задорил.

Через год, рассказывают, после того случая едва не загремел Пров кандалами по Сибирскому тракту.

На ярмарку гуртом все Лихие Пожни собрались. Бабы платки яркие да сарафаны, нафталином пересыпанные, с девичества сохраненные, из сундуков повытаскивали, а мужики портки стиранные по такому случаю понадевали и лапти новые.

Подъехал тот пестрый обоз к городской площади, где ярмарка галдела, и принялись мужики стаскивать с возов мешки с пшеницей и рожью, а бабы свертки с салом свиным, связки лаптей узорчатых; а на площади – гвалт. Артисты заморские циркачут. Только вдруг притих люд ярмарочный, в себя ушел, словно перепуганный: силач на круг вышел, горделиво прохаживается, вопрошает что-то на языке непонятном. Вокруг него толмач вьюном вьется, переводы переводит. Громко, чтобы всем слышно было:

– Сто рублей тому, кто победит непобедимого мистера Джеймса в честной борьбе! Сто рублей!

– Эк, ядрена корень, спробовать, что ли? – спросил у сельчан Пров. – Здоров только, что тебе бык общественный.

– Спробуй, спробуй, – советуют лихопожнинцы.

И бабы тоже поддакивают:

– Ишь ты, иностранец, дак нос дерет. Словно мужиков у нас нет!

Вышел Пров на круг. Оглядел супротивника. Крепок. Дрогнула в малой робости душа, но не пятиться же теперь. Смеху тогда не оберешься. В Лихие Пожни хоть не возвращайся тогда – все одно жизни не будет.

Пожали, как водится, друг другу руки. Отступили шага на два, и тут мистер рванулся к Прову, облапил его, словно клещами. А сам горбит спину, не захватишь. Отрывать было от земли начал Прова, но тут спину-то и прогнул малость – Пров и захватил замком, сдавив ребра иностранца так, что они затрещали. Оба на землю рухнули. Пров вскочил, а силач цирковой лежит и скулит собачонкой. Потом и вовсе в беспамятство впал.

Городовой на беду будто из-под земли вырос.

– Что это делается?! – кричит. – Выходит, иностранным силачам в Россию заезжать нельзя! Где это видано, чтобы такое было?! Какой же это порядок, если мужик артиста калечит?!

И повел в холодную. Ему лихопожнинцы и так и эдак: бой, мол, честный, сто рублей, дескать, выиграны, а городовой свое:

– Молчать, сиволапые!

Почесали мужики загривки, поохали бабы, посморкались в свои цветастые платки и не придумали ничего лучшего, как с челобитной к городничему идти. И ту сотню выигранную, и деньги наторгованные за пшеницу и лапти – все ему снесли. Тогда смилостивился тот, распорядился отпустить.

В тот день и прилипла к Прову кличка Дуросил.

Отец Степана Осип оправдывал прозвище. Его тоже бог силенкой не обидел. Снимет, бывало, когда подвыпивши, картуз с обидчика, приподнимет угол дома да и сунет между фундаментом и нижним венцом – попробуй, вытащи. Не можешь – откупную ставь. Да и сам Степан не ударил в грязь лицом. Когда еще в длинной рубашонке без штанов по селу бегал, никто из сверстников не задирал его. Откровенно боялись. Да и как не бояться, если он, десятилетний мальчишка, телка к корове на руках носил, когда мать идет доить. Потычется телок в вымя, отдаст корова молоко, Степан телка в охапку и – обратно в дом. Невдомек никому, что руки у Степана хоть оторви, да выбрось, до того в ломоте зайдутся от натуги, а ноги сами собой подкашиваются; но не бросишь телка, такой он доверчивый. Да и мать подбадривает: «Ишь, весь в деда пошел».

– Как, на флот пойдешь? – спросил военком, уверенный, что доставляет своему соседу этим вопросом удовольствие.

– На фронт хочу. На войну.

– Будет тебе война. Да такая, что внукам и правнукам станешь рассказывать.

– Я на фронт хочу.

– А что такое приказ знаешь? – строго спросил военком. – Закон! Его нельзя переступать! Как через Чура. В Мурманск поедешь. Ясно?

Нет, не о такой службе мечтал Степан Конохов. Он рвался на фронт, чтобы бить тех, кто добрую половину мужиков Лихих Пожней поубивал да покалечил. Его отроческое воображение рисовало картины штыковых атак; он сплеча разбивал прикладом ненавистные головы фрицев, да так, что каски их вдавливались в плечи – он, не убивший в жизни даже ни одной птицы, рвался убивать. Для того и канючил у секретаря сельсовета справку, уговаривал, чтобы пару годков подкинул. Всего – пару. Добился. И вот тебе – недолга: в Мурманске какая война? Там фашистов дальше границы не пустили. Там живого врага в глаза не увидишь. На фронт бы, душа бы спокойной была. Только вон как дело-то дядя Игнат повернул: закон. Его нельзя нарушать. А еще сосед называется…

Сколько раз Степан Конохов с усмешкой вспоминал те наивные мысли, ту зряшную обиду. Все, что положено пережить на войне, ему досталось сполна. И даже в рукопашную пришлось ему ходить. Крушил головы фашистских егерей. Со всей своей силушки.

Мурманск встретил новобранцев бомбежкой. Только состав ткнулся в тупик, тут же, будто кто донес фашистам о прибытии пополнения, налетели бомбардировщики. Грохот, огонь, властные команды отделенных, опытных, повоевавших уже: «Покинуть вагоны!» Только как из покинуть? Страшно. На улице бомбы рвутся, в вагоне же вроде бы под крышей. Какая ни есть, а все защита. Только командиры отчего-то не понимают этого.

Многих после той бомбежки похоронили. Ни за что ни про что сложили бедолаги молодые головы…

Оставшихся построили и повели на корабль. Степану Конохову он показался большим, разлапистым. Весь какой-то помятый латаный-перелатаный, будто мальчонка из бедной крестьянской семьи. Да и плыл он как-то кособоко и натужно, словно загнанная лошадь. С хрипотцой. И невдомек тогда было Степану, что этот не приглянувшийся ему тихоход совершил десятки рейсов на Рыбачий. Туда с боеприпасами, продовольствием, пополнением, обратно – с ранеными. И каждый рейс – игра в кошки-мышки со смертью. Причем роль кошки волею судьбы играют не моряки. Скоро, совсем скоро Степан узнал об этом. И сам почувствовал, почем фунт лиха. Но в то свое первое плавание по Кольскому заливу он с тоской думал (впервые столкнулся с таким разгулом смерти) о погибших товарищах, с которыми сдружился, пока шлепал эшелон теплушек по России до Мурманска; он все еще никак не мог поверить в то, что их уже нет. Нет, и все. Такое просто не укладывалось в голове. Сердце его сжимала тоска, а к горлу подступала тошнота.

Степан смотрел на коричневые безлюдные и безлесые скалы, отталкивающе-величественные, холодно-безразличные ко всему, что творилось вокруг, к горю людей, к их мелочной, в масштабах вечной природы, суете – он смотрел на проплывающие мимо безмолвные скалы, а в его сознании вновь и вновь всплывали подробности пережитой бомбежки. Это его состояние не изменилось до тех пор, пока не причалил корабль к пирсу в укромной бухте, а их, новобранцев, не построили на небольшой каменистой площадке и из землянки, выбитой в скале, не вышла группа офицеров. Мысль о том, куда направят служить, вытеснила все остальные.

Несколько минут офицеры внимательно изучали строй, проходя с фланга на фланг, потом один их них, в погонах капитана 1-го ранга и старше всех по возрасту, как определил Стапан Конохов, заговорил неспешно, словно прикидывая на ладошке вес каждого слова:

– Военные корабли ждут вас, сынки мои. Очень ждут. И учиться вам придется в море. В боях. Всеобуч вы прошли. Это облегчит дело. – Потом обратился к сопровождавшим его офицерам: – Распределяйте по экипажам. Баня, переобмундирование, и на корабли.

Начал раскатываться строй по площадке, грудились кучки вокруг офицеров. Выкрикнули в конце концов и Конохова. Ответил, как и положено: «Есть!» – и шагнул вперед.

Невелика группа, всего пять человек. Видно, и корабль, на котором плавать им, невелик. Ну что ж, судьбе видней…

«Судьба» завела на палубу старого со ржавыми боками буксира, с пушчонкой на носу да пулеметом на надстройке. На палубе, которая тоже была вся в ржавых разводах, их ждал командир, поджарый мужчина в мешковатой форме с новенькими лейтенантскими погонами. Седые бульбовские усы его, с концов тоже поржавевшие, уныло свисали к тугому подбородку.

– Здравствуйте, сынки. Меня зовут Леонидом Сидоровичем, – совсем не по-уставному поздоровался лейтенант. – И рады мы вам и не рады, – чистосердечно признался он. – Завтра на Рыбачий идти, а вы – какие помощники. Колготись с вами.

И вздохнул по-стариковски. Оглядел каждого (невелика армия), еще раз оглядел, неспешно скрутил косую трубочку, перегнул ее в середине, совсем так, как мужики в их деревне, когда косушки крутят, сыпнул из цветного кисета махорки, пригнул уголочек трубки ржавыми пальцами, чтобы не высыпалась махорка, высек кресалом искры на ватный шнур, раздул огонек и прикурил от него косушку. Так же неспешно втянул ватный шнур в медную трубочку и сунул вместе с кисетом в карман. Затянулся раза три-четыре и, вновь вздохнув, сказал с сожалением:

– Команду будить придется. Двое суток, почитай, без сна.

Команда, совсем немногочисленная, высыпала на палубу быстро, застегивая бушлаты, выстраивалась напротив новобранцев. Стоят два строя, оглядывают матросы друг друга, совсем молоденькие ребята и мужчины в годах, морские волки, просоленные, продутые штормами; только вот форма одинаково топорщится и на тех, и на других. Не успела притереться.

Швырнув за борт недокуренную косушку, лейтенант распорядился.

– Разбирай, кому кто приглянулся.

Минута, вторая, третья… Из строя стариков первым вышел осанистый мужчина, бородатый, с грубым задубленым лицом – ну, пират и пират, только кривого кинжала за поясом не хватает, да пистолетов. Шагнул к Степану и положил тяжелую руку на плечо.

– Петром меня кличут. А тебя как?

– Степан. Конохов я.

– Вот и знакомыми стали. Рулевым беру к себе.

– А отчество ваше?

– Не выкай. Не на балах расшаркиваемся. Матросы мы! Уразумел? Матросы. Рулевые.

Голос даже повысил. И все равно не сердито отчитал.

А лейтенант командует:

– По местам стоять, со швартовов сниматься!

Совсем по-военному звучит приказ. Да и сам старик лейтенант взбодрился. Вроде даже помолодел.

Петр зовет:

– Пошли. Ради вас аврал.

Поднялись на мостик. Вот он – штурвал. До костяной гладкости натертый матросскими руками. Отныне, Степан Конохов, – это твой главный инструмент.

– Запомни навсегда. На носу заруби, – категорически потребовал Петр. – Рулем управлять с умом нужно. Иначе как с моим сменщиком, до войны еще, получится. Вахтенный курс дал: «На зюйд держать!», а сам в штурманскую спустился. Да замешкался что-то. Рулевой держит курс, как велено. Берег близко, а он все держит. Рядом совсем берег – ухом не ведет. Короче, носом в песок ткнулись. Вахтенный вбегает, кричит: «Что случилось?!» Рулевой отвечает спокойно: «Зюйд кончился». Вот так на море может произойти, если нет ума держать руль. У тебя раз голова на плечах, она думать должна. Свою роль четко исполнять.

Терпеливо объяснял Петр Степану Конохову, какая стрелка что обозначает, кому за какую ручку позволено дергать, кому вовсе запрещено даже притрагиваться, как курс определять, куда и по какой команде кладется руль – сумбур полный в голове. И Петр осознает это. Успокаивает:

– Походим пяток часов, освоишься. Сколько грамоты?

– Семь классов.

– Ишь ты! Чего ж не рулить?

Отдали швартовы. Пошли по бухте в Кольский залив и началось: то право на борт, то – лево руля, то – одерживать… Только успевай за Петром репетовать. А через часок отшагнул Петр в сторонку, кивнул Конохову: «Берись», – и задымил самокруткой.

Штурвал теплый, послушный, так и хочется, как в «Детях капитана Гранта» или в «Острове сокровищ» лихо крутить его. Даже не удержался.

– Прямо руль! – сердито приказал вахтенный. И добавил, уже с мягким укором: – Не в кино, – и, вздохнув, проговорил сокрушенно: – Дети-мужики. Змея бумажного бы вам пускать.

Отпрянула мечтательность. Впился в штурвал, напружинив руки. Не дай бог – вздрогнут, колыхнется тогда руль. Опять не избежать упрека. Нет и нет: он в силах удержать руль прямо. Но тут Петр вмешался:

– Чего клещами зажал. Ласково держи. Как деву-любаву.

До ласки ли? Градусы бы не перепутать, да доложить, как положено. Тельняшку, кажется, выжимать можно. А вроде бы довольны и вахтенный, и Петр. Самому оттого полегче, уверенность обретается.

Что за работа для парня, если подумать серьезно, который мог, если поднажать, десятину ржи скосить за день, – руль крутить? Пустяк. А прошло часа два – ноги подкашиваются. Скорее бы уж к берегу. Передохнуть бы. И зло на себя берет: на курорт приехал, что ли? Ишь, хуже девы холеной раскис! Сжимай зубы покрепче и клади по команде руль либо «Право на борт», либо в «Лево на борт», либо «Так держать», а еще отвечать без запинки на вопрос вахтенного, как катится корабль, хотя без всякого вопроса видно вахтенному, как и куда катится этот старенький буксир.

– Давай, – отстранил наконец Конохова Петр.

Корабль входил в бухту.

Швартовкой руководить вышел сам командир. Уверенно и спокойно распоряжался, буксир мягко ткнулся кормой о пирс и будто прилип к нему. Вот накинуты тросы на кнехты, лейтенант устало, по-стариковски, вздохнул и распорядился:

– Начинайте погрузку. Через два часа – выход. – И добавил, отвечая на свои мысли: – После войны отоспимся.

Не очень много, но читал Конохов о полярных вьюжных ночах, о северном сиянии, о полярном дне, длинною в лето (новое, непривычное, всегда увлекает), но все прочитанное и услышанное на уроках географии воспринималось, как интересная сказка, теперь же, вот он – нескончаемый день. Вокруг тебя. Идет и идет вместе с кораблем по морю, как досадный попутчик. Кораблю бы сейчас в темноте укрыться, а то, неровен час, налетят фашистские стервятники.

Жмется буксир к берегу, на руле нет оттого спокойствия. То рифы-кошки обогнуть, то мысы, которых Петр отчего-то называет носами. Хотя, если вглядеться, они и впрямь очень похожи на носы: на длинные, курносые, на орлиные – меток взгляд русского человека, образны названия.

Проходят чередой эти окрещенные и безымянные носы, и, когда предстоит особенно сложный маневр, Петр отстраняет Степана, всякий раз оправдываясь:

– Ты без обиды. Груз важный бойцам везем.

Какая обида. Передохнуть десяток минут, ох как сладко…

Бегут мили за кормой. Пролетают в светлом небе то наши, то фашистские бомбардировщики, но либо не замечают фашисты суденышко, ползущее почти вплотную с берегом, либо недосуг мелочиться. Не начало войны, когда за одним бойцом на самолете гонялись. Да и спесь уже не та у захватчиков. Однако лютуют все же. Господствуют еще в воздухе. Вот и высказывает желание Петр:

– Штормануло бы, что ли!

Но только на обратном пути откликнулось море на эту просьбу. Выгрузились они в маленькой бухточке, приняли раненых, выскреблись задним ходом на чистую воду, легли на обратный курс, и тут ветерок гафелем заиграл. Солнце в тучку нырнуло, чтобы не видеть вдруг позеленевшего моря, ставшего отталкивающе-неприятным. Не нравится такое солнцу, а человеку куда деться – не прыгнешь за облако. Тревога заполняет душу непрошено, беспричинно. Вот она природа, какая сила в ней: захочет – веселость расплескает, захочет – в грусть вгонит. И попробуй объясниться с ней, понять ее.

– Теперь, слава богу, можно мористей взять. Не поднимется фашист на крыло, – удовлетворенно заключил Петр и спросил вахтенного: – Лево руля?

– Можно, – согласился вахтенный.

Ветер крепчал. Волна становилась круче и круче. Петр все чаще поглядывал на Степана и спрашивал то и дело:

– Травить не тянет?

– Нет.

– Слава богу. Последнее дело для моряка, когда травит. Ты уж крепись.

А Степану и крепиться не нужно. Чувствует себя, словно родился для штормового моря.

Суденышко каботажное, рассчитанное на работу в порту, моталось на волнах, будто скорлупа от ореха. Но вперед все же ползло упрямо и доползло до своей бухты, до своего причала.

– Фарт вам, не иначе, вышел. Все, как по маслу. На роду, видно, вам написано спокойно проплыть, потренироваться, – вроде бы с завистью проговорил Петр. – Пойдем поспим. А то ведь не успеешь оглядеться, снова скомандуют корабль к походу изготовить. А каким будет поход, один бог знает…

И впрямь, словно только успел Конохов отстегнуть парусиновую кровать, похожую на те люльки, в каких матери Лихих Пожней убаюкивают крикливых малюток, лишь опустил голову на подушку, как уже толкнул его в плечо Петр и поторопил:

– Быстро! Наверх всех свистают.

Ветер не утих. Заливчик пенно бурлил, буксир переминал бортом кранцы, по пирсу, пригнувшись, проталкивался сквозь ветер длинный строй солдат в ватниках, с пухлыми вещмешками и автоматами за спинами. От строя отламывались увесистые ломти и заполняли палубы кораблей. Повернула часть строя и к буксиру.

Затопали пехотные кованые сапоги по палубе, застучали по трапу. Еще не стихли шаги, еще не разместились бойцы по отсекам и трюмам, а команда уже прозвучала:

– Кормовой швартов отдать!

Вышли из бухты, втиснулись между такими же посудинами-малышками в кильватерный строй и зашлепали полным ходом, боясь отстать от военных кораблей.

– Фашист с воздуха не сунется. Должен обойтись рейс, – уверенно, как об уже случившемся, сказал Петр.

– Не крякай, не испимши, – буркнул в ответ лейтенант. – Ишь, предсказатель нашелся…

Петр и сам потом, когда уже на обратный курс легли, ругнул себя: «Накаркал под руку». А до Рыбачьего и в самом деле дошли, будто в мирное время. Ни одного самолета, ни одного выстрела. Командир даже разрешил у орудия и у пулемета не дежурить. Для чего, дескать, без нужды людей на ветру держать. Он хоть и попутный, волну на палубу не бросает, но попробуй постой несколько часов кряду на палубе – зуб на зуб не попадает.

Подплыли к месту высадки. Та же бухта, в которой и раньше были.

– Почелночим между кораблями десантными – и берегом, – недовольно заключил Петр. – Добрых полсуток.

И снова не предугадал. В бухту сразу вошли две «мошки» и буксир. Только мысок обогнули, слышно – не все ладно что-то. Стрельба возле самого берега. Лейтенант бинокль к глазам, – и сразу:

– Самый полный! К бою!

Вот уж и без бинокля видно все как на ладони: бушлаты и ватники сошлись в рукопашной с егерями, а тех прет видимо-невидимо.

– Держись, братцы! – умолял бойцов лейтенант, словно те могли услышать. – Сейчас подсобим.

Справа «мошка» ткнулась в берег, и горохом посыпались навстречу смерти десантники и матросы. Вот и буксир боднул берег. Десантники уже на баке. Прыгают сразу.

– Свободные от вахты – в бой! – крикнул лейтенант, и Степан Конохов, выхватив карабин из гнезда, кинулся вслед за десантниками.

Егеря – это не плетеные ивовые прутья в металлических рамках на стойках, в которые по команде военрука: «Длинным коли!» втыкал Степан трехгранный штык учебной винтовки. Головы егерей – не ватные мячи, надетые на колья, о которые Степан обломал не один приклад, выслушивая всякий раз горестные упреки: «Вот – дуросил! Где напасешься инвентаря?!» – егеря стреляли, кололи, били прикладами, успевай только поворачиваться. Но Степан во всех случаях оказывался проворней, и если уж приклад доставал кого, тот валился, словно трава под взмахом ловкого косаря. Забыл Степан Конохов, что из карабина можно стрелять, да и патронов у него было всего пять штук, только в магазине. Недосуг ему было прихватить подсумки. Лихая удаль, силушка непомерная – вот и все, чем мог похвастаться в том бою Конохов, а уж никак не умением и сноровкой. Дуросил – одно слово, как бы сказали мужики-фронтовики Лихих Пожней.

Смерть обошла стороной неумелого матроса, пожалела его молодую, необузданную лихость, даже не царапнула костлявой когтистой рукой. Сам же Степан не знал усталости, махал и махал карабином, словно палицей, пока не ткнулись в берег новые «мошки», и десантники молча рванулись вперед, тесня егерей.

Отбили свои прежние позиции и залегли в окопах. И тут команда от бойца к бойцу:

– Матросам вернуться на свои корабли.

Реденькая цепочка потянулась к берегу сквозь непроходимую широкую полосу трупов. Егерей, красноармейцев, матросов.

Поредели экипажи малых кораблей, сильно поредели, но все же быстро сновали между берегом и крупными боевыми кораблями, чтобы поскорей высадить бойцов: вдруг фашист вновь предпримет наступление.

Перевезли десантников, взяли раненых, и тут же на рейде, не объявляя «большого сбора», спустили тела погибших матросов в море. И не успело еще море принять в свою пучину героев, как хлестко прозвучала команда: «Воздух!» Она в мановение ока раскидала команды по боевым постам. Заскрежетали якорь-цепи, вздернулись в небо стволы зенитных пушек и пулеметов.

– Ишь как разобрало. В штормягу поднялись! – злорадно проговорил Петр и добавил: – Теперь успевай только галсы менять.

Вражеские самолеты не сразу атаковали корабли, а, взяв мористей, заходили по ветру. Побоялись фашисты подойти к боевым кораблям против ветра: скорость не та, вероятность попадания из пушек и пулеметов увеличивается. Но пока фашисты разворачивались, корабли успели достаточно выбрать якоря, чтобы двигаться, маневрировать.

«Мошки» и буксир сразу же прижались к самому берегу, и теперь справа их защищали скалистые сопки, слева – большие военные корабли, у которых было достаточно зенитных стволов.

Стремительно, как выпущенные из тугих луков стрелы, пролетали вражеские самолеты, потом шли на разворот и вновь бросались, волна за волной, на корабли. Но бомбы падали в основном в полосе между крупными и мелкими судами, не причиняя им никакого вреда. Сбить, однако, вражеские самолеты тоже не удавалось. Бомбежка закончилась без взаимных потерь. Итог ее Петр прокомментировал вопросом:

– Чего колготились?

Через несколько часов ветер и вовсе начал стихать, а с неба, сквозь лохмотья облаков, стало посматривать на утихающее море, на корабли ласкающее солнце.

– Теперь – жди. Сорвут злобу, – как бы подытожил опасения всех командир буксира и приказал Конохову, который стоял на руле, взять еще ближе к берегу.

Носы один за другим оставались за кормой, ветер совсем стих, небо совершенно прояснилось, засияло бесконечной голубизной, словно впитало в себя красоту моря, но в небе пролетали лишь редкие фашистские самолеты на большой высоте и в стороне. Это казалось довольно странным явлением.

Покружило над караваном звено наших истребителей и вернулось на аэродром. Прилетело второе звено. Потом еще несколько раз появлялись наши «ястребки», а когда они улетали, оставалось только бездонно-голубое небо, мирно-тихое, с редкими чайками, спокойно парящими над морем.

Обогнули последний нос и вошли в Кольский залив. Какой-то час хода – и дома. Можно будет отстегнуть кровать-люльку и утонуть в бездонном сне.

– Воздух!

Да, расчет точный: караван на середине залива, солнце – с кормы, и попробуй попади в самолет, если он, кажется, вылетает прямо из солнца.

Петр отстранил Конохова от штурвала, и теперь Степану оставалось только одно: смотреть. Смотреть, как один за другим выныривают из солнца пикирующие бомбардировщики; смотреть, как взбешенная вода встает на дыбы то перед носом буксира, то справа или слева; смотреть, как совсем беззвучно в небе рвутся снаряды зениток, оставляя белесые оспины на небе, которые все гуще пятнали прозрачность небесную; смотреть, как падают в воду сбитые немецкие самолеты, взбугривая волну, – Конохов сейчас завидовал Петру, которому было не до созерцания происходящего: Петр занят трудной работой, и ему просто некогда думать о том, что произойдет, если бомба угодит в буксир. У Степана же Конохова мурашки пробегали по спине, и заходилось в испуге сердце, когда бомба, сброшенная очередным самолетом, казалось, летит точно в них. Но Петр резко отводил корабль вправо или влево, бомба поднимала фонтан за бортом. А новый самолет бросал бомбу точно в буксир, и все повторялось.

Вдруг Конохов почувствовал, что из привычного уже грохота что-то выломалось. Образовалась прореха. Сразу Конохов не смог даже сообразить, что же случилось, но вдруг понял: замолчал пулемет на крыше надстройки.

– Разрешите, товарищ лейтенант, я – к пулемету?!

– Давай.

Рванул дверь, вскарабкался по узкому трапу наверх и оторопел. Самолеты воют, в пору затыкать уши, а под подбородок подставлять подпорку – втягивается голова в плечи, хоть кол на ней теши, не хочет подчиняться. А пулеметчику (Конохов не успел еще запомнить его фамилии) вроде бы нет дела до самолетного воя, он силится подняться, опираясь на здоровую левую руку. Правая его рука непослушно мотается. Рукав ватника побурел и набух от крови.

– Помоги скорей! – сквозь стиснутые зубы выдавил пулеметчик.

Конохов подхватил его под мышки и поставил на ноги.

– Держи!

Просьба прозвучала как отчаянный стон.

Конохов подставил плечо, обхватив за талию пулеметчика, а тот здоровой рукой нажал на гашетку. Он стрелял и стрелял, ловя в прицел самолеты, но те пролетали целехонькими, невредимыми. Раненый пулеметчик посылал вслед каждому самолету крепкий матерок, а нового встречал очередью.

Зацепил все же одного. Скособочился фашист и, протянув метров триста, плюхнулся в воду. Тут уж отвел душу пулеметчик крепкими словечками, под стать той хлесткой очереди, которая впилась во вражеский самолет.

И снова бесполезная стрельба. В белый свет, как в копеечку. Такие же бесполезные очереди и оттуда, с воздуха. Вновь взрывы бомб с правого и с левого бортов. Но вот еще один самолет повалился непослушно на крыло и потянул к берегу.

– Отлетался! Лоханка с крыльями! – зло прошипел вслед подбитому самолету пулеметчик, уже совсем ослабевший от потери крови.

– Позволь мне?

– Иль осилишь?

– Пригляделся, как ты бьешь.

– Пригляд – не сноровка. Держи знай.

Сразу звено штурмовиков вынырнуло из солнца. По палубе будто кто бороной прогремел.

– Конохов! На руль! – прозвучала вслед за страшным скрежетом команда, и Конохов растерялся: пулеметчика не отпустишь – упадет; команду не выполнить – нельзя: с Петром, видно, что-то случилось. Быстрей нужно вниз, быстрей! Только как отпустишь раненого, который совсем отяжелел, и непонятно, откуда берет силы стрелять?

– Конохов! На руль!

– Иди, – приказывает пулеметчик, и сам здоровым боком прижимается к стойке, на которой закреплен ДШК.

«Все. Отстрелялся», – определил Конохов, спускаясь вниз.

Но пулемет зашелся в длинной очереди. Передохнул чуток и вновь заработал.

«Настырный», – с восхищением подумал Конохов о пожилом раненом пулеметчике, спрыгнув на палубу, устремился в рулевую рубку.

Рванул дверь, и первое, что бросилось в глаза, – бурое плечо Петра и землисто-серое в крупных каплях пота лицо, болезненно-сосредоточенное. Потом взгляд переметнулся на лейтенанта. У того будто ножом располосована скула и ворот бушлата разбух от крови.

«Там тоже раненый», – мысленно оправдав свою задержку, Конохов рванулся к рулю.

– Командира перевяжи, – не отрывая взгляда от летящих на корабль самолетов, приказал Петр.

– Я никогда…

– Смоги, Степан. Смоги.

Как добрый отец попросил.

Недаром говорится: заставит нужда есть калачи. Придвинул края шрама и, придавив тампоном индивидуального пакета, потянул бинт по седой голове за подбородком. Лейтенант даже не дрогнул. Только побледнел еще сильней. Вот она – поморская закалка.

Похвалил лейтенант Конохова, когда тот, то и дело спрашивая, не туго ли, плотно упаковал рану.

– Молодец, сынок.

Над буксиром, совсем низко, пронесся самолет, издырявил палубу пулеметной очередью, но цел орудийный расчет, плюет в небо снаряд за снарядом. И ДШК на надстройке не умолк.

«Настырный! Расскажи мужиками в Лихих Пожнях, не всякий поверит. Кто-нибудь и усомнится».

– Меня теперь обиходь, – попросил Петр. – Распори бушлат. Ножик перочинный в правом кармане.

Вытащил ножик и приноравливаться начал, откуда ловчее зацепить сукно, чтобы плечу боль не сделать, а тут как тряхнет буксир, едва на ногах устояли – фонтан оседает на палубу. Вода схлынула, и открылись развороченный фальшборт и пробоина на правом борту. Хорошо, что повыше ватерлинии. Отлегло от сердца. Но не знал Конохов, что там, внизу, хлещет вода через пробоину пониже, которую отсюда, из рубки, не видно, и спешит вахтенный моторист задраить люк носового отсека, что быстро погрузнеет нос буксира и руль станет не так послушен. А Петр знал. И лейтенант знал. Сказал с грустью:

– Не убереглись…

– Быстрей! – крикнул необычно резко Петр. – Быстрей!

Плечо бинтовать легче. От шеи под мышки. Крепко держится.

– Бери руль.

Шагнул в сторону Петр, привалился к переборке и не спускает глаз со своего ученика. Советует: «Резче руль клади. Еще резче!» Вот наконец она – бухта-спасительница. Почти рядом. Еще десять минут – и укроют высокие скалы от штурмовиков. Уж очень она неудобна для бомбежки, да и береговая зенитная артиллерия – хорошая защита. Она уже открыла огонь. Вон и истребители наши запоздало запетляли в небе, перепутались с фашистскими в смертельной круговерти. Скоро этому аду конец. Совсем скоро.

Вздрогнул буксир от близкого разрыва. Корму разворотило. Еще один отсек залило водой. Осел буксир ниже ватерлинии. И в центральные отсеки бьет вода через малые пробоины, словно в открытые краны. Раненые, кто на ногах держаться может, рвут фуфайки, забивают пробоины. Но сочится вода. Сочится, что ни делай.

– Дотянуть бы… – чувствуя, как огруз корабль, проговорил лейтенант и скомандовал. Скорее попросил: – Всем, кто может, двигаться, на ручные помпы давайте. Если продержимся на воде до губы, спасемся.

Вползли в залив. Раненые, помогая друг другу, начали выбираться на палубу. Буксир совсем отяжелел. Вот-вот зароется носом в воду. А до пирса еще далеко. Как смещаются понятия. В то, первое возвращение, Конохов совсем не ощутил расстояние от входа в бухту до пирса. Только вошли, и уже описал дугу бросательный конец. Теперь эти кабельтовы казались бесконечно долгими.

Подошли с правого и левого борта «мошки». Тоже пощипанные, но не до такой степени, как буксир. Они предложили принять экипаж и раненых к себе на борт, но лейтенант отказался:

– Дотянем.

И он был прав. Перегрузка на воде заняла бы значительно больше времени, чем ход до пирса. Могли бы и не успеть всех спасти. На пирсе же стояло десятка два матросов с носилками.

Лейтенант вышел из рубки и позвал в рупор командира морского охотника, который шел справа.

– Лука! Слышь, Лука. Отойди вон туда, к разлогу. Туда буксир отведу. Успею, должно быть. – Затем вернулся в рубку и приказал твердо: – Швартовы не отдавать. На корабле остаться вахтенному мотористу, остальным покинуть корабль. Только побыстрей! – Потом Конохова попросил: – Ты, сынок, останься. Плавать можешь?

– Да. Хорошо плаваю.

– Вот и ладно… Хотя, если что, не дай бог, все одно в такой воде долго не продюжишь, – повернулся к Петру. – Ты покинь буксир. Не хмурься. И не вяжи прежде времени к моим ногам колосники.

Ткнулись в пирс, подскреблись бортом и прижались. Через две-три минуты опустела палуба. Лейтенант перевел ручку телеграфа на «малый назад». Попятились, не теряя времени на разворот, хотя двигатель работал на предельных оборотах. Вот-вот захлебнется.

– Еще чуток потрудись, – просит лейтенант, совсем постаревший за эти несколько часов. – Чуток еще…

И тарахтит двигатель, исполняя последнюю волю своего старого капитана.

– А ты, посудинка моя, вон до того разлога дотяни. Там и успокоишься.

Конохов понимал, что старый капитан делает все, чтобы затонувший буксир не стал бы помехой для движения кораблей в бухте, и ведет его к заливчику, углубившемуся в скалистый берег. Но не пора ли перепрыгнуть на «мошку», которая совсем рядом? Уверен, должно быть, что буксир старенький исполнит последнее желание капитана. И страшно, и поклониться хочется старому помору.

Метров с полусотни до берега. Лейтенант приказывает по переговорной трубе вахтенному мотористу:

– Сбавь обороты до средних, и наверх. На «мошку». Поспеши! – Открыл дверь рубки и в рупор: – Лука, подходи лагом. Только не задевай. – Подошел к рулю. – Иди, сынок. Прыгай. Пора!

– А вы, товарищ лейтенант?

– Успею, – ответил тот и, сменив вдруг тон на строгий, упрекнул: – Перечить командиру не след! Прыгай знай. Время пришло!

– А вдруг с вами что? Крови столько потеряли. Не уйду. Как хотите! Не уйду, и все!

– Ишь ты, уйду не уйду… Как на ярмарке, – поперечил лейтенант, но уже не та строгость в голосе. – А случится что, большая ли беда? Вместе со своей посудиной…

С морского охотника крикнули:

– Пора, Леонид Степанович! Глубины малые уже, – а лейтенант гладит ручку телеграфа и ничего, похоже, не слышит. На глазах – слезы. Конохов окликнул его: «Товарищ лейтенант», но тот молчит. Смотрит на берег, до которого уже метров тридцать, и, похоже, не видит его.

– Товарищ лейтенант!

Никакой реакции. Гладит ручку телеграфа, как головку любимого внука, вдруг тяжело занедюжившего.

Скребнул килем буксир по подводному камню, пополз дальше. До берега двадцать метров. С морского охотника тревожный призыв:

– Пора, Леонид Сидорович!

Конохов решился. Обхватил лейтенанта, прижал к себе, как прижимал теленка, которого носил в детстве к корове, и вышел на палубу. Так, не выпуская из рук лейтенанта, перешагнул на «мошку» и не осмелился опустить его на палубу, притихшего, обмякшего, потяжелевшего. Голова лейтенанта в окровавленных бинтах ткнулась Конохову в плечо, судорожный вздох передернул тело старика: словно не старенький обшарпанный буксиришко уходил под воду, а спускали в могилу гроб с самым родным человеком.

Где она, та спокойная выдержка? Куда подевалась? Конохов был буквально поражен свершившейся переменой. Неужели можно вот так любить корабль? Его, сына хлебопашца, море еще не покорило. Он еще в полной мере не мог понять старого помора. Но в память его крепко врезались те минуты. Не единожды он станет вспоминать о них. Особенно тогда, когда море и корабль станут безраздельными властителями его судьбы.

…Мили, мили, мили – немеряные, торосистые, штормовые. И нет им ни конца, ни края. Отстоял вахту за рулем, отоспал положенные часы, а то и пораньше поднялся, чтобы позубрить корабельный устав, либо командные слова и – снова на вахту. Тягучую. Утомительную от ничегонеделания. Ответишь: «Есть так держать», – и держишь потом час, другой, третий. Да и походы-то какие? Новая Земля, пролив Велькицкого, Мурманск, Архангельск, Диксон. Встречать и провожать караваны транспортов. Охранять их от подводных лодок, налетов авиации. Далеки от фронта эти курсы. Ох, как далеки. Тишина здесь, словно вообще не гремят фронты артиллерийскими канонадами, не сшибаются в рукопашную батальоны, словно вообще не льется кровь – нет войны, идет мирное время. Вот уже больше месяца ходит Конохов на сторожевом корабле, а ни фашистской лодки не встречал, ни фашистского самолета. Даже в Кольском заливе (они уже дважды побывали в Мурманске) обходилось без боя.

Одно лишь успокаивало: в трюмах вот этих пузатых транспортов – оружие для фронта. Пшеница, свиная тушенка, яичный порошок – все тоже для фронта. Хотя, если быть откровенным, утешение это не ахти какое. Не так представлял Конохов службу на пограничном сторожевом корабле. Не такой.

Степан предполагал свою дальнейшую службу так: поправятся лейтенант, Петр, другие члены команды, дадут ей новую посудину, и станут они снова ходить на Рыбачий, но Конохова вызвали в штаб и вручили ему орден Красного Знамени, а потом – предписание. Пояснили:

– Дальнейшую службу будете проходить в отряде пограничных сторожевых кораблей. ПСКР, на который вы назначаетесь рулевым, сейчас в Йоконьге. Через час туда идет эсминец, на нем и отправляйтесь.

Растерянный пришел в лазарет к своей команде. Но лейтенант ободрил:

– Знаешь, сынок, с кем служить станешь? Нет? С боевым народом! Высокая проба у них. Моряки – что надо. Храбрость взаймы брать не пойдут. Своей вдосталь.

– Когда они в своей базе стояли, на том берегу залива она у них была, почти напротив нас, – поддержал командира Петр, – приходилось ходить с ними. Парни – огонь! Десяток, почитай, подлодок фашистских на дно пустили. Самолетов посшибали, куда как с добром. Сейчас транспорты лендлизовские охраняют. Слух доходит: крепко стерегут. В горле Белого моря вражескую подлодку ПСКР на таран взял. На флоте не было еще такого.

И на эсминце с уважением рассказывали о боевых делах моряков-пограничников. Кто-то даже сказал:

– Повезло тебе, матрос, считай. Моряком настоящим станешь.

Успокаивающими были все те слова, обнадеживающими.

К новому кораблю проникся Степан уважением с первой встречи.

Стройный. В щетине пулеметов и орудийных стволов. На корпусе и на надстройках и старые, и совсем новые заплаты, пылающие красным суриком. Как шрамы храброго воина. Всего неделю назад подняли его со дна Йоконьского рейда. Дрался с сотней фашистских пикирующих бомбардировщиков, обороняя причалы. Добрая половина команды еще не сняла бинтов. Что пережил экипаж, Конохову рассказывать было не нужно.

И его приняли сразу, как сказал он, что с корабля, затонувшего после бомбежки. Значит, одной судьбы. И хотя он доложил, что всего опыта и знаний – два рейса от Кольского залива до Рыбачьего, его посчитали уже обстрелянным матросом. Да и орден говорил о многом. И чтобы не ударить в грязь лицом, проводил Конохов бессонные ночи за изучением навигационных наук, уставов, инструкций и наставлений. Считал, что и на будущее пригодится, когда нужно будет не только «так держать».

Шли дни, шли недели. Конохов все больше и больше сожалел, что его перевели на этот корабль. Может, думал он, негожим оказался для прежнего экипажа? Но вроде труса не праздновал, не пасовал. Возникшие сомнения, однако, не отступали, и он присматривался к матросам и офицерам пограничного корабля, сравнивая их с теми моряками, которые надели формы почти в пенсионном возрасте, и пытался представить, как поведут себя в бою эти молодые, немного лишь старше его, Конохова, парни. И не окажется ли он, Степан Конохов, слабее их? Не спишут ли его и отсюда после трудного испытания? Но разве мог он сделать вывод в чью-либо пользу? Там он видел поморов в бою, здесь слышал только рассказы. Да и сам тоже ничем не проявил себя. Бросили якорь в уютной Новоземельской бухте, и сразу же матросы начали вспоминать, как они здесь пустили ко дну подводную лодку. Это когда они пришли сюда первый раз. Задача – выбрать место для строительства базы. Было тогда принято решение разместить на Новой Земле отряд пограничных кораблей, чтобы удобней было конвоировать транспорты с лендлизовским грузом. Ну а раз база, стало быть, береговая и зенитная артиллерия, подразделения обслуживания и охраны – значит, нужно удобное место. В ход пошли не только новые, но и старинные поморские карты. Вспомнили о стариках поморах, хранителях древних легенд о Новой Земле. Определились предварительно и вышли, как говорится, разобраться на месте. Вошли в первую бухту, выбранную по картам и рассказам. Якорь бросили. Удобная вроде бы. Берег, правда, высоковат, зато глубины везде хорошие. Чуть-чуть подрубить скалы, площадки разровнять, и готовы причалы. Если еще на берегу есть приличная ровность, лучшего места и искать не нужно.

Высадились представители штаба на берег. Старпом с ними, боцман и несколько матросов. Помаячили минут десяток наверху и скрылись за скалами. А через полчаса бежит, пригибаясь и прячась за камнями, боцман. Спустился пониже и семафорит: «За мысом в бухте всплыла фашистская подводная лодка. Высаживает десант». Вот тебе и на! Новая Земля обжита, оказывается, фашистами. Всплывают безбоязненно.

– Ну, что, други, спровадим на дно фашистскую субмарину? – спросил вахтенных командир корабля старший лейтенант Теплов и сам же ответил: – Не упускать же.

– Разрешите боевую тревогу? – с готовностью отозвался вахтенный офицер.

– Ударим в колокола громкого боя, фашисту знать дадим, что мы здесь? Так, что ли?

– Ясно, товарищ старший лейтенант. Разрешите собрать личный состав?

– Действуйте.

Через несколько минут ПСКР снялся с якоря и заскользил самым малым к выходу из бухты. Все боевые посты приготовились к бою.

Тихо, почти бесшумно шли вдоль мыса. Спешить некуда – лодка наверняка никуда не уйдет, пока не вернется десант. Не подняла бы раньше времени шум группа, высаженная с корабля.

Нет. Все спокойно. Вот уже конец мыса. Развернулись – и как на ладони подводная лодка. Длинная. Словно задремавшая гигантская акула. В центре ее темной спины толпились матросы. Выбрались из отсеков подышать свежим воздухом. Беспечно созерцают дикие скалы, нависшие над бухтой. И, наверное, завидуют тем, кто на двух резиновых шлюпках подгребает к берегу. Вот-вот они вступят на твердую землю.

– Курсовой угол… Дистанция… – прозвучала команда, и жерла орудий уставились на подводную лодку, готовые выплюнуть смерть.

На шлюпках увидели СКР, несколько очередей в воздух дали знать команде об угрозе, и вмиг опустела палуба.

– Открыть огонь! – приказал Теплов, и корабль вздрогнул от дружного залпа.

– Как всегда – класс, – удовлетворенно оценил Теплов, увидев, что почти все снаряды попали в цель, и лодка погружается не по воле экипажа.

– Полный вперед!

Нужно спасать тех, кто успеет выскочить через люк. И не только потому, что так требуют закон гуманности, но и потому, что флоту «язык» не помешает.

Вышла из своих укрытий десантированная группа, и подводники на шлюпках, увидев пограничников на берегу, побросали автоматы в воду. Так закончился бой на Новой Земле. И как потом узнали пограничники от пленных, фашистские подлодки заходили сюда не первый раз, чтобы запастись водой, подзарядить аккумуляторы, пособирать яйца чаек и кайр. Облюбованы ими был еще несколько удобных бухт.

Здесь, на берегу этой бухты, и началось строительство базы. А вскоре по всей Новой Земле стали создавать укрепленные районы.

Охотно рассказывали моряки-пограничники о тех трудных месяцах. Очень охотно. И Конохов, слушая их, делал вывод: скучают и они по настоящим боям. Живут прошлым. Хотят топить фашистов. Топить, а не вспоминать, как топили. Но по молодости лет не мог он тогда сделать вывод, что не только скучали матросы, но и копили в себе злость. Думали о мести. Когда проходили мимо острова Мухи, приспускали флаг на месте гибели «Сибирякова», подвиг экипажа которого покорил сердца видавших виды моряков-североморцев. Арктическим «Варягом» назвали они «Сибиряков» А фашистов как назовешь? Акулами если, то даже акулам обидным покажется. Вот и копили злость на извергов.

Да и как не гореть местью. Как не восхищаться героями-сибиряковцами?

Неожиданно и скрытно пробрался в Арктику сквозь льды фашистский рейдер «Адмирал Шеер», чтобы топить караваны судов в проливе Вилькицкого. «Шеер» уклонялся от встреч с советскими судами, не вел даже переговоры по рации, только работал на прием, чтобы не выдать себя. И вдруг пошел на сближение с «Сибиряковым». Фашист вынужден был пойти на это – ему нужна была ледовая обстановка в проливе, без нее он мог бы тыкаться среди льдов, как слепой котенок. Да и уверены были немцы, что по первому их требованию этот почти безоружный пароходишко спустит флаг, как спускали их многие, даже военные корабли – фашисты считали, что ледовая обстановка у них уже в руках.

Но как могли забыть фашисты, что те корабли были не советские.

Ответ «Сибирякова» был дерзким – он пошел на таран. Старенький пароходишко ледокольного типа с двумя пушчонками, установленными в начале войны, рванулся на фашистский рейдер.

«Сибиряков» погиб. Славно погиб. Заслонив собой Арктику от фашистского пирата. Он стал примером мужества. Не случись этого подвига, быть может, не рискнул бы пограничный сторожевой корабль выйти навстречу рейдеру, который, стремясь получить ледовую обстановку, взял курс на Диксон. Не случись той первой дерзости, не дрогнул бы рейдер перед новой, не менее отчаянной дерзостью, и не бежал бы из Арктики с позором.

Не потонул пограничный корабль. Дотянул, изрешеченный, истерзанный, до порта. Вернулся победителем. И экипажи всех пограничных кораблей гордились тем героизмом – они были готовы повторить его, если возникнет в этом необходимость.

Не мог всего этого осмыслить Конохов. Он, побывавший в первые дни своей службы в настоящих боях и вдруг оказавшийся вдали от взрывов бомб, не находил утешения. Его мечта, ради которой он добавил себе года, – мечта мстить за погибших мужиков Лихих Пожней, не воплощалась в реальность. И это угнетало его. В длинные часы вахты Конохов обдумывал рапорт. Текст его был совершенно продуман, убедительный, страстный, но писать рапорт Степан отчего-то медлил. А что его сдерживало, Конохов даже сам себе не мог ответить. Либо надежда на то, что будут и здесь бои, как те, о которых рассказывали, либо сознание нужности этой скучной службы конвоя: ведь оттого фашисты не нападают на караваны транспортов, что не раз получали отпор и потеряли много подводных лодок и самолетов, вот и не хватает смелости; или сдерживало то возникшее при первой встречи уважение к кораблю, израненному бойцу моря; либо то доброе отношение матросов, которое Конохов почувствовал с первых дней на корабле и которое сохранилось все эти долгие недели – а может, главным виновником того, что рапорт не появлялся на свет, был штурман лейтенант Агибалов, весельчак, с лихо сдвинутой на затылок фуражкой. Да, скорее всего, он. Лейтенант первым, пожалуй, определил состояние новичка и однажды, когда Конохов сменился с вахты, позвал его в штурманскую.

Тесная клетушка с маленьким столиком и двумя тяжелыми табуретками. На столе – карта, углы которой придавлены свинцово-тяжелыми, похожими на пирамиды, грузиками; карандаши, массивная металлическая линейка, такие же массивные транспортир и циркуль. На переборках – стойки с уставами, справочниками, лоциями.

– Не приглянулась, вижу, келья моя? Ну-ну, не топчись, как слон на привязи, смелей правду-матку режь. – И вдруг улыбнулся лукаво. – До революции как девок замуж выдавали, слыхал? Один сказ: свыкнется – слюбится. И попробуй поперек шагнуть – за косы и чересседельником. Были времена, позавидуешь! А? Как думаешь? Не согласен? Верно. Я не эксплуататор-изверг, ты не красна девица. У меня чересседельника нет, у тебя лоб под нулевку. И все же садись давай. Свыкнется – слюбится. Моряком хочешь быть?

– Я добровольцем пошел, чтоб фашистов бить.

– А-а-а… Тогда конечно. Ну а побьешь всех фашистов, что станешь делать?

– Хлеб растить.

– Да, разные мы с тобой люди. Я – пахарь моря. С юнги начал. Море ровняет наши борозды, не то, что жирный чернозем. – Чуток помолчал, затем себе же возразил: – Но мы не меньше пользы приносим людям. Не меньше, – затем решительно повторил: – Не меньше! И как ни кинь, ручки плуга и штурвал корабельный очень штуки схожие.

Снова помолчал немного и, сбросив с лица серьезность, с широкой улыбкой сам себя упрекнул:

– Расфилософствовался, лейтенант. Словно дед мудростью обремененный. Но одно твердо знаю: беда, друг, в том, что не так скоро мы фашиста одолеем, нескоро ты к плугу сможешь вернуться. Помозолишь руки о штурвал. А как мой дед говаривал: жить нужно мастером. Первым во всем. Вот и предлагаю тебе познавать штурманское дело. Чтобы классным рулевым стать… И вообще, как дед мой говорил: знать да уметь – не мешок за спиной носить. Что, принимается предложение?

– Согласен.

– Тогда начнем… Первым делом я тебе о своем конфузе расскажу. До войны еще случилось. Идем в Архангельск. Веду я прокладку, как положено. И вдруг мой курс в один из Соловецких островов упирается. А тут, как на грех, командир спрашивает, где находимся. Отвечаю, к Соловкам приближаемся. Командир в ответ приказывает, серьезно так: «Снимите фуражку, товарищ лейтенант. Святое место все же». Я ее и сдернул. На ГКП чуть переборки не выломались от хохота вахтенных. Вот так. Понял, какая наука – штурманское дело?

– Ясно, товарищ лейтенант.

С тех пор подолгу сиживал Конохов в штурманской. Слушал, смотрел, запоминал. А лейтенант Агибалов между делом говорил и о том, как нужен фронту и стране лендлизовский груз и сколько его в каждом транспорте. И выходило, что без них, пограничных сторожевых кораблей, никак здесь не обойтись.

Вот и теперь ведут они очередной караван. Третий час стоит на вахте Конохов, а не за что глазу зацепиться: море и море. Гладкое, неоглядное, и кажется, будто и небо, и море слились в единую серо-голубую бесконечность. Третий час не меняется курс, и тягуче-медленно тянется время, как вон те, перегруженные транспорты, ползущие в кильватере в нескольких кабельтовых правее сторожевика.

Вдруг взгляд натолкнулся на черную точку. Будто гриб в центре серой бескрайности. И голос сигнальщика врезался в монотонный, усыпляющий шум машин:

– Прямо по курсу – шнек!

Лейтенант Агибалов (он был вахтенным офицером) поднял бинокль к глазам и подтвердил:

– Верно. Рыбалит. Только не по курсу, а левей кабельтов в трех… – затем пояснил Конохову: – Там рифы. На картах они без названия, поморы же их называют Дальними кошками. Милях в двадцати к берегу – Оленьи острова. В салме есть кошки, их называют Островными или Ближними.

И принялся рассказывать о тех островах. Будто карта расстелена перед лейтенантом, так уверенно называет расстояния до невидимых отсюда островов, губ и мелей, время от времени повторяя: «Запоминай». А как запомнишь столь необычные названия: салма, губа, баклыши, озерко, наволок – для него, привыкшего чаще слышать про супони, гужи, лемехи, все это было необычным и трудным для восприятия; но Конохов все же старался запомнить и представить себе места, о которых говорил Агибалов.

– Сутки хода – и Кильдин. Подлодки фашистские сюда побаиваются соваться, зато самолеты – ухо востро держать следует. Не раз перепадало нам. Но и фрицы получали отменно по зубам.

Замолчал. Время от времени прикладывал к глазам бинокль, смотрел на шнек: действительно ли мирный рыбак? А вскоре большую лодку можно было уже разглядеть без бинокля и даже определить, что на ее борту один человек. Похоже, перемет вытаскивает, неспешно снимая с крючков рыбу.

– Сигнальщик сбился потому, – начал объяснять Агибалов, – что не знает о рифах в этом месте. Зрительно на таком расстоянии трудно определить, если на два или три кабельтов от курса цель. Такие ошибки…

– Слева по борту – перископ! – обрубил неторопливые пояснения лейтенанта доклад сигнальщика.

– Боевая тревога! – крикнул Агибалов, поправив фуражку, отчего будто сразу улетучился ее залихватский вид, и с искренним недоумением ругнулся:

– Чертовщина какая-то?! Кошки же там!

Вбежал на ГКП командир корабля старший лейтенант Теплов. Встал у телеграфа. Командует:

– Лево на борт!

– Есть лево на борт.

Конохов понял: корабль сейчас будет атаковать лодку. Он молниеносно выполнил команду и только начал докладывать: «Руль лево на борту», как услышал:

– По левому борту – след торпеды!

Всего секунду-вторую размышлял командир корабля, а затем спокойно, спокойней обычного, скомандовал:

– Право на борт! Лечь на прежний курс.

– Есть лечь на прежний курс!

Дзинькнул телеграф, и корабль будто напрягся, ускоряя ход. А Теплов нагнулся к переговорной трубе и попросил:

– Братцы, все что можно выжмите. Торпеду нужно перехватить.

Екнуло сердце у Конохова: это же – конец. В щепки разнесет торпеда этот небольшой корабль. В щепки.

А Теплов еще раз склонился к переговорной трубе и попросил:

– Добавьте еще чуть-чуть, братцы…

Конохов видел бурливый след торпеды. И верно – борозда. Как после плуга. Только эта борозда – смертельная. Смерть пашет море. Смерть. Конохов глянул на Агибалова. Смотрит на торпеду в бинокль и с досадой бранит ее:

– Что ж ты, гадина, прешь так быстро!

Фуражка у него вновь лихо сдвинута на затылок.

Командир тоже смотрит на бурун, стремительно несущийся слева. И у Конохова взгляд невольно приковался к буруну. Провел линию от него к транспорту – идет с упреждением. Точно пересечется курс, если даже застопорит ход транспорт, все равно не остановиться ему – инерция не покорна воле человека. СКР же может не успеть подставить свой борт торпеде. Хорошая у нее скорость.

«Правее нужно взять», – подумал Конохов и тут же, почти не осознавая этого, повернул руль на несколько градусов.

– Ты что? – спросил Теплов. В голосе тревожные нотки: не струсил ли, не встать ли самому на руль? Но тут же понял действие Конохова и похвалил: – Молодец! Уцелеешь, будешь моряком!

Последние метры. Последние секунды. Успеет корабль или нет?! Больше никаких мыслей. Только сердце бьется, как у того зайчика, которого Степан поймал на сенокосе. Кажется, что и штурман, и командир корабля могут услышать трусливый стук сердца, и это было страшнее всего.

«Что?! Не человек я, что ли?!»

Стиснуты зубы. Штурвал крепко зажат сильными руками. Не дрогнет корабль, не изменит курса.

Успели. Вздыбился сторожевик обломками переборок.

Вода обожгла холодом, сдавило дыхание, замерло сердце. Конохов лихорадочно заработал руками и ногами. Вынырнул. И на его счастье рядом оказалась перевернутая шлюпка – Конохов навалился на нее грудью, она осела, и течение, сильное морское течение, понесло ее прямо на кошки.

Он не видел, как дед Савелий (а именно он рыбачил на кошках), бросив недосмотренный ярус, погреб шлюпке наперерез – Конохов жил одной мыслью, одним желанием: удержаться, не потерять сознание в неимоверно холодной воде. Для чего? Он не думал об этом. Инстинкт самосохранения. Распластав на киле шлюпки руки, он держался за нее из последних сил. Их уже не оставалось. А он держался. Мир сузился для него вот до этих гладких, старательно выкрашенных досок.

Шлюпка ткнулась в шнек. Дед Савелий, подавая весло Конохову, крикнул: «Цепляйся», – и подтянул его к борту. Когда Конохов перевалился, тяжело, с натугой, через борт шнека, его заколотило, как при приступе малярии.

– Под брезент лезь, – приказал дед Савелий, а сам навалился на весла, чтобы поспешить ко второй шлюпке, которую течение проносило правее шнека и за которую держалось пять человек – Конохов увидел все это, увидел худого, как велосипед, мужичишку, подумал, много ли нагребет и решительно потребовал:

– Дайте мне!

Рванул весла, еще рванул, и услышал:

– Тихо ты, бугай. Сломаешь весла, погибнут товарищи твои.

Спокойней погреб. Ровней пошел шнек, но и течение несло шлюпку с людьми быстро. Пока шнек догнал ее, двое не дождались. Троих вытащили. Первым – лейтенанта Агибалова.

С транспортов были уже спущены катера, и они засновали по морю в поисках людей, а сторожевые корабли успели «зацепить» подлодку и теперь угощали ее глубинными бомбами.

Один из катеров принял на борт со шнека спасенных дедом Савелием моряков. Незнакомый говор, виски, дружеское похлопывание по плечу, долгий, до боли, массаж – все это смешалось в одно тягуче-туманное, подавленное одним желанием: спать, спать, спать… И Конохов уснул. В беспамятстве сбрасывал одеяло, жадно хватал теплый сухой воздух кубрика, тяжело, с надрывом кашлял и хрипло стонал. То вдруг порывался встать, и дежуривший возле него, как на вахте, американский матрос с трудом удерживал его, а когда Конохов обессиленно успокаивался, заботливо укутывал его одеялом и вновь прикладывал ко лбу мокрое полотенце.

Не пришел Степан Конохов в себя ни когда его понесли на носилках из кубрика в санитарную машину, ни когда переодевали в госпитале и переносили из приемного покоя в палату – несколько дней он метался в бреду, и врачи все эти дни не могла сказать, будет ли он жить или нет. Как не могли сказать и об остальных, вызволенных из ледяной воды Баренцевого моря. Еще не было ясно, спасены ли они.

Медленно возвращалось сознание к Степану Конохову. То он услышал какое-то непонятное слово: «Коллапс», – и сердитый приказ: «Шприц!», – и даже подумать успел: зачем шприц – но тут же вновь утонул в неведение; то вдруг почувствовал необычное жжение на груди, будто кто положил на нее горячий утюг – очнулся окончательно от резкой боли в ягодице, дернулся и услышал:

– Спокойней, больной! Спокойней.

Много времени было у него для того, чтобы еще и еще раз осмыслить все то, что произошло у Дальних кошек. Очень много. Он вспоминал каждый жест, каждое слово командира корабля и пытался понять, откуда у него была такая уверенность, что весь экипаж согласен с его решением подставить борт под торпеду?

Гастелло, Матросов, Зоя – много героических имен было тогда на устах всех. Им завидовали, ими гордились. Им старались подражать. Но каждый из этих героев решал сам за себя в критический момент. Он распоряжался своей жизнью по своей воле. А здесь – целый экипаж. И решает за всех один человек – командир. Смело. Уверенно решает Даже не усомнился в нем, Конохове, совсем недавно ставшем членом экипажа. Не заменил его на руле. Где истоки той уверенности и смелости?

Нет, не под силу ему было, едва начавшему возвращаться к жизни молодому деревенскому пареньку, ответить на этот вопрос. Ответ придет потом, когда немереные мили останутся за кормой; но тогда, в госпитале, он понял одно: Теплов командир, что надо. Именно тогда он решил остаться на флоте и стать таким же, как Теплов. Чтобы, командуя экипажем, знать: в критический момент он выполнит твой приказ, приняв его за веление своей совести, своего долга.

Через всю жизнь пронес Степан Конохов эту мечту. И, как ему виделось, сегодня она становилась реальностью. Экипаж его корабля и он, командир, – единое целое.

Глава пятнадцатая

На Кувшине мы уже несколько часов. Я раньше читал, что в Древнем Китае применяли казнь звуками. Усомнился тогда: что это за казнь? Теперь оценил.

Как только мы поднялись на верхнюю площадку, все, что сидело на ней, поднялось в воздух, надрывно крича. Особенно старались запугать нас чайки. Самые смелые даже бросались на нас, чтобы отогнать от своих яиц. Но это было что-то вроде настройки инструментов. Концерт начался чуть позже, когда мы, уложив рацию, вещмешки и теплую одежду в центре острова возле небольшого камня, подошли к противоположному краю острова, где на крутом берегу, в расщелинах и утесах-зубьях, прилепился птичий базар. Со скал и из расщелин взмыли сотни кайр, и подняли такой гвалт, что хоть затыкай уши. Кайры орущим водоворотом метались над нами, захватывая в свою массу белые комки чаек, вплетая их похожие на стон крики в свой горластый хор, усиливая его настолько, что, казалось, не выдержат наши перепонки. Меня обуревало желание выхватить пистолет и выпустить всю обойму в пятнистую тучу, чтобы она распалась и хоть чуть-чуть утихла, но разве позволительно было это делать? В конце концов должны же они привыкнуть к нашему присутствию. Смириться с нами на худой конец, поняв, что мы их не обидим.

Неспешно прошли мы по краю поляны, откуда были видны все расщелины почти отвесного берега и все заливчики, которые море словно выгрызало в твердом граните, внимательно осмотрели каждый метр скал, кое-где еще с заплатами снега, грязно-ноздреватого, где совсем голых, где облепленных кайрами, где подернутых сухим ягелем, но ничего чуть-чуть подозрительного не обнаружили. Заливчики чистые; водоросли на оголившихся при отливе скалах, словно аккуратно расчесанные, маслянисто поблескивают; ягель, примостившийся в затишках на каменной глади, лежит, какой уже век, в девственных кружевных узорах, словно накидка, сотканная нежными руками великой мастерицы – все, как говорится, на своих местах.

Прихватив совики, мы вернулись к той части острова, где неведомо кем был обеспокоен птичий базар, и улеглись на краю поляны. Почти весь берег, обращенный к морю, отсюда просматривался, и мы решили наблюдать с одного места. Лежать на совиках было тепло и даже не так жестко, да еще и базар вскоре утихомирился – благодать, лежи и гляди вниз. Все и дело. Даже можно разговаривать и курить: в море не услышат говора, не учуют запаха дыма.

Пролетели, однако, блаженные минуты быстро, потянулись неуютные часы. Все сильней и сильней ныло уставшее от лежания тело. Вскочить бы, да бегом, бегом по кругу, как конь на корде. Только никак не совпадают желание с возможностью. Шевелиться и то стараешься медленно, чтобы не пугать базар.

До боли устала шея, утомились глаза от беспрерывного напряженного вглядывания в морскую глубь. Хоть закрывай их совсем. Но здесь выход мы нашли: стали наблюдать по очереди – один смотрит, другой либо лежит с закрытыми глазами, либо, чтобы добротно отдохнули глаза, рассматривает трещинки на камешках, которые лежат рядышком. Передохнул немного, и снова взор вниз.

Вдруг там что подозрительное прозеваешь.

Вот к гвалту приспособиться вовсе не приспособишься. Что предпринять? Поначалу, когда утихомирился базар, понявший, что мы не причиним ему зла, нам показалось, что наступила тишина. Увы, это была иллюзия. Гвалт только поубавился. Бранились между собой, как базарные торговки, кайры из-за ровного пятачка гранита, с которого не скатятся отложенные яйца в море. Дело доходило даже до щипков. Более скромные красногрудые топорки, теснившиеся небольшими группами в расщелинах, сосредоточенно отбивались от кайр, которые старались во что бы то ни стало захватить себе местечко поудобней, а свою агрессию сопровождали недовольным, даже возмущенным криком. Словно удивленно не понимали: почему их не пускают? А на площадке шла своя возня. И тоже крикливая. Обиженная поморником чайка возвращалась с жалобным стоном, оббегала соседок, словно пересказывала им свою обиду, и когда вор-поморник, проглотив в воздухе чужую добычу, садился на поляну, чайки поднимали неимоверный шум и долбили вора, едва он приближался. Поморник увертывался от щипков молча. А что ему оставалось делать? Рыбину назад не отберут, а щипки – мелочь, когда желудок сыт и зоб полный.

Разговаривать при таком шуме все же можно, но у нас и разговор не ладился. Сказывалась утомительность от долгого лежания, да и какой может быть серьезный разговор, если тебе нельзя посмотреть в глаза собеседнику – либо ты смотришь вниз, либо туда устремлен взгляд Гранского. Плюс ко всему сам Гранский, чувствовалось, держался настороженно. Предполагал, что я, возможно, стану «ставить точки над и». Перед собой-то он, наверняка, не кривил душой и, скорее всего, ждал откровенного разговора с ним, опасаясь его. Не мог он не понимать, что мне-то известны истинные мотивы его подчеркнутой неприязни к Полосухину. Особенно после того, как я устроил ему встречу с Надей. И так получилось, что я больше говорил о себе, о любви к лошадям, о Гавриле Михайловиче Рогозине, об учебе в училище, об игре в пушбол, о встрече с Леной.

– А вы счастливы? – спросил он, продолжая вглядываться в толщу прозрачной морской воды. – Счастливы с ней?

Вот это – вопрос. Неужели внимательный солдатский взгляд уже заметил малюсенькую трещинку в наших с Леной отношениях? Но если бы я был совершенно несчастен, жалел бы о сделанном опрометчивом шаге, я все равно не сказал бы об этом. Мне всегда казалось, что мужчина, который жалуется на свою жизнь, жалок. Его счастье – в его руках. Каждый создает его себе сам, по своему разумению. Разве мог я утверждать, что, допустим, Полосухин, расставшись с Олей (временно или насовсем) – несчастлив. Видимо, он понимает счастье семейной жизни по-своему, мне же оно видится по-иному. Гранский, может быть, мечтает о своем счастье тоже, исходя из своего понятия о жизни. У каждого оно свое. Хотя и утверждают: счастье у всех одинаково, лишь несчастлив каждый по-своему. Я уверен: это не так. Но как обо всем этом сказать Гранскому? Тем более что искренность ответа может побудить ответную искренность.

– За счастье, Павел, борются. Никто не подаст его на подносе, как плов. Только, понимаешь, в основе этой борьбы за счастье (а штука это очень личная) должна лежать далеко не личная категория – честность. Видишь, поморник от чаек тумаки получает и молчит. Вроде тоже доволен жизнью. Конечно, отнял рыбу, сыт, а презрение пернатых, каких-никаких, а сородичей, его не волнует. Иной человек тоже думает: стыд не дым – глаза не ест. Вот ты больно делал капитану Полосухину отчего? Мне ты можешь не отвечать, но ведь себе ты уже ответил. Еще на катере, когда волны нас прополаскивали. И все же не можешь окончательно пересилить себя. Личное в основе. На твое счастье, как ты решил, совершено покушение. Только выдумано это все. И покушение, и счастье.

– Почему выдуманное? – с явным волнением в голосе спросил Гранский.

Я не сразу ответил на этот вопрос. Я стал рассказывать о хотя и сложных, но честных взаимоотношениях Полосухина с Олей и Надей. Говорил подробно, не скрывая ничего. Не думал я тогда, верно ли поступаю, имею ли я право пересказывать то интимное, что мне поведано в порыве откровенности; меня сейчас волновало другое – чтобы этот наш разговор остался бы в памяти юноши надолго, навсегда. Ведь Гранскому еще предстояло жить и жить, а воспитателю, будь то отец или мать, учитель в школе или командир в армии, не безразлично, какой станет жизнь воспитуемого. Говорил я откровенно, не обтесывая углов.

– Вот и суди сам, может Надя тебя любить? А сам ты, как мне думается, лишь приучил себя к мысли, что влюбился. Возразишь: кто, дескать, может судить о любви и ее проявлениях? Верно, любовь – вещь в себе. И вряд ли она будет, даже через века, познана. Но одно непременно: если любишь, зла любимой не сделаешь, кроме счастья, ничего ей не пожелаешь, многое простишь. Иначе – эгоизм, а не любовь. Не любовь к женщине, а любовь к себе. Вот у тебя она, похоже, такая. Если я не прав, опровергни.

– В отношении капитана – вы правы, – с трудом выдавил Гранский. – Я много думал сам. Я даже хотел при всех извиниться, обо всем сказать, но не решался. Ведь можно на боевом расчете… Выйти из строя…

– Публичное раскаяние? Эффектно. И мне, как воспитателю, приятно: переломил воспитуемого. Но знаешь, главное все же не слова, не жест. Главное – дело. В себе хорошенько разобраться, да так, чтобы не на один день, не на один год… Делом оправдайся. А перед строем? Не знаю, нужно ли? Решай сам. Искреннее решение, каким бы оно ни было, будет оценено и понято. Всеми. Пусть не сразу, но разве это изменит суть дела? Быть честным перед самим собой, это, пожалуй, важнее всего. А молва – пустой треск. Время все разложит по полочкам, воздаст каждому по заслугам. Непременно воздаст.

Мне думалось, что после такого разговора, даже для меня, признаться, трудного, настороженность Гранского сменится холодным отчуждением, и я не мог предположить, что закончится он столь откровенным признанием ефрейтора, но, даже услышав его слова и вздохнув с облегчением, я посчитал, что осадок неприятный все же останется, и нужно время, чтобы он прошел. Хоть какое-то время. Я, однако, ошибся. Гранский, и это удивило меня, сразу же после моего наставления, предложил:

– Товарищ старший лейтенант, вы бы отползли. Пообедайте, разомнитесь. Если что, я дам сигнал.

И так просто сказал, словно мы были с ним большими друзьями, и я непременно исполню его просьбу… А в самом деле, есть ли смысл отказываться от разумного совета?

Медленно, чтобы резким движением не поднять базар, отполз я от края поляны, и когда птицы меня совсем уже не видели, поднялся. Чайки, какие были поближе, взметнулись вверх, но я замер, вот и не поддержали остальные своих пугливых соседок. Ноги у меня неприятно зудили, как будто я их отсидел, и руки сами тянулись к икрам, чтобы помассировать их, я, однако, стоял, пока взлетевшие чайки не вернулись к свои гнездам, если так можно назвать маленькие углубления или трещинки в камнях, где лежат два или три яйца, больших, в коричневых или голубых бесформенных пятнышках и полосках, под которыми нет даже никакой подстилки – но раз чайки оберегают их, считая своим гнездами, значит, так оно и есть, нельзя же игнорировать их понятие о гнезде, если не хочешь поднимать на острове еще больший гвалт. А он явно не нужен.

Подогрев на таганке сухим спиртом баночку рисовой каши с мясом, я пообедал с аппетитом, потом выпил кружку еще горячего чая, переговорил с заставай (ничего нового, все тихо) и поспешил, насколько было можно, не пугая чаек, к Гранскому.

Теперь мы часто менялись, и стало легче лежать в «секрете». Постепенно, однако, заползало к нам в душу сомнение, и начиналась психологическая борьба двух начал. Сперва я думал, что только меня гложет злой червь сомнения, но когда Гранский сказал: «Знаю, нельзя расслабляться, а в голову все же лезут чертовы мысли», – понял: и он пересиливает себя. Я тогда сказал ему так:

– Сколько придется, столько и будем лежать. Нужно это. Очень нужно. Для ясности.

– Верно, – согласился Гранский. – Никак иначе нельзя.

Сутки минули. Тихо. Мы уже вздремнули поочередно, когда серость ночная подернула море и берег. Я все чаще думал о жене и сыне – как они там? Но от подмены отказался. Зачем тарахтеть катеру по салме? Договорились так: через двое суток, если ничего не обнаружим, нас сменят.

Двое суток. Сорок восемь часов. Это – не фунт изюма. Но идет час за часом, скользит солнце над вершинами сопок, вновь к морю пробивается, чтобы нырнуть в него на пару часиков, передохнуть хоть малый срок, ведь скоро и того урвать не придется – крутись бесконечно по горизонту, и все тут.

Идут вдали теплоходы: громадные сухогрузы и танкеры, поменьше – рыбаки. А вот один к салме повернул. Держит курс между Трехгорием и Маячным. По силуэту – малый рыболовецкий траулер. Все ближе и ближе. Точно, колхозный МРТ. Никита Савельевич Мызников ведет свою команду на отдых. Теперь дня на два-три выбьется из колеи становище, зайдутся приземистые хатенки в хмельных песнях и в гулком переплясе.

Не предполагал я в тот момент, что не удастся рыбакам не то чтобы всласть посидеть за семейным столом, но даже заглянуть в свои дома. Поцелуют на пирсе жен и детишек, прибежавших встречать своих кормильцев, и вновь заведут машину. Выйдут в салму, к Маячному, пока полная вода. Пока же я провожал взглядом МРТ, который уже заходил за Трехгорий, и чуточку завидовал им: они могут ходить, сидеть, даже бегать по палубе, если захотят, а через полчаса сойдут на берег и встретятся с семьями…

Гранский толкнул меня в плечо (наблюдение вел он) и прошептал:

– Пловцы. Вон, в Подкове.

Это мы так окрестили для себя бухточку, которая была под нами. Когда смотришь на нее сверху, то кажется, что приложил кто-то огромную подкову на край берега и вырубил по ее краям заливчик. Он был, как мне рассказывали, любимым местом для рыбалки Ногайцева. Глубокий, тихий, с узкой горловиной. Часто в нем таскал Ногайцев треску на поддев. Высадит наряд на Кувшин, и пока тот осматривает остров, успевает на уху для всей заставы надергать.

Глянул я вниз и обмер. Я ждал этого момента, ради него терпел все неуютности, но, признаться, была у меня надеждишка, что подозрения наши так и останутся подозрениями, что жизнь и служба войдут в обычную колею. Что же от нее, от той надеждишки, осталось в один миг? Малейшего следа даже не сохранилось – в заливчик вплывали подводные пловцы. Первый держался за похожий на торпеду аппарат, второй – за ноги первого. Скорость, видимо, они уже погасили, и потому двигались медленно. Костюмы их были под цвет воды. И если бы море чуть-чуть рябило, вряд ли мы бы смогли их увидеть.

Неспешно, вразвалку, если сравнивать с движением на земле, пересекли они узкую горловину, а как только миновали ее, словно растворились в воде. Не сразу я догадался, что виной тому изрядная глубина заливчика, отчего вода в средине заливчика темней и прекрасно маскирует пловцов.

«Молодец Гранский! Засек точно», – мысленно похвалил я ефрейтора и машинально подвинулся вперед, чтобы лучше видеть ту часть берега, которая была под нами, но тут же отпятился. Наверняка, как я посчитал, они вынырнут, как сделали это прежде, всполошив базар, и могут увидеть нас. Тогда потеряется весь смысл столь длительного скрытного ожидания. Но беда была в том, что берег под нами укрывался скалами, и если пловцы вынырнут в том месте, мы не сможем увидеть, что они делают.

Пока я решал, как поступить, пловцы выплыли на мелководье и вновь стали видны. Они приближались к левому берегу, который лежал перед нами открытый как на ладони. Можно было даже немного отпятиться. Я приказал Гранскому:

– Давай назад чуток…

С замиранием сердца я следил за пловцами. Удивительно, но я ощущал то же, что ощущал однажды в засаде, когда увидел скользивший из темноты прямо на меня силуэт. И жутко, и радостно: «Вот он, голубчик! Сколько не петлял, а попался!» И страшно, что вот сейчас враг увидит или почувствует засаду и снова исчезнет в кромешной темени, и тогда придется лежать неподвижно час, два, пять; тогда придется всей заставе продолжить поиск еще неизвестно сколько времени – я буквально замер, затаил дыхание, вдавился в землю, и нарушитель подошел вплотную. Сейчас я тоже затаил дыхание, и даже мысли не возникло, что пловцы под водой не услышат не только дыхание, но и громкого разговора. Хотя это было очевидным, я все же боялся, что они почувствуют неладное и скроются. Куда? Ищи ветра в поле. Его, наверное, и то полегче найти.

Там, в ночной засаде, для меня никаких «белых пятен» не существовало: граница нарушена, нарушителя нужно задержать. И пусть он как угодно хитрит, нового-то много не придумает. След порошком посыплет – дело известное. По ручью пробежит вверх или вниз – тоже не великая хитрость. Заберется в чащобу день скоротать – и такое не в новинку. Сохатого копыта или медведя лапы на ноги и руки наденет – кого сегодня этим удивишь? Хоть с шестом прыгай, хоть задом наперед иди, хоть неси один другого – все известно, против всего есть противоядие: мастерство, сообразительность и упорство пограничников. А здесь попробуй предугадай, что дальше эти вот пловцы предпримут? И вообще что им на острове нужно? Не наблюдение же отсюда вести?

Но, в общем-то, с острова хорошо видны Атай-губа, причалы, берег с мертвой дорогой на несколько километров. Удобный наблюдательный пункт. А при подходе катера либо корабля – в воду. И нет следов.

Мне казалось, я открыл истину. Прояснился для меня план действий. Но как я вскоре понял, пловцы вовсе не собирались выбираться на берег. Они подплыли к тому месту, где над водой угрюмо навис гладкобокий утес, а под ним на небольшой глубине лежала терраса, в зеленых плешинах водорослей. Один из пловцов блаженно распластался на террасе, раскинув руки и ноги, второй поднырнул под утес с аппаратом, похожим на торпеду.

«Что?! Грот?! Лучше нас знают остров!»

Вернулся пловец с большим баллоном, похожим на армейский термос, подплыл к напарнику, который продолжал недвижно лежать на террасе, и склонился над ним, подтянув баллон.

– Теперь все ясно, – сказал громко Гранский, и я даже вздрогнул от неожиданности. – Перевалочная база. Дозаправятся и – в Атай-губу.

Вроде бы и впрямь все становится на свои места. Им берег не нужен, их задача – изучение дна в Атай-губе, в салме, вокруг островов. Берег фотографируется с воздушных шаров. Но, сделав это новое умозаключение, я опасался, что и оно окажется далеким от истины, хотя понимал: истину знает только нарушитель, пограничник же действует согласно своим гипотезам, выдвигая и отбрасывая их в соответствии с обстановкой. Поближе бы они к действительности были – вот главное.

Пока пловцы дозаправлялись воздухом, а затем выплыли из Подковы, у меня созрел план: переждать пару часов, потом кораблю Конохова подойти к острову и повытаскивать все из грота. И буксировочный аппарат, и баллоны с кислородом. К тому времени кислород у пловцов будет на исходе, и им никак не добраться до Дальних кошек. Остается один выход: берег.

Когда подводные пловцы миновали горловину и скрылись в водной толще, я приказал Гранскому:

– Продолжай наблюдение. Могут появиться новые. Я – к рации.

Пополз осторожно, чтобы не взбаламутить чаек, ибо осторожность еще никогда никому не вредила. Тем более что я понимал: моя гипотеза, всего лишь – гипотеза.

С Полосухиным мы говорили недолго. Доклад о пловцах он выслушал, а когда я стал рассказывать свой план действий, он прервал меня:

– Дождись, когда вернутся. Тогда примем окончательное решение.

Не хотел излишнего риска начальник заставы и, наверное, был прав. Действительно, почему я уверился, что они не выйдут на берег? Удобное место для хранения сжатого воздуха и аппаратов-буксиров они нашли, теперь у них, как говорится, руки развязаны. Кинет сюда часть своих сил начальник заставы, а нарушители могут выйти на берег, упрятав ласты и маски вот в такой же укромной бухте, которую тоже, вполне возможно, нашли. Вот тогда действительно – ищи ветра в тундре. КСП, к сожалению, здесь нет, а гладкого гранита, который, как и море, не хранит следов, хоть отбавляй. Ведь как образовался, если верить народному юмору, Кольский? Бог благоустраивал мир, израсходовал все лучшие запасы своего щедрого мешка, искал-искал, что бы получше подобрать для Севера, но так и не нашел. Одни каменья остались. Досада взяла Бога, да еще и притомился он, как-никак – неделю целую трудился, вот и махнул рукой: а, все равно, дескать, – и сыпанул все остатки вниз. Угодил между Белым и Баренцевым морями. Так вот и лежит камень на камне, многие тысячелетия. Умеючи можно десятки километров пройти, не оставив приличного следа.

Волей-неволей перестрахуешься.

Как потом выяснилось, думая так, я был совсем близок к истине. Действительно, Полосухин не хотел, точно не распознав намерения пловцов, распылять силы. Но его заботы, как я потом узнал, не ограничивались только тем, чтобы плотней прикрыть побережье. Он готовился и к тому варианту действий, какой хотел предложить ему я. Как только МРТ вошел в реку, Полосухин поспешил на причал, и едва траулер прижался щербатым бортом к бревнам причала, перепрыгнул через фальшборт на палубу.

– Лихо, Северин Лукьяныч. Не иначе, как крепить натуго швартовы резону нет? – встречая Полосухина, спросил капитан.

– Не знаю, Никита Савельевич. Посоветоваться вот хочу.

– В каюту тогда пошли. – И сказал экипажу: – По домам пока погодите.

– Пловцы в салме, Никита Савельевич. Если не такая сложная обстановка, разве пришел бы я сейчас к вам? Сколько дней дома не были, – заговорил Полосухин, когда они вошли в каюту капитана, очень маленькую, с крохотным столиком и узким диванчиком. Лишь койка задернутая шторкой, не была игрушечной. Севши на диванчик, Полосухин продолжил: – Вот и пришел совет держать. Берег мы перекрыли, если сунутся – прихлопнем. Но мы пока ничего определенного не можем сказать о планах нарушителей.

– Ишь чего захотел… Ты возьми их, тогда план на ладонь тебе и ляжет.

– Предположение же такое: на Дальних кошках – база подводная. У Кувшина – вспомогательная. Нужно поднять все это наверх, но рассчитать так, чтобы воздух у пловцов был на исходе. Чтобы путь им один остался – берег. Я предложил Конохову: его корабль недалеко, чтобы у Кувшина поднять, а затем на Дальних кошках. А он в ответ: это, дескать, все равно, что трап снизу вверх мыть.

– Резон. Пока суд да дело, оттоль выбегут, кто есть, прихватив и этих пловцов. Поминай как звали. Сам же на лекции сказывал: полста миль – не путь нынче для пловцов. А там подберут.

– Вот-вот. Поэтому и пришел. Мне-то катер вот как нужен, – Полосухин приставил ребро ладони к горлу. – У берега челночить.

– Хорошо, Северин Лукьяныч. Пошли к рыбакам.

Коротка была речь Никиты Савельевича:

– Пограничникам нужда в помощи нашей. Неволить, однако, не стану. Кому невмоготу – ступай домой.

– Не то говоришь, кормчий, – загудели рыбаки. – Иль ты устав поморский запамятовал? Иль не сказано там: «В дружном спомоществовании быть должны»?

– Тогда так: сниматься будем, пока вода не палая.

– Одного только дам я пограничника. Сержанта Фирсанова. Больше не могу.

– Что ж, дело. Сержант ладный, – согласился капитан.

МРТ вышел в море, встретился милях в пяти от островов с кораблем Конохова, взял себе на борт двух матросов с костюмами для подводного плавания и, вернувшись в салму, бросил якорь у Маячного. А Конохов повел свой корабль к Дальним кошкам и, не дойдя до них несколько миль, лег в дрейф.

Заставский катер тоже вышел из реки и заглушил мотор у Лись-наволока в Стамуховой бухте.

Все ждали нового доклада. И только по берегу от Падуна до Атай-губы и дальше за ней, продолжали осматривать берег наряды, а в наиболее удобных для выхода на берег пловцов местах лежали засады. Все было брошено на правый фланг участка, на левом же фланге Полосухин оставил только наблюдательный пост на Лись-наволоке.

Прошло почти три часа, а пловцы как в воду канули. Не высунули нигде носа. А тут еще, как на грех, ветерок подул. Легкий, теплый, и море теперь не дремало томно под лучами солнца, а стало игристо-веселым, необычайно красивым от искристой ряби, и у меня невольно вырвалось: «Невероятно!», хотя я понимал, что вот в этом, сбросившем дрему море пловцов разглядеть будет намного трудней.

Гранский об этом вслух сказал, как бы в ответ на мое восхищение:

– Ни к чему сейчас эта красота.

– Верно, – согласился я. – Будем вместе наблюдать. Надежней так.

Ныли бока, устала шея, до чертиков надоели базарные перебранки кайр с тупиками, бургомистров, альбатросов и моевок с поморниками – окружающее воспринималось уже расплывчато, туманно, как сквозь кисею; только на одном сконцентрировались все усилия: не прозевать пловцов, если они появятся в Подкове.

И все же мы не засекли момента, когда они проплыли горловину. Увидели мы их уже на подводной террасе. Как и в первый раз один из них блаженно раскинулся на ровном камне, другой поднырнул под утес, вытащил похожий на солдатский термос баллон и склонился над напарником.

– Дозаправка, – прокомментировал Гранский и спросил: – Куда теперь? Обратно? Или еще останутся?

Пловцы не взяли буксира. Положив на место баллон, они полежали немного на террасе и затем скользнули в затянутую рябью морскую глубь.

– Приличный рабочий день, – восхищенно проговорил Гранский. – Тренировочка!

– С мокрыми курицами нам никогда иметь дело не приходилось. Десятки различных центров готовят всяких командосов, да беретов, – ответил я Гранскому. – Только и мы ведь не лыком шиты. Вот и еще одна парочка натренированных отплавалась. Последние часы под водой.

Удивительно вело себя время. Глянешь на часы – всего пять минут проползло, а вроде бы час прошел. Даже досада взяла на часы, даже сомнения возникли: не испортились ли? Смешно, право. Непонятна и удивительна психология человека. Вроде бы все ясно: пройдет два с половиной часа, и поднимет якорь МРТ, наберет ход пограничный сторожевик, побежит близ берега катер – лежи пока и жди спокойно того мгновения, но нет, тянет взглянуть на циферблат, так тянет, что не удержишься. И всякий раз – разочарование. Один раз я даже к уху поднес часы: идут ли? Тикают, слышу. Четко, торопливо. Успокоился на немного. Смотрю, ефрейтор Гранский тоже приложил к уху часы. Тоже сомневается. Спросил я его с улыбкой:

– Идут?

– Не пойму. Вроде идут…

В самый раз бы сейчас припоминать все интересное, что в жизни пережито, перечувствовано, отвлекло бы; но вот беда – не вспоминалось ничего. Мысли так и крутятся, как в заколдованном круге. Пловцы, пловцы, пловцы. А когда увидел я, что Кувшин огибает траулер, будто куль муки с себя свалил. И спать захотелось. Впервые за все это долгое время.

Почти у самой горловины поставил Никита Савельевич свое судно. Захочешь проплыть незамеченным, не сможешь. Как тут не восхитишься мастерством кормчего?!

Через несколько минут матросы, облачившись в спецкостюмы, спустились по штормтрапу в воду, а от другого борта отошла шлюпка за нами.

– Ну что же, осмотрим еще раз остров и – вниз, – сказал я Гранскому, но сам не услышал последних слов: они потонули в птичьем гвалте, тучей взметнувшемся над нами. И я подумал: «Зачем осматривать? Появись кто, базар предупредил бы».

Павел Гранский прокричал мне мою же мысль:

– Базар бы не промолчал. Может, сразу вниз?

– Пошли.

Мы собрали все свое имущество и, перейдя поляну под прощальный гвалт базара, спустились к губе, куда обычно входит наш катер, чтобы высадить на остров наряд, а потом принять его на борт. Это было, пожалуй, единственное удобное место для высадки и доступный подъем наверх. Здесь пограничники и протоптали тропу. Когда мы спустились, шлюпка уже подгребала к берегу.

На траулере встретил нас Никита Савельевич. С почтением пожав мне и Гранскому руки, поздравил нас:

– Со знатным уловом, стало быть! Глядите, заморские штуковины какие.

– С вашей, Никита Савельевич, помощью, – ответил я ему, так же почтительно здороваясь с ним. – Спасибо вам за помощь!

С любопытством я стал разглядывать баллоны со сжатым воздухом, рядком уложенные на палубе, буксир, чем-то напоминающий авиабомбу, только поменьше размером, металлический ящик, окрашенный в серый цвет, с магнитными минами, тоже серыми; еще один ящик, поменьше, с компасами, ножами, пистолетами и таблетками, как у космонавтов, с пищей – да, подготовочка на солидную ногу поставлена. Долго собирались ползать под водой, убираясь же восвояси, очень громко хлопнуть дверью.

Не получилось. Мы им выходную дверь захлопнули. Впрочем, гопать еще рано. Где они – пловцы в серо-голубых костюмах с пистолетами и ножами? Вот когда под голубые ручки на заставу приведем, не грех будет и «гопнуть».

– Отродясь такого улова не лавливали, – говорил тем временем Мызников. – Ишь, позапаслись! Но теперь-то крышка им. Северин Лукьяныч дозволил нам к причалу идти. Как вода пустит, тут же – домой. Только там, на Дальних кошках, все ли ладно? Помощь какая не нужна ли? Вот думка эта тревожит.

– Должно быть все хорошо. Конохов – что тебе помор. Не опростоволосится.

Приосанился Мызников, довольный таким сравнением, бородку свою реденькую погладил размеренно, с достоинством. Согласно кивнул:

– Хорош командир. Хорош! Ничего против не скажешь. Дай бы ему бог удачи.

В руку пожелание помора пошло. Когда пограничный корабль стал подходить к Дальним кошкам, Конохов сам повел его. Легли на курс, каким шел тот сторожевик, который принял на себя торпеду. Вот и он, не забытый квадрат.

– Самый малый. Флаг приспустить! – скомандовал Конохов и снял фуражку.

Все корабли, которые проходили здесь, приспускали флаги, отдавая честь павшим героям. Таков был приказ по флоту. Но Конохов не только исполнял приказ. Если бы даже его не было, он обязательно скомандовал бы приспустить флаг. Он просто не мог поступить иначе.

По корабельной традиции зазвучал траурный марш. Радист сам поставил пленку. Без приказа. И Конохов мысленно похвалил матроса. Такое с командиром корабля не часто случается, чтобы он одобрил хоть не великое, но все же нарушение устава. Стоял, склонив голову, пока не умолкли траурные звуки. Затем встрепенулся, словно сбросил непосильный груз. Надев фуражку, скомандовал:

– Флаг поднять!

Передал штурвал рулевому и тут же скомандовал:

– Лево на борт.

– Есть, лево на борт. – И тут же доклад: – Руль лево на борту.

– Так держать!

Помедлил немного, пока поближе подошли к банкам, скомандовал акустикам:

– Открыть гидроакустическую вахту.

Конохов подводил корабль к тому месту, откуда фашистская подводная лодка выплюнула торпеду. Там подводным заливом среди остроносых рифов лежала довольно глубокая впадина. В ней и притаилась фашистская подлодка, поджидая караван транспортов. В ней же она намеревалась укрыться после торпедной атаки, но пограничники пахали впадину глубинными бомбами до тех пор, пока не расплылось по воде масляное пятно.

– Обнаружена двойная цель, – доложил вахтенный гидроакустической станции. – Звук металлический.

«Вот и хорошо, – подумал Конохов. – Кончилось одиночество субмарины. Рядом подводная база ракушками обрастать будет. Все веселей…»

– Прослушивается звуко-подводная связь, – прервал мысли Конохова доклад акустика. – Работают две станции.

– Не ко времени, – недовольно буркнул Конохов и скомандовал: – Глубинные бомбы изготовить!

– Врубит, думаешь, не ровен час, двигатели, и между камешками? Тогда поминай, как звали? – спросил командира капитан-лейтенант Царевский, который тоже вышел из своей штурманской рубки на ГКП. – Только вряд ли база самодвижущаяся. Зачем бы ее прямо на место «гидрограф» доставил?

– Глубины большие, течение. Рисковать не хотели.

– Вполне возможно. Только, я думаю, скорее всего, люди сбегут.

– Дело говоришь. Бомбы отставим, легких водолазов пустим. Сейчас подойдем поближе и пустим.

Едва успели водолазы. Базу – объемный и длинный цилиндр – обнаружили они не сразу: камуфляж ее был весьма удачен, будто и в самом деле, кроме затонувшей подводной лодки, которая бугрилась заплесневевшей сигарой, да камней, обросших водорослями, ничего не было. Но водолазы знали: здесь две металлические цели. Почти рядом. Подплыв поэтому к подводной лодке, они поскользили по спирали, с каждым витком расширяя круг.

На пятом витке наткнулись на базу. Ни одного иллюминатора. Входной люк почти незаметен. Только в одном месте небольшое углубление для ключа. В глаза оно не бросается, но водолазы все же увидели его и доложили на корабль.

Пока ощупывали, стараясь не шуметь, щит, пока думали да гадали, как открыть его, чтобы добраться до задрайки, услышали шум внутри цилиндра. Вроде бы задрайку открывают. Облапив по кругу люк, замерли водолазы. Еще слышней стал шум. Теперь уже наружную задрайку открывают, чтобы воду в камеру впустить.

Сколько их? Один? Двое? Трое? Вооружены, безусловно. Теперь главное – внезапность и быстрота.

Щит, глухо щелкнув, откинулся, образовав неширокую щель, приоткрылась задрайка, и вода со свистом ворвалась в выходную камеру. Нервы – в кулак. Робость и сомнение – куда-нибудь подальше.

Чихнув, заурчал сердито мотор, взбурлил воду винт – сейчас вынесет буксир пловцов. Чуть зевни, и останется одно: помахать на прощание рукой.

Показался похожий на торпеду буксир. Вот и сам пловец. Один. Двое водолазов схватили пловца за гофрированные трубки, которые, как бараньи рога круто огибали голову от баллонов к маске, и перегнули их, а третий водолаз, ухватившись за пояс, выхватил из кобуры пловца пистолет. Пловец, не выпуская буксира, потянулся одной рукой к пистолету, но кобура была уже пуста. Изогнувшись, он потянулся к ножу, прикрепленному у колена, но и его матрос-водолаз успел вытащить из ножен на мгновение раньше.

Как акула, попавшая на блесну спиннинга, взбесился пловец, пытаясь сбросить матросов, но те мертвой хваткой вцепились в него, воздух по трубкам не пропускали, и пловец уже через минуту обмяк и выпустил из рук буксир-торпеду. Теперь можно было, пропуская воздух небольшими порциями, чтобы заморский гость совсем не задохнулся, поднять его на палубу сторожевика.

Оставшиеся водолазы затопили базу, открыв внутреннюю задрайку, и, прихватив буксир, тоже поднялись на корабль.

Конохов радировал на заставу: «Операция прошла успешно. На борту задержанный диверсант». Радостная шифрограмма. Радовались мы, однако, раньше времени. Как тот сокол, что вороны не поймавши, уже теребит ее…

Глава шестнадцатая

Уныло мы подходили к причалу. Хотя что бы, казалось, рыбакам хмуриться? Они все сделали, что от них зависело. И снаряжение запасное подводных пловцов помогли вытащить, и когда пловцы так и не показались на берегу (а прошло уже более двух часов), сами предложили осмотреть острова. Мало вероятного, чтобы диверсанты рискнули выйти на какой-нибудь остров, но вдруг укроются в камнях в ожидании спасительной помощи. Предложение поэтому я поддержал. Все равно вода в реку еще не пускала.

Пошли. У каждого острова бросали якорь, подтягивали шлюпку, которая тащилась на длинном буксире за кормой, и подгребали к берегу. Рыбаки вместе с нами буквально прощупывали каждый кусочек земли, хотя просил я их не выходить из лодки: что может сделать безоружный рыбак с вооруженным диверсантом – но они и слушать не хотели. Лишний глаз – не помеха. А труса праздновать сподручно ли мужчине? Бог не выдаст – свинья не съест. И весь ответ. Пришлось рыбаков держать под присмотром, чтобы в любой момент можно было помочь.

Все острова, кроме Маячного (туда пограничный наряд раньше был выслан), осмотрели. Пусто. Вода с полой на убыль пошла – пора к причалу курс брать, а Никита Савельевич спрашивает:

– Еще чем пособить?

– Не знаю. Вот уж, поистине, в воду канули.

– Не утопли же. Вылезут где ни есть.

– Возможно. Тогда и видно будет, что делать. А пока – домой.

Согласились, но чувствуют себя виновными в том, что потеряны пловцы. Только причем же рыбаки? Полосухин, Конохов и я – вот треугольник, на котором вся вина. Что-то не так сделали, где-то просчитались.

Сколько раз в жизни я зарекался: не опережай события, не строй радужных перспектив, но нет, все неймется. Размечтался, ожидая, что вот-вот сообщат с берега, в каком месте взяты пловцы; думал о встрече с Леной, с сыном; представлял, как я привезу их домой (я не знал, что они уже дома), планировал, как проведу с семьей свой выходной – я был уверен, что Полосухин наверняка отпустит меня минимум на сутки, и вот все те планы остались только воздушными замками, а реальность оказалась иной, как почти всегда на границе, суровой. Вот сейчас, как причалит траулер, нужно сразу же, не теряя времени, перевести жену с сыном домой и затем снова оставлять их одних. И будет ли вообще время переводить их? Неизвестно, что произойдет через минуту, через десять, через час. Обстановка совершенно непонятная.

Тешить себя надеждой, что пловцы могли утонуть, не рассчитав с воздухом, мы не имели права.

Причал приближался. На нем, ожидая траулер, стояло в кружке несколько женщин, сновала детвора, особенно возле Полосухина, который стоял на причале вместе с солдатами-строителями.

«Привлек и их», – подумал я и посмотрел на ромашковую поляну. Стены новой заставы подросли примерно на метр, а на офицерском доме уже поднялись стропила.

«Молодцы. Хорошо жмут!»

Но сейчас на стройке никого не было видно. Остановились работы. На сколько дней? Кто ответит? Ясно только одно: график придется нагонять. Ночами. Благо, они светлые.

Траулер причалил споро. И вот уже рыбачки льнут, радостные, к мужьям. Прижимаются к облепленным чешуей робам и дети; причал и палуба смешались в шумной толчее, постепенно редея и редея – одна за другой потянулись плотными табунками семьи, волоча корзины со свежей треской, через Чертов мост; а над всем этим уютным шествием вдруг прозвучал усиленный мегафоном голос Никиты Савельевича, голос кормчего:

– Норму, промышленники, знайте! Не ровен час, еще покличет застава.

Полосухин одобрил предупреждение капитана, но тут же заверил:

– Мы обратимся к вам, Никита Савельевич, только в крайнем случае. Вы и так здорово нам помогли. Обездолили их. А вот мы – пока с носом.

– Вешать его не след. Образуется, – уверил Полосухина Мызников. – Если что, кличьте. А теперь пойду и я.

– Конечно, Никита Савельевич.

Мы с Полосухиным тоже сошли на причал. Мне так хотелось обогнать вон те размеренно двигавшиеся говорливые табунки, помчаться в медпункт, но я ждал, что скажет начальник заставы. Отпрашиваться у него сразу мне не хватало смелости.

– Хорошо службу несли с Гранским, – заговорил Полосухин. – Просто отменно! Сутки, а то и двое неплохо бы тебе побыть дома, но могу дать полчаса. Лена с сыном уже дома. Перебралась сама. На оленях. Молодчина.

И вздохнул. Завидует. И то верно, со стороны многие семьи кажутся совершенно счастливыми.

Но, может, верно, что завидует? Поняла же Лена, что мне недосуг, сама о себе и сыне позаботилась. Я представил себе, с какой робостью садилась Лена на нарты, такие ненадежные с виду, как боялась упасть или уронить сына, но ехала. Ради того, чтобы избавить меня от лишних забот. Так хотелось мне думать. Так мне думалось.

Лена порывисто кинулась навстречу, прильнула, как те поморки на причале. Соскучилась. Истосковалась. Я перебирал ее волосы, прижимал ее к себе, теплую, доверчивую, и буквально млел от нахлынувшего счастья.

– Олег как, здоров?

– Спит Олешка.

– Молодец, что перебралась. Боялась?

– Не без того. А теперь мы шутим: Олешка на олешках.

– Пошли. Гляну хоть одним глазом.

Сын спал, как мне показалось, богатырским сном. Посапывал мерно, разбросав пухлые ручонки по белому пододеяльнику. Так и хотелось поцеловать его, но я сдержался – зачем будить ребенка, тем более что через четверть часа мне спешить на заставу. Дров за это время наколоть нужно, воды принести.

– Мне, Лена, скоро идти. Вода нужна? Дрова?

– Есть и дрова, и вода. Денис Константинович расстарался. А квартиру убрать, пеленки стирать помогают и жена старшины, и Надя. Все, в общем, в порядке.

И вздохнула невольно.

– Я, Лена, не могу иначе.

– Понимаю, – кивнула она и улыбнулась вымученно. – Теперь у меня тоже забота есть: сына растить. – Спросила сердито: – Где они, за кем гоняетесь?! Упустите, не избежать нагоняя, наверное?

– Не в том страх, что нагорит. Совесть замучает.

– Иди тогда. Иди.

Трудно шлось по сыпучему песку. Устал все же немного в секрете, почти без сна. Да и мысли тяжелят голову, шаг замедляют. Вернуться бы домой, договорить недоговоренное, убедить Лену, чтобы поняла, как трудно вот так постоянно чувствовать себя без вины виноватым. И службе помеха. А ведь граница в половине не нуждается. Весь я ей нужен. Весь, без остатка. Так же, как и она, Лена, нужна мне вся.

«Привыкнет. Должна привыкнуть», – какой уже раз убеждал я себя, по-стариковски трудно передвигая ноги по песку.

Портопункт все же удалялся, застава приближалась, и мысли об исчезнувших пловцах все настойчивей требовали безраздельной власти. И захватили ее в конце концов. Теперь я пытался, сопоставляя факты, проникнуть в тайну исчезновения пловцов. Увы, безуспешно. Мне виделся только один логический исход – выход на берег. Воздуху у них оставалось мало, далеко в море они не рискнули уйти, а вблизи за это время не проходило ни одно иностранное судно. Одного мы могли не учесть: запасной базы. Возможно даже, на другом острове.

Такая мысль, видимо, приходила и Полосухину, потому что, когда я вошел в канцелярию, начальник заставы, разгладив ладонью карту участка заставы, которая лежала на столе и которую он, видимо, в какой уже раз изучал миллиметр за миллиметром, подозвал меня:

– Давай поближе. Исходим из того, что запасной базу у них не было. Судов же ни торговый, ни «ученых» вблизи не проходило, да и сейчас нет. Подводных лодок ни акустики Конохова, ни самолеты флота (по нашему докладу они патрулируют) не обнаружили. А если так, пловцы – на нашем участке. Но где? Я сам проверял на катере все бухточки правого фланга. Сейчас старшина утюжит. Соседняя застава свой левый фланг тоже плотно прикрыла.

– А наш левый фланг, Северин Лукьянович, как прикрыт?

– Часовой по заставе – на вышке. Главное внимание, его задача, уделять левому флангу. Еще два поста наблюдения там. Один – на Лись-наволоке, он Мерзлую и Благодатную губы просматривает; второй – дальше, близ домика семожной бригады. У него на виду весь берег.

Верно, за Благодатной берег почти совсем не изрезан бухтами. Он ровный, крутой (поморы и саамы называют его угором), со множеством каменных утесов-пахт, на которые захотел бы вскарабкаться, все равно не сможешь. И действительно, чтобы держать под наблюдением угор, достаточно одного наряда. А вот Благодатная вся ли просматривается с Лись-наволока?

И вновь мои мысли перехватил Полосухин. Пояснил:

– С Лись-наволока часть берега Благодатной, особенно где железные клинья, не просматривается. Но если бы нарушители поднялись вверх, их с вышки часовой сразу бы засек. Маловато, понимаю, нарядов там. Маловато. Но где взять людей?

– Я, Фирсанов и Гранский. Помяли мы бока на камнях, поплавали на траулере, теперь – ноги в руки.

– Я тоже так думал. Как раз к Гремухе подойдете, когда обмелеет она, если сейчас выйдете. – Помолчал немного, всматриваясь в карту, положил ладонь на нее, прикрыв левый фланг, и проговорил, словно отвечая на свои сомнения: – Да не должны они быть здесь.

Логично. Приличное расстояние от Кувшина до Лись-наволока. Плыть да плыть. А чего ради? Здесь тоже берег. Здесь тоже – пограничники. Не могли же знать пловцы, что на левом фланге мало нарядов. Это вообще исключено. Но логика логикой, а все может быть. И вода в то время как раз половинила, течение попутное держалось.

Я позвал дежурного по заставе и приказал:

– Фирсанова и Гранского готовьте в наряд.

– Есть!

К Стамуховой губе мы прошли по берегу. Вода уже отошла намного, но просоленный и утрамбованный волнами песок еще не просох, и нога приятно ощущала его ровную упругость. Берег был уже оголен метров на полусотню, и создавалось ощущение пустынного пространства, даже темные высокие скалы, которые нависали угрожающе над песчаной ровностью, не нарушали этого ощущения. Только щели-провалы, забитые снегом, напоминали, что здесь не пустыня, а север.

Легко шагалось по твердому влажному песку, и мы быстро вышли к Стамуховой губе, где все сразу изменилось, тундра стала тундрой: камни, ягель, пугливо выглядывающие из-за камней веточки карликовых березок, уже набухших почками (стремительна природа Севера, только-только сходит снег, как тотчас зеленеет, зацветает тундра) – идти стало трудней, но мы не снизили темпа; нам еще предстояло осмотреть берег Мерзлой губы и особенно тщательно – Благодатной, а это займет много времени, и мы выйдем к Гремухе как раз, когда она обмелеет. А если припозднишься, не перейти ее.

На Лись-наволок мы решили не заходить. Там – наряд. И конечно же пловцов быть не может.

Осмотрев Мерзлую губу, вышли на Крестовый наволок, и прямо из воды начали выныривать гаги. Это было неожиданно и для нас, и особенно для гаг – они пугливо хлопали по воде крыльями, обдавая нас брызгами, поднимались в воздух и, делая полукруг, тянули в конец Благодатной.

– Надо же, – удивился Гранский. – Нос к носу.

– Плохо, – упрекнул я себя и напарников, – что спугнули гаг.

– Так они же по сколько минут под водой бывают, – не согласился с моей оценкой случившегося Гранский. – Нырнут в средине губы, а вынырнут у берега. Нам же из Мерзлой не видно.

– Оправдание найти – дело плевое, – вставил свое слово Фирсанов, как всегда уверенно, с достоинством. – По шерстке себя гладить всегда приятно.

Табун гаг тем временем уже скучился в глубине Благодатной, поскользил пестрым пятном по воде и, как по команде, исчез. Артельно «атакуют» прибрежные водоросли, мелеющие при отливе, вылавливают рыбешек, рачков и другую съедобную живность. Коллективные усилия для них, видимо, более эффективны.

Мы не стали дожидаться, когда гаги начнут выныривать, а, рассредоточившись, чтобы захватить больше площади, двинулись по берегу. У уреза воды шел Гранский, выше него – я, еще выше – Фирсанов. В районе железных клиньев сошлись.

– Никаких следов, – не то одобрительно, не то с сожалением проговорил Фирсанов.

– По этому каменному столу проведи роту, ни одного следа не останется. Века через два и эти следы грозных викингов исчезнут, – кивнул Гранский на железные клинья. – Вещественное доказательство их попыток захватить Кольский съест соленая морская вода.

– А викинги ли забили их? – спросил я и сам же ответил: – Весьма сомнительно. Поморов это причал. Поморов. Новгородские промышленники добытым здесь песцом и жемчугом торг вели с купцами ганзейскими.

– Так-то оно так. Только уж очень были охочи викинги до чужих земель.

– А мы кого ищем? Не любителей чужой земли? – спросил Фирсанов. – Одна порода, хотя и века разные.

Ишь как повернул… А ведь прав! И теми, кто оставил о себе недобрую память и пропитанные кровью легенды, и этими, которые сейчас где-то укрываются, руководило и руководит одно: поживиться чужим добром, силой отобрать то, что им не принадлежало никогда и не принадлежит. И как бы ни мяли им бока, не могут утихомириться. Вроде поморников.

– Пойдемте, – скомандовал я. – Далек еще путь.

Двигались неспешно. Места, где пловцы могли оставить хоть какие-то следы, сбить ягель, помять березку, стронуть камушек с вековой замшелости, потревожить плавник в уютных бухточках, мы буквально прощупывали. У глубоких же бухточек, где могли быть выброшены акваланги, сходились вместе и рассматривали каждый сантиметр дна. Ничего подозрительного не находили. Девственная первозданность. Мы, однако, не успокаивались, продолжали искать. Особенно долго «прощупывали» устье Гремухи. У меня даже возникла мысль пройти по берегу вверх до перекатов, но она показалась мне нелепой: могли ли знать пловцы, что по маленькой речушке, отмеченной только на крупномасштабных картах, можно пройти до перекатов даже на катере.

«Осмотрим берег моря, с рыбаками на тоне поговорим, – решил я, – а на обратном пути пройдем по Гремухе».

Осмотрели противоположный берег Благодатной – ничего. Несколько километров по угору, гладкому, отшлифованному волнами, прошли быстро. Пост наблюдения, который здесь нес службу и с которым мы повстречались, ничего нового не сказал.

Вот и тоня. Рыбаки уже возвращались от ловушек, подгребали к берегу. Улов скромный… Всего две семги, да несколько пиногоров, толстых, как среднеазиатские дыни, только отталкивающе-неприятных, со множеством безобразных бородавок-присосок. Пиногор – это бочка с икрой. Ее в каждом пиногоре полтора-два килограмма. Она мелкая, синеватая, но довольно вкусная. Готовить ее просто и быстро: посолил, помешал через несколько минут палочкой, чтобы выбрать пленку, погодил полчасика – и можно браться за ложки.

– Не густо что-то? – приветствуя рыбаков, спросил я.

– Шторм идет, – пояснил один из рыбаков. – Вскорости начнется. А ушицу заварим. Хватит семушки на нее. И икорка на закуску враз поспеет.

Заманчивое предложение, но тогда не меньше чем на час придется здесь задержаться. А сегодня это для нас – непозволительная роскошь.

– Приятного аппетита вам. А мы как-нибудь в другой раз. Теперь же слюнки проглотим: пловцы еще не найдены.

– Выявятся, куда им деваться, если не утопли. А тут, если что, мы углядим.

– Вы еще раз, пожалуйста, осмотрите влево берег. Если что, наряд на угоре, ему дайте знать.

– Пойдем, пойдем. Прям сейчас и пойдем. Ушицу, вернувшись, заварим.

– Ну, вот и хорошо. А мы – обратно. По Гремухе до перекатов поднимемся.

– Может, тогда, товарищ старший лейтенант, лощиной пойдем, – предложил Гранский. – Прямо к устью Гремухи.

Дельно. Видел я ту долину прежде. Тянется она параллельно берегу, километрах в двух от него, вся в кочкарнике, поросшем мягким ягелем, толстолистой морошкой и жесткой голубикой. И путь короче, и следы, если пловцы пересекли ее, видны будут хорошо.

Взобрались на взгорок и, обходя валуны и остробокие скалы, направились к лощине. А сами ягель, да березки, набухшие почками, глазами едим. Следы ищем, хотя знаем, что здесь-то пловцы никак не могли появиться. Но что поделаешь: привычка – вторая натура. Привыкли мы искать. День и ночь. Даже когда нет никакой сложной обстановки. А теперь уж никакая сила не оторвет наши взгляды от тех лоскутков тундры, где может остаться хотя бы едва приметный след.

Я предполагал, что кочкарник уже начал по-весеннему зеленеть, но то, что увидел, удивило меня: лощина уже буйно цвела морошкой, а у голубики листочки выпростались из зимних темниц-почек и, казалось, безмерно радовались этому – так ярка и притягательна была их еще не успевшая потемнеть на ветрах зелень. Просто, думалось, кощунственно топтать и эти нежные листочки, и блеклые, водянистые, казавшиеся какими-то беспомощными цветы морошки, но идти нужно, и мы, спустившись в лощину, растянулись цепочкой и пошагали к Гремухе. И сразу же улетучилось мое идиллистическое настроение: шагать по сырой кочкастой лощине оказалось весьма трудно. Кочки мягкие, податливые, наступишь на нее, она прогнется, как будто захватит сапог, а кочки так часты, что между ними нога еле протиснется, вот и идешь, выворачивая, что называется, ноги. Я даже чертыхнулся разок-другой, поглядывая на Гранского и думая, не осуждает ли он теперь сам свою идею? Но вроде нет. Идет спокойно, словно и нет вовсе кочек. Сосредоточен. И Фирсанов размеренно шагает. Даже завидно стало. А у меня спина взмокла. Дальше-то что будет? Впереди еще несколько километров. Сказать же, что невмоготу, не скажешь. Пострадает авторитет офицера, отколется от него кусочек, щербинка останется. Вот и шагаю. И не замечаю, что небо заволакивается тучами.

Когда оторвал взгляд от кочек под ногами, не поверил даже своим глазам: бархатная чернота заполнила почти все небо, и только небольшой край его искрится голубизной, словно наткнулась чернота на яркость и не может ее одолеть. Я даже остановился, забыв на миг о кочках, о пловцах. Мне так хотелось, чтобы победило солнце. Увы – нет. Хотя оно и старалось светить вовсю, чернота бархатная наползала неотвратимо, ломая хрупкие лучи. И наползла. Победила.

Ветер будто ждал исхода этой борьбы, ждал эту победу. Пронесся над нашими головами, словно выдохнул шумно неведомый великан; а через мгновение ветер, холодный, пронизывающий, завихрил и сюда, в лощину. Вот он – Север. Вот они – его капризы своенравные. Куртку застегивай поскорей на все пуговицы, капюшон натягивай на фуражку, только толку от этого – чуть. Так и продувает насквозь. И идти еще трудней по мокрым кочкам, скользит нога, как ни старайся ставить ее твердо. Вспомнишь невольно кредо всех кавалеристов: «Лучше плохо ехать, чем хорошо идти». А если плохо идти, тогда кавалеристу каково?

Время выходить на связь. Значит, маленькая передышка. Блаженство, или, как сегодня говорят молодые парни, кайф.

Ничего нового на заставе нет. Поиск продолжается. Решение мое подняться по реке Гремухе Полосухин одобрил. А раз так, значит, – шире шаг. Хоть и хлещет промозглая морось, бесится ветер, все грозней и грозней его сила.

Еще раз вышли на связь с заставой. Все без изменений. Нет пловцов – и все тут. Только акустики Конохова на какое-то мгновение засекли шум винтов подводной лодки. Потом вновь все стихло. Показалось? А если нет? На помощь Конохову идет еще один сторожевой корабль. И это в такой шторм! Волны покрупней и поковарней вот этих кочек. Ну да каждому свое. Пехоте – земля, моряку – море. Наши версты тоже не меряны.

Промокшие и изрядно уставшие вышли мы к устью Гремухи. Тут ветер еще вольней гуляет. Треплет беззащитные березки, завывает в расщелках. Грустное зрелище, тоскливая мелодия. Кипит, пенится салма, а Благодатная только рябит, лишь вздрагивая зябко. И как маяк, что в губу можно входить без всякой опаски, стоит на Крестовом наволоке старуха в трауре. Ждет сына. Показывает ему безопасный путь.

С трудом я оторвался взглядом от этой горестной черной стати, чью судьбу, как и судьбы многих поморов и поморок, искалечил Север. Вот и сегодня кому-то предопределено больше не ступить на причал родного порта или становища.

Но мысли о коварном и жестоком Севере остаются мыслями, а поиск продолжать нужно. Фирсанов уже вызывает заставу. Сейчас переговорим и двинемся. Фирсанов по левому берегу, мы с Гранским – по правому.

– Перехожу на прием, – говорит Фирсанов в микрофон и передает его мне.

Есть новость. Радисты на корабле Конохова перехватили радиограмму. Открытым текстом на английском: «Перехожу на вариант Катрин». Запеленговать место, где работал передатчик, не удалось.

Катрин? Катрин? Сразу всплыл в памяти голос старика бригадира: «Муйчесь Катрин – Красавица Катерина». Там они пловцы, в Ущелье Женщин! В этом я почти уверился.

Неисповедимы пути вражеских агентов. Все они подчиняют своим зловещим замыслам. Все. И даже старинные легенды. Агрессор берет напрокат вековой опыт агрессора.

Я, думая об этом, продолжал разговор с заставой. Полосухин, как сообщил дежурный, собрав резерв (повара, сменившегося со службы часового и двух строителей) бежит к нам. Нам приказано, перекрыв устье Гремухи, ждать его.

Есть время для размышлений. Почему в эфир вышли открыто? Что мы ищем их, они знают. Не могут не знать, что эфир тоже под контролем. Видимо, расчет на кратковременность передачи. Или – на шторм. Пограничные корабли уйдут на базу либо укроются в тихих бухтах, и можно будет подойти поближе подводной лодке. Ей-то в глубине шторм нипочем. Потом сюда, вверх по Гремухе, поднимутся пловцы с запасными баллонами и буксиром. На слабаков расчет. Не побежит прятаться от волны Конохов. И второй корабль, который уже пришел на помощь, тоже не покинул заданный квадрат. Не подойдут близко к берегу ни надводный корабль, ни подводная лодка.

Остается воздух. Но в такой ветер появление самолета, особенно же вертолета – почти исключено. Хотя и гарантии полной нет. Нам в любом случае нужно спешить к Ущелью Женщин. Приказ ждать, однако, отдан. Стало быть – жди.

Вода уже заметно прибыла. Еще минут пятнадцать – двадцать, и не перебредешь Гремуху.

– Вот что, поступим так: Фирсанов здесь остается, а мы с Гранским переходим на правый берег, – распорядился я и направился к берегу. И своевременно. В некоторых местах вода едва не доставала края голенища сапог.

Лишь только мы перебрели Гремуху, как подбежала группа Полосухина. Мокрая, как и мы, но разгоряченная. Полосухин сразу же отправил к Фирсанову повара и одного строителя (вдруг, хотя и маловероятно, пловцы на левом берегу), а нам скомандовал:

– Цепью. На видимость интервал. Вперед!

Первый километр пробежали. Дальше спешить нельзя. Где они? Вдруг ближе падунов. А что вооружены они, это уж точно. Универсальное оружие. Что в воде, что на суше.

– Нужно было раньше Гремуху перекрыть, – высказал я Полосухину свое сожаление.

– Непонятно все это…

– Что?

– Азы пограничной службы забыли. Я вообще Гремуху исключил. У тебя возникло сомнение, но ты отступил от правила: есть сомнение – проверь. На чем и держится наша служба. – Вздохнул и после небольшой паузы заключил: – Впрочем, и здесь их, может, нет, и не было.

Вполне возможно. Откуда гарантия, что наша догадка верна?

Подошли к вараке. Голая она еще. Березки едва набухли почками, а морошка еще не зацвела – здесь вольготней холодному ветру, студит он деревья и травы. Только елки да сосенки зеленеют пышно. Вот к ним-то и нужно особенно внимательно приглядываться.

Метр за метром позади. Ничего подозрительного. Вот уже и падик со своими горелыми костяными стволами. Его можно пройти поскорей. Но Полосухин не торопится выходить на кочкастый луг. Укрывшись за пушистой сосенкой на опушке, осматривает в бинокль скалистый гребень за падиком. Вот, наконец, подает сигнал: «Вперед».

Наряд Фирсанова опередил нас метров на сто, мы сейчас стараемся догнать его, бодаем ветер капюшонами. Сравнялись. Идем в одну линию. Никаких следов. Ни на нашем, ни на том берегу. Вот и Падун. А дальше – скалы. За ними – Ущелье Женщин. Левый берег тоже круто поднимается вверх, только там подъем проще, ровнее. Наряд Фирсанова уже двинулся вперед, а мы определяем каждому маршрут, выбирая неглубокие расщелины.

Вот начали и мы подъем. Карабкаемся, цепляясь за острые выступы. Что тебе заправские альпинисты, только нет у нас страховочных веревок и смотреть нужно нам не только под ноги: где они – пловцы? Вдруг вон за той скалой? Или вот за этой?

Прошипела с левого берега красная ракета, прорезая упругий ветер, и впилась в скалы там, за хребтом. Где спуск к Ущелью Женщин. Теперь ясно, где пловцы, и опасаться каждой скалы не нужно. Главное, значит, наверх побыстрей. Что есть силы! А как назло, капюшон сползает на глаза. Подтянуть бы его, но некогда.

Взобрался я на хребет, а Полосухин уже там. Лег и я рядом с ним, жду, что скажет. А он вправо пополз, где скала выдается немного вперед, как бы нависая над обрывом, и с которой, как я понял, он решил осмотреть весь обрывистый склон. Пополз и я за ним. И в это время еще одна красная ракета прошипела с левого берега и врезалась в террасу, которая тянулась от самой реки по склону метров пятьдесят, постепенно сходя на нет. Почти у самого конца террасы – небольшой грот, а терраса эта будто специально была создана природой, чтобы проходить по ней в грот, где можно укрыться от непогоды.

– В гроте засели! – буркнул Полосухин и зло выругался.

И было отчего. Справа, от реки, к гроту не подойти – как куропаток постреляют. Слева можно подобраться, но только ползком. Обе руки будут заняты. А стрелять как? Из грота же, когда поближе подползешь, могут вполне встретить пулями. Сверху – метра четыре. Не спрыгнешь. Да и прыгать, чтобы тебя прошили в упор пулями – какой резон? Но ругайся не ругайся, а предпринимать что-то нужно. Не мокнуть же под холодным дождем, при беснующемся ветре до бесконечности. Да и подмога на полной воде может к пловцам подойти. Тогда еще трудней придется.

Полосухин подал сигнал: «Всем оставаться на месте», – а сам поднялся и подошел к обрыву, где, немного левее грота, лежал Гранский. Склонился над обрывом и крикнул:

– Сложите оружие! Жизнь гарантируем.

Переждал немного и повторил предложение, добавив, что если они трезво оценят ситуацию, то сопротивляться не станут.

Ответа никакого. Тишина. Будто нет в гроте никого. А, может, ошибся Фирсанов? Может, и впрямь пуст грот? Я подошел к Полосухину и предложил:

– Проверить нужно бы, здесь ли они?

– Тоже думаю. Камень бросить вниз, на террасу.

– Или фуражку высунуть?

– Дело. Давай.

Я прошел к реке и спустился к началу террасы. Здесь-то и был один их пловцов. Наблюдал за рекой. Он-то и увидел наряд Фирсанова. Кинулся по террасе в грот, но поздно – Фирсанов засек его. Молодец сержант. Трудно сказать, что ждало нас на этой террасе. Миновать мы ее все равно бы не миновали.

Надев на приклад автомата фуражку и, придерживая ее рукой, чтобы не сорвал ветер, высунул ее. Грот ответил выстрелом. Эхо заметалось по Ущелью Женщин, а ветер подхватил его и рассыпал по тундре. Еще раз высунул я фуражку – вновь выстрел. На этот раз тулью прошила пуля. Здорово. Еще раз высунул, еще… Больше не стреляли. Поняли что к чему. А сдаваться не хотят. Надеются на подмогу с моря. Как утопающий за соломинку хватаются.

Подозвал я к себе солдата-строителя и, подавая ему свою фуражку с пробитой тульей, приказал:

– Дразни время от времени. Только осторожней. Сам не высовывайся ни в коем случае. Видишь, как бьют.

Завязал потуже капюшон (толку только никакого, еще холодней голове без фуражки) и вернулся к Полосухину. Стоит он рядом с Гранским и, кажется, ни ветра, ни мороси хлесткой не чувствует. Он только что переговорил с заставой и узнал, что Конохов перехватил еще одну радиограмму с просьбой о срочной помощи. Стало быть, пловцы не сдадутся, а станут ждать помощи.

– Слева попробовать? – спросил я Полосухина. – Там все же близко можно подползти.

– Я пойду, – твердо сказал Гранский и, не ожидая согласия, сбросил капюшон, чтобы не помешал, если придется стрелять, спустил подбородный ремешок фуражки и, загнав патрон в патронник, двинулся было к расщелку, который прорезал хребет и по которому можно было спуститься к террасе, но Полосухин резко крикнул:

– Стой!

Гранский повернулся в недоумении: не так, что ли, что сделал?

– Стой! – повторил властно Полосухин, достал гранату, ввинтил запал и приказал: – Оба за мной. Ноги будете держать.

Подошли к самому краю обрыва прямо над гротом. Полосухин сел, мы легли рядом, готовые навалиться на его ноги. Посидел он немного, вслушиваясь, нет ли какого-нибудь движения в гроте, потом выдернул чеку. Предупредительно щелкнул боек, и тогда только Полосухин резко рванулся и повис над обрывом почти по пояс. Если выстрелят оттуда, даже чудо не спасет капитана.

Еще секунда. Как вечность.

Граната полетела вниз…

Глава семнадцатая

Дежурный по заставе вошел в канцелярию и доложил:

– Рейсовый в салме.

– Катер готов?

– Так точно! Ефрейтор Гранский тоже собрался.

– Хорошо. Продолжайте службу.

Как все это не ко времени… Только три дня прошло, как последний мешок крупы, последний ящик патронов мы перевезли сюда, на новую заставу и устроили праздничный обед на новоселье. Получился он на славу: тыловики еще загодя прислали лицензию на лося, колхоз одарил нас целой пятеркой оленей, старшина Терюшин расщедрился из своих запасов, повара (наш, строителей и пара женщин из становища) в восторге от новой газовой плиты так расстарались, что подготовили обед не хуже ресторанного. И нам, и всем, кто пожелал из становища, так, во всяком случае, показалось.

Настроение у всех приподнятое. Как у нас, так и у поморов и поморок. Вроде бы у них новые дома. И то сказать, они же много сделали, помогая нам в строительстве. А у нас – особенное: из тесного дома перебраться, можно сказать, в хоромы. Просторно. Светло. Всему свое место. И офицерские квартиры, что надо. Уютные. Современные. Только еще не успели мы привести их в божеский вид. В первую очередь – застава. А дома гардины еще не повешаны, мебель, привезенная из отряда на новоселье, еще не вся распакована. Особенно у Полосухина. В одной комнате у него все сгружено: и все вещи, и вся мебель. В другой – кровать да тумбочка солдатская с телефоном. А одна – вовсе пустая. Собирался все заняться с квартирой, да уехал в отряд. На совещание. И только проводили его, телеграмма. Ему, Полосухину. «Встречай. Теща». А капитан вернется не раньше, как через пять-шесть дней. Что с ней, тещей его, делать? Да и в радость ли эта гостья ему, Полосухину? Сама бы Оля вернулась, дело другое. А то – теща. Зачем?

Надел я куртку и прошел в комнату дежурного, где ждал меня Гранский.

– Вот что, Павел, бери-ка ножницы и пошли букетик ромашек нарежем.

Гранский удивленно посмотрел на меня, явно ничего не понимая.

Он не знал о телеграмме, он собирался в наряд на проверку документов у трапа теплохода, чтобы никто чужой с рейсового не высадился, и вдруг. Зачем-то цветы? Пришлось пояснить.

– Теща начальника заставы едет в гости.

– Ясно.

– Товарищ старший лейтенант, – вмешался дежурный, – разрешите я пошлю к начальнику заставы несколько человек? Мебель распаковать и расставить.

– Не нужно. Пусть солдаты спят.

– Неудобно как-то… Теща же.

– У меня пока поживет.

Я даже не отдавал себе отчета в том, верен ли мой поступок, но как потом оказалось, принял я весьма разумное решение. После я даже похвалил себя за предусмотрительность. Ну а пока поспешил во двор заставы, чтобы помочь Гранскому нарезать букет. Нужно было поторапливаться – теплоход через полчаса бросит якорь у Маячного, и к этому времени нужно успеть подойти к нему на катере.

Во дворе, где строители, кажется, чудом сохранили ромашки, и теперь они пышно цвели, словно старались блеснуть перед людьми, которые сберегли им жизнь, всей своей нежной красой, Гранского не было: пожалел «свои» цветы, вышел резать на поляну за забором «чужие». Вот она – черточка человеческого характера: своя рубашка ближе к телу. Хотя Гранский не старик, для которого «мое», впитанное с молоком матери, роднее слова «наше».

Но я оказался не совсем справедливым, думая так о Гранском. Едва я вышел за калитку, намереваясь помочь ефрейтору, как встретил его, спешившего мне навстречу. В руках у него было всего пять ромашек, аккуратно срезанных.

– Вот это и все?

– Так крупные же. Куда еще больше. У нас не сочинский ботанический сад.

– Срежь еще десяток. Во дворе. Только поскорее.

– Есть.

А по тону больше похоже, как «никак нет». Возможно, прав, но ведь теща едет. Не мать, а теща.

К трапу теплохода мы подошли чуть раньше портопунктовской доры, на которой, кроме моториста, заведующего портопунктом и завмага (вдруг какой груз есть для магазина), никого не было. Никто никуда не уезжал. Пуста и палуба. Неспешно подходит к трапу пассажирский помощник и как обычно сообщает:

– Четыре пассажира. В Мурманске сели. Двое по командировочным в колхоз и на маяк, женщину и девушку начальник политотдела ваш нам привез.

– Теща Северина Лукьяновича. А вот девушка? Не знаю кто и откуда.

– По всему видно, дочь ее.

Сказав Ногайцеву, чтобы тот проверил документы у командированных, я с Гранским направился в каюту, пытаясь вспомнить, не называл ли Полосухин имени своей тещи. Нет, не вспомнилось. Не находил ответа и вопрос, кто с ней? Не может же быть, чтобы Оля. А вдруг все же она?

Вот и каюта. Дверь закрыта. Неужели не знают, что прибыли к месту? Постучал в дверь. В ответ – резкое.

– Входите!

Пожилая, довольно полная женщина с крестьянским лицом, в клетчетом модном пальто, в коричневой шляпе, очень похожей на капор, какой я видел на бабушкиной фотографии (как повторяется мода) в коричневых сапожках на невысокой платформе, сидела на диванчике и тревожно-вопросительно смотрела на мня. У столика стояла девушка, очень похожая на Олю, только повыше и постройней. Взгляд ее тоже выражал недоумение.

– Вас Северин прислал? – резко спросила женщина, поднимаясь. – А почему сам не пожаловал?! Некогда?! Заработался?!

– Мама, – робко, испытывая явно неловкость за столь нелепую резкость, попросила девушка. – Не надо так. Ты же…

– Не мешайся. Ишь, грамотная! Я говорю, не переломился бы, когда тещу свою по-человечески встретил!

– Его нет на заставе, – стараясь говорить как можно спокойней, ответил я. – В отряд уехал.

– Тебя же, мама, просили подождать, – упрекнула дочь.

Но мать вновь сердито прервала ее:

– Что просили? Я чтобы инкогнито хотела. Он тут без жены как вел себя?

Ишь ты – инкогнито. А в телеграмме указала: теща. Да простится ей, ибо не ведает, что творит.

– Давайте лучше познакомимся. И катер ждет вас. Меня зовут Евгением Александровичем. Я – заместитель Северина Лукьяновича. А это – Павел Гранский.

Я посторонился, представляя ефрейтора Гранского (до этого он стоял у меня за спиной), и тот сразу же шагнул к девушке и подал ей букетик ромашек.

– У вас оранжерея? – удивленно спросила она, с наслаждением нюхая цветы. – И пахнут, как наши, подмосковные.

– Ниспосланная нам благодать. Природа одаривает нас, пограничников. Любит нас.

Ого! вот она – молодость.

А девушка протянула руку Гранскому и, улыбнувшись кокетливо, проговорила.

– Меня Катей зовут.

– Меня – Елизавета Кирьяновна, – отрекомендовалась теща Полосухина, повернувшись к дочери, взяла у нее цветы. – Правда, что ли, что живые они? – понюхала и удивленно воскликнула: – Ишь ты, а говорили – Север. Лучше наших.

– А что, Оля о ромашках не говорила?

– Ни о чем она не говорила! – сердито ответила Елизавета Кирьяновна и спросила настойчиво: – Пошли, что ли? Или вертаться, раз Северина нет?

– Катер у трапа, Елизавета Кирьяновна.

– Что тогда стоите? Берите чемоданы. И вот сумка еще.

Через несколько минут катер отвалил от трапа и, обогнув теплоход, взял курс к заставскому причалу. Елизавета Кирьяновна, рассевшись на середине скамейки, поворачивала голову то вправо, то влево, отчего походила на большую заводную куклу, и все охала:

– Ишь, прелесть какая. Не наглядишься!

А Катя с Гранским стояли на носу и о чем-то негромко разговаривали.

– Ишь ты, птиц-то, птиц! – восторгалась Елизавета Кирьяновеа. – А тоже боятся. И тут им, бедняжкам, покоя нет. Ишь, как улепетывают!

Точно подмечено. Тупики, кайры и бакланы не взлетали, когда приближался наш катер, а, хлопая пугливо крыльями по воде, с шумом улепетывали либо вперед по курсу, либо в сторону.

– А что там? Неужто, лебедушки?

– Да. Они.

– В раю живете! Истинно – в раю. Лебедь вольный – вот он. Ишь ты! Это тебе не зоопарковский облезлый…

Катер вошел в устье и, сбавив обороты, заскользил мимо гладкого утеса, высокого, угрюмого, несмотря на солнечный день. Притихла Елизавета Кирьяновна, нахохлилась. Я даже улыбнулся, увидев столь резкую перемену в настроении гостьи. Мне ведь тоже, когда проходили мы здесь первый раз, жутковато стало. Неуютно.

Прошли Чертов мост и, обогнув перекат перед Страшной Кипакой, проскочили на малых оборотах в затон к причалу.

– Прошу вас, – предложил я руку Елизавете Кирьяновне, и она будто машинально поднялась. Все еще не могла, видно, побороть робость. Оглянулась на Страшную Кипаку и торопливо вылезла на причал. И снова стала прежней. Как подменили. Расправилась горделиво, громко и недовольно спросила:

– Где же та кособокая избушка, о которой Оля говорила? Ишь ты – хоромы какие! Любо-дорого.

– Вон там, на том берегу. А здесь еще не успели обжиться, – пояснил я и добавил: – Пойдемте. Лена, жена моя, ждет вас. Пока Северин Лукьянович не вернется, у нас поживете.

– Ишь ты! У нас… Теща приехала, а ей места у зятя нет! Или уж – из родни вон? Другую завел?

– Мама!..

– Не мамайся! Сама разберусь.

– Дело в другом, Елизавета Кирьяновна. Мебель он не успел распаковать.

– Ишь, беда какая?! У нас с Катей рук, что ли, нет? Да и он, – она кивнула на Павла, – поможет. С удовольствием. И ты, мил человек, не откажешься теще начальника своего пособить. Иль не права я?

– Вы – гостья.

– Ишь, ускользнул ловко. Ну ладно, права я иль не права, а будет все одно по-моему.

А Катя уже присела у первого, маленького, в пять тощих цветков ромашкового кустика и нежно прикоснулась к ним рукой.

– Милые какие. Ветрено и холодно вам…

– Чудо Севера. На всем побережье Кольского больше не найти такой поляны, – с гордостью, словно он творец этой поляны, пояснил Гранский. – Мы их, как зеницу ока оберегаем.

– Пошли, дочка. Налюбуемся еще на цветочки, – поторопила Катю Елизавета Кирьяновна и повелительно бросила мне: – Давай, веди, показывай путь.

Я пошагал по дорожке вперед, а она время от времени выплескивала восторженные реплики:

– Ишь, кирпичный дом. Красавец. Это тебе не цельнопанельный. Забор-то, забор! Как у нас вокруг больших дач. Цветы, ишь, как глаз радуют. Чего не жить тут? Лучше курорта всякого.

И квартиру Полосухина она рассматривала так же шумно. Удивлялась газовой плите, туалету, удивлялась отделке: «В Москве и то так не строят!» – удивлялась просторным, полным света комнатам, а потом сбросила свое клетчатое пальто, модную шляпу, поправила заколки на жиденьком седом пучке волос, который был собран почти на самой макушке и делал Елизавету Кирьяновну похожей на задиристую клушу, и властно скомандовала:

– Хватит прохлаждаться!

Но мне так и не пришлось помогать теще Полосухина: вошла Лена и пригласила гостей к себе на обед. Елизавета Кирьяновна, порассуждав вслух, что лучше, пообедать ли вначале или расставить мебель, пришла все же к решению отозваться на приглашение Лены; но только мы вошли в нашу квартиру, только Елизавета Кирьяновна засюсюкала над кроваткой Олега, пытаясь обратить на себя внимание ребенка «козой бодатой», как зазвонил телефон. Дежурный по заставе доложил:

– Пост наблюдения у Ветчиного Креста сбил шар.

– Придется оставить вас, – извинился я перед Елизаветой Кирьяновной. – Служба.

– Стряслось что-нибудь? Или рад звонку? Оно ведь и верно: мебель ворочать нелегко, знать. Иначе все давно бы к месту определили.

– Нет, Елизавета Кирьяновна, не увиливаю, – затягивая портупею, отшутился я. – Полк иноземный непрошено пожаловал.

– Иль война теперь?! – возмущенно спросила теща Полосухина. – Что полк вот так, ни за что ни про что, полез?! Не стыдно ли насмешничать?

– Полк не полк, а батальон – наверняка, – вполне серьезно ответил я и, добавив, что Гранский останется помочь, побежал на заставу.

Дежурный встретил меня у крыльца и доложил обстановку подробней: шар летел на высоте двухсот метров и немного левей поста наблюдения. Зацепили его из автомата, но он еще пролетел километра полтора и только тогда упал.

– Ногайцев и Яркин – на катере, – закончил доклад дежурный. – Тревожная группа готова.

– Пускай догоняет, – приказал я и поспешил на причал.

Нужно было очень торопиться: уже полводы, и мы только-только можем проскочить перекат у Страшной Кипаки. Пережидать же воду не станешь. Если не выскочим, придется пешком идти, а это намного дольше.

Проскочили. Только один раз царапнули килем. И – полный вперед. Пугая чаек, тупиков и кайр.

Кошки обходили почти на малой воде. Они оскалились рифами, между которыми, как на толкучке или на азиатском базаре, сновали толпы тупиков и кайр, и даже поморников, которым и здесь, как и на Кувшине, доставались клевки, а они также терпеливо сносили их, ожидая своего часа – поднимется чайка с рыбой в клюве, поморник тут как тут.

И Ветчиной Крест маслянисто блестит водорослями оголенного дна, не войти катеру даже наполовину. Пришлось ткнуться к отрубистому (или как его здесь называют – грубой) берегу под самым обогревателем. Берег крутой, гладкий, с едва приметными выступами. Глубины здесь хорошие, позволяют на любой воде подходить, вот и «обжили» это место солдаты – вбили в стену избушки скобу и привязали к ней толстую веревку. С узлами через каждые полметра. Когда катер подходил к посту, ее сбрасывали.

Прошуршала веревка, растянулась по граниту черной узловатой змеей. Подергал я ее, крепки ли, и полез. Подумал с усмешкой:

«Глянула бы на меня Елизавета Кирьяновна, повременила бы с упреками. Ну да какой с нее спрос?»

Поочередно взбирались к посту наблюдения пограничники, снимали фуражки, чтобы подставить освежающему ветерку вспотевшие лбы, а старший наряда рядовой Кирилюк докладывал мне подробно, откуда появился шар, когда его заметили, где сбили и где примерно, как выразился Кирилюк, сделал он вынужденную посадку.

– На посту остается младший наряда, – приказал я Кирилюку, – ты – с нами.

– Есть!

Передохнув несколько минут, мы пошли в тундру, сперва гуськом, а миновав около километра, растянулись в цепь. Искали долго, но в конце концов мы с Кирилюком наткнулись на сбитый шар. Я подал сигнал «Все ко мне». Потом приказал Кирилюку:

– Отойди-ка подальше. Чем черт на шутит…

– Есть, – ответил Кирилюк и добавил: – Капитана и Мишу Силаева туточки найшли. Вы уж, Евгений Алексеевич, неторопко.

Вот так совсем не по-уставному. И Мишу вспомнил, и меня предупредил. Роковым, думает, это место может оказаться и для меня.

«Ну да ладно: бог не выдаст – свинья не съест. Так Гаврила Михайлович мой говаривал».

Поначалу я внимательно осмотрел контейнер. Вроде обычный, какие нам особенно в последнее время попадались не единожды: ящик с несколькими фотообъективами и антенной. Потом поотрезал стропы, неспешно оттащил в сторону шар, после этого вновь еще раз внимательно осмотрел контейнер и лишь тогда приподнял его. Ничего. Без всяких сюрпризов. Теперь можно подозвать и солдат, чтобы завернули контейнер в оболочку шара и обвязали стропами. Так удобней будет нести и сейчас, и отправлять в отряд.

Упаковав контейнер, сняли мы фуражки, постояли молча, отдавая дань память Силаеву, и так же молча пошагали к посту наблюдения.

До самого дома солдаты молчали. Да и мне было не до разговора – много, кажется, прошло времени, а жалость, чувство вины не притупились ни у кого. Хотя, кто виноват?

Устало поднялся я на крыльцо. Соснуть бы часок-другой, забыться, обрести покой, а тут теща Полосухина с нелепым вопросом:

– Пленные где? Иль пошвыряли вы их обратно в океан?

– Мы им погрозили кулаками, они и ходу от нас.

– Ишь ты, кулаками, – ухмыльнулась она и похвалилась: – Пока вы там кулаками размахивали попусту, мы тут вон сколько наворочали!

И верно. Вся мебель у нас была расставлена по-новому. Сервант, который я еще не успел распаковать, сверкал теперь в гостиной чистыми стеклами, а наверху Иван-царевич пластал на Сером волке, спасая Василису Прекрасную от Кощея Бессмертного. Нелепо выглядело это яркое творение кунгурского ширпотреба на финском серванте, которому «к лицу» хрусталь да богемское стекло. И я предвидел, что Серый волк ускачет поначалу в спальню, где тоже не уживется с финским спальным гарнитуром, потом на кухню, потом… Я даже вздохнул, вспомнив уютный уголок в нелепой портопунктовской квартире. Верно сказал какой-то древний мудрец: жизнь – есть жизнь. Бежит она, меняется. И в большом, и в малом. И ничего с этим не поделаешь. Теперь из каждой командировки в Мурманск придется привозить хрустальные вазы, такие же ненужные, как эта кунгурская игрушка; но Лена будет просить, и тут уж никуда не денешься – хочешь не хочешь, а доставай, шустри, если не желаешь обижать жену, а стремишься сделать ей хоть в мелочи приятное.

– Ишь, залюбовался, – прервала мои мимолетные раздумья Елизавета Кирьяновна. – Красивое всегда все любят, только делать не все хотят.

– Вкуса не хватает, Елизавета Кирьяновна. Вы же – москвичка, а мы тут, на краешке земли, что понимаем?

– И то верно, – вполне согласилась Елизавета Кирьяновна. – Иди, полюбуйся, как у Северина теперь все стало.

– Верю, верю.

Те два часа, которые оставались до боевого расчета, мне хотелось хотя бы немного подремать, но Елизавета Кирьяновна схватила меня за рукав и потащила в квартиру Полосухина, приговаривая:

– Нет, ты полюбуйся! Своими глазами увидь. А то ишь: верю. Ты погляди да поучись! Век-то впереди большой, смотришь – сгодится в жизни. Да и солдатика твоего, Павла, проводить тебе пора, а то липнут они друг к другу, как медом намазанные. Катьку совсем не узнать. Матери даже не грубит.

Вот она – главная причина, главная забота. Оттого и потянула меня Елизавета Кирьяновна за рукав.

– Нет, ты полюбуйся, – отворяя дверь в гостиную, воскликнула Елизавета Кирьяновна. – Полюбуйся!

И трудно было понять, то ли она приглашает полюбоваться финской мебелью, со вкусом расставленной в комнате, то ли высказывает свое недовольство тем, что Катя и Павел сидели рядышком на диване у журнального столика и рассматривали альбом (должно быть, семейный) с фотографиями. Гранский, увидев меня, поднялся, а Катя смущенно потупилась.

– Я же говорил, Елизавета Кирьяновна, у вас прекрасный вкус.

– Сама знаю. Без твоих похвал, – весьма недовольно ответила она, ожидая, видимо, что я пойму ее и поддержу, но я не находил ничего предосудительного в том, что юноша и девушка рассматривают альбом. Ну и пусть себе рассматривают. Все естественно. Ну, воркуют. Тоже какой в этом грех? Природа, как говаривал мой добрый друг и наставник Гаврила Михайлович, свое требует. И где та сила, которая может остановить взаимное влечение молодых душ? А беспардонность Елизаветы Кирьяновны способна лишь обидеть, оскорбить – не больше.

– Товарищ старший лейтенант, мне выходной скоро? – спросил Гранский. – Катя тундру хочет посмотреть. Я бы ее на Гремуху сводил. Жемчуг бы половили.

– Какой еще жемчуг?! В Японии тлько, сказывают, он ловится. Нашли предлог!

– Мама, помнишь в Загорске ризницу? Видела же там митры, шитые речным жемчугом. Помнишь же? Отсюда, Павел говорит, жемчуг брали.

– Там целый причал наши предки имели. До сих пор сохранились кнехты, – поддержал Катю Гранский. – Мы вам, Елизавета Кирьяновна, на бусы жемчуга наловим.

– Ишь, соловьи курские. Спелись уже…

В дверь постучали, и прапорщик Терюшин с двумя пограничниками занес на кухню картонные коробки с кульками круп, сахара, пачками печенья, с рыбными и овощными консервами, со сливочным маслом и картофелем.

– Это вам продукты, – пояснил прапорщик. – А мясо, когда нужно, скажите. Я отрублю.

– Ишь, наволокли… Иль мы сюда солдат объедать приехали? Магазин в селе есть? Есть, конечно. Вот мы там и купим себе, что нужно.

Я улыбался, глядя на растерявшегося старшину: он так старался и вдруг – ушат холодной воды на голову.

– Это положено капитану. Я ничего лишнего, – начал оправдываться Терюшин. – Мясо только… Так мы лося по лицензии…

– Скажите, Елизавета Кирьяновна, – пришел я на помощь Терюшину, – скажите, часто ли тещи начальников застав к зятьям в гости приезжают? Не знаете? А мы знаем. Очень нечасто. И ответьте теперь, может ли граница такую дорогую гостью не хлебом-солью встретить?

– Ишь, говорун… Помоги лучше! Поставь вот сюда консервы.

Елизавета Кирьяновна поправила шпильки на своей «модной» прическе, принялась размещать в буфете и в стояке принесенные продукты, и сразу произошло чудесное превращение – перед нами была не задиристая клуша, а добрая, заботливая хозяйка. И даже ее тощий пучок волос на макушке не казался таким нелепым, а полнота ее как бы подчеркивала ее доброту. Вот она – ее стихия.

Теперь мне можно было спокойно идти в свою квартиру. Уходя, я позвал и Гранского. Когда вышли на крыльцо, сказал:

– Выходной тебе на завтра запланирую.

– Спасибо.

– Но просьба к тебе. Своди Катю к деду Савелию. С Надей познакомь.

– Удобно ли мне?

– Думаю, да. Для тебя, во всяком случае, это очень важно.

– Верно, – подумав немного, согласился Гранский и спросил: – Разрешите идти?

– Пойдем вместе.

Правда, полчасика я еще бы мог выкроить, побыть дома, но лучше, я подумал, не спеша составить план охраны границы и немного побыть с личным составом в курилке. Дней уже пять не заглядывал туда. Не дело. Самые откровенные разговоры ведутся там. В общем, наступал вечер, наступали новые пограничные сутки, а с ними приходили привычные заботы, которые не оставляют почти нисколько свободного времени. А тут еще одна новость: дежурный по отряду позвонил, что завтра утром на вертолете вылетает Полосухин с представителем штаба округа.

– Награды будет вручать, – пояснил дежурный и «по секрету» перечислил фамилии тех, кто поощрен за поимку пловцов. Предупредил после этого, чтобы все они были на заставе.

Приятная, но неисполнимая задача. Спланировать службу пограничников не так уж и сложно, а вот где колхозный МРТ? Где пастухи-оленеводы? Даже Игорь Игоревич, председатель сельсовета, на тоне. Ловит семгу. Один дед Савелий в становище.

«Нужно сегодня старика предупредить», – подумал я, и тут у меня возникла идея: познакомить Елизавету Кирьяновну с Надей. Пока нет Полосухина. Взять с собой и Лену с Олегом. Сделать, так сказать, семейный выход. Только согласится ли теща?

Согласилась. Даже с каким-то вызовом воскликнула:

– Ишь, чего выдумал! Познакомить с соперницей Ольгиной.

– Не соперница она. Не в ней дело. Оля сама уехала.

– Всяк о своем счастье печется. Знаю я этих тихоней.

– Зачем обижать напрасно? Плюнуть в душу легче всего.

Посмотрела Елизавета Кирьяновна, посерьезнев, внимательно мне в глаза и тихо пообещала:

– Ладно. Поговорю с ней, как с дочерью.

– Вот и хорошо.

Сказал, а у самого вдруг возникло сомнение, верно ли поступаю, что без ведома Полосухина веду его тещу, которая приехала, как сразу же стало понятно, навести «ревизию», и оттого, наверное, ведет себя так бесцеремонно, хотя, скорее всего, дома она совсем другая, такая, какой я видел ее на кухне, – верно ли поступаю, знакомя предвзято настроенную женщину с девушкой, которая безропотно любит Полосухина; не оскорбит ли ее Елизавета Кирьяновна, забыв о своем обещании? Но мосты сожжены, предложение принято, и теперь остается лишь надеяться, что все пройдет пристойно, и знакомство пойдет на пользу и во благо Полосухину. Задумается теща, увидев Надю. Обязательно задумается. И уж, конечно, вернувшись домой, постарается повлиять на свою дочь, чтобы та поскорее вернулась к мужу. Ну а если все, что я предпринимаю, ошибочно? Не раз я слышал в Туркмении: «Душа женщины, что колодец в пустыне. На дне его либо живительная влага, либо дохлый верблюд». Но чтобы узнать, нужно все же подойти к колодцу, заглянуть в него, а может, даже спуститься…

Савелий Елизарович встретил нас приветливо.

– Гость на гость, хозяину – радость, – говорил он, беря у меня Олега. – Ну, помор настоящий! – И Лене: – Ты, внученька, только на зиму уезжай с ним. Иначе, что будет: год-другой не увезешь – на всю жизнь привяжешь сына и себя с ним к Кольскому. Поморами так и станете. Север, он цепко держит человека.

– Да, Савелий Елизарович, – согласилась Лена. – Врачи тоже советуют менять климат, чтобы не привык ребенок только к северному. Решили мы: уеду я на всю зиму к маме. А к весне Женя отпуск возьмет.

– Вот-вот. На-ка дитя и идите к Наде. Там гостья уже есть. А мы с Лексеичем трубку выкурим… Глаза-то, они ведь предатели. Вижу, не за здорово живешь пожаловал. Совет небось дедов приспичил.

– Сегодня не за советом, Савелий Елизарович. Новость принес приятную, – сказал я, а когда вошли в боковушку-кабинет, пояснил: – Завтра начальство прилетает. Награды вручать. Прошу к десяти часам в гости на заставу.

– Порадовал старика, Алексеич… Только если раскинуть умишком, вроде бы отчего честь такая?

– А кто помог понять перехваченную радиограмму?

Ожидая Полосухина в устье Гремухи с резервом заставским, не знал я, что он, получив сообщение от Конохова о перехвате вопля пловцов, побежал вначале к деду Савелию и тот, достав подшивку вырезок из «Полярной правды» довоенных лет, отыскал старинную саамскую сагу «Красавица Катрин», пробежал глазами по тексту, вспоминая содержание, и уверенно сказал, что бой с захватчиками, по всем приметам, вела Катрин у падунов на Гремухе.

– Все саамы старые тоже так считают, – убедительно заключил он.

Тогда я не стал говорить Полосухину, что я уже знал ту старинную сагу и был уверен, что пловцы именно там, ибо это прозвучало бы ему упреком: давно на заставе, а не слышал легенды о возникновении становища. Так и промолчал. И сейчас, пытаясь развеять сомнения Савелия Елизаровича, я вновь подтвердил, что вся заслуга в том, что было точно определено место, где укрылись пловцы, принадлежит ему. Может быть, думал я, это его последняя награда.

– Верно, сгодился совет мой. Сгодился, – удовлетворенно подтвердил дед Савелий и, положив трубку в пепельницу, сказал: – Пойду самовар поставлю.

Я остался наедине с книгами. Сколько раз бывал я здесь, сколько раз смотрел на эти вот битком набитые стеллажи и всегда восхищался, даже, чего греха таить, завидовал хозяину такого богатства. Невероятный труд, целеустремленное упорство и, наконец, уйма времени потребовались для того, чтобы собрать и старинные, и современные книги о Севере. И так жестоко обошелся Север с человеком, который старался познать его тайны, историю его освоения… Вот теперь, почти бесполезные, пылятся бесценные книги в этой маленькой комнатке. Я почитал некоторые из них, еще почитаю, Полосухин, солдаты, которые полюбознательней, ну и дед Савелий, обогащенный ими, порасскажет пограничникам на встречах о поморах, о флоте русском – как всего этого преступно мало. Надя, возможно, продолжит, начатое отцом? Но под силу ли ей эта ноша? Без связей, без дружеской поддержки. При сопротивлении тех многочисленных, кто никак не хочет, чтобы звучала истина о великой и многовековой истории России, истории освоения Севера. Так и останется в безвестности мятущаяся душа, цель которой была – поиск исторической истины. Пусть крупицы великого, уходящего в глубь веков…

А сколько таких мятущихся душ в селах и окраинных городах нашей огромной страны? Были они извечно и есть они! Сколько вот таких комнатушек, сколько кованых сундуков безвестных, ненайденных бесценных свидетельств русской истории; какому сундуку, какой подслеповатой комнатушке посчастливится обрести сенсационную известность, взбудоражить не только историков, как взбудоражили в свое время «Слово о полку Игореве» или переписка стражей порубежных городов и пограничных застав с Иваном Грозным, как морской устав поморов или старинные (первых десяти веков нашей эры) карты Новой Земли и Груманта, а какому сундуку, какой комнатушке оставаться в безвестности еще десятилетия, еще века?

Вошел Гранский. Необычно робко. Какой-то потерянный. Сам не в себе.

– Что с тобой, Павел?

– Надя говорит: не знаю, буду ли счастлива, если не приедет Оля? Я, говорит, с радостью бы надела натемник[5], а потом плачею[6], но не плакала бы, как у нас, поморов, принято, а смеялась бы радостно до самой свадьбы – всю неделю после помолвки. И раздела бы его после свадьбы без робости. И женой старалась бы быть нежной и заботливой. Но… насильно мил не будешь. А я, говорит, счастлива счастьем Северина Лукьяновича. Все это Елизавете Кирьяновне сказала. Спокойно так. Но ведь, товарищ старший лейтенант, если любит она, ей бороться же надо!

– Всякая бывает любовь. Мы с тобой уже говорили об этом. Любовь – не солдат. Ей устав не писан. И еще я тебе скажу: ошибаешься ты. Надя борется за свою любовь. И кто знает, вознаградится, быть может, ее долготерпение, ее искренняя покорность судьбе.

Гранский промолчал. Видно было, что он не согласен со мной, но спорить не хочет. Немного погодя спросил:

– Надя предлагает коллективный поход на Гремуху. Она, Катя и я. Вы разрешите нам?

– Втроем даже лучше. Елизавета Кирьяновна спокойней себя будет чувствовать, – одобрил я. – На построение только не опоздай.

– Ясно, – четко ответил Гранский. – Разрешите идти?

Молодежь отказалась от чая, и мы сидели за самоваром одни. Разливала чай Елизавета Кирьяновна, приговаривая время от времени:

– Ишь ты, что тебе в России. И варенье свое.

– Голубика, она лучше всех ягод, – довольный похвалой, ответил дед Савелий. – А у нас ее хоть лопатами греби. И морохи у нас видимо-невидимо. А она первое дело от цинги. Или грибы взять. Разные они у нас: сыроежки, подберезовики, белые. Косой косить можно.

– А далеко?

– На угор подняться, тут и бери их. Либо в вараке. Либо за ней – в кочкарнике. Там гриб один на одном.

И в мыслях у меня не возникло, к каким последствиям приведет этот «светский» разговор двух старых людей. Сразу же, как мы покинули гостеприимный дом Савелия Елизаровича, началось продолжение того разговора с вопроса:

– Скажи-ка, мил человек, много ли ягоды-морошки намочено для солдат?

– Некогда было, Елизавета Кирьяновна. Строительство.

– А грибов посолили? – словно не слыша моего оправдания, вопросила она.

– Нет.

– Ишь, отцы-командиры! Некогда им! Матерей у ребятишек здесь нет? Нет. Ты заботу и ласку вынь да выложи! Я так понимаю. За то тебе и форма дана, и деньги платят. И прикинь в голове своей: вы, офицеры, сами на всех собирать будете ли? Всяк себе наберет. Ты поведи только. Вот что! – твердо заявила она голосом командира. – Завтра утром всем гуртом пойдем по грибы. И солить научу. – И к Лене: – Тебе, дочка, хватит только с дитем тюнькаться. Твой недогляд тут главный!

– Утром не сможем, – прервал я Елизавету Кирьяновну. – Дела.

Я все еще не сказал ей, что утром прилетает Северин Лукьянович. Иначе, думалось мне, она не пошла бы к деду Савелию, а там, как я понял из разговора с Гранским, состоялся весьма дельный обмен мнениями. Теперь же говорить считал не совсем удобным: обидится, что прежде не оповестил.

– Какие дела? Иль ты думаешь, мне время есть тут гостевать месяцами? Мне с доченькой своей, с Оленькой, по-матерински поговорить нужно поскорей. Свижусь с Северином, и пусть сразу билет берет.

«Что ж, не впустую семейный поход. Не впустую», – подумал я, а вслух возразил:

– С недельку хотя бы поживите, Елизавета Кирьяновна. Походим за грибами и ягодами. Первый выход завтра после обеда. Согласны?

– По грибы и по ягоды – согласна. А жить неделю, тут подумать следует. Серьезно подумать…

Миновали, полюбовавшись нежными цветам, ромашковую поляну, и я передал Олешку Лене. Меня ждала застава. Нужно было сходить на проверку нарядов, а потом, поспав немного, вместе со старшиной готовить заставу к приезду гостей.

Через полчаса мы с сержантом Фирсановым вышли на левый фланг. Малая вода позволяла идти по берегу и, перейдя Падун по Чертову мосту, мы направились утоптанной тропой к Первым пескам мимо нашей старой заставы. Сиротливо стояла она с затворенными ставнями, а у крыльца ветер намел уже большой песчаный бархан.

«Нужно поставить вопрос перед товарищами из округа о передаче дома в ведение становищеского Совета», – подумалось мне.

Вышли на Первые пески. Влажный, пропитанный солью песок твердый, как асфальт, и такой же гладкий, будто только что здесь прошелся каток-великан. Иным бывает песок, когда отливает штормовое море – ребристым, неудобным для ходьбы. Но сегодня море спокойное. Нежится под солнцем. А солнце совсем низко спустилось, словно намеревается поутюжить и без того гладкую синюю бесконечность.

Все ниже и ниже солнце. Вот оно уже коснулось воды и в миг посуровело, втянуло в себя свои лучи, стало похоже на медный поднос, хорошо начищенный. И море тоже стало иным, зеленовато-отталкивающим, таинственно-угрожающим. Тревожно отчего-то стало на душе от такой перемены.

Спокойно, с достоинством уходило солнце в морскую пучину, а природа притихла, насторожилась. Даже крикливые чайки куда-то подевались. Все вокруг безжизненно пусто.

Ушло под воду солнце, и тут, откуда-то из космической бездны, рассыпались по небу серебристые локоны неведомой красоты. Редкие позари! Редкое полярное сияние. Добрая, как считают поморы, примета.

Мы стояли как зачарованные. Мы ждали продолжения чуда, ждали, что сплетутся серебряные локоны в радужные столбы и поплывут по небу, натыкаясь друг на друга, раскидывая по небу сияющие осколки. Но нет… Коротка оказалась жизнь позарей: из моря показался яркий диск солнца, умытый, веселый, вплел свои лучи в локоны, и словно стыдливым румянцем покрылся небосвод. Стыдливо-радостным.

А мне стало грустно. Проплывет солнце круг по горизонту, вновь нырнет в океан и уже подольше укроется в его студеных водах – да, полярный день кончался. Начиналось время позарей. Время полярных сияний. Время штормов и морозов.

Примечания

1

Кипака – каменистый, крутой морской берег.

2

Малица – шуба из оленьих шкур, похожая на колокол, надетый через голову.

3

Хибус – сильный мороз с метелью

4

Пахта – береговой утес, круча.

5

Натемник – часть головного убора невесты – кружок, прикрепленный к повязке и прикрывающий волосы сверху.

6

Плачея – как бы промежуточный между девичьим и женским головной убор: его надевали просватанные девушки перед свадьбой.

Content

Геннадий Андреевич Ананьев
Грот в ущелье женщин

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания