Сергей Михеенков

Примкнуть штыки!

Чем меньше войска, тем больше храбрых.

А.В. Суворов

Высшей формой милосердия на войне является жестокость.

Мольтке

События, о которых рассказывает эта история, не придуманы автором. В книге, несомненно, присутствует и художественный вымысел. Однако художественный вымысел не уменьшает страданий реально существовавших людей в реальных обстоятельствах. И эту книгу я написал потому, что не нашёл их имён ни на плитах братских могил от Юхнова до Подольска, ни в наградных списках отличившихся, ни в приказе о присвоении первого офицерского звания тем, кто остался в живых.

Глава первая

Приказ № 257

Рота курсантов пехотно-пулемётного училища, усиленная сводным дивизионом артиллерийского училища, вечером 5 октября 1941 года на грузовиках, спешно собранных по всему Подольску, срочно перебрасывалась на запад от Москвы. Курсантов подняли по тревоге, отменив воскресные увольнения и встречи с родными. В пехотном училище подняли шестую роту. В полном составе, вместе с офицерами и преподавателями. А в артиллерийском из добровольцев и наиболее опытных офицеров сформировали сводный усиленный дивизион. Всё это невеликое воинство, вооружённое винтовками, несколькими пулемётами, а также 45-мм и 76-мм орудиями, и составило передовой отряд подольских училищ. В событиях, которые впоследствии войдут в историю Второй мировой войны под названием «Битва за Москву», передовому отряду отводилась особая роль: эти двести пятьдесят человек становились боевым охранением курсантских батальонов, которые через день-два тоже будут выдвинуты вперёд, в окопы Можайской линии обороны.

Колонну возглавляла неуклюжая бронемашина, оснащённая пулемётом. В броневике рядом с водителем сидел старший лейтенант Мамчич, командир шестой роты, назначенный командиром передового отряда. Никто пока не знал, что же произошло в полутораста километрах от Москвы, в районе Юхнова и Мосальска. Точных разведданных не было. Вернее, точным данным разведки в штабах попросту отказывались верить, потому что они были катастрофически неправдоподобными и означали буквально следующее: немцы прорвали линию обороны Центрального и Резервного фронтов и форсированным маршем движутся к Москве, уже не встречая на своём пути никаких войск, способных остановить их, а это значит, что через сутки-другие авангарды моторизованных колонн фон Бока ворвутся в столицу.

Не знал, что там, впереди, ждёт его роту и его самого, и старший лейтенант Мамчич. Кто-то из офицеров сказал ему перед отправкой: «Говорят, фронт прорван на всю глубину. Наши бегут. Похоже, боеспособных войск там уже нет. Так что вас, Леонтий Акимович, направляют…»

То, куда их направляют, Мамчич знал. Во всяком случае – географически. Сочувствующего тона услышать бы не хотел. И потому сейчас ему неприятно было вспоминать и тот разговор, и того сослуживца.

Но теперь он точно знал свою задачу и то, что его шестая рота выполнит её или умрёт. Потому что он знал, ради чего роту бросают в пекло: не сегодня-завтра сводный полк двух училищ, пехотно-пулемётного и артиллерийского, три тысячи курсантов и преподавателей, займёт позиции Малоярославецкого укрепрайона, примыкавшего к Можайскому УРу. А пока левый фланг линии заранее подготовленных укреплений был пуст. Никаких войск действительно там не было.

Не оказалось в это время никаких войск и в самой Москве. Так что Ставке направить на последний рубеж обороны главного города страны было в буквальном смысле некого. Кроме них, курсантов двух училищ, к счастью, расположенных на пути немецких колонн.

Но и этого старший лейтенант Мамчич не знал, хотя все офицеры осторожно, когда не было посторонних ушей, поговаривали именно о том, что Москву, если фронты рухнут, как это уже бывало, защищать будет некому. Кроме них.

И вот подняли их, курсантов и преподавателей… Значит, произошло то, чего опасались больше всего.

Не знал старший лейтенант и надёжности артиллеристов. Только однажды удалось посмотреть, как они стреляют. Это было на полигоне. Артиллеристы стреляли по макетам танков. Стреляли хорошо, точно. Но там будут настоящие танки, которые тоже стреляют снарядами. Говорят, у немцев в танках очень точные прицелы. Кого, каких стрелков придали его роте сейчас, он не знал.

Старший лейтенант знал только свою шестую роту. Надёжность командиров взводов, сержантов и курсантов.

«Хорошо, что загрузили много гранат», – подумал он с некоторым удовлетворением. Но чёрт бы их подрал, нигде не смогли найти для их роты хотя бы старенькую, хотя какую-нибудь списанную походную кухню. Артиллеристы тоже прибыли без котла, с сухпайком. И вдруг старшего лейтенанта стеганула запоздалая догадка: если не дали кухню, значит, это их выдвижение вперёд попросту обречено и в выполнение ими приказа остановить немцев на шоссе не верят даже те, кто отдавал этот приказ. Вот и пожалели походную кухню, чтобы не пропала зря… Перед глазами старшего лейтенанта всплыло непроницаемое лицо майора Романова. Сколько им предстоит держаться там, на шоссе? Сутки? Половину суток? Что ж, на такой срок сухого пайка хватит.

И, подумав об этом, командир передового отряда понял и другое: этими своими мыслями, этими догадками и предположениями, насколько бы реальными они не были, делиться ни с кем он не должен ни в коем случае.

В полночь голова колонны втянулась в Малоярославец и остановилась. Старший лейтенант Мамчич выскочил из бронемашины и, разбрасывая длинные полы офицерской шинели и поблёскивая высокими голенищами тщательно начищенных сапог, побежал вдоль вереницы грузовиков. Водители некоторых машин были гражданскими, но порядок движения в колонне они знали и сразу же подчинились общей дисциплине. И теперь, пробегая мимо машин, старший лейтенант с удовлетворением отметил, что пока всё, слава богу, идёт хорошо.

Из темноты, которая, казалось, навалилась на окрестность ещё тяжелее, когда машины выключили свет и заглушили двигатели, навстречу командиру роты вышли несколько человек. Скользнул узкий луч карманного фонарика, облизал полы кожаного реглана, пыльную обочину шоссе. И сержант Воронцов, сидевший в ближнем грузовике, услышал краткий и чёткий, как на плацу, когда появлялся вдруг начальник училища, доклад ротного. Он сразу понял, что человек в кожаном реглане и стоявшие рядом с ним какие-то большие начальники, что они давно ждали прибытия их колонны и что именно от них сейчас зависит судьба и шестой роты, и артиллеристов.

– Обстановка крайне напряжённая. Учтите – крайне… – говорил незнакомый дребезжащий усталый голос, видимо, «кожаный реглан». – Вам, наверное, ещё в Подольске сказали, что немцы уже в Юхнове и переправляются на левый берег Угры. Перебрасывают сюда, на наше направление, танки и артиллерию. Впереди идут сапёрные части. Мотоциклисты. Ваша задача такова: следуйте по шоссе до реки Изверь. Давайте уточним по карте. Это километров… Там группа Старчака… Ждут… Предупреждены. Держатся.

– Кто ещё впереди нас? Какие войска? – спросил ротный.

– Войска… – Голос в темноте стал резче, раздражённее. – Какие, к чёрту, войска! Вы, старший лейтенант, и есть все наши войска! Последний резерв…

– Ясно, – тихо, подавленным голосом ответил Мамчич.

И на какое-то время там, в темноте, наступила тишина.

– Так что впереди, кроме Старчака и его людей, на настоящее время, видимо, никого уже не осталось. – Теперь «кожаный реглан» говорил уже спокойнее. – Была ещё одна группа. Возглавлял её полковой комиссар Жабенко. Она почти полностью погибла. Остатки прибились к Старчаку. У Старчака около двух или трёх рот. Может, подошло пополнение. Не знаю, точных сведений нет. С ним ребята из Юхновского истребительного отряда. Комсомольцы. Люди все храбрые, но плохо обученные, опыта боёв не имеет практически никто. Кроме, повторяю, людей Старчака. У него пограничники, десантники. Ребята боевые, но в тактическом бою, в полевых условиях… Так что в лучшем случае их там человек триста.

– Да, негусто.

– Негусто, старший лейтенант. На ваших молодцов надежда. Постарайтесь продержаться. Три дня. Хотя бы три дня.

«Так, значит, три дня, – подумал Мамчич. – Значит, сухой паёк придётся растягивать. И с боеприпасами решить. Чтобы подбросили сегодня же».

– Да, вот ещё что, товарищ Мамчич, – ткнул в темноту пальцем «кожаный реглан», – по дороге и вдоль шоссе движутся группы выходящих из окружения бойцов. Постарайтесь не вступать с ними в контакт. Мало ли что…

– А почему Старчак не переподчиняет их себе?

– Кого там переподчинять? Увидите. Идут… Без винтовок. Где побросали, не помнят. Драп. Это, старший лейтенант, драп. Ну, сами, я думаю, увидите и всё поймёте. К тому же под видом наших бойцов могут просачиваться одиночки и целые отряды диверсантов. Действуют нагло и дерзко. Хорошо владеют русским языком. Будьте начеку. И всех выходящих – мимо своих окопов, на сборный пункт.

– Где ближайший сборный пункт?

– В Медыни. Был в Медыни. А где сейчас, не могу сказать. Да это и не ваше дело.

– Куда направлять?

– Пусть идут как шли. Вдоль шоссе, на восток. Они – не ваша забота. Так что давай поторапливайся. Десантники держатся из последних сил. Берегите орудия. Людей, пополнение, ещё пришлём. Боеприпасы тоже. Сегодня же подбросим сколько сможем. А орудий больше не будет. И людей тоже постарайся сберечь, старший лейтенант. Знай, что в бой поведёшь не просто курсантов, а завтрашних офицеров и политработников.

Мамчич козырнул, в темноте сверкнула его бледная ладонь. Но «кожаный реглан» его остановил:

– Связь с группой Старчака ненадёжная. Сведения приходили противоречивые. То они там, то там. Возможно, пока вы были в дороге, у него могли произойти серьёзные изменения. Но днём он прочно держался на Извери. Просил подкрепления. Так что поторапливайтесь и вперёд вышлите боевое охранение.

– Слушаюсь.

Снова взвыли моторы, заскрежетали коробки передач, захлопали дверцы. Приглушённый, крадущийся свет фар. Приглушённые голоса. Слова редкие, отчётливые – о самом главном. Кругом темень, непроглядная, густая, так что силишься что-нибудь разглядеть, а ничего не выходит, глаза будто дёгтем замазаны, только сильнее сдавливает лоб и пересыхает в горле. Тьма кромешная. И только впереди, на западе и севернее, в стороне от шоссе, полыхали резкие тусклые зарницы и зловеще трепетали над неподвижным, испуганным лесом. Там погромыхивало, будто по полю катали огромные валуны, которые иногда сталкивались, с треском и гулом крошили и раскалывали друг друга, высекая огонь.

Воронцов приподнял край брезентового тента и смотрел наружу. Яркие спокойные звёзды стояли над землёй, обещая назавтра ясное утро и погожий день. Все эти дни волглая, промозглая хмарь придавливала землю, наскакивал мелкий дождь, подгоняемый ветром. Потускнели деревья, ещё не сбросившие остатки своих обносившихся разноцветных одежд. Почернели штакетники и крыши домов. Глухие заборы пригорода стали походить на угрюмые неприступные крепости. И видимо, уютно, спокойно было жить за этими крепостями, куда, казалось, ни ветер не задувал, ни дождь забредать не осмеливался, ни плохие вести не приходили. Осень погружалась в свою заповедную глубину, в глушь, за которой уже не могло быть ничего, кроме тишины и оцепенения в ожидании снега. Так старая, добросовестно отработавшая своё последнее лето, брошенная лодка медленно погружается в воду, будто врастая в неё обречёнными бортами и кормой. А вчера вдруг потеплело, подобрало капли с проводов и придорожных кустов, высушило крыши. Воронцов любил эту пору. Весна в его родном краю была, конечно же, ярче, радостней, звонче. Но ему больше нравилась осень. Ранняя, когда ещё не очень холодно. Вот такая, как теперь. Когда уже понятно, что лето прошло, но настоящие холода ещё за морями, за лесами, за синими долами, и после школы можно успеть сходить в лес…

В Подлесном, в его родном селе, в это время всегда перепахивали огороды, жгли картофельную ботву, так что дымом заволакивало всю округу и кострами пахло даже в домах. В золе, в рыхлой, шуршащей лаве прогоревших костров пекли картошку, разламывали обугленные коконы кожуры и ели белую крупяную мякоть, задыхаясь от горячего, пахучего, необыкновенно вкусного. Каждый из них съедал за вечер и пять, и десять картофелин и, казалось, наесться было невозможно. Нежным густым изумрудом зеленела отава на облогах и вдоль стёжек. Хотелось козлом припустить по этой облоге, а потом упасть и полежать в мягкой зелени, понежиться. Просёлочные дороги в полях, которые убегали из Подлесного на три стороны и исчезали, истончаясь на горизонте в прозрачные невидимые паутинки, о такую пору были уже не белыми, как летом, а чёрными от дождей и обильной росы, и они уже не пылили под копытами лошадей и под колёсами тракторов и не утомляли так сильно, как во время летней жары. Дед Евсей вставлял вторые рамы. Сёстры мыли их содой, протирали насухо, подавали деду, а потом конопатили щели тонкой, как шёлк, как их светло-русые волосы, паклей, заклеивали пазы лентами, нарезанными из газет. Уже начинали через вечер подтапливать вторую печь в белой горнице. А он на ранках или после школы ходил с ребятами в лес за волнушками и подореховками. Переходили через Ветьму по шатким ольховым кладям, углублялись в сосняк и там уже не торопились, потому что волнушки, грузди и подореховки росли повсюду, и их всегда хватало на всех. Воронцову особенно нравилось собирать волнушки. Они и солёными были хороши. Зимой, с варёной картошкой… А в сосняке розовые и белые их шляпки, обмётанные скользкими сопливыми волосками, тут и там высовывались из моха, из осыпи сосновых иголок, хрустели под ногами, стоило лишь сделать неверный шаг. Теперь там тоже, видимо, траншеи… Всюду нарыли… Старшая сестра, Варя, месяц назад, когда письма оттуда ещё приходили, писала: в Подлесное и в окрестные деревни нагнали студентов из Москвы – копают противотанковые рвы. От Малоярославца, если по Варшавке, до берёзы, возле которой повёртка и где начинается просёлок на райцентр, километров около двухсот. А там до Подлесного всего-то ничего, километров, может, тридцать. Так что – двести тридцать или двести пятьдесят. От Подольска чуть больше. Но и Подольск, и Малоярославец уже остались позади. Впереди была река Изверь. От Извери – меньше. От Юхнова – совсем недалеко. Изверь… Где-то там они и должны остановиться. Остановиться и стоять.

Воронцов вздохнул. Мысли о родине и о сёстрах не успокоили его.

Яркие звёзды обещали вёдро. И вроде бы уже стало свежеть, подтягивать и подсушивать обочины дороги. Запахло дорогой. Тусклые снопы света от грузовика, идущего следом за их машиной, закручивало желтыми жгутами пыли.

Воронцов поднял голову, поискал взглядом Стожары и сразу нашёл это большое знакомое с детства созвездие, словно присыпанное известкой мелких соседних звёзд. Точно таким же оно было и над его селом. Звёзды, яркие и ещё по-летнему тёплые, стояли над землёй, качались над дорогой, будто указывая им роковой путь. Но там, впереди, за километрами дороги, в толще ночной мглы, был и дом Воронцова. И ехать в сторону дома ему было нестрашно. Там было всё знакомое, родное. И начало этому, родному, старая берёза возле шоссе, под которой он с ребятами не раз жёг костёр в ожидании попутки до Юхнова. От берёзы до Подлесного, до его волнушек в сосняке, совсем ничего. Добежал бы за несколько часов. Дорога до того знакомая, что и с закрытыми глазами бы не заплутал.

А рота должна занять оборону на Извери. Так что до родных мест сержанта Воронцова колонна не дойдёт. Не доедет их грузовик до той, приметной его берёзы. И приказа такого нет, и враг туда уже не пустит. На Извери их ждёт какой-то отряд, в который они должны влиться и образовать некую единую силу, способную выполнить поставленную командованием задачу. Так сказал «кожаный реглан» ротному. Туда, на запад, на Изверь, ехала их шестая курсантская рота, сводный дивизион артиллерийского училища, командиры, товарищи, многих из которых он знал с самого первого дня в училище, ещё с карантина. Они везли в грузовиках укутанные брезентом пулемёты, коробки и ящики с патронами, гранатами, минами, взрывчаткой. Тащили на передках орудия. И ехали они всё же в сторону его дома, и каждая минута пути делала расстояние между Подлесным и их колонной всё меньше и меньше. Они ехали на войну, и с каждой минутой дорога до войны становилась короче.

«Как быстро мы продвигаемся, – с тоской и каким-то необычным возбуждением, какое он испытывал перед дракой, подумал Воронцов. – Как быстро… Что там с мамой и сёстрами? Успели ль они уйти? У деда больные ноги. Израненные, побитые осколками ещё в Первую мировую, в Галиции. Может, и ушли. Хотя бы куда-нибудь в лес, где можно схорониться на время. Ведь прятались же люди в лесах от набегов половцев, монголов и поляков. Уходили в лес от французов. Лес спасал, давал кров и пропитание. Может, всё же ушли. И увели с собою скот, корову Лысеню и овец. А мы эту ненавистную немчуру скоро отсюда выкинем. И будем гнать штыками до самой границы». И Воронцов нащупал рукоятку штык-ножа, висевшего на поясе, и крепко сжал её.

Колонна въехала в большое село. Воронцов успел ухватить взглядом дорожный указатель: «Ильинское». Потом разглядел часового на мосту и красноармейцев, наклонившихся возле каких-то сооружений. Бойцы что-то копали. «Видимо, окопы, – решил он. – Что сейчас могут копать бойцы?»

– Сань, ну что там видно? – толкнул его в бок курсант Алёхин, всё это время молча дремавший рядом.

– Какое-то Ильинское проезжаем. Большое село. Окопы копают.

– Окопы? Зачем тут окопы?

– Давай лучше поспим, – сказал Воронцов и опустил край брезента.

Небо сразу исчезло, пространство сузилось, и ближе, роднее стали товарищи, и Воронцов понял, что он сейчас часть их, сидевших ровными рядами по шесть человек, и, быть может, думавших о том же, – часть этой колонны, часть шестой роты, часть своей винтовки и того приказа, который днём был зачитан на плацу перед строем. Он был живой и, как ему казалось, бессмертной частью всего того, что сейчас двигалось в сторону войны. И только потом, во вторую очередь, он ощущал себя частью Подлесного, своей семьи, носившей фамилию Воронцовых и всего того, что звалось родиной.

– Уснёшь тут, – буркнул Алёхин и вздохнул.

Всем было не по себе. Сегодня, когда после обеда их роту в полном составе выстроили на плацу и командир второго батальона майор Романов, исполняющий обязанности начальника училища, зачитал приказ срочно выдвинуться в район боевых действий, их всех в первые минуты охватил какой-то жуткий восторг. Наконец-то! Они идут на передовую! На фронт! Бить врага! Уж они-то – не батальоны, наспех сформированные из профессуры, студентов и артистов московских театров, из печатников и бухгалтеров, никогда не державших в руках оружия и брошенных в бой необученными, с тремя старыми винтовками и обоймой патронов на отделение. Уж они-то дадут фашистам! Уж они-то им покажут, как по чужим землям ходить да на чужое добро зариться! Как разорять колхозы и жечь в полях хлеб! Как убивать ни в чём не повинных людей, детей и стариков! Воронцов вспомнил слова политрука Киселёва. Политрук говорил правду: фашисты – не люди, и их надо уничтожать, как бешеных собак.

Воронцов пододвинул ногой приклад своей новенькой СВТ, от тряски сползшей вперёд, зажал её между ног и прикрыл отяжелевшие веки. Как и все курсанты, умевшие мгновенно превращать минуты отдыха в сон, он тут же почувствовал, как тело его сразу расслабилось, окуталось тёплой уютной истомой, а перед глазами поплыли, то ускоряя свой бег, то замедляя, уже иные, чем мгновение назад, картинки: пригорок на краю деревни, стёжка за околицу, по стёжке идёт с ведром грибов, розовых волнушек и белых груздей, их ротный старшина… Что ж тут, в его родном селе, делает старшина? Воронцов догнал его, старшина повернулся и голосом отца спросил: «Что, Санька, страшно?» И тут подошёл другой, тоже в шинели. «Иван! – закричал Воронцов. – Иван, ты дома? Почему ты дома, а не на фронте?!» Иван ничего не отвечал, он смотрел на Воронцова злобными глазами и вдруг схватил его за грудки и начал яростно трясти, что-то злобно бормоча.

– Ты что, Сань?

«Чей это голос? Откуда он зовёт?»

Воронцов с трудом разлепил глаза. Ему вдруг показалось, что он падает куда-то под колеса и что кто-то, подпихивая его туда, пытается вырвать из рук винтовку. «Иван! Держись, братка!» – закричал он или, наверное, только хотел закричать.

– Ты что, сержант?! Перепугал, чёрт!

Воронцова толкнули в спину и в бок, так что он спросонья едва не потерял равновесие и резко шатнулся в сторону, на лету подхватывая винтовку.

– Оставь его. Видать, приснилось что-нибудь. Бывает…

Отделение сразу проснулось, будто и не спало.

– Я что, кричал? – спросил Воронцов, чувствуя, как горько першит в пересохшем горле.

– Чёрт тебя побери, сержант, ты всех перепугал!

– Ещё до фронта не доехали… Тьфу!

– А нечего и спать, если на войну собрались!

Воронцову вдруг вспомнилось, что снился брат. Брат и отец. Двое.

И отец Воронцова, и старший брат Иван, отслуживший действительную три года назад в кавалерии на Дальнем Востоке, были призваны ещё в августе и воевали где-то здесь, на смоленском направлении, недалеко от дома, то ли под Вязьмой, то ли под Рославлем. От Ивана он получил несколько писем. Писал Иван и об отце. С отцом они воевали в одном взводе. Судя по названию речек, которые Иван упоминал в своих письмах, часть их какое-то время держала оборону где-то левее Варшавского шоссе. Места те тоже уже под немцем. «Значит, не удержал братка с отцом свои окопы», – подумал Воронцов, и горло его снова перехватило. В одном из первых писем Иван сообщал, что в их роте почти все из Подлесного, Вязовни, Ключика и соседних деревень, что все воюют хорошо и что двоих уже ранило. Среди раненых кузнец дядя Павлик и колхозный счетовод Пётр Иванович. Дядю Павлика ранило не особо сильно, а Петру Ивановичу оторвало ногу. И ещё Иван писал, что полк их часто перебрасывают с места на место. «Только окопаемся, обживёмся, пригреемся, соломы натаскаем, опять приказ – менять позицию, занимать оборону там-то…» Некоторые места из писем брата Воронцов помнил наизусть. От треуголок пахло войной. Однако многое в письмах было непонятно, не соответствовало его представлениям о войне, о противнике, о силе Красной Армии, а многое просто противоречило тому, чему их так тщательно обучали и что внушали как непременное их командиры, преподаватели и политработники. «Мужики-то в Подлесном, Ключиках и Вязовне все бывалые, – сокрушал себя Воронцов невесёлыми думами, – что ж они всё отступают да отступают? И танков, и артиллерии в августе ещё вон сколько к Рославлю ушло. Колонны день и ночь гудели, дорог не хватало. Какая ж сила там встала!» И Санька Воронцов думал, что, отучившись в пехотном училище и получив лейтенантские кубари, он попадёт именно туда, быть может, к своим же землякам, на Десну или Верхнюю Угру. Если, конечно, немца к тому времени не прогонят за Смоленск. А теперь вдруг выяснилось, что и Западный, и Резервный фронты прорваны, вся военная мощь Красной Армии смята и опрокинута, наши дивизии бьются в окружении, а немецкие танки и мотоциклисты уже в Юхнове… Счетовод Пётр Иванович уже отвоевался. И неизвестно, что с братом и отцом.

Тяжёлый подсумок, плотно набитый обоймами с патронами, давил на живот. Воронцов хотел его поправить, сдвинуть немного правее, чтобы не мешал дышать, но сил не хватало, сон снова брал его в плен, вязал руки и ноги, и вскоре он опять забылся и, как всегда, всего на несколько минут.

Колонна вдруг остановилась. Водители, как по команде, выключили моторы и фары. Но гул не прекращался.

– Что это там, ребята? – испуганно, видно, спросонок вскрикнул кто-то из курсантов в глубине кузова.

– Что-то горит. Пожар! Это же пожар!!!

– Спокойно! – послышался твёрдый голос старшего лейтенанта Мамчича; ротный шёл вдоль колонны, направляясь в хвост, к замыкающим машинам, которые тащили орудия, туда, в кромешную, багровую черноту, перемешанную с отблесками пожара. На ходу он выкрикивал: – Всем оставаться на местах! Сейчас двинемся дальше! Через полчаса будем на месте!

– Медынь проезжаем! – крикнул кто-то из роты, пробегая мимо их грузовика в противоположную сторону.

– Медынь горит.

– А кто поджёг?

– Кто поджёг… Немец и поджёг. Бомбёжка…

Воронцов откинул потрёпанный полог брезента, пахнущего соломой и ветром дорог, и выглянул наружу. У дороги на повороте стоял седой высокий старик в чёрном старопокройном кафтане, накинутом прямо поверх исподнего. Отблески пожаров, бушевавших, казалось, по всему городу, озаряли его костистое лицо с глубоко запавшими глазами и провалившимся ртом, трясущуюся, скрюченную ладонь, которую он косо, каким-то упорным, давно заученным движением вскидывал вверх и крестил ею остановившуюся колонну невесть откуда появившегося на этой опустевшей дороге войска. Потом он зашёл вперёд и теми же размашистыми, упругими движениями стал озарять дорогу, уходившую куда-то вниз, в овраг, в чёрную непролазную темень. Видимо, там, в той стороне, за тем оврагом, и была война, и старик знал это.

– Сань! Ребята! Смотрите, у деда четыре Георгия! – встрепенулся, как легко проснувшаяся птица, курсант Алёхин.

Кресты, неровным, спотыкающимся рядом выстроившиеся на впалой груди старика, отсвечивали всё тем же кроваво-чёрным светом, которым было заполнено всё вокруг и который, казалось, проникал внутрь, в самую душу, и сковывал курсантов каким-то неведомым и жутким ожиданием. Не все они, сидевшие в затихших грузовиках, сразу поняли, не все признались себе, что ведь это и есть страх. Страх. Давно обжитое и приспособленное к повседневной солдатской жизни чувство русского человека, по необходимости бравшего в руки оружие. Тот самый страх, который воевать не мешал, но жизнь зачастую спасал… Никто уже не спал. Но все подавленно молчали, видимо, стараясь пережить своё внезапное чувство в одиночку и молча. Даже весельчак Смирнов помалкивал.

Воронцов, уже знавший, как в такие минуты можно справиться с самим собой, пристально смотрел на старика, на вишнёво поблёскивающее на его груди боевое серебро и изо всех сил старался вспомнить деда Евсея и его слова, сказанные напоследок, уже за околицей, когда всё, казалось, было уже сказано. Дед Евсей, шедший рядом с повозкой, передал ему вожжи, подоткнул клок сена, свесившийся над колесом, и заговорил торопливо и складно, будто старинную былину прочитал по давно припасённой им грамотке: «Война-то с германцем будет нешутейная. Ты, Санька, ворочайся ко двору целым и невредимым. Живой ворочайся, мальчик мой. Однако помни: голова на войне – дело наживное. Как только станешь её за локоть да за товарища хоронить, тут её пуля и сыщет. Не робей! Сробел – пропал. Хуже, как боишься: лиха не минуешь, а только надрожишься и товарищей смутишь. Страх будет. Куда от него денешься? Страх – зверина свирепая. И он завсегда по позициям рыскает, которого бы солдатика придавить да позабавиться им. Но знай: зверь тот не только тебя, а и неприятелей твоих давит. Придёт к твоему окопу – так ты не смигни, прямо в глаза ему и глянь. То-то и отпрянет. Назад не оглядывайся, смерть у солдата всегда за плечами. Оглядывайся на товарища. И товарища держись. Не бросай его, даже когда покажется, что край пришёл и что одному спастись легче. Тогда и он тебя, мальчик мой, николи не бросит. Ну, Санька, батька твои с братом воюют, а теперя и твой черёд пришёл. Воронцовы ни от войны, ни от неприятелей на войне не бегали. Германец, он хороший солдат, напористый да продумной, старается то хитростью одолеть, то нахрапом. А наш брат, русский человек, всё же твёрже. И знай при том, что не ты его землю заступил, а он твою. О сёстрах помни особо: ты за них идёшь. А за сестру и жизни не пожалей. Да командиров слухайся. Теперя тебе отец – командир, матка – родная земля. Она тебя и укроет, и обогреет, и оборонит от лиха. Она – твоя Богородица Заступница. А семья – товарищи. А как сам станешь командиром, солдата береги. Жалеть солдата не надобно – береги. Под пулю да на штык напрасно не суй. Тогда и он сам за тебя жизнь положит и ни пули, ни штыка не побоится. Поезжай же с богом, мальчик мой».

Откуда-то из-за машины багровой тенью выскочил ротный, сверкнул голенищами высоких офицерских сапог, взглянул на курсантов, высунувшихся из-под брезента, на старика у обочины. И тоже заметил, что старикан-то непростой. Спросил, поглядывая то на худое его лицо, то на награды:

– Когда был налёт, отец?

– Деточки мои, деточки… – шептал старик; он, казалось, не слышал слов, обращённых к нему, не видел даже подошедшего командира.

– Вы меня слышите? – громче сказал Мамчич.

– Деточки мои… – И голова старика задёргалась ещё сильнее.

– Налёт! Когда налетели самолёты?

– Деточки…

Мамчич закурил, пряча в рукав шинели огонёк папиросы, как будто здесь, в горящем городе, на который немецкие самолёты несколько часов назад выгрузили сотни бомб, этот его жест предосторожности имел какое-то значение. Но на него смотрели курсанты Шестой роты, его учебной роты, и иначе он поступить не мог.

Когда папироса засветилась, когда ясным, живым мерцающим камешком засиял её кончик и мгновенно исчез в рукаве шинели ротного, но тут же разнёсся запах табаку, перебивая всякие другие запахи, в том числе и страха, Воронцова вдруг поразила эта отстранённость папиросы от всего происходящего вокруг, её обыденное, крошечное свечение и такой же обыденный дым, пахнущий уютом и старым дедовым зипуном. Папироса ротного не была частью того ужаса, который час или два назад, когда они, быть может, только-только выезжали из Подольска, обрушился на этот явно невоенный городок. Она не была частью войны. «Вот почему он прячет её в рукав», – зачем-то подумал Воронцов. Точно так же светился огарочек и в руке деда Евсея, и в потёмках шалаша, в углу, где устраивался на ночлег брат Иван после сенокоса или очередного похода к какой-нибудь молодке, и в жёлтых пальцах отца – но там, в другой уже теперь жизни. И в это мгновение Воронцов вдруг понял, почему ротный так бережёт, так охраняет огонёк папиросы: ведь это его, Леонтия Акимовича Мамчича, душа мерцает, такая хрупкая и беззащитная, и она тоже трепещет, хоть и застёгнута в командирскую шинель, как в броню. Но об этом надо молчать. Как молчал о том же сержант Санька Воронцов. Как молчали и все курсанты, и офицеры, вся шестая рота.

Пожар гудел в глубине города, взрёвывал иногда, будто зверея, – это обрушивались перекрытия в кирпичных домах, проваливались вовнутрь, в кипящую лаву огня, давая ему новую пищу.

Курсанты вслушивались в этот жадный рёв, и им казалось, что самолёты не улетели, что они ещё здесь, бомбят окраины города и вот-вот обнаружат и их затаившуюся колонну.

– Какого чёрта мы здесь стоим?! – послышалось в глубине кузова.

Проснулись все и напряжённо вслушивались в клёкот и рёв пожаров, в крики людей, беспомощно метавшихся вокруг горящих зданий.

– Поскорее бы отправляли.

– Да, лучше бы поскорее туда.

– Начальству виднее.

Они, мечтавшие о войне и победах, как об очередной поездке на стрельбище, где все цели заведомо определены, привычны и будут точно поражены с первых же выстрелов, – они ещё не знали, что уже через несколько часов окажутся в таком пекле, где выжившие вспомнят: эти минуты случайной остановки в горящей Медыни, эти последние минуты покоя и были теми счастливыми мгновениями тишины, тем прощальным даром последней благодати мира и покоя, которые судьба преподносит иногда идущим на смерть.

Мамчич, видимо, услышавший их разговор, заглянул под брезент и ничего не сказал. Бледные лица курсантов, озарённые багровыми отсветами, смотрели на него. Он всех их знал. Любого мог назвать по фамилии, по званию. Но он молчал. Винтовки были зажаты между колен и тоже тускло поблёскивали. На мгновение его взгляд задержался на лице Воронцова. Но и ему ротный не сказал ничего.

Мамчич не отходил от старика. Он продолжал торопливо курить.

– За что кресты, отец? – снова спросил он старика, уже не надеясь на ответ.

Пора было двигаться дальше. Мамчич посмотрел в голову колонны, где ждала его бронемашина с распахнутой дверцей, на старика с Георгиевскими крестами, на которых, как и на капотах грузовиков, играли вишнёвые с чёрными и бурыми разводами блики. Таким же вишнёвым, багрово-чёрным было и небо. Всё теперь казалось выкрашенным, пропитанным одним цветом, только этими испуганно мерцающими отблесками.

Да, пора было двигаться. Вид пожара не прибавлял Шестой роте боевого духа.

И вдруг старик посмотрел на Мамчича. Трясущаяся рука его устало опала. Он поправил свой старопокройный с глубокими сундучными складками кафтан.

– Четыреста девятый Новохопёрский гренадерский полк! – совершенно твёрдым голосом выпалил старик, выпрямляя грудь и каменея развёрнутыми плечами и подбородком. – Последний крест получен за штыковую атаку под Равой-Русской! – И вскинул к виску бледную, как помятый лист бумаги, но ещё сильную руку.

Мамчич рассеянно смотрел на старика. Он замешкался от неожиданности произошедшего, смял какое-то случайное и неподходящее, как ему показалось, слово, которого никто не расслышал, и теперь переминался с ноги на ногу и не знал, что делать дальше, как разойтись с георгиевским кавалером. Он знал, что на него смотрят курсанты и молча ждут, что будет. Мамчич бросил, затоптал папиросу и обнял старика. Курсанты замерли. Каждому из них, наблюдавшему эту сцену, казалось, что не только их ротный командир, но и он сам обнимает старика. И каждый из них чувствовал в горле и на устах те слова, которые через мгновение и произнёс, за всех них, старший лейтенант Мамчич:

– Прощай, отец. Сюда мы постараемся их не пропустить.

– Деточки вы мои милыи-и… Деточки… – И старик снова затрясся всем своим ветхим телом, голос его западал, и бледная рука стала упруго вычерчивать в багровой влажной темноте косые и угловатые линии креста.

Мамчич поправил фуражку, машинально потрогал ремень и кобуру, козырнул, поклонился старцу, который, казалось, уже и не видел его, развернулся на каблуках и быстро зашагал к бронемашине.

Осталась позади горящая Медынь. Шоссе выползло из оврага и полого поворачивало на юго-запад. Впереди чернота, неизвестность.

– Стой! – приказал Мамчич водителю.

Через минуту из колонны вырулил грузовик с автоматчиками и ушёл вперёд. Нырнул в темень и мгновенно растаял, напоминая о своём существовании только удаляющимся рокотом мотора.

Спустя полчаса снова остановились. Заглушили моторы, выключили фары. Слушали ночь. Будто звери, ловили каждый звук, каждый запах, стараясь определить, где же передовая. Позади вставало, дрожало и снова опадало зарево горящей Медыни. Впереди тоже вспыхивали зарницы, громыхало и гудело. Похоже было на артиллерийскую канонаду. Фронт. Но где он? Где та линия, за которой уже можно было ждать встречи с врагом? И существует ли она, та линия? Иногда канонада слышалась и справа, и слева. И казалось, что они уже миновали полосу обороны наших войск и теперь движутся невесть куда, вслепую определяя свой путь. Но машина боевого охранения возвращалась, лейтенант из взвода разведки торопливо докладывал Мамчичу, и колонна снова двигалась дальше. До следующей остановки.

– Хотя бы поскорее прибыли на место.

– Где оно, то место?

– Да, братцы, хуже всего вот так: едешь, едешь, а там, куда едем, может, уже немцы…

– Хватит трепаться! – прикрикнул сержант Смирнов. – Вперёд выслана разведка.

– Давай-ка, Смирнов, что-нибудь из своего репертуара! А то народ что-то приуныл. Ты нам недавно вроде про какую-то Машку вспоминал…

Сержант завозился, закряхтел. «Сейчас что-нибудь выдаст», – подумал Воронцов с каким-то внутренним удовлетворением и тут же усомнился: неужели Смирнов способен балагурить даже в этой обстановке? Ведь вот-вот подъедем к фронту. А там – неизвестно что.

А тем временем Смирнов театрально прокашлялся и, как с эстрады, продекламировал:

Мария, увенчай мои желанья.

Моею будь – и на твоих устах

Я буду пить эдемские лобзанья.

– А дальше? Дальше трави!

– Дальше… Она ему: «Богаты вы?» Он: «Нет, сам без состоянья».

– Во тварь какая! – воспользовавшись паузой Смирнова, отметил курсант, сидевший рядом. – Он ей – про любовь, а она…

– Смирнов, дуй давай дальше.

– Дальше, ребята, только для женатых и разведённых. А у нас во взводе таковых не имеется. – И сержант Смирнов засмеялся, хлопнул по коленке сидевшего рядом курсанта; тот спросонья вскочил, ударился головой о металлическую дугу каркаса, поддерживавшего брезентовый тент, загремел винтовкой. – И здоров же ты спать, Денисенко!

– Слышь, Смирнов, – окликнули сержанта из глубины кузова, – а что такое эдемские лобзанья? Лобзанья – понятно. А вот эдемские…

– Эдем… – на мгновение задумался Смирнов, – это такая страна, где сбываются все твои желания.

– Все?! И насчёт баб тоже?

– Да, и что касается прекрасных дам, тоже.

– А, понятно, это такая фантазия внутри человека.

– Ты прав, не каждому дано создать в себе этот удивительный мир.

– Э, нет, я люблю, чтобы – реально. А так… Фантазии… Это всё равно что во сне приснится – красавица! Всё при ней. И всё вроде – как по маслу. А проснешься – и что? Только и воспоминание, что подштанники липкие.

– Надо было её за ногу держать! – подсказал курсанту кто-то из сидевших рядом.

Все сразу зашевелились. Засмеялись. Разом заговорили, перебивая друг друга и будя последних, кто проспал и остановку в Малоярославце, и пожар в Медыни, и старика с «Георгиями», и весь этот ужас ночи, всасывающий их колонну в жуткую неизвестность, и начало беседы, которая разом захватила тех, кого события этой ночи особенно не придавили. Сержанта Смирнова любили слушать все. Добродушно усмехались и покачивали головами даже те, кого байки и прибаутки сержанта порою коробили. И тут, под шумок всеобщего оживления, кто-то хрустнул сухарём.

– Шта?! – подражая старшине, рявкнул помкомвзвода старший сержант Гаврилов. Всё это время он молча сидел справа от Воронцова, возле самого борта. Казалось, он глубоко дремал. – Сухпай жрать?! Ещё до позиций не добрались! Убрать и без моего приказания к жратве не прикасаться! Сосунки! Засранцы! А в окопах что, солому жрать будете?

Гаврилов был из фронтовиков. Отступал от самого Белостока. Их кадровый полк несколько раз пытался организовать оборону, занимал позиции, контратаковал, встречным ударом опрокидывал авангарды и колонны наступавших немцев, но потом их неминуемо обходили справа и слева, сминали и отрезали тылы, рубили фланги, и снова приходилось вырываться из окружения, бросать технику, оставлять заслоны, в которые назначались самые лучшие, самые надёжные, и которые почти никогда потом не догоняли их. О судьбе их можно было только догадываться: либо погибали в непродолжительных и ожесточённых схватках, либо попадали в плен. Соседние части зачастую отходили при первом же обстреле или нажиме немцев. Никаких сведений о возможном взаимодействии от них не поступало. Делегаты, посылаемые туда, возвращались ни с чем и ничего толком пояснить о том, что же там происходит, не могли. Ни управления, ни взаимодействия. Бардак. Паника. Драп. На переправе снаряд ударит, так народ уже по головам лезет, винтовки бросает.

– Толпились, как бараны в загоне, – сказал он однажды политруку Киселёву, когда тот в курилке спросил бывальца, почему они так долго отступали. – Парторг наш говорил, что, мол, мы его, немца, в глубину нашей земли заманиваем. До Рославля вон доманили. Теперь никак не остановим.

– Вы, товарищ старший сержант, курсантам об этом, надеюсь, – ни-ни?..

Гаврилов в ответ усмехнулся:

– Я-то – ни-ни. Моё дело – этих желторотых другому учить. Но они скоро и сами всё узнают.

– Вот и пусть узнают эту правду там, на фронте. А тут, в училище… Это не будет способствовать укреплению их морального духа. Надеюсь, вы понимаете. И ещё: никому больше об этом вообще не рассказывайте. Это – дружеский совет. Человек вы искренний, иногда излишне горячий. Курсанты вас любят, преподаватели уважают. Но среди тех и других могут быть разные люди. Понимаете? Здесь ведь не фронт…

Гаврилов снова усмехнулся.

Больше политрук ни о чём его не расспрашивал. А жаль. Рассказать-то ему было что. Только рассказов этих политрук Киселев, видимо, побаивался.

Под Минском, в очередной раз выходя из окружения, Гаврилов возглавил группу прорыва. Все офицеры были убиты. А он добрался до штабной землянки, развороченной прямым попаданием снаряда, отыскал среди тел раненого комбата и вынес его. Волок на себе километров двадцать. Ничего, вынес живого. За что и имел медаль «За отвагу». Во время прорыва сам был ранен и контужен. После госпиталя попал в запасной полк. В запасном полку ему не понравилось. Плохо кормили. На кухне повальное воровство. Завшивели. Вдобавок ко всему ночью в казарме у него спёрли сапоги – подарок комбата, которому в полевом госпитале, куда он его принёс на спине, ампутировали ногу. Комбатовы сапоги, уже подбитые железными пластинками на носках и каблуках, он через два дня нашёл. И, найдя, чуть не до смерти забил их нового владельца, ефрейтора из хозвзвода, пухлого «пончика»-хлебореза, и, как потом оказалось, напрасно, потому что хлеборез их купил «по-честному» у какого-то «жигана» из другого батальона. Тот успешно приторговывал всем, чем можно: шмотками, трофейными вещицами – в запасном полку в основном кантовались ребята бывалые, фронтовики, попавшие сюда либо из госпиталей, либо из разбитых и расформированных частей, – консервами, самогоном, и даже, поговаривали, тот кручёный шустрик с золотыми фиксами за хорошие деньги или добротные вещи мог устроить свидание с женщиной. У него, как рассказывали бывалые люди, уже имевшие с ним деликатное дело, в кармане рядом с красноармейской книжкой лежала целая колода фотокарточек, и можно было выбрать любую – помоложе, постарше, беленькую, смугленькую… У него для предоставления этого вида услуг и каморка где-то была, прямо на территории части. Одним словом, кому война, а кому мать родна.

Гаврилов, видя такое дело, начал проситься на фронт. Подал рапорт. Но вместо фронта его вызвали в санчасть, посмотрели в рот, смерили рост, загадочно постучали там, тут, что-то записали, полистали прежние записи и выдали направление – в офицерское училище. На фронте не хватало командиров взводов. Лейтенанты на войне жили недолго. Две-три хорошие атаки, и взводный – либо убит, либо, если повезло, в госпитале. Это Гаврилов знал точно. Вот так он и оказался в Подольском пехотно-пулемётном училище.

Рота, в которую его зачислили, в то время находилась в летнем лагере «Лужки» под Серпуховом. В училище ему вначале понравилось: порядок, дисциплина, всё расписано по минутам, безобразничать и неуставными делами заниматься некогда, каждое воскресенье – баня, нигде ни вошки, ни блошки, пайки в столовой большие, каша наваристая, чай горячий и не пахнет луком. Однако и тут он вскоре начал маяться. Бесконечные часы учёбы, учёбы, учёбы. Стрельба по фанерным «фашистам» и тыканье штыком набитого соломой мешка с пришитой и всегда валившейся набок «головой», пока, по его приказу, в манекен не вставили штакетину. И во всём этом должен был участвовать и он, старший сержант Гаврилов, повидавший эти манекены живыми… Но особенно не любил он книжную науку. Она давалась ему с таким трудом, что начинала болеть голова, словно возвращалась контузия. Он нервничал, ломал карандаши. Мучительно ждал конца очередного часа занятий, чтобы уйти в курилку и расстегнуть там крючок гимнастёрки, насладиться папиросой и мечтой поскорее отделаться от всей этой манной каши…

Однако учиться теории управления взводом и ротой в стрелковом бою ему пришлось недолго. «Манная каша» окончилась совершенно неожиданно. Немцы стремительно продвигались в глубь страны, к Москве. Под Ельней и Ярцевом по линии реки Десны их остановили, но, как оказалось, ненадолго. Корпуса и армии группы «Центр» сделали перегруппировку, пополнились свежими, прибывшими из Германии и Франции, дивизиями, усилились за счёт корпусов, переброшенных сюда с северных участков фронта, с Валдайских высот и Ладоги, и 30 сентября всю свою накопленную силу обрушили на оборону наших армий, прикрывавших московское, орловское, брянское, калининское направления, сразу в нескольких местах прорвали фронт и начали стремительное продвижение на восток. Танковые и моторизованные колонны за один переход покрывали десятки километров по опустевшим шоссе и большакам, не встречая почти никакого сопротивления. Иногда взвод или рота красноармейцев вставала на их пути. Бойцы, привстав из наспех отрытых окопчиков, делали несколько залпов из винтовок, одиночный пулемёт выстреливал две-три ленты. И тогда, будто изумлённая неожиданным сопротивлением, колонна останавливалась, высылала вперёд несколько танков и бронетранспортёров с пехотой. Миномёты и орудия открывали бешеный огонь. После чего танки и автоматчики проходили по дымящимся воронкам, добивали уцелевших смельчаков, забрасывали гранатами последние окопы, которые всё ещё продолжали вести огонь, подбирали раненых, оглушённых и контуженых. Из них тут же формировали колонны, и те колонны, уже не похожие на войска, которые способны держать в руках оружие и сражаться, под присмотром немногочисленного конвоя гнали в тыл. Мотоциклетные батальоны и спецподразделения авангардов, стремительно прорываясь вперёд, дерзко орудовали в ближнем тылу наших частей, захватывали мосты и армейские склады, предмостные укрепления и плотины, перекрёстки важнейших дорог и магистралей, железнодорожные станции и стрелки, которые впопыхах не успевали взорвать отступавшие, наводили панику и удерживали объекты до прихода своих танков. Так началась гигантская по своим масштабам операция, получившая в немецких штабах кодовое название «Тайфун». К Москве одновременно вдоль нескольких магистралей по сходящимся направлениям двигались 2-я, 4-я и 9-я полевые армии, а также 2-я и 4-я танковые группы. Армейская группа, которую в это время возглавлял фельдмаршал Феодор фон Бок, располагала лучшими силами вермахта, СС и охранных подразделений.

По оси Варшавского шоссе, которое в немецких штабах рассматривалось как наикратчайший путь на Москву, двигались 57-й и 10-й танковые корпуса, а в качестве их авангарда – части дивизии СС «Дас Рейх» под командованием генерал-лейтенанта Пауля Хауссера. Именно эсэсовцы этой элитной дивизии, одетые в камуфляжную униформу, первыми ворвались в Юхнов и вышли к мосту через Угру. Именно «древесные лягушки» (прозвище, которое им дали простые солдаты-армейцы за особую униформу) наводили «новый» порядок в Юхнове. Они захватили аэродром. Подавили последние очаги сопротивления группы комиссара Жабенко. А потом здесь же, в городе, устроили концлагерь для пленных красноармейцев.

Немецкие колонны двигались на Москву по шоссе и большакам. А параллельно им, по лесам и болотам, по разбитым просёлкам и коровьими тропами шли другие колонны – отступающих дивизий и полков Красной Армии. Шли части, остатки частей, потерявших свои фланги, командиров и связь со штабами. Шли отряды, остатки полков и батальонов, сбитых со своих позиций массированными танковыми атаками и налётами авиации. Шли, огрызаясь отчаянными контратаками, в которых теряли последние орудия, последние танки и лучших бойцов и командиров. Шли, гонимые вражьей силой и страхом. Шли, потерявшие веру в то, что железную немецкую машину можно остановить, застопорить движение её громадного, хорошо отлаженного механизма.

Старший сержант Гаврилов сразу понял, что снова наступает его час. С курсантами он не церемонился, при малейшей оплошности называл их «засранцами», «маменькиными сынками» и до седьмого пота гонял по полигону. Особенно усердно помкомвзвода нажимал на рытьё окопов и на стрельбу по фанерным мишеням. Манная каша заканчивалась, он это чувствовал чутьём фронтовика, и теперь каждый новый день очередных занятий он встречал спокойно, понимая, что завтрашний, возможно, будет уже другим. Часами отрабатывал с курсантами приёмы штыкового и рукопашного боя. После занятий второго взвода исколотые штыками и избитые прикладами, соломенные манекены приходилось всегда основательно чинить. Строевые занятия Гаврилов откровенно не любил и не старался этого скрывать. Считал, что все эти «приставить ногу», «направо – бегом – марш», «налево – кругом» и прочее – пустая трата времени, тем более сейчас, когда немец рвётся к Москве. Может, потому, что сам он был не особенно силён в строевом искусстве. К тому же побаливала раненая нога. Однако по привычке исполнять требования воинского устава в полной мере он и на плацу не давал курсантам спуску.

– Ш-шир-ре шаг! Носок тянуть! Носок! А-раз-двэ! А-раз-двэ! За-певай!

И взвод, рубя чёткий шаг, запевал строевую песню. Пели с удовольствием, потому что знали: после хорошего прохождения с песней помкомвзвода обязательно, в качестве поощрения, объявит десятиминутный перекур.

На полигоне же второй взвод шестой роты изрыл, наверное, каждый сантиметр. Но курсанты на своего неутомимого помкомвзвода не обижались, знали, что старший сержант – человек хоть и грубоватый на слово, но без дела не рявкнет, да и медаль, боевая награда, равную которой в училище имели немногие, внушала уважение. И каждый из них втайне мечтал в первых же боях заслужить такую же – из чистого серебра, с порядковым номером на обороте, который принадлежит только тебе одному, и надписью красными эмалевыми буквами: «За отвагу».

– Стреляйте, сучата, лучше! – рычал он на огневом рубеже на свои отделения – Иначе мишенями будете вы! Немецкая винтовка образца тысяча девятьсот сорокового года, калибр семь-девяносто два, ёмкость магазина пять патронов, шестой в стволе, бьёт прицельно на тысячу метров. А стрелки они хорошие! По живым мишеням стреляют с тридцать девятого года! Всё понятно?

– Так точно! – хором отвечали курсанты.

Курсантом себя Гаврилов не считал. Не представлял себя и офицером. Ему вполне нравилось быть сержантом. Старый солдат, он чувствовал организм войны, внимательно слушал все сводки и разговоры офицеров, и понимал, что научить этих ребят стрелять гораздо полезнее всего остального, всех этих премудростей тактики и стратегии, что, скорее всего, вся их учёба закончится недалеко от училища обыкновенном месиловкой с ближней дистанции. Такое он не раз наблюдал под Белостоком и Минском, когда в бой бросали последние резервы. В последние минуты всем раздавали винтовки, даже тем, кто и стрелять-то не умел.

Командир второго взвода лейтенант Ботвинский своим первым помощником был вполне доволен, закрывал глаза на некоторые неуставные вольности Гаврилова, считая их проблемой поправимой, и не раз намекал ротному о том, чтобы старшего сержанта зачислили в постоянный штат училища. Гаврилов об этом ничего не знал, но настроение лейтенанта чувствовал и старался вести себя так, чтобы как можно меньше соответствовать высоким морально-нравственным и уставным требованиям офицерского училища. Курсанты порою подшучивали над помкомвзвода, терпеливо сносили все его шутки и сержантские подвохи. Любили повторять его присловья и наставления вроде: «Передовая кухней не пахнет – дерьмом и порохом! Запомните это, засранцы!» или: «Не понял команды? А зачем тебе руки и ноги?»

К сержантам он относился по-товарищески. Хотя видел в них тех же курсантов. И с удовольствием наблюдал, как командиры отделений дублируют его команды, подгоняя людей и выравнивая таким образом строй или цепь.

Вот и сейчас курсанты затихли, прекратили возню и лишь иногда прыскали сдержанным смешком, как в школе на уроке старого учителя, которого в прошлом они знали строгим и непреклонным.

– Проверить наличие вверенного вам оружия и шанцевого инструмента! – снова рявкнул Гаврилов, чтобы забить последний гвоздь; что и говорить, умел, умел сказать помкомвзвода в нужный момент нужное слово, и иной раз это у него получалось не хуже, чем у политрука Киселева. – Денисенко!

– Здеся я, товарищ старший сержант! – тут же отозвался курсант, сидевший рядом с сержантом Смирновым.

– Здеся ты… – передразнил его Гаврилов. – Ну что ты будешь делать! Затвор-то на этот раз на месте? Не потерял?

– Так точно, товарищ старший сержант! – отчеканил курсант.

– Что «так точно»? «Так точно» – потерял? Или «так точно» – на месте?

– На месте. Винтовка-то новая, товарищ старший сержант. Ладно сидит затвор. И всё снаряжение в полном порядке, – весело и пространно, под общий смех товарищей, доложил курсант Денисенко и так же весело добавил: – Разрешите продолжать службу?

– Продолжай. Пока спится. Да сильно не храпи.

– Да нет, я не сильно, я потихонечку.

– Эх, Денисенко!.. – усмехнулся Гаврилов, хотел что-то сказать, но передумал.

Гаврилов вспомнил курьёзный случай, приключившийся с этим незадачливым курсантом. Всегда с ним что-нибудь приключалось несуразное… Когда взвод отрабатывал движение в цепи, из винтовки Денисенко каким-то образом выпал затвор. Старенькие учебные винтовки системы Мосина образца 1891/1930 года, некогда добротно сработанные на Тульской оружейном заводе, были уже порядком изношены. Не одно поколение курсантов, добросовестно овладевая ратным делом, холило и грело эту винтовку теплом своего тела, лёжало с нею в обнимку на огневом рубеже, стояло в карауле в дождь и в снег. Ободранные, подбитые железной полосой приклады, потёртые, замахрившиеся ремни, разболтанные и погнутые штыки. Но чтобы потерять затвор… Теряли патроны, пустые обоймы, теряли пуговицы с шинелей и гимнастёрок. Но затвор… Это надо было всё же умудриться! Спохватились, когда надо было возвращаться в казарму, на ужин. Уже закончили занятия. Вытряхнули шинели. Счистили пучками травы глину с сапог. Построились. «Проверить оружие!» Ничего особенного, обычная команда перед тем, как строем и с песней отправиться в казарму, а там на ужин. Но шеренга вдруг загудела, задвигалась. Курсанты оглядывались по сторонам, перепуганными взглядами шарили по истоптанной земле. «В чём дело?» – «Товарищ старший сержант, у меня… это… как его… затвора нетути». Перед Гавриловым стоял выступивший из строя вот этот самый, недошлый, одним словом – курсант Денисенко. Долговязый, нескладный. Форму курсантскую носить так и не научился. Вечно у него всё висело, высовывалось, моталось. Стоял перед строем, бледный, и тонкие его ноги, торчавшие из раструбов сапог, дрожали. Некоторое время Гаврилов смотрел на раззявленный паз винтовки, на незатворённый патронник, на подобранные и заведённые под ремень полы шинели курсанта, отчего тот, и без того нелепый, походил на какую-то более нелепую птицу, на широкие раструбы его сапог, на дрожащие галифе, выше голенищ небрежно изгвазданные сапожной ваксой. Он знал цену этой дрожи в коленках. Ругаться, топать ногами было бессмысленно. Гаврилов развернул взвод в цепь и – вперёд, на карачках… Перерыли всю землю, обшарили все окопы и траншеи. Нашли. Нашли-таки злополучный тот затвор от винтовки курсанта Денисенко. На ужин опоздали. И ротному о происшествии пришлось доложить. Но дальше старшего лейтенанта Мамчича дело не пошло. Потому что, если бы пошло… Не миновать бы парню особого отдела, а там, глядишь, по законам-то военного времени… Училище уже переходило на сокращённые программы, готовя ускоренный выпуск командиров взводов, которых так не хватало на передовой.

– Пусть уйдёт на фронт офицером, – сказал Мамчич Ботвинскому и Гаврилову. – А там – как судьба положит. Наша задача – сделать из него среднего командира взвода.

Но вышло так, что на фронт шестая рота отправилась не в офицерских петлицах и новеньких портупеях через плечо, о которых мечтали все с первого месяца обучения, не впереди стрелковых взводов, а в составе их. И значительно раньше…

Разговор о женщинах даром не прошёл. Молодое брало своё в этих сильных, здоровых людях.

– Эх, ребя, а вот у меня дивчина была! – вздохнул вдруг курсант из первого отделения. – О-о! Косу как расплетёт, волосы распустит – и спины не видать. Грудя – во!

– Да это ты не про тётку ли свою рассказываешь, Ванюх? А, парень?

– Про какую ещё тётку! Говорю вам, невеста была. Таня. Теперь за другого замуж пойдёт. – Курсант вздохнул, но большой печали в его вздохе не было. – А до войны Таня была моя.

– В каком смысле? Невеста, что ль?

– Ну да, вроде как она самая. Невеста.

– Так зачем же ты всем про свою невесту рассказываешь, трепло!

– А, теперь всё едино. Теперь мне её не жалко. Уже месяц писем не пишет. Брат сообщил, что к Тане моей гармонист, Сёмка, мелодию подобрал. А если так, то… Все ребята наши на фронт ушли, а Сёмка – белобилетник. У них в роду никто в армии не служил. Ему сейчас там лафа. Таню выбрал.

– Гад он, твой гармонист, – сказал Алёхин.

Денисенко тоже встрепенулся:

– Как же это так, Ванюх? Война же идёт! Какая может быть гармонь? Что у вас за деревня такая? Несознательная какая-то.

– Деревня хорошая. Весёлая, – мечтательно продолжал Ванюха. – Журавлихой называется. Шестьдесят семь дворов. Девки, главное дело, все гладкие, справные. Яблоками пахнут.

– Какими ещё яблоками? Девка она и есть девка. Девкой и пахнет.

– Нет, – спокойно и уверенно возразил курсант, – наши, журавлихинские, яблоком пахнут. Точно говорю вам. Ребя, а что, живы будем, айда ко мне в Журавлиху! От Подольска недалеко. На поезде меньше суток.

– Девок твоих нюхать? Или гармонисту морду бить?

– Да ну его. В Журавлихе и без Таньки девок много. Невест себе выберете любых. Точно говорю вам.

– Девки, братцы, везде хорошие. Только не про нас они…

А сержант Смирнов вдруг пропел фальшивым голосом:

Гармонист, гармонист,

Положи меня под низ.

А я встану погляжу,

Хорошо ли я лежу.

– Пошёл ты к чёрту, сержант, со своим похабством!

Некоторое время ехали молча. Слушали, как гудит мотор и гремят внизу колёса. Иногда грузовик притормаживал, что-то объезжал.

– Что там такое?

– Воронки. Вон, посмотрите, свеженькие.

– Обстрел? Или бомбёжка?

– Какая разница…

– Большая. Если обстрел, то, значит, германы рядом.

– Может, и рядом.

– Да, ребя, хорошо было до войны…

И Воронцова кольнуло это «до войны», произнесённое уже не раз за последние дни. Видать, прав был, дед Евсей: германца скоро не одолеть. Вон он как прёт. Фронт прорвал на всю глубину. Сколько ж у него танков и самолётов, если наши такой силой не смогли остановить его? Если на Десне его не удержали, то что против него мы? На какой-то речке, которую не только танки, но и куры вброд, должно быть, переходят, гузку не замочив. Но об этом лучше помалкивать…

Курсанты уже и не пытались дремать. Постукивали подошвами сапог и прикладами новеньких СВТ по деревянному настилу кузова, ощупывали подсумки и штык-ножи в металлических ножнах на ремнях, поглаживали вещмешки, в которых лежали кое-какие личные вещи: смена тёплого белья, комплект запасных портянок, вафельное полотенце – всё новенькое, выданное старшиною прямо со склада. Там же на самом дне лежали пакеты с сухим пайком. Так, продукты снизу, приказал уложить ранцы помкомвзвода Гаврилов. Теперь они поняли, почему.

Полевой кухни у шестой роты не было. Обещали прислать следом. Будет ли она, кухня? Будет ли горячая каша и кипяток для чая? А сухпай – вот он, в ранце, пощупать можно, погладить, понюхать.

Самозарядные винтовки им выдали совсем недавно. К ним курсанты ещё и привыкнуть как следует не успели. Когда в затворный механизм попадала земля, самозарядки частенько заклинивало. Так что обращения они требовали более нежного, чем старушки с четырёхгранными штыками. Но из новеньких самозарядок взвод палил всё же гуще, веселее, и пули скорее сметали мишени.

Неожиданно грузовик замедлил движение, водитель переключился на пониженную, а вскоре и вовсе притормозил и свернул на обочину. Машину встряхнуло раз-другой на булыжниках, и она остановилась. Мотор заглох. Фары погасли. Мимо в кромешной тьме пробежал вестовой.

– Выходи строиться! – выкрикивал он, стуча по бортам черенком малой сапёрной лопаты.

– Ну, вот и прибыли на войну.

– Наконец-то.

– А где война-то?

– А ну, давай, засранцы, пошустрей! Ничего не забывать!

Стали торопливо выпрыгивать наружу. Загремели сапогами по булыжной дороге. Кто-то неосторожно уронил винтовку.

– Оружие беречь! Разоспались, сучата!

– Ничего не видать…

– Это ж что, братцы, и есть передовая? А где германы? Разбежались, что ли?

– Передовая, а не стреляют. Почему не стреляют?

– Погоди. Не стреляют… Настреляешься.

– Это так. Не спеши, коза, все волки твои будут.

– А говорят, немец ночью не воюет? Так ли, товарищ старший сержант?

– Прекратить разговоры!

Воронцов спрыгнул на дорогу, придержал на весу винтовку и подсумки с патронами. Ноги затекли и закоченели. Многим хотелось сразу же справить маленькую нужду. Но кустов нигде поблизости не наблюдалось. Да и команды на это не было. Значит, сразу куда-то погонят.

– Становись!

– Первый взвод!..

– Второй взвод!..

– Третий!..

– Проверить наличие оружия! Подсумки! Каски! Сапёрные лопаты!

Лейтенанты и сержанты наперебой подавали команды, строили своих людей, проводили перекличку.

Воронцов занял привычное место в строю, посмотрел на левый фланг. Звёзды сияли так ярко, что можно было разглядеть лицо третьего человека. Третьим в строю стоял пулемётчик Селиванов. А дальше, четвёртым, должен был стоять его второй номер – Краснов.

Возле бронемашины ходили Мамчич и начальник штаба передового отряда капитан Челышев с какими-то незнакомыми людьми в бушлатах и лётных куртках. По их поведению и возгласам было понятно, что курсантский отряд с орудиями они ждали давно. В темноте поблёскивали то стволы короткоствольных трофейных автоматов, то длинные плоские рожки, то белые повязки бинтов. Эти люди не были похожи на бойцов регулярных частей РККА, какие всё лето шли и ехали по большаку к фронту мимо Подлесного. Но воевали здесь и удерживали фронт именно они, непохожие на бойцов и командиров. И кто там, среди них, был командир, а кто простой боец, тоже понять было нельзя.

«Они что, раненых не отправляют в тыл?» – подумал Воронцов.

Это были авиадесантники из диверсионного отряда капитана Старчака, та самая группа Старчака, о которой во время короткой остановки в Малоярославце говорил «кожаный реглан».

Старчак едва успел вывести своих людей из Юхнова. К группе десантников пристало подразделение охраны Юхновского аэродрома, а также несколько десятков бойцов комендатуры и различных служб гарнизона. Чуть позже присоединились остатки отряда полкового комиссара Жабенко. Несколько малочисленных групп и одиночки, отбившиеся во время схватки и отхода, все, кто уцелел после ближнего боя с «древесными лягушками».

А произошло здесь вот что.

4 октября 269-й батальон аэродромного обслуживания заканчивал эвакуацию материальной части аэродрома Емельяновка. Одна из его групп неожиданно столкнулась с немецкой разведкой. «Древесные лягушки» вышли из сосняка, гуськом пробежали вдоль огородов и скрылись в зарослях ивняка. Всё произошло так быстро, что бойцы некоторое время молча наблюдали за пробежкой немцев, а потом, когда за теми уже сомкнулись ветви кустарника, открыли беспорядочную стрельбу из винтовок. «Лягушки» ответили несколькими автоматными очередями, тоже наугад. Произошло это на юго-западной окраине Юхнова. К тому времени уже было известно, что под Рославлем немцы прорвали нашу оборону, что колонны их движутся по Варшавскому шоссе сюда, к Юхнову, но что они здесь появятся так скоро, было полной неожиданностью. В тот же день комиссар Жабенко сформировал отряд, расположил его у шоссе. Ждать пришлось недолго. Вскоре на дороге показалась колонна мотоциклистов. Бой длился больше двух часов. Немцы подвезли миномёты и после интенсивного обстрела обошли оборонявшихся с флангов. К Угре из двух рот пробились не больше тридцати человек. Многие были ранены. Мост через Угру в то время охраняли десантники. Они заминировали несколько опор и ждали приказа привести взрывное устройство в действие. По шоссе мимо деревушки к мосту всё время подходили и подходили отступавшие, беженцы, одиночки и группы по два-три человека. Некоторые вели раненых товарищей. Подождали, когда перейдут на левый берег остатки сводного отряда Жабенко, и взорвали мост. Таким образом бойцы, ушедшие из Юхнова, влились в другое сводное боевое подразделение. Так родился миф о «батальоне Старчака». В архивах Министерства обороны историки разыскали приказ по 23-й авиационной бомбардировочной дивизии от 25 сентября 1941 года, в котором говорится: «В соответствии с Приказом войскам Западного фронта от 19 сентября 1941 г. при дивизии сформировать отдельный парашютно-десантный батальон. Батальону дислоцироваться в г. Юхнов при 1-м тяжёлом авиаполку…»

Приказ по дивизии был, но батальона не было.

В последних числах сентября и в начале октября в Юхнов прибывали люди – кандидаты в батальон специального назначения. Принимались во вновь формируемое подразделение не все. Отбор был строгим. Батальон Старчака был сформирован на треть, когда немцы ворвались в Юхнов и напали на близлежащие аэродромы, склады с имуществом, горючим и боеприпасами. Не всё удалось эвакуировать и уничтожить.

У Старчака к тому времени был отряд. Основу его составляли действительно авиадесантники, а точнее, бойцы диверсионных групп, в основном бывшие пограничники. Бывалые воины, за плечами которых сотни прыжков с парашютом, десятки рейдов в немецкий тыл, взорванные мосты, уничтоженные штабные машины, работа по сбору разведданных, корректировка авиационных налётов. Во время летних боёв группы понесли большие потери. Некоторые из них погибли целиком. В Юхнове Старчак, согласно приказу от 25 сентября 1941 года, должен был пополнить их, а также создать новые из только что прибывшего пополнения. Обучить азам диверсионной работы. Потому что на основательное обучение времени не оставалось. Спецподразделение развёртывалось в батальон. Пополнение поступало самое пёстрое. Из пограничных отрядов, отступавших от самой границы. Из числа сотрудников НКВД, имевших опыт диверсионной работы. Спортсмены, специалисты радиодела, сапёры-подрывники, полковые и дивизионные разведчики, не раз переходившие линию фронта с различными заданиями. Прибыли две группы комсомольцев: одна из города Кольчугина, а другая была собрана здесь, в Юхнове. Весь этот разношёрстный состав по ускоренной программе обучался парашютному делу, стрельбе из различных видов оружия, в том числе из трофейного, рукопашному бою, действиям малыми группами и в одиночку.

И когда сапёрные подразделения дивизии «Дас Рейх» и приданный ему взвод из состава полка специального назначения «Бранденбург-800» смели с Варшавского шоссе стрелков сводного отряда комиссара Жабенко, ворвались в оставленный войсками город и, уже не предполагая впереди никаких помех для успешного продвижения вперёд, вышли к мосту через Угру, их встретил такой шквал огня, что они, потеряв немало убитыми и ранеными, вынуждены были отойти назад. В ближнем бою, когда невозможно применение ни пушек, ни миномётов, когда уже нельзя атаковать под прикрытием танков и бронетранспортёров, когда противник находился на расстоянии верного пистолетного выстрела, отряд Старчака дрался не хуже вышколенных, готовых, если надо, идти напролом «древесных лягушек» и острожных, но дерзких и хладнокровных «бранденбуржцев».

Потери несли обе стороны. За сутки почти непрерывного боя на Угре, а затем во время прорыва на новый рубеж, к Извери, отряд Старчака потерял убитыми и ранеными почти половину своего первоначального состава. Кольчугинских добровольцев и бойцов Юхновского истребительного отряда не успели экипировать, и они воевали в гражданском, в чём прибыли сюда из дому.

Остававшиеся в строю вздохнули с облегчением, когда ночью подошло подкрепление. В темноте колонна грузовиков, прибывших из Подольска, казалась огромной, нескончаемой, и хвост её терялся в лесу, быть может, под самым Мятлевом. Ведь это подкрепление им прислала сюда сама Москва, и оно, так казалось десантникам, просто не может быть малочисленным, а значит, бессмысленным. И десантники, несмотря на усталость минувшего дня, сразу же кинулись помогать курсантам разгружать ящики со снарядами и патронами. Переносили к мосту и бродам противотанковые мины – деревянные контейнеры, наполненные тротилом. (Фронтовики их прозвали «детскими гробиками». Если на этот гробик наезжал немецкий танк или бронетранспортёр, его раскалывало пополам. Тяжёлый грузовик размётывало по обочинам, и горе тому, кто находился в это время в кабине или кузове.) Бережно снимали с кузовов пулемёты, коробки с лентами и несли на позиции. Закатывали в березняк и маскировали орудия.

Прибывшее войско оказалось всё же немногочисленным. Но, с артиллерией и крупнокалиберными пулемётами, с большим боекомплектом и обеспеченным тылом, это было уже – войско, внушавшее силу, уверенность и надежду.

ПЛАН ОПЕРАЦИИ «ТАЙФУН»

«Командование группы армий “Центр”

Оперативный отдел, № 1620/41

Секретный документ командования

Штаб группы армий

26.9.1941

15 экз., экз. № 2

Секретный документ командования!

Документ командующего

Передавать только через офицера!

Приказ по группе армий на наступление

После сурового ожидания группа армий переходит в наступление.

4-я армия с подчинённой ей 4-й танковой группой переходит в наступление, сосредоточив главные силы по обе стороны шоссе Рославль – Москва. Добившись прорыва, армия поворачивает крупными силами на автостраду Смоленск – Москва по обе стороны Вязьмы, прикрываясь с востока.

9-я армия с подчинённой ей 3-й танковой группой прорывает позиции противника между автострадой и районом вокруг Белой и пробивается до ж. д. Вязьма – Ржев. Главный удар наносить пехотными частями и поддерживающими их моточастями в направлении Холм. Предполагается поворот на восток у верхнего течения Днепра в направлении автострады у Вязьмы и западнее её, прикрываясь с востока. Обеспечить наступление армии на северном фланге. Дорогу через Еткино на Белой предусмотреть для нашего подвоза.

На внутренних флангах 4-й и 9-й армий между районом Ельня и автострадой имитировать наступление, пока оно не будет предпринято позже, и по возможности сковать противника путём отдельных атак с ограниченными целями.

2-я армия прикрывает северный фланг 4-й армии. Она для этого прорывает позицию на Десне с основным ударом на своем северном фланге и наступает в направлении Сухиничи – Мещовск. Обеспечить армию от действия противника из гор. Брянск-Орджоникидзеград. Использовать возможность захватить город, особенно ж.-д. пути и переходы, не обращая внимания на линию разграничения с 2-й танковой группой.

2-я танковая группа – предположительно за 2 дня до наступления армии – наступает через линию Орел – Брянск. Правый фланг примыкает к Свопе и участку Оки, левый фланг наступает на позицию по Десне с юга и ликвидирует противника в дуге Десны, взаимодействуя с 2-армией.

Разграничительные линии (…).

Группа армий “Юг” выдвигает свой северный фланг (6-я армия) на восток севернее Харькова. Группа армий “Север” прикрывает 16-й армии линию группа озер сев. Желанье – Ильмень.

Усиленный 2-й воздушный флот разбивает русскую авиацию перед фронтом группы армий “Центр” и всеми средствами поддерживает наступление армий и танковых групп.

Перед лицом этих задач бомбёжки Москвы должны отойти на второй план и будут возобновлены только тогда, когда это разрешит наземная обстановка. Для того, чтобы затруднить противнику подвоз снабжения и свежих сил, ж.-д. линии на восток от линии Брянск – Вязьма – Ржев постоянно подвергать налётам.

День и час наступления я укажу в соответствии с отданными мною 24.9 распоряжениями командующим армий и других соединений.

Подписал: фон Бок».

Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Франц Гальдер накануне событий, о которых повествуется в этой книге, а именно 5 октября 1941 года, записал в своём «Военном дневнике»: «Сражение на фронте армий “Центр” принимает всё более классический характер… Танковая группа Гёпнера, обходя с востока и запада большой болотистый район, наступает в направлении Вязьмы. Перед войсками правого фланга танковой группы Гёпнера, за которым следует 57-й моторизованный корпус… противника больше нет…»

В эти же дни член Военного Совета Московского военного округа РККА генерал-лейтенант К.Ф. Телегин записал: «Главная наша надежда и опора в эти часы – Подольские училища… Всё это – цвет нашей армии, завтрашние командиры, комиссары, политруки, фронт в них крайне нуждается, ждёт. Однако… они рядовыми бойцами с винтовками в руках…»

Из книги немецкого генерала Ф.В. фон Меллентина «Танковые сражения 1939–1945»: «Удар на Москву, сторонником которого был Гудериан, и от которого мы в августе временно отказались, решив сначала захватить Украину, возможно, принёс бы решающий успех, если бы его всегда рассматривали как главный удар, определяющий исход всей войны. Россия оказалась бы поражённой в самое сердце, ибо обстановка в 1941 году значительно отличалась от той, которая была в 1812 году. Москва уже не являлась столицей по существу бесформенного государства, стоящего на низкой ступени развития, а представляла собой звено административной машины Сталина, важный промышленный район, а также – что имело, пожалуй, решающее значение – была центром всей железнодорожной системы европейской части России».

Глава вторая

Первая атака

Ещё не рассвело, когда они рассредоточились у деревни Воронки. Из грузовиков, припаркованных в недальнем березняке и тщательно замаскированных, принесли несколько ящиков, и старшина роздал курсантам гранаты. Каждому досталось по две. Пулемётчики получили по нескольку запасных дисков и коробок с лентами. Артиллеристы заняли позиции у шоссе. Старшему лейтенанту Носову было приказано одну из «сорокапяток» своей батареи выкатить на прямую наводку и тщательно замаскировать, чтобы орудие не только в бинокль, но и с двух шагов разглядеть было невозможно.

В расчёте этой дежурной «сорокапятки» были трое друзей – Алексей Хозяинов, Константин Вертелин, и Михаил Сапожников. В июне они праздновали выпускные экзамены в школе, а через три дня пришли в подольский военкомат проситься на фронт. В военкомате им дали направление в Подольское артиллерийское училище. Расчёт должен был двигаться вместе с пехотой, поддерживать её огнём. Им выпала самая сложная задача. Одно дело – вести огонь с закрытых позиций, по сути дела, из тыла, из-за спин стрелковых взводов, а другое – действовать непосредственно из окопов этих взводов.

Другие орудия дивизиона разместили в глубине. Подготовили запасные позиции. Артиллерийские взводы обеих батарей должны были продвигаться уступами, прикрывая огнём и пехоту, и соседние расчёты. Так же, уступами, используя промежуточные позиции, они должны были действовать и в случае отхода.

– Какие у них силы? – спросил Мамчич Старчака. – Кто перед нами?

– Немцы, – неопределённо усмехнулся Старчак. – Те самые, которые турнули нас из Юхнова.

Мамчич выглянул из окопа, прислушался. За Изверью было тихо. Речка неширокая, но довольно глубокая. Правее дороги и моста омуток, левее – каменистый перекат. Слышно, как вода с тихим плеском гуляет по камням. Берега заросли ольхами и ивняком. Здесь траншея тянулась по гребню берега над обрывом. Прямо под обрывом – мост. Настил и дорога белели в темноте накатанными колеями, словно два Млечных Пути.

– Хорошо, что мост не взорвали. Если удастся продвинуться вперёд, легче будет перебрасывать туда орудия.

– Мост заминирован, – отозвался из темноты Старчак. – Взорвать всегда успеем. У меня там пост. Двое надёжных ребят. Если что, от моста и свай не останется.

– Леонтий Акимович, – шевельнулся рядом с Мамчичем капитан Россиков, – я вот что предлагаю: один взвод второй батареи надо оставить здесь. И обязательно выставить боевое охранение с той стороны деревни. На случай, если попытаются обойти.

– Боевое охранение выставлено. Три группы с пулемётами. – Старчак устало опустился на дно окопа, закурил.

– Нужна разведка, – вдруг сказал Мамчич. – Без разведки я свою роту в бой не поведу. Где немцы, какие у них силы…

– Что, ротный, – усмехнулся Старчак, посвечивая со дна окопа угольком папиросы, – не уверен в своей молодёжи? Ничего. Умели бы двигаться в цепи и не боялись бы бросать гранаты. Если атака пройдёт хорошо, оставшиеся в живых сразу же почувствуют себя героями. Это как в любви – только начать, а там само пойдёт.

– Ты меня, товарищ капитан, не агитируй. Я их должен был учить на полигоне, а не здесь. Все они – будущие командиры. И каждый из них знает, что командир, разрабатывающий операцию, прежде чем вести своё подразделение в бой, должен добыть исчерпывающие сведения о противнике: кто перед ним, в какой силе, каким вооружением располагает, какие средства поддержки может использовать и так далее. А мы пока не располагаем никакими сведениями ни о местности, ни о противнике. Я не могу поставить задачу командирам взводов, а взводные, в свою очередь, не смогут согласовать действия своих отделений. Что нас ожидает там, за мостом? Не знаете. И я не знаю. Но должен знать.

– Эх, ротный-ротный, а ты думаешь, мне своих молодцов не жалко? Да каждый из них… Да это же специалисты высочайшей квалификации! А тут положил под пули в открытом бою. Я ведь тоже не для этого их готовил. Любой из них, если бы он выполнял своё дело, а не бегал здесь с винтовкой, может сработать за роту, за полк! А я вынужден положить их в окопы и после каждой стычки слушать доклады о потерях.

– Я высылаю разведку, – твёрдо сказал Мамчич и позвал в темноту: – Лейтенанта Братова ко мне!

И тут же, от ячейки к ячейке, пронеслось:

– Товарища лейтенанта Братова – к командиру роты! Братова – в середину второго взвода!

– Лейтенанта Братова!..

– Братова!..

Через минуту послышались торопливые шаги. В траншею спрыгнул лейтенант Братов, полушёпотом доложил. Мамчич оглянулся на Старчака. Но тот кивнул:

– Давай-давай, ротный, ставь разведке задачу. – И закашлялся.

Мамчич начал ставить разведке задачу:

– Значит, так, Братов… Возьмёте троих-четверых надёжных курсантов из своего взвода, скрытно переправьтесь через реку, углубитесь на ту сторону и выясните, где они, в какой силе, есть ли танки, артиллерия, и в каком они положении. С собою возьмите автоматы и побольше гранат. Но в бой не ввязываться. В самом крайнем случае. В самом крайнем, лейтенант! Через мост не ходить. Видите, как светло? Найдите брод. Через час-полтора вы должны вернуться. В любом случае в шесть ноль-ноль мы начинаем атаку. Атакуем вдоль шоссе. Вон там, левее дороги, видите, перекат, камешки? Там и перейдёте. А на мост – ни шагу… Что-то я не верю в их беспечность.

– Учти, лейтенант. – Старчак придержал разведчика за рукав. – Там, за речкой, ребята серьёзные. Впереди какой-то спецотряд. За ним – ухари из дивизии эсэс. Ростом такие же обломы, как и вы. Так что осторожнее там… Всё время думайте о том, что они могут быть хитрее вас и ждут вас именно там, куда вы направляетесь. Но эти мысли не должны вас угнетать.

– Понял, товарищ капитан.

– Давай, лейтенант. До встречи. Я своих ребят предупрежу. – И Старчак тут же позвал в темноту и отдал какое-то короткое распоряжение.

Разведчики ушли за Изверь. Тихо, как призраки, скользнули над бруствером, шурша полами шинелей по сырому песку, исчезли в ночи. Не щёлкнул придавленный неосторожной ногой сучок, не плеснула вода, не обвалился вниз камень. Никто не нарушил ночной напряжённой тишины над спящей Изверью и берегами, замершими до рассвета в смутном пыльном свете звёзд.

– Да, ротный, ты прав. Разведка – делу не помеха. Мои-то ребята вечером вернулись и доложили, что противник остановился километрах в двух-трёх отсюда. Пехота. Где-то до роты. Подвезли полевую кухню, ужинали, мылись в ручье. Хотел бы я знать, что они приготовили нам на завтрак. – Старчак на минуту замолчал, прислушался. За Изверью по-прежнему стояла тишина. Только вдали, явно за городом, слышались тяжкие удары. – А разведчики у тебя – ребята шустрые. Если сейчас не нарвутся на их боевое охранение или на «древесных лягушек», то, значит, прошли.

– Братов – лучший в батальоне разведчик. Пройдёт.

Над лесом внезапным светом плеснула осветительная ракета, потащила по брустверам косые тени, заскользила искрящейся струйкой над молчаливыми прозрачными берёзами, над чёрными непроницаемыми шапками сосен и с треском и шипением истаяла, оставив едва заметный угольный след. Её тут же сменила другая, третья.

Командиры замерли. Они-то знали, что это могло означать. Они напряжённо следили за полётом ракет и каждый из них думал, что вот сейчас… вот сейчас… Не успела рассыпаться третья, в чёрное звёздно-пыльное небо взмыла четвёртая ракета. Но ни выстрелов, ни взрывов гранат, ни криков не последовало. И всё затихло опять. Будто ничего и не было. Никаких ракет. Успокоились.

– Что-то почувствовали? – Мамчич наклонился в Старчаку. – Как вы думаете?

– Вряд ли.

– Почему всполошились?

– Ракетницу пробует. Боевое охранение выставили. Вечером там никого не было. Так что твои орлы прошли тихо.

– Неужели действительно прошли?

Всё, чему он и другие офицеры и преподаватели учили их все эти месяцы, теперь, уже в это первое утро, которое по-настоящему-то ещё и не наступило, курсанты, его курсанты, должны были испытать на практике. И ценою испытания может стать чья-то жизнь. Это беспоило сильнее всего остального.

– Прошли. Прошли, ротный, твои ребята. Если бы были обнаружены, сейчас такой бы переполох поднялся! Они патронов не жалеют. – Старчак снова сел на дно окопа и закашлялся, уткнувшись лицом в пилотку. – Чёртов кашель. Спим на земле… Бойцы тоже кашляют.

– Это плохо, – отозвался Мамчич.

– На войне всё плохо. Но вот что странно: солдат на войне боится заболеть, если нет возможности залечь в санчасть, но постепенно перестаёт думать о том, что в любую минуту его могут убить. А за тёплую портянку последний табак отдаст. Завтра, ротный, и твои закашляют. Половина роты в одних гимнастёрках. Это что, новая форма одежды?

– Шинели в стирку отдали. Чёрт знает что…

– В прачечную? – усмехнулся Старчак.

– В прачечную, – морщась, ответил Мамчич. – Обещали завтра-послезавтра подвезти.

– Надо землянки оборудовать.

– Нам тут не зимовать.

– Нам тут воевать, ротный. А для разведчиков где шинели раздобыли? У артиллеристов?

– Нет. Для них всей ротой собирали. Один взвод, слава богу, в шинелях.

– Что, оказался не таким дисциплинированным, как все? Замешкался перед прачкой?

– Да нет, в наряде были. Не успели.

– И то радость.

– Выходит, что да.

– На войне так часто бывает. Не сразу сообразишь, кто ты и где ты. То ли идти трофеи собирать, то ли собирать свои манатки и бежать, пока не прихватили. Ладно, в бой пойдут, трофейными шинелями обзаведутся.

Мамчич не представлял своих курсантов одетыми в чужие, в немецкие, шинели. И сказал:

– Должны подвезти из Подольска.

Ровно через час и двадцать минут разведгруппа лейтенанта Братова вернулась. Тяжело перевалились через бруствер и какое-то время наперебой, с хрипами, натужно дышали.

– Ну? – Мамчич наклонился к лейтенанту, лежавшему навзничь на дне окопа. – Что там, Братов?

– Немца взяли… товарищ… старший лейтенант. Но слишком… слишком сильно подранили. Не дотащили. Помер дорогой. Вот его… его документы. Фельдфебель. Сапёрный батальон. Девятнадцатая танковая дивизия. Только почему-то без танков. Не видели мы танков. А немец сказал, что танки вчера ушли севернее, в обход болот, к Вязьме. Там у них какая-то большая операция.

– Что ж, логично. Их разведка, конечно же, уже прошла вдоль шоссе, никого и ничего, похожего на оборону, не встретила. Авиаразведка эти данные подтвердила. И завтра они собираются выступить походной колонной в сторону Медыни.

– Выходит, что так, товарищ старший лейтенант. О нас – ни сном ни духом… Орудия стоят вдоль шоссе. С расчётами. Кухню с вечера подвезли. Ещё два дивизиона в километре отсюда, в лесочке. Гаубицы, сто пять, не меньше. И до двух батальонов пехоты. Всё рассредоточены вдоль шоссе. Похоже, утром готовятся выступить вперёд. Боевое охранение недалеко отсюда, за мостом, возле самой дороги. Пулемёт и несколько автоматчиков. Разговаривают, ракеты пускают. Да, ещё… Фельдфебель сказал, что параллельно им идёт какое-то спецподразделение. Или эсэс, или из абвера. Одеты иначе, в камуфляжную униформу и в наши, красноармейские, гимнастёрки. Действуют небольшими группами, как правило, выдвигаясь далеко вперёд основных колонн. Цель: захват мостов, переправ и других важдых объектов и коммуникаций.

– «Древесные лягушки», – уточнил Старчак.

– Фельдфебель сказал, что утром они, те, в униформе, уйдут вперёд. Они должны их пропустить.

– Где пойдут? По шоссе?

– Не знаю.

– Живым его надо было тащить сюда, вашего фельдфебеля.

– Брыкаться начал, вот его немного и приложили…

– Приложили… По виску прикладом? Так?

Лейтенант промолчал.

Докладывал лейтенант Братов своему ротному командиру, хотя докладывать должен был Старчаку. Сводной группой с момента прибытия передового отряда в Воронки и соединения с батальоном десантников командовал капитан Старчак. Таков был приказ, который Мамчич привёз с собой и сразу же передал Старчаку. Но Старчак спокойно выслушал доклад разведчика и, только когда тот вытащил из-за пазухи документы, обёрнутые в непромокаемую бумагу, десантник жестом показал, чтобы пакет передали ему.

– Девятнадцатая танковая… – Старчак рассматривал документы. – Танки они могли замаскировать. Вы их просто не заметили. Боятся налётов нашей авиации. «Петляковы» хоть и редко, но всё же налетают и бомбят немецкие колонны. Ладно. Хорошо, что вернулись целыми и невредимыми. Вдвойне похвально, что не обнаружили себя. Хотя фельдфебеля могут хватиться. Объявляю вам, лейтенант Братов, и всей вашей группе благодарность. А танки… Что ж, танки действительно могли перебросить и севернее. Слышите, как там гудит? – И, повернувшись к Мамчичу и Россикову, сказал тем же ровным простуженным голосом: – Через двадцать минут атакуем. Приготовиться. Передайте приказ во все взводы. Возможно, немцы попытаются контратаковать при поддержке танков. Не верю я, что танков у них здесь нет. Россиков, а вы возьмите людей из роты и одним своим взводом продвигайтесь сразу за нами. Самых лучших наводчиков, лучшие расчёты – вперёд.

– В дивизионе все стреляют хорошо, – отозвался Россиков.

– Самых надёжных. Это, капитан, танки, а не макеты для учебных стрельб. И дайте понять всем расчётам, что, если промахнутся первым, то второй снаряд будет из танка. Но бояться их не надо.

6 октября в 6.00 курсанты и десантники скрытно переправились через Изверь сразу в нескольких местах, бесшумно сняли боевое охранение немцев и ворвались в расположение сапёрного батальона, накануне переправившегося через Угру и остановившегося на отдых на правом берегу реки.

Второй взвод курсантской роты двигался ровной цепью, соблюдая правильные интервалы. Сержанты держали равнение, время от времени одёргивая зарывающихся и поторапливая отстающих. Командир взвода лейтенант Ботвинский шёл немного впереди. В одной руке он держал на отлёте новенький ТТ на ремешке, а в другой – гранату. Левый фланг вёл помкомвзвода старший сержант Гаврилов.

– Ребята, не дрейфь! Наша берёт!

Артиллеристы сделали залп – по три снаряда на каждое орудие. И сразу же зарядили бронебойными. В роще загорелись грузовики. И тут же взревел мотором танк, ответил слепым выстрелом из короткой пушки и, стряхивая с брони и гусениц молоденькие берёзки маскировки, начал выползать на шоссе. Но в следующее мгновение он был уже подбит бронебойным снарядом, задымил, сползая кормой в глубокий кювет. Ещё две бронебойные болванки, ломая броню, врезались в его бок и башню. Артиллеристы будто не верили в свою удачу и в то, что стальное чудовище, о возможной встрече с которым думал каждый из них в эту ночь перед атакой, мертво. Они, они умертвили его! Только что они своротили ему хобот, и он не пошлёт уже ни в них, ни в цепь атакующих взводов свой снаряд. Они!

– Вперёд! Вперёд! – кричал Ботвинский, потрясая своим ТТ, казавшимся в этой схватке никчёмной игрушкой.

А там, впереди, на фоне пожара метались немецкие автоматчики.

Воронцов шёл рядом со своим взводным. Он стрелял из винтовки и поглядывал на отделение. «Слава богу, – билась, трепыхалась в висках лихорадочная мысль, – слава богу, все ещё живы. Все в строю. Никто не упал. Не остановился. Не отстал. Не струсил». Воронцов стрелял из своей винтовки, впервые не по мишеням, а по противнику, которого он отчётливо видел. Вон они, немцы, перебегают, падают, вскакивают, снова спотыкаются. И всё отделение палило так же, как и он, зло и азартно, не жалея патронов.

Очереди немецких автоматов чаще и точнее начали стегать по земле и деревьям. Немцы ещё не пришли в себя и не нащупали своим огнём атакующие цепи курсантов. Но это могло произойти через минуту-другую, если наступающие упустят инициативу.

Десантники атаковали левее. Слышался рёв их глоток, сухой треск ППШ и лай трофейных автоматов. Потом там вдруг начали рваться мины. И снова послышались дружные крики атакующих десантников.

Впереди на фоне пожара мелькали чёрные фигурки в касках и распахнутых шинелях. Фигурки размахивали руками и стреляли из коротких автоматов, даже не вскидывая их, от бедра. В их, казалось бы, хаотичном движении уже угадывался некий порядок. Огонь их становился всё интенсивнее. Они падали, перекатывались, укрывались за деревьями, пятились к лесу и стреляли короткими, уже прицельными очередями. Как будто стрельба наступающей цепи всё ещё не настигла их. Хотя там и тут лежали серые неподвижные бугорки, которые уже не стреляли.

– Взвод! – кричал Ботвинский, потрясая над головой пистолетом. – Огонь! Бей их, ребята! Они уже бегут! Бей гадов! За Родину! За Москву!

– За Москву!

– Ра-а-а!.. А-а-а!..

Курсанты стреляли. Воронцов перезарядил магазин, вскинул винтовку и, почти не целясь, выстрелил по мелькавшим возле горящих грузовиков чёрным фигуркам. Эти фигурки и были немцы. Немцы! Те самые, которые пришли сюда, на Изверь, к деревне Воронки, от самого Бреста, от Буга. Они пришли сюда из самой Германии, через Польшу и Францию. Они уже хозяйничают в его родном Подлесном. И неизвестно, что с матерью и сёстрами. И живы ли отец и брат? Там, на северо-западе, все эти дни шли тяжелейшие бои, и, похоже, нашим там приходится туго. Воронцов сделал ещё один выстрел и ещё. Но все пули улетали куда попало, мимо цели, и его лихорадочная стрельба, как и стрельба всего его отделения, казалось, не причиняла противнику никакого вреда. Тогда он забежал немного вперёд, чтобы не отстать потом, присел на колено и поймал в прорезь прицела чёрную каску, глубоко, до самых глаз, закрывавшую лицо немца. Тот тоже припал на колено и тоже начал целиться. Воронцову показалось, что немец выцеливает именно его. И через мгновение он понял, что опередил врага: каска, плотно сидевшая на голове немца, дёрнулась и стала сползать набок.

– Есть! – вскрикнул он и тут же почувствовал, как обожгло щёку, будто веткой стегануло. Видимо, немец тоже успел выстрелить и промахнулся только на какой-то сантиметр. Может, дрогнула рука. Может, пуля Воронцова помешала ему произвести выстрел более точно.

«Есть, – подумал он, перепрыгивая через кювет. – Есть! Я завалил его. Я убил немца. Он теперь не убежит. Он теперь там… Лежит… Мой…»

Первый и второй курсантские взводы, составлявшие левый фланг наступавшей цепи, уже охватывали полукольцом березняк, в котором метались немцы, не успевшие убежать, а возможно, попросту не захотевшие отступить перед внезапной атакой русских. Они всё ещё пытались организовать оборону и остановить противника, отбросить его. Ведь в прежних боях это всегда удавалось.

– Хальт! Фоер!

– Фоер! Фоер! – кричали они, будто самим этим криком можно было остановить лавину атакующих курсантов.

Когда взвод преодолевал траншею, прокопанную здесь давно, видимо, для отвода весенних вод, несколько курсантов, будто споткнувшись, с размаху залегли. Земля так и обняла их. Воронцов и сам, увидев спасительную щель, где человеческое тело могло вполне спасти себя от летящих пуль и осколков, подумал, что хорошо бы залечь в неё и хоть немного перевести дыхание, осмотреться, сообразить, куда бежать дальше и куда стрелять. И тут же услышал рёв старшего сержанта Гаврилова. Помкомвзвода метался вдоль копани и толкал залёгших прикладом своей СВТ:

– …Вашу мать! Встать, засранцы! Вперёд! Вперёд! Не мешкать! Застрелю!

Курсанты, споткнувшиеся в траншее, один за другим стали подниматься и догонять цепь, уже ушедшую вперёд. Один из них, вопя что-то бессвязное, обогнал своих товарищей. Он потрясал над головой своей винтовкой с примкнутым штыком и кричал, видимо, пытаясь подавить охвативший его страх:

– А-а-а!.. И-и-и!..

– Ра-а-а!.. – сотнею глоток ревела рота.

Возле самой дороги, шагах в ста впереди, немцы торопливо разворачивали орудие. Развели станины. Сделали доворот. Выстрел! Пушка, не закреплённая в грунте сошниками, дёрнулась, подпрыгнула. Снаряд пролетел над головами второго отделения и упал где-то позади цепи, где продвигались артиллеристы. Ещё выстрел! Снаряд вспорол землю с недолётом. Пронеслись невидимые осколки. «Боже, как они жутко шипят», – подумал Воронцов и машинально присел, оглядываясь, куда бы спрятаться. Но никто не залёг. Только пошли медленнее. Даже курсант, бежавший впереди, смешался с цепью. И тут Воронцов вдруг понял, что немцы взяли в прицел именно их отделение. Сейчас положат пару осколочных и развесят наши шинели по берёзкам… Надо было что-то делать. Залечь и окопаться, подождать, когда вся рота подойдёт… Но это значит – упустить инициативу, отдать её врагу. И тогда он понял, что надо делать, и мгновенно принял решение.

– Второе отделение! Слушай мою команду! Цель – орудие по фронту! Прицел сто! Три выстрела беглым, часто, первый залпом – пли!

Залп смёл с дороги прислугу. Орудие больше не сделало ни одного выстрела.

Вскоре бой закончился. С дороги стрельба сместилась в лес и медленно затихала. Там, в песчаном карьере и в канаве лесного ручья, в его многочисленных ответвлениях, добивали засевших немцев, забрасывали их гранатами и кололи штыками. Группы окружённых были небольшими. Сдаваться они не хотели. На предложение сложить оружие и выйти с поднятыми руками отвечали матюгами по-русски и стрельбою из автоматов и пулемётов.

– Иван! Давай-давай! Иди! – кричали они и открывали бешеный огонь.

Подойти к ним было невозможно. Артиллеристы добивали их из орудий и захваченных миномётов. Потом подползали курсанты из пехотных взводов и забрасывали уцелевших гранатами.

Впереди, немного левее Варшавского шоссе, показались крыши домов. Это было село Дерново. Уже рассвело, и было видно издали: над золотистым облаком старинных лип белела колокольня церкви с чёрным крестом. И странно было видеть, как над колокольней в каком-то безумном птичьем упоении летали стаи галок и голубей. Казалось, что природа не хотела признавать правил войны, она всё ещё сопротивлялась человеческим наклонностям к истреблению друг друга во что бы то ни стало, свершая свой привычный обряд, в котором было и то, чего сейчас не хватало и людям – мир и покой.

Стрельба в оврагах затихла. Пахло дымом и гарью. На обочине и в кювете догорали грузовики. В них что-то лопалось, трещало, но уже вскоре эти звуки прекратились и от машин остались одни сизые остовы, от которых несло горелым металлом и резиной. В кузове одной из машин, на железных прогнувшихся полосах, как на огромной жаровне, лежало обгорелое тело в каске и сапоге, сморщившемся и наполовину развалившемся. Толстый слоёный каблук с сизыми скобками железного подбора дымился. Тело казалось небольшим и походило на опалённого поросёнка. Воронцов почему-то не мог представить, что всего несколько минут назад этот скукожившийся обрубок был живым человеком. Другой ноги, и сапога тоже, у немца не было.

– Во, поджарили германа! – сказал курсант и шевельнул обгорелое тело штыком, поддев его за какие-то ослизлые лохмотья.

Ему никто не ответил. Курсанты постояли ещё немного, глядя на тлеющий каблук, на розовый осколок кости другой ноги, на сизую каску; в ней, как в раскалённом горшке, что-то шипело и из-под козырька вытягивало на волю маслянисто-чёрный дымок. Они потоптались возле убитых немцев и разошлись.

Свою машину курсанты успели потушить. Один из снарядов, выпущенный немецкими артиллеристами, попал прямо в кабину грузовика первой батареи. Водитель и сидевший рядом с ним курсант были убиты наповал. Полуторка загорелась. Сперва занялась расщеплённая фанера кабина, а через мгновение пламя перекинулось и на кузов, где лежали ящики со снарядами. Вспыхнул брезентовый тент. К пылающему грузовику бросился старший политрук Иванов. Но его едва не сбили с ног бросившиеся врассыпную курсанты.

– Разбегайся! Сейчас рванёт!

– Стой! Ребята! Там снаряды! Без снарядов нам крышка!

Курсанты тут же вернулись, сорвали с горящего грузовика брезент, начали шинелями сбивать пламя. Другие кинулись разгружать ящики. Боеприпасы были спасены.

Старчак дал команду прекратить преследование, собрать своих раненых и перегруппироваться для новой атаки.

Курсанты набили подсумки патронами, рассовали по карманам гранаты. Некоторые щеголяли трофейными автоматами. Разглядывали их, собираясь группками, откидывали металлические рамы прикладов, проверяли исправность короткими очередями по верхушкам берёз.

Раненых собрали возле машин, перевязали и вскоре отправили в Подольск. Раненые стонали. Некоторые плакали. Из курсантов, из солдат, жизнь и существование которых, казалось, были не только подчинены, уставу и приказам командиров, но и защищены и тем и другими, они сразу сделались обыкновенными людьми, ребятами из соседнего отделения или взвода, друзьями, которым не повезло, которым было больно, которых жалели и старались хоть как-то утешить, потому что они умирали от потери крови, от болевых шоков и глубоких проникающих ранений. Некоторые не приходили в сознание. Они уже не могли бороться за свою жизнь, и, быть может, души их уже трепетали перед исходом из молодых, но слишком сильно изувеченных тел, чтобы полететь на Родину, к милым холмам и улицам, к родне, к матери и отцу, к сёстрам и братьям и всем, кто любил этого или того из них и сейчас молился за них. И многие, потерявшие в первом бою своих товарищей, вспоминали в ту минуту медынского старика с Георгиевскими крестами, благословлявшего их колонну и каждого из них. Вот почему так спешил старик, так торопливо и неистово клал кресты: каждому из них, каждому, каждому он хотел дать охранительный крест. Каждому. Уж он-то, старый солдат, знал, куда они отправляются и какая участь ждёт их.

– Товарищ старший лейтенант, этих двоих не довезём, – сказал водитель, указывая на курсанта и десантника, лежавших на плащ-палатках под берёзой.

Мамчич подошёл к раненым. И парусина новеньких плащ-палаток, и рыжая трава вокруг были залиты кровью.

– Нет, ты мне всех вывези! Всех доставь в полном порядке! Всех спаси! Это – приказ! Понял?

– Да как же их спасёшь, если… – И водитель безнадёжно махнул рукой.

– Ты это мне брось! Гони! Гони, братец, поскорее. Может, в Медыни врача найдёте. Давай! – И Мамчич кинулся помогать курсантам грузить раненых.

Везде он успевал, повсюду слышался его громкий отрывистый голос, к которому они так привыкли в училище и который здесь, на передовой, казалось, мог спасти их от многих напастей и бед, и даже от пули. Курсанты инстинктивно жались к нему, внимательно слушали каждое его слово, ловили каждый жест и с готовностью кидались исполнять любое его приказание. Он хранил и охранял их. Но, и это тоже понимал каждый, ровно настолько, насколько это возможно в бою командиру хранить своих бойцов. Большего он сделать для них просто не мог. Это он, их ротный, так умело повел взводы в атаку и так правильно организовал окружение и последующее уничтожение немцев, засевших в ручье и карьере. Везде мелькали полы его длинной шинели. Воронцов заметил, как однажды Мамчич остановился, нагнулся, стал обирать колючки прицепившегося к шинельному сукну репья и вдруг увидел, что его всегда начищенные до зеркального блеска сапоги заляпаны грязью. Ротный тут же нарвал травы и начал счищать с каблуков и из рантов подошв налипшую грязь и листву. Но, увидев, что за ним наблюдают курсанты, выругался, распрямился, пнул ногой узкую зелёную пулемётную коробку и приказал:

– Курсант Асанов! Отнесите патроны к машинам! Сдайте старшине!

– Есть сдать патроны старшине!

Теминдар Асанов, блеснув раскосыми глазами, подхватил коробку и побежал по шоссе. Любой из курсантов знал, что встреча со старшиной, тем более когда являешься к нему не с пустыми руками, обычно увенчивалась сухариком. В кармане пожилого старшины, этого ротного дядьки Павла, который, казалось, всю свою жизнь прожил в казарме, рядом с вечно голодными курсантами, долговязыми огольцами, только-только оторванными от маток-тятек, всегда лежала пара-другая сухарей. И хотя прятать в карманы шинелей недоеденную горбушку хлеба, украдкой изнесённую из столовой, чтобы продлить удовольствие, он им запрещал, боясь, что мыши, учуяв хлебные крошки, посекут дорогое сукно, а значит, попортят государственное имущество, сам всегда ходил с гостинцем в кармане. И никто никогда не видел, чтобы свой сухарик старшина грыз сам. Его и представить-то было невозможно грызущим сухарь. А вот курсанту он вручал свой сухарь, как награду. И это была действительно награда, учреждённая старшиной в шестой роте и почитаемая всей ротой.

Вот и смело шустрого, как чёрный вьюн, Теминдара Асанова в обоз. Он знал, что старшина непременно поощрит рачительного курсанта, даже в бою пекущегося об увеличении и всяческом прибавлении хозяйства и имущества роты. Курсанты второго взвода с завистью смотрели ему вслед. Где-то там лежали их «сидора» с сухпаем. А сухарик бы сейчас их желудку не повредил…

Во втором взводе потерь не было. Осколками гранаты задело курсанта Макуху да слегка контузило Алексея Родионова. У Воронцова на щеке сорвало кожу. Пуля прошла, как сказал бы подлесский плотник дядя Фёдор, впоцелуйку. Ещё бы сантиметр-другой, и она поцеловала бы его как следует. Но, видать, судьба отложила встречу.

– Петров! – позвал взводный военфельдшера. – Перевяжи сержанта! Да поживее ты, чёрт тебя!..

Когда раненых отправили, ротный военфельдшер Петров сразу остался вроде как без дела. Убитые, сложенные в ряд на обочине дороги, в его помощи не нуждались. Своих убитых сюда же принесли и десантники.

– Что с ним? Царапина? Сейчас посмотрим. – И Петров ещё раз окинул взглядом убитых, как смотрят на уже безнадёжное, что не требует уже особого внимания, и подошёл к Воронцову.

– И побыстрей давай. Копаешься всегда…

– Ты что, Илья? – оглянулся Петров на Ботвинского и покачал головой.

Командир второго взвода лейтенант Ботвинский был возбуждён и никак не мог прийти в себя после атаки, в которой его взвод, как ему казалось, особенно отличился. Ему хотелось куда-то бежать, отдавать новые приказания и стрелять из своего новенького ТТ. Он даже не застёгивал кобуру, словно пистолет вот-вот ему снова понадобится.

– Ну, что у тебя, Воронцов? Портрет попортило?

– Слегка.

Руки у Петрова были в присохшей крови и дрожали. Он не успел даже помыть их. Только курил папиросу за папиросой. Воронцов чувствовал его дрожь и понимал, что и сам дрожит, и что военфельдшер чувствует его дрожь.

– Раненых много, – сказал Петров. – Как понесли… Я думал, всех тут положат. Десантники тоже своих волокут… Все орут – скорей… Тяжёлых много. Боюсь, не довезут их до Подольска. Слишком далеко везти. Если только догадаются завезти их в Медынь.

– Дали им, с-сволоч-чам. Д-дали, товарищ лейтенант… – Зубы у Воронцова стучали.

Все эти минуты после боя ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Внутри холодным смутным облаком залегло одиночество, которое мучило его и пугало. Друзья неожиданно куда-то все разбежались, и не с кем было облегчить душу. С военфельдшером Петровым он не был особенно знаком. Раза два обращался, когда однажды во время пробежки с полной выкладкой стёр ногу. Второпях плохо намотал портянку, нога быстро вспотела, и он даже не заметил, как стёр её в кровь. Спохватился, когда начало саднить от пота. Военфельдшер тогда помазал ему обе ноги какой-то мазью, выписал освобождение от строевых занятий на неделю, и вскоре всё прошло. У них не было времени подружиться. Но сейчас это не имело значения.

– Как мы им д-дали…

– Они нам тоже. Бинтов вон сколько ушло…

– Протри и ладно. – И Воронцов оттолкнул дрожащую руку Петрова и подумал: «А он-то чего дрожит? Да, да, раненых вытаскивал он. Почти всех вытащил он, Петров. А потом перевязывал. Отправлял. Ему тоже досталось».

– Подсохнет, заживёт… Много ребят?.. Ваших кого убило? Я ведь только раненых и видел. – Петров внимательно рассматривал свои руки в запёкшейся крови.

– В нашем взводе убитых нет. А их вон сколько наваляли. Видел? Возле грузовика лежат. Сходи, посмотри. У них раненых нет. И пленных тоже. Никого не брали. Всех под стебло.

– Так им и надо.

– Всех добили. Там их – целый овраг…

Воронцов махнул рукой и вдруг подумал: «А ведь там и мой лежит». И ему захотелось посмотреть на своего немца. На врага, которого он поразил в первой же схватке. Стреляло всё отделение, весь второй взвод. Но в того, целившегося с колена, попала именно его пуля. Воронцов это знал точно. Он чувствовал её полёт и удар. Охотники это знают: если попал, всегда почувствуешь. Пока пуля не прекратила свой полёт, её чувствуешь. Пока пуля летит, она всё ещё часть твоего оружия. Даже когда Воронцов стрелял по мишеням, всегда это чувствовал. И если она пролетит мимо цели, то чувствуешь её напрасный полёт в никуда. Если в цель – удар. Удар, которого невозможно услышать, но можно всё же почувствовать.

– Пойду-ка я лучше руки помою, – сказал Петров.

Смотреть на руки военфельдшера было жутковато.

Уже совсем рассвело. Пошёл дождь. Словно сама здешняя осень, внезапно застигнутая тем, что только что здесь произошло, пыталась смыть всю кровь и копоть – с травы, с дороги, с песчаных обочин, с одежды, оружия и рук уцелевших в этой первой яростной схватке людей, которые по какой-то большой и непреодолимой, самой главной причине люто ненавидели друг друга и сошлись здесь, у дороги в березняке, чтобы утолить свою ненависть. Дождь шёл недолго, всего несколько минут. Вскоре он зашуршал и сменился снегом. Природа вдруг спохватилась, догадавшись, что слезами тут не поможешь, и решила поскорее прикрыть тот ужас, который сотворили здесь ненавидевшие друг друга люди. Мокрые лохматые хлопья неслышно падали на землю, устилали её белыми пеленами, глушили голоса курсантов и стоны раненых десантников, которых всё ещё выносили из лесу. Снег налипал на не опавшие листья и клонил книзу отяжелевшие усталые ветви ив и клёнов. В такую погоду шаги становятся неслышными и лёгкими. Дед Евсей в это время брал старенькую, как и он сам, одностволку, отвязывал Трезора, смесь русской пегой гончей и самой заурядной дворняги, и на целый день уходил за речку, на охоту. Иногда брал с собою и его, Саньку, давая ему раз-другой пальнуть из ружья. Допотопное дедово ружьё было тяжёлым, с точным резким боем, и почти никогда не делало подранков. Правда, иногда осекалось. И тогда дед бранил его и грозился, если такое ещё повторится, забросить ружьё в Буковье – старый пруд под мельницей, который с весны до осени был плотно затянут зелёной ряской и зарастал ярко-жёлтыми, как солнце перед закатом, кувшинками. Но другого ружья у деда Евсея не было. Санька подтрунивал над дедом, говоря, что эта тяжеленная фузея, должно быть, осталась здесь со времён нашествия Наполеона… Неподалёку от Подлесного, рядом с большаком, в начале прошлого века французы насыпали холм, под которым, говорят, похоронили своих солдат, убитых и замёрзших на пути из разорённой Москвы. К вечеру Санька с дедом Евсеем возвращались домой с тремя-четырьмя подстреленными зайцами. Зайцев в окрестностях Подлесного водилось много. И не надо было за ними ходить далеко в лес. Дед Евсей хорошо знал их повадки, лёжки, без труда выслеживал косых и, если не попадал с первого выстрела, пускал по следу Трезора. Трезор ошалело кидался за убегающим зайцем со всех ног, старался догнать его и сожрать. Доля благородной охотничьей крови была в нём всё-таки слишком незначительной. И делал он это не раз, даже шкуры не оставлял. Но чаще всё же благополучно выгонял зайца на меткий выстрел деда Евсея. И тогда дед не мог нарадоваться на своего помощника, хваля его и породу, и стать. Отрезал пазанок, а то и все два, и бросал радостному Трезору. Убитые зайцы выглядели тоже жалко. Но всё же не так безобразно и жутко, как убитые люди.

Несколько курсантов из его и первого отделений вышли навстречу. Что-то обсуждали, перебивая друг друга и размахивая руками. Лица радостные, возбуждённые. Каски сдвинуты на затылок. Потные, в бурых потёках лбы и щёки. Среди них Воронцов увидел и Алёхина. Тот вертел в руках гранату с длинной деревянной ручкой. Две другие были засунуты под ремень, донцами кверху. На донцах белые оттиски свастики. Уже нахватали трофеев. Радуются.

– Сань, видал? – окликнул его Алёхин. – «Толкушка». Штоковая граната эм-двадцать четыре. Хорошая штуковина. Хочешь, дам одну?

– У меня свои есть.

– Свои – это свои. А эти… Бросать удобно.

– Ты уже пробовал?

– Пробовал. Там, в ручье… – И Алёхин указал вниз, в ручей, где ещё путался в кустах дым и откуда возвращались группами курсанты из других взводов.

Воронцов подошёл к остову обгоревшей машины, на кузове которой всё ещё тлел труп в каске и сапоге. Пахло горелым железом и чем-то ещё, от чего к горлу подкатывала тошнота. Он не сразу догадался, чем это пахнет. Вот почему здесь никто из курсантов и не задерживался.

Немцы лежали возле передних колёс. Трое. Двое – откинувшись на спину, а третий – завалившись набок. Вот он-то и был тот самый, пуля которого не достала Воронцова, а только обожгла щёку. И как он, Санька Воронцов, воевавший всего-то первый день, успел опередить его? Вон и нашивка за тяжёлое ранение. Видать, и в Польше повоевал, и во Франции, а может, и в Греции. Матёрый. Но пуля калибра 7,62 миллиметра остановила его здесь, на Варшавском шоссе, на левом берегу Угры. Его пуля, Саньки Воронцова.

Воронцов наклонился, стараясь не вдыхать, и заглянул убитому в лицо. Оно уже подёрнулось синевой. Снег на нём не таял. Не таял ни на лице, ни на руках, выброшенных вперёд. Пуля попала ему чуть выше левой брови, прямо под козырёк каски, и вышла в затылок, отвалив почти половину черепа. Он умер сразу. Наверняка ни о чём не успел подумать. Даже о том, что смерть настигла его. Двоих других, которым было лет по двадцать, не больше, изрубило осколками. Их накрыли артиллеристы. Рядом дымилась воронка. Артиллеристы стреляли мало, но очень точно. А этот, его, был явно старше. Высокий, упитанный, в хорошо подогнанной серо-зелёной форме. В рукопашной, сойдись они где-нибудь тут на полянке, он такого, может быть, и не одолел бы. А пуля любого валит. Снег падал и падал на землю, засыпал лица убитых, порванную осколками одежду, и только лужи крови под ними, которые, казалось, всё ещё прибывали, никак не мог укрыть от посторонних глаз. И чем сильнее он накрывал окрестность, гася и упрощая краски, тем отчётливее сияли эти жуткие круги. Яркие на белом, они с каждым мгновением становились больше, и казалось, что это последнее, живое, что выходило из уже мёртвых тел, подплывало под ними и дымилось живым теплом.

Подошёл Мамчич и, разрывая пелену его сумбурных мыслей, сухо сказал:

– Сержант, идите в свой взвод. Готовьте людей к бою.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите спросить?

– Спрашивайте.

– Мы снова атакуем?

– Да. Скоро начнём. Как вели себя в бою курсанты вашего отделения?

– Очень стойко, товарищ старший лейтенант, – снова отчеканил он.

– Каковы потери?

– Потерь нет.

– Молодцы.

Воронцов молча повернулся и пошёл к опушке леса, где в кромешном снегу маячили знакомые фигуры курсантов второго взвода. Там, похоже, раздавали сухари или патроны. Он сделал несколько шагов, подгоняемый мыслью не опоздать под раздачу, и вдруг почувствовал, ощутил всем телом, каждой своей живой частичкой, как сильно он устал. Хотелось лечь прямо на снег, свернуться калачиком, укрыться шинелью от холода, страха и от всего обезумевшего мира и хоть немного поспать. Отдохнуть. Хоть минутку сна, после чего наверняка станет намного легче переносить всё это. Страха не было. Была усталость. Просто усталость. Усталость… Но разве можно лечь, хотя бы и в снег? Ведь это только мечта, которая, конечно же, как и любая другая большая мечта, никогда не сбудется. Сейчас начнётся новая атака. Снова побежим. Будем стрелять. И Воронцов опять подумал об убитом немце. Надо было хоть что-то взять у него. Автомат или какую-нибудь вещицу. Ведь это его немец, и он имеет на это полное право. Право победителя. Ещё не поздно вернуться. Воронцов оглянулся и увидел, что над убитыми склонились какие-то люди. Он сразу догадался – десантники. Они вышли из оврага и осматривали подбитый танк, обгоревшие грузовики и убитых. Возвращаться сразу расхотелось. Ноги совсем не двигались. «Что со мною, – подумал он. – Уж не ранен ли?» Он стал осматривать себя, торопливо ощупывать грудь и живот. Но накатывало какое-то тоскливое безразличие к себе, к окружающему миру. «Провались всё к черту…» И в это мгновение тяжёлая и мучительная волна всколыхнулась изнутри, скрутила тело непреодолимым спазмом. Воронцов попробовал ухватиться за берёзу, но его влекло к земле, он нагнулся и, стараясь, чтобы никто не увидел его внезапного недомогания, упал на колени. Винтовка сорвалась с плеча, брякнулась рядом, каска с расстёгнутым ремешком вместе со сползшим потным подшлемником упала в снег, откатилась к ногам.

Его рвало так, что он какое-то время даже не мог сколько-нибудь овладеть собою. Позывы следовали один за другим, скручивали железными судорогами и сдавливали его тело, опустошали, делали слабым, дрожащим, жалким. Потом сразу всё прекратилось. Он машинально утёрся рукавом шинели и вспомнил, что в кармане гимнастёрки есть носовой платок. Рывком расстегнул на груди пуговицы, достал белый, аккуратно сложенный платок, развернул его и поразился идеальной белизне его. Платок был довоенным, чистым и хрустящим, как снег. До войны всё было таким, как этот платок, а теперь вот настал и его черёд. И Воронцов пожалел его и, аккуратно свернув дрожащими закоченевшими пальцами, сунул обратно в карман. Отвинтил крышку фляжки, ополоснул рот, сделал несколько осторожных глотков. Вода прижилась. Она даже не вздрогнула в нём. И тогда он жадно припал к фляжке.

– Эх, Воронцов-Воронцов! Вон сколько харчей попортил! – услышал он над собою голос помкомвзвода Гаврилова.

Вот уж с кем Воронцову сейчас не хотелось бы встретиться. Но именно старший сержант Гаврилов стал свидетелем его внезапной слабости.

Грубоватый, не стеснявшийся своей солдатской простоты даже в присутствии офицеров, с лихвой хлебнувший порохового дымку ещё во время летних боёв, он пользовался неизменным авторитетом не только в Шестой роте, но и во всём училище. В конце августа Гаврилов подал рапорт на имя начальника училища генерал-майора Смирнова с просьбою при первой же возможности отправить его, бывалого бойца Красной Армии, на фронт. Так и написал: «Прошу при первой же надобности отправить на фронт в действующую армию…» Потому что знал – надобность была: в те дни шли упорные бои под Смоленском и на ельнинском выступе. И туда, под Ельню и Дорогобуж, спешным маршем гнали наспех сформированные ополченческие дивизии. А для них нужны были кадровые командиры. Об этом рапорте Гаврилова вскоре стало известно во всём училище. Может, потому, что с подобными просьбами к генералу обратились и десятки офицеров, особенно из числа командиров рот и взводов, и это на какой-то промежуток времени стало настоящей проблемой училища. Ходили слухи, что в соседнем артиллерийском училище формируют несколько противотанковых дивизионов. Но слухи не подтвердились. Не было дано хода и рапорту старшего сержанта Гаврилова. Помкомвзвода томился и срывал злобу на курсантах. И ротный однажды сказал ему: «Смотри, Гаврилов, не перегни палку. А то доиграешься…» – «Да противно мне тут, товарищ старший лейтенант, этим сосункам сопли вытирать. Извините, конечно…» – «Завтра эти, как ты выразился, сосунки уйдут на фронт командирами взводов и политруками рот. И бойцы в бою будут на них равняться». – «Завтра… А сегодня под Смоленском и Ярцевом…» – «Ладно, ладно, не больно-то хорохорься, фронтовик. Войны на всех хватит. Так что не демонстрируй. Лучше научи их как взвод в атаку поднимать». – «Тут, в затишке, этому не научишь. Там научатся. Пуля всему научит». – «Там, Гаврилов, поздно будет».

Этот разговор Воронцов слышал. В тот день он дневалил, скучал в опустевшей палатке и ждал, когда рота вернётся с занятий. А ротный с Гавриловым стояли на улице, и через тонкую стенку палатки разговор их был слышен довольно хорошо.

– Ну что, сержант, прошёл обряд очищения? – и помкомвзвода добродушно засмеялся. – Ну, ничего-ничего…

На плече у Гаврилова висели два ремня, а из-под мышки торчали короткие автоматные стволы с высокими намушниками. Шинель на нём была расстёгнута, и на гимнастёрке поблёскивала медаль «За отвагу».

– Да вот… Голову ломит. Заболел, что ли? Как обручами… Первый раз такое.

– Эта болезнь, сержант, у всех по первости бывает. Это как у девки, когда её бабой сделаешь. А потом ничего, и даже понравится. – И Гаврилов снова засмеялся и похлопал его по плечу. – Я, брат, тоже… после первого… Они вон не блюют. Если бы их взяла, всех бы под гусеницы положили. Головой к голове… Я такие картины повидал.

Воронцов поднял винтовку, смахнул с затвора налипший снег, отряхнул полы шинели, внимательно осмотрел их.

– Возьми-ка, воин, трофей. – И Гаврилов потянул с плеча ремень одного из автоматов.

– Зачем? У меня винтовка есть.

– Винтовка… Винтовка и у меня есть. Да только этот чёрт рогатый в ближнем бою поудобнее и понадёжнее. Это я тебе точно говорю. Так что бери. У твоего крестника забрал. А то там уже десант пошёл березняк прочёсывать… Ребята ловкие. Воевать уже научились. Ранцы сразу собрали. Жратва на войне – первое дело.

Воронцов взял в руки холодный чётный автомат, посмотрел в прорезь прицела.

Вот и овладел он оружием поверженного врага. Не это ли всегда, в истории всех войн, и считалось высшей доблестью победителя?

– Вот только, сержант, патронов маловато. Один рожок. Ты бей короткими очередями. И учти, дальше чем на сто метров он бесполезен. Но в ближнем бою эта игрушка незаменима. А патроны десантники собрали. Ничего, добудешь и патронов. Сейчас вперёд пойдём. Так что знай, не зевай.

– Спасибо тебе, Гаврилов.

Помкомвзвода достал из кармана шинели трофейную стеклянную фляжку, вытащил зубами пробку и протянул Воронцову:

– На-ка, хлебни. Восстанови силы. Да и с почином тебя.

– Что это?

– Шнапс. Не очень крепкий. Но ничего, натощак и за первач сойдёт. Продезинфицируй кишку. Там у человека страх хоронится.

Воронцов сделал несколько глотков. Водка обожгла горло и теплом полилась внутрь. Состояние беспомощности постепенно проходило.

– А правда, хорошо.

– Г-га! – зарычал Гаврилов. Похоже, это настолько позабавило его, что он и сам запрокинул голову и шумно, с бульканьем, влил в себя некоторое количество шнапса. Затем потряс фляжку, там ещё плескалось. – Ладно, ещё пригодится. Рану залить или ещё что…

– Спасибо, Гаврилов. Я вижу, тебе здесь больше нравится, чем в училище.

– Ха! Сравнил! – Помкомвзвода засмеялся, блестя глазами. – Крепись, браток. Сухарь хочешь? Мы им сейчас, в этой деревне, горячего сала под шкуру зальём. Они встречных атак не любят.

Однако фронтальной атакой, широкой правильной цепью, как предполагалось вначале, брать населённый пункт они всё же не решились. На внезапность рассчитывать было уже нельзя. Этот резерв был уже исчерпан.

Старчак выслал вперёд группу десантников. Разведчики пробрались в село, сняли боевое охранение, ещё не успевшее окопаться вокруг церкви, и пулемётчика, засевшего на колокольне и контролировавшего огнём скорострельного МГ-34 не только подступы к селу, но и участок шоссе. Вместе с разведчиками, перешагивая через истерзанные пулями и ножами тела немцев, поднялся офицер-артиллерист. В бинокль он сразу определил цели для батарей: несколько танков, тщательно замаскированных у шоссе северо-западнее села, одиночное противотанковое орудие, поставленное на прямую наводку, пулемётные расчёты, несколько миномётов на скрытых позициях за колхозной фермой. Было видно, что немцы пришли в себя после первой неудачи и готовятся к контратаке.

Но курсанты и десантники опередили их.

Из книги генерал-майора авиации Героя Советского Союза Георгия Нефёдовича Захарова «Я – истребитель»:

«…Я вылетел в Двоевку с полевого аэродрома Тёмкино, где сидел один из бомбардировочных полков. Набрав высоту, заметил ХШ-126. Немец шёл в сторону Юхнова, над дорогой Юхнов – Медынь. Мне показалось странным, что немецкий разведчик идёт в том направлении – по моим данным, там должны были находиться наши войска. Забираться в сторону Медыни ХШ-126 раньше не решались. Тогда я пошёл за немцем и вдруг увидел, что дорога запружена танками и автомашинами. Поведение немца, который безбоязненно и нахально кружил над танками на небольшой высоте, меня удивило: ведь танки шли под красными флагами. Невольно подумал сначала, что танкисты, очевидно, не знают силуэтов немецких разведчиков и потому не стреляют по «хеншелю». Если бы они поняли, что обнаружены, то, конечно, попытались бы сбить этот самолёт. Но я уже настигал его, деться немцу всё равно было некуда. А танкисты высовывались из люков и, глядя в небо, приветливо махали руками. Я понял, что они видят мой И-16. Круто спикировал. ХШ-126 завертелся было, да поздно: я уже всадил в него несколько очередей с большим энтузиазмом.

Смущала танковая колонна. С самого начала войны не видел таких мощных колонн с красными флагами. Едва ХШ-126 упал в придорожный лес, внезапно все танки открыли по мне бешеный огонь! Я был ошарашен. Рискуя быть сбитым, снизился до бреющего полёта и прошёл над самой колонной. Что же увидел? На красных полотнищах явственно просматривались чёрные свастики…

Никогда раньше я не знал, что у фашистов есть алые флаги. Тут же понял, в чём заключается странность, которую почувствовал при встрече с такой мощной колонной, но не дал себе труда в первый момент разобраться в своих ощущениях. Дело в том, что пушки танков смотрели на восток.

Это было в первых числах октября, когда враг прорвал фронт…»

Из книги Д.В. Панкова и Д.Д. Панкова «Подвиг подольских курсантов»:

«Как показали пленные, перед курсантами находились части 57-го моторизованного корпуса генерала танковых войск Кунтцена (начальник штаба – подполковник Фагнор). Корпус участвовал в войне с первых часов нападения фашистской Германии на Советский Союз. Уже в директиве по плану “Барбаросса” на сосредоточение и развёртывание 4-й танковой группы 47-му корпусу предписывалось перейти границу на участке Неман от Друскининкай до Меркине. В конце сентября от вёл бои на Валдайской возвышенности».

Из книги генерала танковых войск вермахта, осенью 1941 года командующего 2-й танковой группой, а затем армией группы армий «Центр» Гейнца Гудериана «Воспоминания солдата»:

«По мнению главного командования сухопутных войск, создавшаяся выгодная обстановка благоприятствовала дальнейшему развёртыванию операции в направлении на Москву. Германское командование хотело помешать русским ещё раз создать западнее Москвы глубоко эшелонированную линию обороны. Главное командование сухопутных войск носилось с идеей, чтобы 2-я танковая армия продвинулась через Тулу до рубежа Оки между Коломной и Серпуховом. Во всяком случае, это была очень далёкая цель! В соответствии с этой же идеей 3-я танковая группа должна была обойти Москву с севера. Этот план главнокомандующего сухопутными войсками встретил полную поддержку со стороны командования группы армий “Центр”.

Приводил в смущение тот факт, что последние бои подействовали угнетающе на наших лучших офицеров».

Глава третья

Атака на Дерново

Атака на Дерново была такой же стремительной.

Артиллеристы дивизиона капитана Россикова стреляли точно, и в первые же минуты боя накрыли позиции немцев у Варшавки. Они буквально смели и пулемётные расчёты, и орудие, так и не успевшее сделать ни одного выстрела. Подбили два танка. Один из них после первых попаданий скупо задымил и продолжал двигаться вдоль придорожного кювета, будто не осмеливаясь перевалить через него, и в его открытый бок орудия дивизиона всаживали новые и новые бронебойно-зажигательные, пока внутри у него что-то не надорвалось. Правая гусеница дёрнулась, заклинила, левая начала зарываться в песчаной бровке кювета, а из открытого бокового башенного люка повалил густой, чёрный, как от горящих автомобильных шин, маслянистый дым. Другой взорвался сразу, как контейнер с боеприпасами, в который попала граната. Взрывом сорвало башню и отбросило в строну. Расправившись с главной опасностью, дивизион перенёс огонь в глубину немецкой обороны.

С колокольни тем временем вели огонь два пулемёта: быстро освоенный разведчиками скорострельный трофейный «машиненгевер» и наш «дегтярь». Пулемётчики частично перебили, а частично разогнали миномётные расчёты и поливали огнём засевших в домах и сараях автоматчиков.

Вскоре взводы ворвались на окраину села и стали быстро продвигаться вдоль дворов, выбивая гренадеров из-за поленниц и строений, вытесняя их на огороды и расстреливая бегущих в чистом поле. Уже десятки трупов в серо-зелёных шинелях лежали там и тут, раненые ковыляли и уползали к лесу. В центре села первый взвод захватил полевую кухню и две гаубицы. Снарядов к гаубицам не оказалось. Вот почему они не стреляли, когда цепи подходили к селу, и когда атаку курсантов можно было прервать и разметать по обочинам шоссе тремя-четырьмя точными залпами. Зато кухня дымила трубой. В котле побулькивало, пахло разваренными макаронами, хорошо заправленными тушёнкой.

Второй взвод плотной цепью охватил Дерново с юго-востока и таким образом отрезал немцам путь к отходу в сторону леса.

А в центре села вовсю шла драка.

Курсант Денисенко, вопя что-то бессвязное, перемахнул через штакетник крайнего двора и погнался за немцем, который сперва выскочил из калитки навстречу, но, вдруг обнаружив, что у него в рожке автомата кончились патроны, а по улице густой толпой бегут и бегут рослые иваны в хорошо подогнанных шинелях с необычно яркими петлицами и винтовками наперевес, повернулся – куда бы спрятаться? где бы переждать? – и ногой выбил дверь в сенцы. Он мгновенно понял, что теперь спастись от гибели можно только в доме, в стенах жилья. Но его заметили. От рычащей и грохочущей сапогами толпы отделился один иван и начал его преследовать. Черт возьми, как легко и красиво он срезал бы его короткой очередью, если бы в рожке было хотя бы пять-шесть патронов! Запасная обойма торчала в раструбе сапога. Перед боем он всегда засовывал туда пару рожков, и их вполне хватало, чтобы разогнать иванов по лесу, а кое-кого и захватить в плен. Многие из них легко поднимали руки, стоило только их взводу выскочить на своих быстрых мотоциклах на каком-нибудь перекрестье дорог и сделать несколько очередей прямо по колонне. Русские отвечали редко. Они словно ждали того случая, чтобы бросить своё примитивное оружие и вылезть из своих глубоких окопов. Но сейчас нужно было отщёлкнуть и выбросить пустой рожок, нагнуться за новым и вставить его в гнездо, потом передёрнуть затвор, дослать патрон в патронник, и сделать это аккуратно, плавно, чтобы патрон не перекосило и не заклинило. Для этого требуется всего лишь несколько мгновений. А иван – вон он, совсем близко, и он, похоже, не даст ему этих пяти-восьми секунд. У него длинная самозарядная винтовка, в магазине которой, быть может, тоже кончились патроны, но этот жуткий штык, похожий на тесак… Чёрт возьми, да ведь это настоящее средневековое копьё! И автоматчик, понимая, что не успеет ни перезарядить своё оружие, ни укрыться за дверью, резко повернулся лицом к опасности и попытался отбить штык атакующего русского. Он мгновенно всё рассчитал: отбить в сторону штык и затем ударить ивана рукояткой своего надёжного автомата в висок. Точно так же, как на границе возле Буга он прикончил в рукопашной выскочившего прямо на него пограничника. Тот тоже бежал за ним, изготовившись для удара штыком.

Вальтер Клюг был родом из Восточной Пруссии, из небольшой деревни, в которой жила вся его родня, где жили поколение за поколением все его предки и по отцовской, и по материнской линии. Деревня была основана одним из предков Клюга, древним пруссом, отважным воином. Стояла она недалеко от города Летцена на берегу небольшого озера. Озёр вокруг Летцена много. Такие же древние и прекрасные, как и весь край, который так и называли – Мазурские озёра. Многие озёра в его краю соединялись каналами, образуя обширную систему, так что на лодке можно свободно путешествовать от одной деревни к другой, и даже от города к городу. Таких прекрасных мест он не встречал нигде. Когда он прибыл на сборный пункт и, получив форму рядового гренадерского пехотного полка, начал знакомиться с товарищами, ему так и сказали: «Так значит, ты, парень, родом с Мазурских озёр?» За эти годы много земель он прошёл с оружием в руках, но края красивее, чем его родина, его Мазурские озёра, не видал. Воевать Вальтер Клюг начал ещё в Северной Франции. Их полк вошёл в 16-й танковый корпус генерала Гёпнера. В корпусе было много танков и много пехоты, и поэтому он представлял собой скорее не танковый, а панцер-гренадерский корпус. Впрочем, все танковые подразделения вермахта были наполовину пехотными. Полтора года назад, в мае 1940 года, корпус стремительно атаковал позиции 1-й французской армии и при этом отличился. Тогда они действительно хорошенько отделали этих лягушатников и опрокинули пытавшихся контратаковать англичан. Англичане оказались более стойкими и на отдельных участках дрались действительно как львы. Но кто может остановить натиск германской армады? Танки и гренадерские цепи их корпуса шли вперёд по трупам неприятеля и ломали любое сопротивление. Когда противник сопротивлялся, резко возрастало количество убитых и раненых. С обеих сторон. Когда же отходил или складывал оружие без боя, иногда дело обходилось без стрельбы. В некоторых городах и селениях молоденькие француженки встречали их как освободителей. Жаль, что недолго им там пришлось стоять… Перед вторжением в Россию корпус был пополнен новыми полками и танками, мощными Т-IV, которые таранили любые заграждения. Их семидесятипятимиллиметровые пушки пробивали броню танков противника, как фанеру. Правда, и иваны вскоре применили свои лучшие танки и однажды в открытом бою сожгли две роты их Т-IVи лёгких танков. Вместо чешских карабинов им выдали новенькие пистолеты-пулемёты МР-40 и пулемёты МГ-34. Огневая мощь рот сразу возросла. Их генералу сопутствовала удача. Его любил фюрер. Вот почему у них всегда было самое лучшее оружие и превосходное тыловое обеспечение. Вскоре, уже на марше в глубь России, корпус был развёрнут в 4-ю танковую группу. И танки генерала Гёпнера при постоянной поддержке пехоты, среди отважных и бывалых солдат которой был и он, рядовой Вальтер Клюг, и его верные товарищи, двинулись к Северной столице русских – Ленинграду. А в сентябре, когда Ленинград был окружён и взятие его в Берлине сочли делом нескольких дней, их 4-ю танковую группу срочно с севера перебросили сюда, в самое пекло, в середину Восточного фронта, на московское направление. В ходе операции «Тайфун» она подчинялась 4-й полевой армии генерала фон Клюге. Теперь уже здесь решалось многое, если не всё. Фюрер снова доверял им главное направление. Стремительную атаку, которая решит наконец судьбу операции и всего восточного похода против большевиков, должны были провести они, доблестные солдаты удачливого генерала.

Второго октября их моторизованный полк без особого сопротивления со стороны противника прорвал оборону на реке Десне в районе Рославля и начал продвигаться вперёд вдоль Варшавского шоссе. Для русских это шоссе было действительно Варшавским. Но они, солдаты и офицеры вермахта, склонны были именовать это шоссе Московским. Потому что оно было кратчайшей дорогой до Москвы. Полк, который первым ворвётся в столицу иванов, так обещал им их генерал, весь, до последнего писаря и кашевара, будет награждён Железными крестами первого класса, а офицеры – поместьями в лучших землях завоёванной страны варваров. «Земли здесь действительно много, и её хватило бы не только для офицеров, но и для солдат, – размышлял Вальтер Клюг, с восхищением оглядывая окрестность. – Но, чёрт возьми, где фюрер возьмёт столько Железных крестов? Ведь это большая и редкая награда не только для солдата, но и для офицера!» Правда, стоило ему об этом сказать вслух, как кто-то из ротных ворчунов из числа старослужащих заметил, что речь, видимо, вовсе и не о тех крестах… О, он знал, на что тот намекает. Обширные кладбища солдат, павших в боях за великую Германию, производили впечатление. В том числе и скромностью берёзовых крестов с лаконичными табличками. Но наступление всё же шло успешно, и потери были незначительными. За трое суток марша, прерываемого мелкими стычками авангарда, они продвинулись к Москве более чем на сто километров. Когда они сидели в окопах под Рославлем и ждали приказа наступать, офицеры им говорили, что именно в этих местах иваны укрепились особенно хорошо и будут встречать их огнём и штыком. Но пока всё шло успешно. Так что Железные кресты всё больше и больше становились реальностью. И это начинали чувствовать даже ворчуны, которые всегда были чем-то недовольны: то недостаточным количеством мяса в макаронах, то неверной заводской пристрелкой карабинов и автоматов, то здешним климатом и свирепыми комарами, которые действительно прокусывали до костей даже через сукно шинелей, то несвоевременными приказами командиров, которые, как казалось, мало заботились о нуждах простого солдата. Правду сказать, во многом старики были всё же правы. Но об этом всё же лучше было помалкивать…

Пятого октября они заняли Юхнов – крепость русских на Варшавском шоссе. Их полк вошёл в город следом за подразделением «древесных лягушек». Но и до тех там хорошенько поработали эскадрильи Ю-87 и Ю-88 фельдмаршала Кессельринга. Эти парни всегда поддерживали их с воздуха. Они действовали столь стремительно, дерзко и эффективно, что роты их полка, даже не снимая автоматов с предохранителей и не истратив буквально ни одной гранаты, входили в города и селения, преодолевали укрепрайоны в буквальном смысле слова по трупам иванов. Единственной серьёзной неприятностью, которую гренадеры при этом испытывали, было то, что трупы иванов уже через несколько часов начинали смердеть. Так что для привала и приёма пищи надо было выбирать местечко более укромное и подальше от места бомбёжки.

Самый сильный бой произошёл на Десне, неподалёку от Рославля, и их панцер-гренадерский полк снова проявил доблесть, отличившись находчивостью командиров и исключительной храбростью солдат и экипажей. В тот день он, рядовой первого взвода шестой роты Вальтер Клюг, взял в плен шестерых иванов. Правду сказать, особого труда это не составило: когда он дал прицельную очередь и свалил офицера, русские сами тут же бросили винтовки и подняли вверх руки. А ведь если бы они решили сопротивляться и начали стрелять, неизвестно, чем бы всё кончилось. Возможно, он и некоторые его товарищи и не дошли бы до Юхнова. Но иваны бросили оружие и поднялись из своих неглубоких окопов, как видно, наспех отрытых на опушке чудесной красоты леса. У них были руки крестьян, и сами они, казалось, пахли землёй. Куда им против гренадер, прошедших Польшу, Францию, Югославию, Литву и Белоруссию! Пахали бы они свою скудную землю и плодили со своими жёнами рабов для великой Германии! О брошенных винтовках он, конечно же, умолчал, когда сдавал пленных командиру взвода. Не хватало ещё тащить на себе эти тяжёлые штуковины с длинными штыками и грубыми прикладами. Пусть валяются там, где их бросили иваны, и гниют. Они уже никому не понадобятся. А придёт время, их соберут на металлолом.

В Юхнове их роту построили. Перед построением солдаты привели себя в порядок, нацепили противогазы, которые обычно были свалены в кучу на одной из повозок идущего следом обоза, надраили сапоги. Щётка и банка с гуталином у немецкого солдата всегда в рюкзаке. Они-то, пожалуй, поважнее противогаза. Ведь иваны, как бы безнадёжно ни складывались их дела, ни разу ещё не применили отравляющие вещества. Гренадер роты обер-лейтенанта Вейсса предупредили, что приезжает генерал и будет вручать награды особо отличившимся в предыдущих боях и объявит отпуска тем, кто этого заслужил. И действительно, сам генерал Кнобельсдорф, командир их несокрушимой 19-й танковой дивизии, прикрепил к его, рядового Вальтера Клюга, мундиру, который он, к счастью, успел отчистить от пыли, копоти и чужой крови, Железный крестIIкласса. Теперь уже неважно, думал он, получит ли он за Москву ещё один крест. Это, конечно, было бы здорово – нацепить на грудь Железный крестI класса и в таком виде заявиться на порог своего родного дома! Но и без второго креста он был уже герой. Он был настоящий герой, и на его предложение там, на родине, на Мазурских озёрах, ответит радостным согласием, пожалуй, любая, даже самая красивая девушка, о которой до войны, до восточного похода, он мог только мечтать и тайно вздыхать. Теперь он имел Железный крест – высшую награду солдата вермахта! Такую награду в первом взводе имеют только двое: фельдфебель Гейнце и он, рядовой Вальтер Клюг. Правда, фельдфебель Гейнце, этот мужлан, с таким похотливым неистовством любивший русских женщин и заступавшийся за их мужей и братьев, пленных солдат и командиров РККА, получив свой Железный крест ещё месяц назад за смоленские бои, вдруг сказал: «Эх, ребята, я был бы счастлив вдвойне, если бы этот довольно необычный кусок дерьма обладал хотя бы следующим свойством: к примеру, котелок воды из русского колодца превращал в кружку русского самогона! Вот это была бы настоящая награда горячо любимой Родины!» – «Гейнце, ты же прекрасно знаешь, дерьмо не может превращаться в шнапс», – возразил кто-то старому солдафону. Многих во взводе коробили его неожиданные шутки, которые можно было принять за что угодно. Но старого вояку Гейнце, стрелявшего в славян ещё в годы Первой мировой войны, не так-то просто было смутить. Он подкрутил вверх тонкие кончики своих кайзеровских усов и сказал: «Почему же? Ведь это немецкое дерьмо! А значит, самое лучшее дерьмо в мире! Не так ли, Вальтер? И не это ли мы здесь, в стране варваров, демонстрируем по нескольку раз в день, засерая все окрестности?!» Он всегда задевал кого-нибудь, кто отличался рвением перед взводным командиром, особенно тех, кого он подозревал в нацистских настроениях. И всем своим поведением подчёркивал, что ему отвратительны наци. Он свободно делал то, что считалось нежелательным. К примеру, заходил в дома русских, чтобы напиться воды, наполнить свою фляжку и умыться. И жалел их, сокрушаясь по поводу того, как бедно те живут в своих тесных домах, вросших в землю. Да, русские были почти такими же людьми, как и они, немцы. Особенно внешне. И особенно молодые женщины. Стройны, красивы, чистоплотны. Многие светловолосы и светлоглазы. Вот Гейнце и носил с собою в солдатской книжке между страницами, где значились отметки о его боевых отличиях и где были записаны даты и количество посланных на родину посылок, пару презервативов в прозрачной упаковке. Но он, шютце Вальтер Клюг, всё же не мог преодолеть предубеждения и некоторой даже брезгливости к этим русским и ни за что не лёг бы даже с самой красивой и самой чистоплотной, будь она и цветом волос, и цветом глаз похожа на девушку его родины. Командир роты обер-лейтенант Вейсс обещал ему отпуск домой. «Клюг, обещаю тебе, вот возьмём Медынь, ещё одну русскую крепость на Московском шоссе, и поедешь к своим девушкам на Мазурские озёра», – говорил он и улыбался, как будто и сам был родом оттуда. До Медыни было рукой подать, всего несколько десятков километров. Эту очередную русскую крепость он видел на карте командира роты. Скорее всего, парни из 2-го Воздушного флота разнесут её по камешкам, прежде чем они въедут туда на своих мотоциклах и танках. И им, идущим по земле, опять придётся нюхать разлагающиеся трупы противника и искать укромное место для отдыха и обеда. На карте это был обычный красный кружочек, и ничего более. «Вот твои Мазурские озёра! Вот твои девушки, Клюг!» – сказал обер-лейтенант Вейсс и ткнул пальцем правой руки, туго обтянутой в лайковую перчатку, в свою полевую карту. Новую карту командиру роты выдали совсем недавно. Она ещё похрустывала и пахла типографской краской. Рукою обер-лейтенанта на ней было сделано всего несколько пометок: Юхнов, Мятлево, Медынь и Малоярославец. Товарищи завидовали Клюгу, похлопывали его по плечу, говорили: «Тебе, дружище, всегда везёт! А вместе с тобой везёт и всему нашему взводу. Мы уже несколько дней воюем без потерь!» – И стреляли у него очередную сигаретку. Что ж, он охотно угощал. Ведь с него причиталось. К тому же курить он начал совсем недавно, после того как их рота угодила в засаду прямо на марше. Иваны забросали их минами и гранатами, и только второй взвод потерял сразу пятерых убитыми и семерых ранеными. У троих были оторваны руки и ноги… От скряги Гейнце, с которого тоже причиталось, всё равно ведь не дождёшься и окурка. Вчера Вальтер получил из дома письмо. Писала сестра Герда. Сестрёнка – уже невеста. Красавица, каких, признаться, мало на свете. И почерк у неё на редкость красивый. Аккуратные, одна к одной, буквы выстроены в ровные строчки. Кажется, от них пахнет её белыми пальчиками и душистыми волосами, которые она моет каким-то особым мылом. Секреты женщин. Герда писала, что они убрали и переработали весь урожай. Теперь им легче, потому что магистрат им выделил двоих пленных рабов и те трудятся у них в фольварке с утра до ночи и послушно выполняют все самые трудные работы. Герда писала, что иваны, вопреки ранее существовавшим представлениям, не так уж и ужасны, но всегда голодные, напуганные и забавные. Последнее слово его сразу насторожило, потом стало раздражать всякий раз, когда он перечитывал письмо. «Что значит: “забавные”? Она что, с ними забавляется?» И в голову лезли всякие дурацкие мысли вроде презервативов Гейнце. «Ладно, – решил он в конце концов, – вот разрушим эту русскую крепость Медынь, поеду в отпуск на родину и во всём разберусь сам». Германии, конечно же, нужна дешёвая рабочая сила. Особенно сейчас, когда многие немцы надели солдатские мундиры, покинулиVaterlandи выполняют свой священный долг перед Великой Германией, сражаясь кто в Африке, кто над Гибралтаром, а кто здесь, на Восточном фронте. Рейх должен производить достаточное количество оружия, боеприпасов, самолётов, танков, автомобилей, продовольствия, обмундирования. На заводах и фабриках много чёрной работы, и ею не должны заниматься высококвалифицированные рабочие и специалисты, которых даже в армию не призывают по причине их незаменимости там, в цехах, у станков. Вот эту чёрную работу и должны выполнять рабы. Чёрт бы их побрал! Как они себя ведут в большинстве случаев в бою? Иваны всегда бегут, как только за дело берутся штурмовые эскадрильи 2-го Воздушного флота и их рота при поддержке танков поднимается в атаку! Разве могут такие называть себя солдатами? Или они действительно не хотят выполнять приказы своих большевиков-командиров и жидов-комиссаров? На Десне их, разбежавшихся по лесам и оврагам, травили, как зайцев на большой охоте, и уцелевших сгоняли к шоссе десятками и сотнями. Иногда они попросту бросали свои окопы и выходили навстречу с поднятыми руками и листовками-пропусками. Брели, как бараны. Как стриженые бараны с испуганными глазами. Так было до Юхнова.

И вот на их полк, успешно, почти без помех продвигавшийся вперёд в составе авангарда, напали какие-то свежие формирования иванов, и они совершенно не похожи на тех, с кем они имели дело все эти дни. Неужели, действительно какой-то резерв, который прозевала разведка, чёрт бы её побрал! И форма на них какая-то необычная, аккуратная, хорошо подогнанная. И стреляют они хорошо. Умело маневрируют в ходе боя, удерживают фланги, смело перемещаются под огнём. Невозможно засечь и уничтожить их пулемёты: дадут пару прицельных очередей – сразу двое-трое убитых и столько же раненых, – и тут же меняют позицию, тщательно, без суеты маскируются и терпеливо ждут момента, когда можно сделать ещё две-три верных очереди. У них есть снайперы, которые на двести-триста шагов попадают в голову, под обрез каски. Правда, обер-лейтенант Вейсс высказал предположение, которое немного утешало: это – последние отряды русских, резервы из личной охраны Сталина, что они немногочисленны и что за ними уже никого нет – чистая дорога до самой Москвы. Медынь! Прорваться к Медыни. Разогнать по лесам этих последних охранников Сталина. Окружить, забросать гранатами и минами, если не захотят сдаваться добровольно. Истребить непокорных. Как это было прежде. Как это было везде. А от Медыни до столицы русских их мотоциклетный батальон домчит за несколько часов. Уж они-то устоят им переполох. Так что их лучше перебить здесь, на дороге, в лесах. В городах, среди прочных каменных домов они могут быть опаснее.

Рядовой Вальтер Клюг резко повернулся к врагу лицом и попытался отмахнуться своим коротким автоматом. Узкий рожок был пуст и сам автомат показался необычайно лёгким и не таким надёжным, как прежде. Долговязый русский, похоже, угадал его движение. Он убрал штык на себя и тут же, когда автомат пролетел мимо, сделал мгновенный и стремительный, как удар рассвирепевшего шершня, выпад вперёд. Штык блеснул навстречу чуть ниже груди и исчез в распахе шинели рядового первого взвода шестой гренадерской роты Вальтера Клюга, обладателя Железного крестаIIкласса – за личную доблесть в бою, уроженца Мазурских озёр, которому на днях сестра Герда прислала такое светлое письмо и которому на днях был обещан заслуженный отпуск на родину…

– А-а-а! – вопил курсант Денисенко и, сам испугавшись своего ловкого и точного, как удар шершня, выпада, пропихивал штык своей СВТ всё дальше и дальше. – И-и-и! Сук-ка-а!

Вальтер Клюг уже больше не мог удерживать равновесия. Земля и всё, что, казалось, так прочно удерживалось на ней благодаря неким незыблимым физическим законам, стало колыхаться и распадаться, терять свои формы и очертания. Он быстро терял силы и рухнул на колени. Он понял, что единственное, что сейчас необходимо сделать и что он ещё сможет сделать – попытаться не упасть, попытаться удержать своё тело. Удержаться, удержаться… Ведь если он упадёт, этот русский просто растерзает его своим штыком. Вальтер Клюг крепко держался за курсантскую винтовку, прижимая её к себе, потому что в это мгновение именно она одна помогала ему удерживать равновесие и не упасть с этого высокого и просторного крыльца вниз, откуда он уже никогда не поднимется. «Удержаться, удержаться… до Медыни… а там… на карте обер-лейтенанта… совсем рядом… этот проклятый иван… не отдать… только не отдать ему этот ужасный штык… Зачем?»

Бледным, глубоким ртом ещё живого человека он жадно хватал воздух. «Ещё, ещё воздуха… Ещё несколько глотков… Я жив… Я ещё жив… Я дойду до Медыни… Я должен дойти… Меня нельзя убивать… Я – кавалер Железного креста… Я завтра поеду на родину… Будьте вы прокляты…»

– Муттер… Либе…

Денисенко оглянулся, лихорадочно ища помощи. Ему казалось, что этот бугай, которого он таки достал своим штыком, сейчас соберётся с силами, вырвет у него из рук винтовку и убьёт его.

– Ребята! На помощь!

Но каждый был занят своим делом. И Денисенко завопил ещё сильнее, при этом не выпуская из рук винтовку. Она помогала ему удерживать немца на расстоянии. Выпусти он из рук приклад – и ему конец. Когда он вдруг понял, что никто не придёт к нему на помощь, с силой рванул на себя винтовку. И сразу почувствовал, как его противник сразу отяжелел и стал заваливаться набок. Но штык, видимо, засев в позвоночнике, не поддавался. Немец валился вместе с винтовкой, и Денисенко снова охватил ужас: что делать? как у него отнять свою винтовку? бросить её? пока идёт бой, взять его автомат, вон он лежит… а потом вернуться за винтовкой. А вдруг немец только притворяется? Вдруг он не умирает, а только ждёт, когда Денисенко потеряет бдительность и отпустит приклад своей винтовки?

Но тут подбежал помкомвзвода Гаврилов, оттолкнул Денисенко, упёрся ногой в судорожно напрягшийся живот немца и вырвал застрявший штык.

– На! Добей его! Живо!

– Да ну его, – испуганно попятился Денисенко, прижимая к груди свою винтовку. – Пускай сам… Он такой долго не проживёт.

– Ты что?! Давай, говорю! Под рёбра ему пару раз, и все дела! Чтобы не мучился долго.

«Его надо добить, – догадался Денисенко, чувствуя, что в голове у него всё плывёт, мысли путаются, а внутри спеклось, как будто не он немцу, а тот ему вогнал в живот длинный штык. – Надо добить. Старший сержант прав. И дело тут не в жестокости. Нет, я же не жестокий… Но не так». И он начал лихорадочно запихивать в магазин новую обойму. Руки по-прежнему тряслись. Скорей, скорей… Пока не поднялся… Поверженный враг всё ещё барахтался под крыльцом, скрёб посиневшими мертвеющими пальцами затоптанный молодой снег.

– Да ну его… – снова сказал Денисенко и взглянул на помкомвзвода таким зверским взглядом, что тот тоже махнул рукой.

А курсант сел на крыльцо, забрызганное кровью, положил на колени винтовку, достал горсть снега и начал тщательно очищать штык, как очищают лопату от налипшей влажной земли после копки огорода.

– Ну зачем ты выскочил? А, герман? Думаешь, если такой здоровый… Сиди теперь с тобой… А мне дальше надо. Куда мне тебя стрелять? В голову? Или куда?.. Помирай скорее, чёрт бы тебя!..

Вальтер Клюг всё ещё храпел, всё дышал. Внутри у него что-то булькало. Кровь с шипением вытекала в широкую рану. Немец лежал на спине, придавив своим могучим телом ранец, в котором лежали отдельно от всего завёрнутое в шёлковую тряпицу письмо от сестры и Железный крест – символ его доблести и мужества, проявленные здесь, на Восточном фронте, вдали от егоVaterland.

Денисенко с ужасом наблюдал за умирающим, за тем, как из широкой раны с шипением выхлёстывает сильными толчками кровь. Он до этого и представить себе не мог, что штык оставляет такую рану. Когда тренировались на манекенах, всё казалось иначе. Штык в манекен входил труднее. И труднее было попасть в середину корпуса. И дырочка оставалась совсем небольшая, едва заметная.

– Отходит, – сказал сам себе Денисенко и покосился на лицо немца. – Тебе теперь торопиться некуда. Небось в Москву мечтал попасть. Вот тебе и Москва… под крыльцом… Лежи, лежи, фашист… – Денисенко хотел сказать ему: «проклятый», но язык не повернулся. Зачем оскорблять поверженного врага, даже если он действительно проклятый и ненавистный.

Винтовку с заряженным магазином и досланным в ствол патроном Денисенко по-прежнему держал на коленях. Коленки его тряслись. «Если немец вдруг встанет, – решил он, – я выстрелю ему в голову». Другого выхода у него действительно не было.

На противоположной стороне Дернова всё ещё слышалась стрельба и крики на разных языках, но всё чаще и гуще – мат. И Денисенко понял, что наши одолевают. Снаряды рвались уже дальше вдоль шоссе и в лесу. Что-то там горело и ухало. Видимо, артиллеристы нащупали очередную цель и теперь добивали её сосредоточенным огнём.

– Денисенко? Дом осмотрел?

– Никак нет, товарищ лейтенант, – испуганно ответил Денисенко, неожиданно увидев перед собой взводного. – Не успел.

– А какого чёрта тут сидишь?

– Да вот… – Он кивнул на лежащего у его ног немца. – Пленного караулю. Штыком я его… малость… Боюсь, подхватится, уползёт куда…

– Какой он, к чёрту, пленный?

Лейтенант Ботвинский стволом пистолета указал в глубину распахнутых сенцев:

– Осмотри дом. Живо!

Когда курсант Денисенко выбежал из сенцев, обшарив весь дом и чулан, где пахло мукою и чем-то съестным, немец уже затих. Даже скрюченные пальцы на снегу не двигались. На виске у него алела раздавленная ягода клюквы. Лейтенант Ботвинский стоял над ним, торопливо засовывал и никак не мог засунуть в кобуру свой ТТ. Он даже не взглянул на Денисенко.

– Товарищ лейтенант, зачем же вы его?

– А ты что, собирался его в санчасть тащить? – испуганно и зло отозвался взводный, глядя куда-то в сторону, за штакетник, и Денисенко увидел, как сильно у того трясутся руки.

– Он уже отходил. Сам бы…

– Ты что, Денисенко, сиделка при больном?

После боя в Дернове отряд пошёл вдоль шоссе, прочёсывая березняки, населённые пункты и овраги. Курсанты и десантники врывались в деревни, откуда не успевали уйти немцы, с ходу сбивали немногочисленные арьергарды, оставленные у дороги и на высотках с целью хоть как-то сдержать и ослабить неожиданную атаку русских. Стало ясно, что сил у немцев не так уж много, и что они не намерены цепляться за каждый бугорок.

– Скорее всего, они будут ждать нас на Угре, – сказал Мамчич Старчаку, когда они наконец прекратили атаку и оседлали высотку по обрезу глубокой лощины.

На дне лощины темнело небольшое болотце, заросшее ивняком, а по берегам ольхами и ракитами.

Они сидели в тесном шалаше под брезентовым пологом. Вестовой Старчака принёс горячий чайник и разлил по разнокалиберным кружкам густой морковный чай. И от закопченного чайника, и от чая пахло дымом. Вестовой достал откуда-то из-под ящика сумочку с сухарями, расстелил опрятную белую тряпицу, старательно разгладил её рёбром ладони, насыпал белой горкой сахару.

– Угощайтесь, товарищи командиры. Чем богаты, – сказал Старчак, кивнув на чай и сахарную горку.

В штабном шалаше Старчака кроме Мамчича, командира артдивизиона капитана Россикова и политработников собрались командиры рот, штабники и ещё несколько офицеров, которых многие видели впервые. Впервые видел их и Мамчич. По тому, как они были одеты и как терпеливо и почти отстранённо слушали разговор офицеров, он понял, что это, скорее всего, интенданты или особисты.

– Вот что, Леонтий Акимович, – сказал Старчак, обращаясь к нему, – я думаю, что, если они не решатся атаковать сегодня ночью, что действительно маловероятно, завтра нас ждёт нелёгкий день. Перегруппируются и навалятся всеми наличествующими силами.

Старчак обращался к Мамчичу, но все понимали, что он обращается ко всем. И то, что сейчас ответит ему командир курсантской роты, будет касаться каждого.

– Нужна разведка. Что там и кто перед нами там, в глубине, мы не знаем. Но знать должны. Устав нарушать не будем.

– Да, Леонтий Акимович. Надо срочно выслать разведку. Две группы. Одну снаряжаете вы. Совместно с артиллеристами. Пусть и они взглянут опытным глазом на возможные цели. – И улыбнулся, собрав на висках в уголках больших серых глаз пучки морщин. – Сегодня боги войны сработали хорошо. Как на полигоне по мишеням. Спасибо вам, капитан. Всему личному составу дивизиона от моего имени передайте благодарность. Но вот что имейте в виду: завтра, если они пойдут, в первую очередь попытаются лишить нас огневой поддержки. Нюхнули бронебойных. В другой раз не захотят. Они народ практичный. Уроки усваивают сразу. Так что хорошенько замаскируйте свои орудия. Создайте ложные позиции. Без орудий нам тут… – И, вздохнув, поморщился, задумчиво посмотрел на Мамчича. – Сегодня днём севернее нас, видимо, где-то в стороне Износок, шла сильная стрельба. Но обороны нашей там нет. Мои разведчики тот край весь обшарили. Пустые окопы. Всё брошено. А что происходит севернее нас, неясно.

– Возможно, это отходят какие-нибудь части. – Один из особистов шевельнулся, кутаясь в шинель. – Есть сведения, что некоторые подразделения Западного и Резервного фронтов не выдержали натиска противника и при попустительстве командиров бросили свои позиции и беспорядочно отходят. Я же вам говорил. – Последние слова особист произнёс раздражённым тоном человека, который знает всё.

– Отходят… Опять, значит, драп, – сказал командир роты десантников, рослый лейтенант, всё это время молча сидевший в углу с пустой остывшей кружкой в руках.

Особист даже не оглянулся в его сторону, снова поддёрнул шинель и продолжил:

– Передайте командирам взводов, а те, в свою очередь, пусть в обязательном порядке доведут до каждого бойца, что на их позиции, возможно, будут выходить отступающие подразделения и одиночки. Так вот, учтите. Необходимо проявлять бдительность. Вот это особенно подчеркните, товарищи, потому что под видом бойцов и командиров Красной Армии в наш тыл могут просочиться переодетые в красноармейскую форму диверсанты. Или просто трусы, которые бросили свои позиции необоснованно и теперь спасают свою шкуру. И те, и другие одинаково опасны. Всем всё понятно?

– Не всё. Разъясните, что значит – необоснованно бросили свои позиции? – снова колыхнулся на ящике, скрипнув, казалось, всеми его дощечками, крупнотелый, угловатый, как валун, лейтенант-десантник. – Вот мы от Угры тоже вроде как и не вразвалочку сюда проследовали. Бегом бежали.

В шалаше сразу повисло настороженное молчание. Особист дёрнул чёрными густыми бровями и сказал:

– Вы, товарищ лейтенант, отошли совершенно обоснованно. И справа, и слева от вас, насколько нам известно, то есть на флангах, наших войск не было. Вы избежали угрозы окружения. И отошли, как показали бывшие с вами бойцы и младшие командиры, в самый последний момент, когда уже были исчерпаны все имеющиеся возможности удерживать берег и свои позиции.

– А, ну теперь мне действительно понятно, почему мы отошли…

Особист поморщился, но иронию лейтенанта-десантника всё же пропустил мимо ушей. И подытожил:

– Так вот, товарищи, выходящих на позиции пропускать и в сопровождении охраны препровождать к штабу.

– С оружием? – спросил кто-то из политработников, до этого момента молча слушавших разговор командиров.

Шалаш опять заполнило гнетущее молчание. Слышно было, как всё там же, севернее шоссе, то ближе, то дальше, гремела канонада. Что-то там происходило. И тут снова ворохнул глыбой плеча лейтенант-десантник:

– А скажите, где сейчас передовая?

– Я бы тоже хотел сейчас знать, где она, передовая, – тихо и уже несколько иным тоном ответил особист.

– Таким образом, как я понимаю, мы будем встречать выходящих из окружения, – сказал Мамчич. – Тогда зачем же их разоружать? Раненых – в тыл, а боеспособных – в строй, в окопы. К тому же эта процедура – разоружать, препровождать, как вы выразились, то есть конвоировать… У нас и так не хватает людей, чтобы хотя бы занять все ячейки! Списочный состав уменьшается после каждого боя. Так что поручите эти не свойственные нам функции кому-нибудь другому.

– Кому? – спокойно, но со значением спросил особист.

– Не знаю. Я со своей ротой и дивизионом прибыл сюда не для ответов на эти вопросы, а драться. Имею на это чёткий приказ.

– В обозе собрано много трофейного оружия. Не хватает только людей, – поддержал Мамчича Старчак.

– Так вопрос не ставится. Но если даже и так, если вы, товарищи командиры, настаиваете и если того действительно потребует обстановка, то мы должны чётко знать, кого мы собираемся ставить под ружьё и кому доверяем позиции. – И особист начал набивать табаком вишнёвую с серебряным ободком трубку.

И Мамчич, и лейтенант-десантник с неприязнью смотрели и на особиста, на его дорогую трубку и на то, как он её бережно обихаживает. Но никто не проронил ни слова.

Из книги воспоминаний Маршала Советского Союза, в октябре 1941 года генерал-лейтенанта, командующего 16-й армией Константина Константиновича Рокоссовского «Солдатский долг»:

«Общая обстановка, сложившаяся к 14 октября на Западном фронте, оказалась очень тяжёлой. Нанеся удар своими крупными танковыми и моторизованными группами на флангах, противник смог прорвать фронт на обоих направлениях как на севере, так и на юге, быстро продвинуться в глубину и, сомкнув кольцо, окружить войска нескольких армий, оставленных на прежних рубежах западнее Вязьмы. Если в Смоленском сражении в июле 1941 года немецкому командованию подобный маневр не удался, то теперь он осуществился полностью. Окружённые, наши войска, не получив помощи извне и мужественно сражаясь, погибли во вражеском кольце. На московском направлении оказалась почти пустота».

Из «Военного дневника» генерал-полковника Франца Гальдера, начальника штаба сухопутных сил Германии с 1938 по 1942 г. Запись 6 октября 2941 г.:

«На фронте, где осуществляется операция “Тайфун”, весьма значительные успехи. Танковая группа Гудериана достигла Орла. На остальных участках фронта группы армий сопротивление противника почти всюду сломлено (за исключением фронта 2-й армии). Танковые дивизии продвинулись на 50, а пехотные дивизии – на 40 км. Признаков преднамеренного отхода нигде не замечено.

4-я танковая группа, подчинённая 4-й армии, заходит главными силами на север. Войска противника, по некоторым признакам, деморализованы. Правый фланг танковой группы Гёпнера и левый фланг 2-й армии наступают на Юхнов и далее, не встречая значительных сил противника.

В целом можно сказать, что операция, которую ведёт группа армий “Центр”, приближается к своему апогею – полному завершению окружения противника».

Распоряжение начальника Генерального штаба Красной Армии:

Командующему Резервным фронтом

Командующему Западным фронтом

Распоряжением Ставки Верховного Главнокомандования в район действий Резервного фронта командирован генерал армии тов. Жуков в качестве представителя Ставки.

Ставка предлагает ознакомить тов. Жукова с обстановкой. Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования

Начальник Генерального штаба КА

Б. ШАПОШНИКОВ

6 октября 41 года, 19 ч. 30 м.

№ 002684».

Глава четвёртая

В окопах

Передовой отряд курсантов и роты десантников спешно окапывались. Артиллеристы и миномётчики оборудовали позиции, маскировали врытые в землю орудия, пилили деревья и вырубали кусты, которые закрывали дорогу и могли стать помехой в бою. К шоссе выкатили две «сорокапятки», тщательно прикрыли их щиты и стволы еловыми лапами.

Мамчич с начальником штаба передового отряда обошёл участок обороны, который занимали курсантские взводы.

– Курсант Макуха! – окликнул ротный коренастого курсанта, сидевшего на дне пулемётного окопа, отрытого по всем правилам и замаскированного травой и хворостом. Рядом с курсантом под пятнистой плащ-палаткой горбился «максим». Сапёрная лопата торчала в кромке бруствера.

Ротный сразу отметил: и плащ-палатка, и лопата немецкие. «Вот любители трофеев», – подумал он. Однако отметил, что окоп отрыли по всем правилам, и бруствер выложили так, как надо. Только поглубже бы надо. Начнут кидать мины… И замаскировать хорошенько.

– Я! – живо вскочил Макуха, пряча за спиной дымящийся котелок.

«Да, окопчик у пулемётчиков мелковат», – сразу определил Мамчич, глядя на то, как неприкрыто опасно маячила над свежим бруствером грудь курсанта.

Пока курсанты передового отряда не обзавелись своей кухней, горячим их подкармливали десантники. И вот в Дернове разжились трофейной. Теперь и рота, и дивизион полностью обеспечены кашей и варёными концентратами. А котелков, плоских и удобных, уже нахватали у немцев. Стеклянных фляжек тоже. Этому солдата на войне учить не надо. После нескольких успешных боёв в окопах появляется всё необходимое.

– Курсант Макуха, я знаю, что ложка для вас пока привычнее лопаты, однако для боя нужен основательный окоп. А в этом горшке немец уничтожит вас в первые же минуты боестолкновения.

– Да я их, товарищ старший лейтенант, сегодня уже двоих верных завалил!

– Сегодня противник отступал. Он был подавлен нашей внезапной атакой и бросил позиции. А завтра или уже сегодня ночью он попытается контратаковать. А перед атакой обработает по всем правилам из миномётов и орудий. Так что углубляйте окоп. Вы, Асанов, тоже. И соединяйтесь ходом сообщения. Сержант Сурхаев, проследите и доложите командиру взвода. По ноздри! Зарываться по ноздри! Всем!

Кто-то из курсантов присвистнул. Раньше, в училище, такое в ответ на приказание ротного никто бы позволить себе не осмелился. А теперь – фронт, война. И здесь, хоть и не попирая уставы, но уже управляли людьми другие законы. И другие отношения складывались между ними. Между командиром роты и курсантами, между командиром роты и другими офицерами, которые штатным расписанием, силою приказа и обстоятельств были подчинены ему, старшему лейтенанту Мамчичу, между взводными и курсантами. Там, в первом же бою, когда кто-то уже успел проявить себя, не сробел, помог товарищу, начала действовать другая иерархия, своя, неписанная табель о рангах, которая, Мамчич это прекрасно понимал, помогла роте успешно провести обе атаки, и которая будет помогать им воевать и выживать впредь. И эти две атаки, их результаты, показали, что приказ начальника училища продержаться здесь, на участке дороги Юхнов – Мятлево – Медынь, пока основные силы училища не займут Малоярославецкий укрепрайон, он со своей ротой и подчинённым ему артдивизионом, пожалуй, выполнить сможет. Только бы не изменились обстоятельства. Не замешкались бы под Малоярославцем наши. Не предприняли бы чего немцы.

Мамчич окинул взглядом цепочку окопов, которая извилистой пунктирной линией тянулась вдоль берега речушки. Иногда она прерывалась в низинах, но потом снова появлялась и уже не пунктиром, а, казалось, сплошной линией окаймляла береговой скат. Но слишком тонкой была она, эта линия обороны. Курсанты выглядывали из-за брустверов, тихо переговаривались. Он подумал о том, что, возможно, многим из них суждено будет остаться здесь навсегда. А кому-то и посчастливится выжить. Какой жребий вытащит вон тот, голубоглазый, с сержантскими петлицами? Увезут ли его отсюда в бинтах с пулей в животе или с перебитыми осколками ногами, но всё же живого? Или завтра же зароют здесь, в его же окопчике, в котором он так тщательно обрезает стенки? А вон того курсанта, в трофейной шинели со споротыми погонами и нашивками, – что ждёт его? Несколько дней назад шестая рота сдала свои шинели в ремонт и стирку. И не все взводы успели получить их назад. Рота здесь, в окопах, на позициях, а шинели там, в Подольске. Кому-то они уже не понадобятся. Другие, после первых боёв и трофеев, приоделись не по уставу. Война пишет свой устав. И глупо ему перечить. Пусть ходят и воюют в немецких шинелях. Мамчич ещё раз окинул взглядом оборону шестой роты. Тонкая пунктирная линия, призрачно уплотняющаяся вдали и сливающая в сплошную линию. Слишком тонка и она и ненадёжна. В один эшелон. Любой из его курсантов знает, что это такое, что значит строить оборону перед танками противника в один эшелон.

Мамчич думал о своих курсантах, о тех, кого уже прикопали под берёзами, и вдруг словно споткнулся: а что, какая судьба, ждёт его самого? Во время штыковой атаки он шёл в цепи и стрелял из своего ТТ, а потом подобрал СВТ упавшего рядом курсанта. И вместе с курсантами потом бежал вдоль домов и сараев по проулку и стрелял в спины убегавших немцев.

Теперь он стоял рядом со своим начштаба, смотрел на извилистую линию окопов, обрамлявших восточный берег речушки, на лица курсантов своей роты, на их согнутые в тесных ячейках потные спины и думал: «Что я могу сделать, чтобы как можно меньше из них осталось здесь, в этих воронках и ячейках? Что кроме выполнения приказа могу я здесь для них сделать?»

«Десять метров траншеи – лучше, чем метр могилы! Запомните это, ребята!» – это была его присказка, и курсантам она была знакома с первых же занятий в поле. Теперь она звучала по-иному. И он старался её не произносить.

Когда офицеры, низко припадая к земле, ушли на правый фланг, в соседний взвод, из своего окопа выглянул помкомвзвода Гаврилов, окинул склон холма, на котором копошились знакомые фигуры курсантов, и рявкнул:

– Приказ понятен?! Выполнять, как приказано! Сам проверю! И если замечу халтуру, будете копать ещё и отводы! Десять метров траншеи лучше, чем метр могилы! Ясно?

Лопаты во втором взводе застучали чаще. С этим громилой лучше не связываться. В бою он превращался в совершенного зверя. Но рядом с ним было не так страшно. Взвод как будто почувствовал: в самый трудный момент помкомвзвода сообразит, как надо действовать, подаст команду, а им, курсантам, нужно не медля выполнить её, и любая опасность, любая беда, как слепой осколок, пронесётся мимо.

– Глубже зарывайтесь в землю, сучата! Окоп – по грудь! Бруствер – по горло! Чтобы можно было удобно вести огонь. Окоп – это позиция для бойца. Позиция, из которой он должен своим огнём поразить врага! А не яма, где можно спрятаться от огня противника и справлять собственную нужду! Кому не ясно?

Кому не ясно… Всем ясно. И именно поэтому реакция на очередные наставления старшего сержанта Гаврилова была следующей. Кто-то из курсантов, не выглядывая из своей ячейки, вдруг сказал твёрдым голосом ровни:

– Хорош учить, Гаврилов! Сами знаем, для чего окоп нужен.

Помкомвзвода нахмурился и уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы извергнуть очередное ругательство, но передумал, усмехнулся и покачал головой. Он даже не привстал из своего ровика, чтобы посмотреть, кто это в их взводе появился такой шустрый. Какая разница, кто? Курсанты становились солдатами, и им уже не подходил тот тон, которым он крыл-воспитывал их в училище и по дороге сюда. Сегодня его «сучата» только в Дернове и в окрестностях уничтожили огнём и штыками около сорока неприятелей. Отличились даже те, на кого он и не рассчитывал, и чьи боевые качества он явно недооценивал.

В соседней ячейке усердно сопел курсант Денисенко. Часто стучал лопатой, с крёхтом и хаканьем рубил берёзовые коренья, дёргал соплёй и что-то бормотал. Штаны его, видимо, ещё не просохли. «Небось мёрзнет, сучонок», – подумал сочувственно помкомвзвода и понюхал окружающий воздух. Но запаха своего подчинённого Гаврилов не уловил. Пахло прелой листвой и порушенной землёй. Во время боя с Денисенко происходило непонятное. Он постоянно мочился в штаны, при первой опасности падал на землю, распластывался, как мышь под доской, буквально прилипал к спасительной почве, и поднять его было почти невозможно. Но когда помкомвзвода подбегал к нему, приподнимал за воротник шинели и встряхивал, тот живо вскакивал и впадал в совершенно иное состояние: это была либо истерика на грани разрыва сердца, либо буйный восторг: он визжал, рычал и вырывался вперёд, потрясая своей винтовкой с примкнутым штыком. Однако после того как в Дернове он заколол здоровенного гренадера, в нём произошла некоторая перемена. Он осмелел. Его уже меньше клонило к земле. В цепи шёл, не нарушая интервала и молча. Но мочиться не перестал. «Нервное», – понял Гаврилов и стал опекать курсанта.

Помкомвзвода вылез из ровика, глотнул из фляжки, пополоскал рот и выплюнул за бруствер, снова принюхался.

– Денисенко!

Тот высунулся из окопа, утёр красным кулаком под носом.

– Поди в ручей, штаны замой. Пока не стреляют. Несёт, как от престарелого кобеля.

– Да чего тут… Уже ж высохло, товарищ старший сержант, – буркнул Денисенко.

– Тьфу т-ты! Высохло у него…

Вечером, когда с самого дна оврага и из лесу по лесным дорогам и коровьим тропам выползла и заполнила всё пространство густая, тягучая, как дёготь, осенняя темень, быстро переходящая в ночь, пошёл дождь. Вначале он осторожно, как бы присматриваясь к склону перед ручьём, самому ручью и ольхам, росшим вокруг, обежал всё, а потом, видать, облюбовал местность и налёг густыми накатами, так что вскоре в окопы потекли холодный струйки с кусочками размытой земли и мелкими камешками. Курсанты укрылись трофейными плащ-палатками и шинелями и задремали на охапках принесённой с поля соломы. Те, кому не спалось или укрыться было нечем, доедали остатки каши, хрупали сухарями. Замерли, притихли в своих норах. Вспоминали – кто прошедший день, первую и вторую атаки, бегущих немцев, горящие грузовики и танки, погибших товарищей, кто родню, матерей, невест и друзей и тот счастливый мир, который оставили в родных сёлах и городах. На какое-то время на позициях курсантской роты установилась тишина.

Там и тут послышался храп спящих утомлённых людей. Не спали только боевые охранения, выдвинутые на правый берег реки и окопавшиеся там, да часовые в траншеях. Дождь вконец освоил их позиции и тихо, совсем не по-фронтовому шелестел в опавшей листве, мягкими осторожными лапками ходил по плащ-палатке, которой Воронцов закрыл сверху свой одиночный окоп, глубокий, под свой рост – для стрельбы стоя. Он сел на охапку свежей соломы, которая, ещё не тронутая ни дождями, ни морозами, пахла летом, нагретой солнцем землёй и изобилием минувшего августа. Воронцов пощупал солому, пустые, вымолоченные метёлочки, которые шуршали в пальцах, как кусочки пергамента, и понял – овсяная. Мягкая, хорошо вызревшая, шелковистая. Такой в селе всегда набивали матрасы. У них в Подлесном был даже день, всегда воскресенье, когда в колхозе раздавали солому. Бесплатно. Чтобы в зиму обновить матрасы. Это был настоящий праздник. С утра мать и сёстры вытаскивали на улицу матрасы со сбившейся и растёртой в труху и пыль старой соломой, распарывали их по шву, вытряхивали. Наматрасники несли на реку, на пральню, тщательно, с мылом, стирали и выполаскивали. Затем развешивали на жердях. На солнце и ветру грубоватое самотканое льняное полотно высыхало быстро. И вечером наматрасники, вывернутые и выглаженные жаровыми утюгами, уже набивали свежей соломой и зашивали большой штопальной иглой, которую мать хранила, как зеницу ока, в скрипучем платяном шкафу, в жестяной коробке, где хранилось самое дорогое – их метрики и какие-то нужные справки. В дом вместе с пухлыми, казавшимися необычно огромными матрасами они вносили запах поля и лета. Постели становились сразу высокими, под потолок. Варя и Стеша запрыгивали на свою кровать с разбегу и тонули в ней, одни русые головёнки торчали. Сёстры спали вдвоём. Они кувыркались, хохотали до хрипоты, а потом затихали. Его кровать, стоявшая в другом углу за пёстрой ситцевой шторкой, была узкой, похожей на солдатскую. И матрас на ней был поуже. Но тоже пышный, тёплый и уютный после перебивки. В первые ночи он буквально обнимал его плечи и ноги, будто перина. Точно такая же кровать была и у деда Евсея. Их кровати стояли рядом. Но в последние годы дед перебрался на печь, «на родину». «Всех к старости тянет на родину», – посмеивался дед Евсей, забираясь через козёнку на свою печь, на лежанку, на кирпичи, сверху застланные старым, как и сам он, овчинным тулупом и какими-то зипунами. Матрас деда Евсея тоже набивали свежей соломой. Это был единственный день, когда солому в колхозе раздавали даром, по нескольку возов, кому сколько надо, вволю. Некоторые, кто понаглее и порасторопней, успевали набить даровой соломой курятники и укромные закутки, куда не заглянет глаз председатели или бригадира.

Успели ли перебить матрасы свежей соломой нынче? Может, и не до того было. Воронцов вздохнул, прощаясь с этими внезапно вспыхнувшими воспоминаниями о родине и родне.

Рядом возились пулемётчики Селиванов и Краснов, первый и второй номер РПД. Окоп им пришлось отрывать широкий, на двоих. У артиллеристов они раздобыли большую лопату и быстро расширили свой ровик, прокопали ход сообщения в сторону ячейки своего командира отделения. Селиванов убрал с бруствера ручной пулемёт, протёр его сухой чистой тряпицей, которую всегда держал в голенище сапога, продул прицел. После этой процедуры первый номер встряхнул тряпицу, разгладил её на колене, аккуратно, как носовой платок перед увольнением, сложил вчетверо и сунул обратно за голенище. Вскоре пулемётчики захрапели. Сперва Краснов, а следом за ним торопливо, будто догоняя товарища, и Селиванов. Они храпели так же дружно, как и работали лопатами полчаса назад.

Задремал и Воронцов, не в силах больше сопротивляться усталости и внезапному теплу, образовавшемуся в его тесном и случайном жилище, отгороженном от всего мира, от этой тревожной ночи и от всей войны тонкой парусиной солдатской плащ-палатки. Они воевали всего один день, но и этот день был уже войной. И война научила их многому. К примеру, ценить самые простые вещи, которым раньше никто из них не придавал особого значения. Даже вот такую минуту спокойствия и тишины. Она длится и длится, истончаясь с каждым мгновением, и надо молить судьбу о том, чтобы будьба не обрывала её. Охапку сухой соломы на дне окопа. Ведь в другой раз такая охапка может и не найтись, не оказаться под рукой или даже где-нибудь поблизости. Палатку над головой, сохраняющую тепло и надёжно закрывающую накопленное тепло от дождя. Сам окоп, достаточно глубокий, с прочными стенками. Тишину. И то, что в кармане после ужина осталась пайка хлеба, которую можно съесть в любой момент. Не сухарь, а настоящий хлеб, мягкий, пахнущий пекарней и полем! Всегда ли это будет у них на войне? Веки отяжелели, голова поникла на колени. «Надо бы каску снять, – вяло подумал он, а то голова болеть будет. Сейчас сниму…» Но ноги вдруг побежали по жаркому песку, по золотой косе, щедро намытой паводком по обрезу берега вдоль речки Ветлицы…

«Где это я? Неужто дома? Дома…» Над золотой песчаной косой с тихим хрустящим шорохом летали стрекозы. Легко, как легко и радостно бежать босиком по песчаному берегу, когда в тебя не стреляют! Ноги несут, как крылья. Куда несут его ноги? Домой… Домой… Вон они, крыши его родного Подлесного, уже виднеются среди ракит и сосен. И вдруг он запнулся, упал, и его понесло куда-то в сторону, в черноту, в промозглость, где со свистом и хриплым скрежетом летают рваные куски раскалённого металла… Куда его несёт? И откуда здесь, на песчаном, пронизанном золотыми лучами горячего солнца берегу, эта чернота и промозглость? Не хочу… Надо выбраться отсюда… Не хочу!.. Лучше – домой. Туда… Вон туда, где виднеются родные крыши! Туда…

– А-а-а! И-и-и!..

Воронцов вздрогнул, откинулся в угол тесного окопа, машинально снял СВТ с предохранителя, задержал дыхание, прислушался. В винтовке у него полный магазин, и Воронцов был спокоен. Каждый патрон, прежде чем защёлкнуть его в коробку магазина, он тщательно протёр, продул, погрел в своих ладонях. Они, те десять патронов, замеших под стволом его винтовки, не подведут. Не подведёт и винтовка.

– Оё! Оё! А-атпус-сти, с-с-ка-а!..

Вопил Денисенко. Это он испугал его, разрушил искусно сотканную из случайных обстоятельств и хрупких надежд паутину сна, и едва не утащил в промозглую черноту ужаса. Денисенко вопил истошно, по-бабьи. Как будто его убивали. Оказалось, он плохо закрепил над головой плащ-палатку, она провисла, накопила воды, и эта вода, отяжелев и изменив центр тяжести, обвалилась в окоп прямо на голову спящего курсанта.

– Отставить! – рявкнул помкомвзвода.

Гаврилов перемахнул через песчаную гряду, на всякий случай держа в одной руке гранату, а в другой – автомат с полным диском. И вскоре оттуда послышалось:

– Ну, что у тебя, Денисенко? Да ладно ты, не переживай. В санчасть тебе надо. Завтра же доложи лейтенанту. Или давай я сам скажу. Это ж дело такое… стесняться… что ж тут? Организм такой…

«Денисенко опять в штаны напустил, – с облегчением подумал Воронцов. – Видимо, в атаку пошёл…»

Проснулись и другие курсанты. Селиванов с Красновым вытащили на бруствер пулемёт и, замерев, всматривались в березняк на той стороне лощины.

– Что там?

– Немцы? Где?

– Куда стрелять, товарищ сержант?

– Отбой, ребята!

– Ложная тревога!

– Рюмки налить! – выкрикнул голосом старшины сержант Смирнов, и в ячейках там и тут послышался смешок.

Смирнов опять, видимо, решил потешить своё отделение. Ох уж этот Смирнов! Балагур и похабник, он, несмотря на панибратские отношения с курсантами, пользовался их уважением. Приказы его исполнялись тут же, без пререканий. Доверяли ему и офицеры. А со старшиной роты у него, похоже, и вовсе была дружба. Этот весельчак и заводила Смирнов на самом деле был не так прост и знал, с кем и какие отношения надо поддерживать и где соломки подстелить, чтобы больно не удариться. Всегда у него в ранце в запасе была банка рыбных консервов, пара-тройка сухарей, несколько кусков сахару.

В третьем отделении послышались приглушённые голоса. Потянуло табачным дымком.

– Огня не разводить! – тут же последовал окрик помкомвзвода. – Пионэры…

На правом фланге сразу притихли, но уже вскоре оттуда донёсся задавленный смешок нескольких курсантов.

«Ну, точно, Смирнов затравил очередную байку, – догадался Воронцов, и это его сразу как-то согрело. – Всё ему нипочём. И откуда он столько знает?» Воронцов догрыз горбушку. Он откусывал хлеб маленькими кусочками, подолгу держал их на языке, словно взвешивал, и они буквально таяли у него во рту, так что и глотать, казалось, было нечего. Он приподнял край плащ-палатки, осторожно слил за бруствер накопившуюся воду и обнаружил, что дождь немного поутих. Вот почему оживились в третьем отделении – вылезли покурить.

Кругом было черно. Почти так же, как и в глубине окопа под плащ-палаткой. Чёрный бруствер. Чёрное небо. Чёрная траншея, расходящаяся в разные стороны от его ячейки. Снег совсем растаял. И следа от него не осталось. Только березняк смутно виднелся на той стороне лощины, нарушая гармонию ночи нечёткими белыми разводами. «Вот и хорошо, – подумал Воронцов, – не так видны наши окопы. Немецкая разведка, должно быть, уже шныряет по лесу. Кружит по тылам их отряда. Не зря ротный приказал везде выставить усиленные боевые охранения и наблюдателей».

– Слышь, Денисенко? – рокотал другой стороне траншеи голос помкомвзвода.

– Я! – тут же послушно и испуганно, будто спросонья, отозвался курсант Денисенко.

– Если во время пальбы припрёт по-большому, из окопа не вылезай.

– А как же быть, товарищ старший сержант?

– Вали на дно, а потом, с земелькой, на лопату и – за бруствер. Понял? Только швыряй не в свою, а в немецкую сторону. Это-то ты хоть сообразишь? Не перепутаешь?

– Понял, товарищ старший сержант, не перепутаю.

– Гляди у меня. А то высунешься под пулю снайпера. Ночью они обязательно подойдут. Замаскируются. Утром начнут охоту. – И, выдержав небольшую паузу, сказал: – Ну и несёт же от тебя, Денисенко!

– Вы же сами сказали, организм у меня такой, – вздохнул Денисенко.

– А может, ты придуриваешься? А, Денисенко? Немца вон какого завалил! И как ты с такой болезнью в училище попал?

– Раньше у меня такого не было, – тихо признался курсант и снова вздохнул. – Я и сам не могу понять, что со мной такое. А немец сегодняшний… Он, товарищ старший сержант, так перед глазами и стоит. Пробовал уснуть – не могу. «Муттер, муттер…» Это ж он, товарищ старший сержант, мамку звал. Перед смертью. А видели, как Петьке весь бок разворотило? Разрывной пулей. Тоже мамку звал, пока не помер.

В траншее справа наступила тишина. Денисенко выговорился и теперь молчал. Не откликался и помкомвзвода. Только в другой стороне, где травил очередную байку сержант Смирнов, слышались приглушённые голоса и придавленный смех.

– Слышь, Денисенко, – вдруг отозвался помкомвзвода. – Ты об этом не думай. Мамку он звал… Чтоб у той суки, какая их, таких, нарожала, вымя отсохло. – И погодя сказал: – Хочешь, я тебе запасные кальсоны дам? У меня два комплекта. Прихватил. Думал, что и нас без шинелей отправят. Пришлось бы сегодня германа раздевать. Третий взвод вон весь в немецких шинелях… Приоделись… А, Денисенко? Тёплые, сухие.

– Не надо, товарищ старший сержант. Уже всё высохло. Правда.

– Ну, гляди. – И вдруг спросил: – Ты сколько патронов сегодня израсходовал?

– Стрелял я, товарищ старший сержант. Много стрелял. Подсумки лёгкие стали.

– Ну? Сколько же выстрелил?

Денисенко завозился, загремел чем-то на дне окопа.

– Две обоймы.

– Стрелял… Мало ты стрелял, Денисенко. Завтра, если пойдём, пали больше. Молоти в его сторону, если даже прицелиться нет возможности. А пуля, что ж… Она, если полетела, то цель найдёт. Понял, Денисенко?

– Так точно, понял.

– Ну, вот и добро. Пали в их сторону. Пускай они, суки, штаны мочат от твоей пальбы! Патронов у старшины возьми побольше. Патроны лишними не бывают. Это, учти, от твоей болезни тоже помогает.

– Правда?

– Ну конечно!

Снова наступила тишина. И погодя Денисенко тихо, почти шёпотом, спросил:

– А что, товарищ старший сержант, завтра опять в атаку пойдём?

– Будет приказ, так и пойдём. А ты как думал? Война закончилась? Думаешь, немца завалил, так они все и разбежались? – И погодя усмехнулся одобрительно: – А завалил ты его здорово! Правильно действовал! Храбро! Молодец!

Дождь совсем прекратился. И вроде как захолодало. Потянуло ветерком. И холод стал проникать в окоп, забираться под шинель, в рукава и за воротник. Нет, спать нельзя. Подползут, навалятся и прикончат всех кинжалами и штыками. И Воронцов решил перебраться к Смирнову, к соседям, в третье отделение. Там, похоже, было теплее. Там не спали.

Двое курсантов лежали на дне траншеи и всхлипывали, давясь от смеха. Воронцов едва не наступил на них. Другие сидели на корточках, уронив головы между колен, или стояли, привалившись к стенкам траншеи. Оружия из рук курсанты не выпускали. В нишах, аккуратно вырезанных сапёрными лопатками под брустверами, лежали гранаты и запасные магазины. Там же стояли прикрытые касками котелки.

– Ну, чего ржёте, третье отделение? Взвод демаскируете.

– А ты, сержант, почему своё отделение бросил? Ботвинский узнает, будет тебе…

– Ладно, отставить. Садись, Сань, мы гостей не прогоняем, – сказал Смирнов.

Командир третьего отделения сержант Смирнов сидел на ящике из-под гранат и курил длинную папиросу. У него был такой вид, как будто он находился не в траншее, а в шикарном ресторане. Папироса была только-только раскурена. Такие курсанты приносили из увольнения, куда случалось вырваться из расположения военного лагеря и побывать в Серпухове у родни или подружек. Тусклый медный огонёк папиросы озарял нос и вздёрнутую верхнюю губу Смирнова. Лицо его сияло сдержанной улыбкой триумфатора.

– Смирнов, гад ты этакий, расскажи ещё что-нибудь! – умолял его курсант, сидевший напротив; он всхлипывал и хрюкал от смеха, утирал рукавом шинели слёзы. – Пускай второе отделение послушает.

– Давай, Стёпа. Давай, командир. Тисни роман, как говорят блатные. Посмотри, маэстро, на публику – народ ликует и рукоплещет. А? Или уже всё? Пуста коробочка?

Сержант Смирнов затянулся ещё несколько раз, блаженно пуская вверх струйку сизого дыма, выдержал паузу, очевидно, необходимую для перехода к новому сюжету, уверенно дёрнул бровями и сказал:

– Сперва гонорарий.

– Сколько?

– Как договаривались, три штуки.

– Ого!

– Давай, давай. Искусство требует…

Курсанты нетерпеливо зашевелились, задвигались. И вскоре передали сержанту три папиросы. Тот вытащил из полевой кирзовой сумки картонную коробку «Казбека» и бережно сложил туда свой «гонорарий». Затянулся задумчиво, осветил медным тусклым огоньком вздёрнутую губу, захлопнул коробку «Казбека», как захлопывают перед любопытствующими шкатулку с драгоценностями.

– Эх, сержант, узнает политрук или ротный, влетит тебе по полной программе!

– У нас в отделении доносчиков нет. Или я ошибаюсь?

Все молчали.

– Ну, вот, слушайте, оболтусы. Было, значит, дело…

Курсанты замерли. В траншее установилась такая тишина, что слышнее стали раскаты дальней артиллерийской канонады к северу от шоссе. И все они какое-то время слушали её гул и рокот, будто пытаясь понять, что же всё это означает. На западе же, куда уходила, перебираясь в темноте через мост, Варшавка, всё было тихо. Молчали, затаившись где-то там, за Изверью, и боевые охранения.

– Была-жила молодая барыня, – приступил к обещанной теме сержант Смирнов. – Много перебывало у неё лакеев, и все они казались ей похабниками, и она прогоняла их от себя. А барыня богатая, и не сказать, чтобы жадная. Вот один молодец и сказал: «Дай-ка я пойду к ней наймусь!» Звали его, как и курсанта Гурьева, Иваном. Иван – крестьянский сын. Гурьев! Ты ведь у нас тоже парень деревенский? Гурьев, ты где?

– Здесь я, товарищ сержант. – И в углу траншеи привстал с соломы рослый курсант.

– Ну, вот такой же, как ты Гурьев, и тот Иван был. И вот пришёл он наниматься. «Смотри, голубчик, – говорит барыня, – я не пожалею денег, только с тем условием, чтобы бы ты не говорил ничего похабного». – «Как можно говорить похабное!» – отвечает он ей. В одно время поехала барыня в своё имение. Взяла с собой и Ивана. Как же без слуги в деревне? Подъезжают они к имению. Барыня смотрит: ходит стадо свиней и один боров…

И пошла, пошла новая история про сметливого Ивана, который, как и во всех русских сказках, вроде бы и увалень, ленив и простоват, и не его власть, но однако ж дело своё, хоть и дурацкое, и на этот раз выправил так ловко и деликатно, что и барыня вполне осталась довольна, и даже, можно сказать, в каком-то смысле счастлива, и него у самого нос в табаке…

Курсанты смеялись. Покуривали из рукавов шинелей, пускали вверх сизоватый дым, подтрунивали друг над другом. Пока кто-то из них, привстав на локте и подпихнув под себя охапку соломы, не сказал:

– Только я, товарищ сержант, что-то не понял юмора: кто у них больше с дуриной, Ванька или эта блядь?

– Да похоже, что ты, Семён, – сказал товарищу другой курсант, стоявший в своей ячейке возле ручного пулемёта; сержантскую байку он слушал вполуха, всё его внимание было обращено в сторону моста, где тихо журчала вода на камнях переката и белела широкая полоса шоссе. Вдруг он резко присел и сказал:

– Тихо, братцы! Похоже, идут!

– Кто?

– Немцы!

– К оружию! По местам! Быстро! – И Смирнов выглянул из траншеи.

Воронцов кинулся в своё отделение, расталкивая по пути дремавших курсантов. Впопыхах наступил на чью-то откинутую в проход руку.

– Ребята! Вставайте! Немцы!

Они вскрикивали и вскакивали на ноги. Гремело оружие, каски и снаряжение. Через минуту-другую его отделение и всесь взвод были готовы к бою.

Из мемуаров бывшего начальника штаба 4-й танковой группы армий «Центр» Вальтера де Болье:

«Московская битва была проиграна 7 октября».

Корреспондент английской газеты «Санди Таймс» Александр Верт, находившийся в те дни в Москве, впоследствии написал:

«Немцы намеревались блокировать окружённые в районе Вязьмы советские войска главным образом силами пехоты, чтобы тем самым высвободить свои танковые и моторизованные дивизии для молниеносного наступления на Москву. Но остатки 19-й, 20-й, 24-й, 32-й армий и группа генерала Болдина более чем на неделю сковали главные силы немецкой 4-й армии и 4-й танковой группы. Это сопротивление дало возможность Советскому Верховному главнокомандованию перебросить больше вышедших из окружения войск на Можайский рубеж и подтянуть из тыла резервы».

Из «Военного дневника» бывшего начальника штаба сухопутных сил Германии генерал-полковника Франца Гальдера. Запись 7 октября 1941 г.: «Сегодня танковая группа Гёпнера соединилась с танковой группой Гота в районе Вязьмы. Это крупный успех, достигнутый в ходе пятидневных боёв. Теперь необходимо как можно скорее высвободить танковую группу Гёпнера для нанесения удара по юго-восточному участку Московского оборонительного фронта, быстро перебросить к Вязьме пехотные соединения 4-й армии».

Из монографии М.Ю. Мягкова «Вермахт у ворот Москвы»: «Итог “сражения на уничтожение” под Вязьмой и Брянском был тяжелейшим для советских войск. Согласно предварительный оценкам ОКХ от 14 октября 1941 г. в плену оказались свыше 500 000 советских войск, было захвачено 3 тыс. орудий, 800 танков и другая техника. Чуть позже, к 18 октября, 2-я полевая армия доносила о пленении 55 105 человек и захвате трофейного имущества: 477 орудий, 21 танка, 1 066 автомашин и другой техники. В сводке германского верховного командования вскоре появились сообщения о взятии в плен 663 тыс. красноармейцев и командиров, уничтожении и захвате 1 242 танков и 5 412 орудий. По недавно опубликованным данным, за первые две-три недели боёв под Москвой Красная Армия лишилась до одного миллиона человек, из которых (по немецким источникам) около 688 тыс. человек были пленены.

Следует, однако, сказать, что действия окружённых под Вязьмой и Брянском советских частей сыграли важную роль в спасении столицы. Для ликвидации двух огромных котлов ГА “Центр” пришлось привлечь до 61 % своих дивизий (48 из 78) и затратить на это от 7 до 14 суток».

Из воспоминаний бывшего командира 81-й дальнебомбардировочной дивизии, которая в те дни находилась в непосредственном подчинении Ставки, А.Е. Голованова, впоследствии командующего авиацией дальнего действия (с февраля 1942 г.), командующего 18-й воздушной армией (с декабря 1944 г.), Главного маршала авиации. Кремль, 7 октября. «Я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно. Сталин молчал. Напоминать о себе я счёл бестактным. Мелькнула мысль, что что-то случилось, но что? Таким Сталина мне не приходилось видеть. Тишина давила.

– У нас большая беда, большое горе, – услышал я наконец тихий, но чёткий голос Сталина. – Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин также тихо сказал:

– Что будем делать? Что будем делать?

Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?

Вошёл Поскрёбышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников – Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа только что пережитых чувств. Начались доклады».

Глава пятая

Окруженцы

– Рот-та! Слушай мою команду!..

И взводные лейтенанты тут же продублировали команду старшего лейтенанта Мамчича звонкими, мальчишескими голосами.

– …о-о-од! Приготовиться к бою! – срываясь на фальцет, выкрикнул лейтенант Ботвинский.

На стыке с левофланговым взводом десантников бахнул одиночный винтовочный выстрел, но его не поддержали. Видимо, часовой с перепугу пальнул в темноту для острастки. И этот выстрел не помог ослабить ту незримую пружину напряжения, которая мгновенно придавила курсантские окопы. Немного погодя послышались приглушённые голоса. Надо было хоть как-то разжать пружину.

– Называется, поспали, твою мать…

– После смерти выспимся.

– Да пошёл ты!..

Севернее шоссе в лесу, примерно в полукилометре, загрохотало, лопнуло несколько гранат, дружно отозвались мосинские винтовки, и в небо ярким пуком вскинулись осветительные ракеты. За ними взлетели другие, и, казалось, они зависли там яркой, ослепительной гроздью, озаряя окрестность своим мерцающим светом. Немецкий пулемёт отстучал длинную-предлинную очередь, видимо, израсходовав в один раз остаток ленты, и трассеры выплеснулись из глубины ночи и ушли в чёрное поле беспросветного, бездонного пространства. Взревели моторы. Ухнуло несколько раз. Взошло и качнулась зарево.

– Немец долбает. Танковые пушки. У них звук особый. Полевые орудия мягче бьют. – Помкомвзвода Гаврилов перевёл дыхание, снова вслушался в качающееся, вздрагивающее под чёрным небом зарево. – А это уже наши винтовки. Во, слышите? – И вдруг встрепенулся: – Откуда там наши винтовки? Боевое охранение ушло с пулемётами и автоматами.

Резкие удары мосинских винтовок выделялись среди беспорядочной пальбы, и какое-то время казалось, что именно они там, в лесу, завладели боем, своим напором перекрывая все другие звуки.

– Р-ра-а-а! – вдруг раскатисто пронеслось там.

Но частые звонкие удары танковых пушек потопили этот внезапный крик.

– Братцы! Так это ж наши там!

– Товарищ лейтенант, подсоблять надо!

– Ударим германам в спину – и дело сделано!

– Да погодите вы! – крикнул Ботвинский. – Нет приказа. Без приказа своих позиций не покидать!

– Всем всё понятно? – тут же рявкнул помкомвзвода Гаврилов. – Приготовить гранаты! Не видите, что ли? Наши прорываются!

Последние слова Гаврилов произнёс с таким воодушевлением и восторгом, что курсанты готовы были тут же покинуть свои окопы и ринуться в ночь на помощь прорывающимся.

Ещё в училище порою трудно было понять, кто командовал вторым взводом – лейтенант Ботвинский или старший сержант Гаврилов. Интеллигентный и застенчивый взводный больше был похож на молодого школьного учителя, ещё не освоившегося со своей должностью и миссией. Здесь, на передовой, у помкомвзвода получалось лучше. Грубоватые его команды, сдобренные такими же грубыми армейскими шутками-прибаутками, не вызывали ни отторжения, ни обиды, наоборот, в них курсанты чувствовали уверенность, опыт и основательность бывальца. В бою их всех объединял именно грубый мат и рык старшего сержанта Гаврилова. Взвод сразу же почувствовал: с таким не пропадёшь. Вот и сейчас командиры отделений напряжённо оглядывались на окоп Гаврилова, ожидая, что именно оттуда прозвучит команда.

Лейтенант Ботвинский с пистолетом в руке перебегал от ячейки к ячейке, что-то говорил, указывал на зарево, но, похоже, никто не понимал, что там происходит и что надо делать. Взвод напрягся и приготовился выполнить любую команду. Но Ботвинский не мог отдать её единолично, без приказания ротного.

– Что там видно, Воронцов? – Лейтенант навалился на сырой, скользкий бруствер рядом с Воронцовым.

Лёгким морозцем подсушило землю, опавшую и не опавшую листву, и свежий песок на бруствере покрылся корочкой, которая легко ломалась под руками, обжигала ладони резким сырым холодом. Этот неожиданный пронизывающий холод вдруг напомнил им о том, насколько они беззащитны здесь, на войне, и что любой слепой осколок или шальная, предназначенная совсем другому, пуля может сразить именно его.

– Ничего пока не видно, товарищ лейтенант, – справляясь с собою, с той своей частью, которая буквально тащила его за полы шинели юркнуть на дно окопа и затаиться там, переждать, отозвался Воронцов. – Похоже, действительно наши выходят. Винтовки-то, товарищ лейтенант, наши, точно.

– Похоже.

– Бежит Красная Армия.

– А вот на эту тему помолчи, – резко оборвал его лейтенант и вдруг насторожился: – Ты что имеешь в виду?

– Да ничего.

– Ты, сержант, смотри, среди курсантов такие сопли не размазывай. Все эти разговорчики… За такое, знаешь, в особом отделе по головке не погладят. Так что имей в виду. И курсантов одёргивай, если услышишь что-нибудь подобное.

Похоже, лейтенант, и сам боролся со страхом, и это у него получалось лучше, чем у других. Нужно было просто немного быть похожим на старшего сержанта Гаврилова.

– Всё понял, товарищ лейтенант, – ответил Воронцов.

– А вот это уже хорошо, хоть и отвечаешь не по уставу.

«Хоть бы ушёл куда. Вот пристал…» Лейтенант выговорился, ещё раз назидательно посмотрел на Воронцова и навалился грудью на бруствер. Он молчал. Молчал и Воронцов. Но разговор, который только что состоялся между ними, оставил в душе Воронцова неприятный осадок.

Стрельба в лесу то немного утихала, то возобновлялась с новой и, казалось, гораздо большей силой и ожесточением. Раздался мощный взрыв, и ярко, с вибрирующим треском и скрежетом, полыхнуло густое пламя. Оно сперва ударило вверх, а потом разом опало и расплылось вширь, оплавило кроны деревьев и кромку поля поодаль, озарило лица курсантов, замерших в на брустверах своих окопов в напряжённом ожидании.

– Похоже, танк горит. Так танки взрываются. Боекомплект сдетонировал.

– Чей?

– Чей… Откуда там могут быть наши танки?

– Чем же они его угондобили?

– Да, дела… Наши-то боги войны не стреляют. Молчат.

– Как же наши стрелять будут? Это ж надо на открытую позицию выкатывать. На прямую наводку.

– А слыхали, братцы, артиллеристы-то наши буссоль в Подольске забыли?

– А что это такое?

– Да хреновина такая. Прибор для определения дальности. Чтобы по цели не мазать.

– А как же они стреляли?

– Вот мудаки!

– Как же они так лопухнулись?

– Как… Забыли углём в требе записать…

Курсанты засмеялись.

– Ничего, они и без буссоли лупанули их хорошо.

По поводу буссоли курсанты говорили правду. Ещё утром, когда дивизион начал готовиться к первому бою, вдруг обнаружилось, что нет буссоли. Без буссоли стрелять с закрытых позиций невозможно. Пришлось выкатывать орудия на прямую наводку, что и привело к такому ошеломляющему успеху.

– Там настоящий бой идёт, братцы!

– Что ж мы тут сидим, товарищ лейтенант?

– Прекратить разговоры! Всем оставаться на местах! Это может быть провокацией!

В зареве, в гуще пальбы, снова послышалось отчаянное: «Ур-ра-а-а!» И снова впереймы этому многоустому крику застучали длинными очередями немецкие пулемёты.

– Пулемёты установили.

– По всему периметру лупят. От наших окопов отсекают.

– Теперь вряд ли выпустят.

Сзади послышались торопливые шаги и в траншею обвалился Алёхин. Отряхнул полы шинели, пристроил на бруствере рядом с винтовкой Воронцова свою СВТ и сказал:

– Старшина отпустил. Иди, говорит, Алёхин, воюй.

Ещё после первого боя Алёхина отправили в тыл, в Воронки, сопровождать раненых. Там был организован общий для курсантов и десантников пункт сбора раненых. И вот Алёхин вернулся. Значит, раненых уже отправили в Подольск.

Воронцов вздохнул с облегчением. Отделение снова было полным.

С Алёхиным они вместе, в один и тот же день прибыли в Подольское пехотное училище. И сразу же, с самого первого дня, у них завязалась крепкая дружба.

– А чей танк горит, Сань? – спросил Алёхин, блестя воспалёнными глазами и стараясь разглядеть в маслянисто-слюдяной темени хоть что-нибудь.

– Кто его знает… Лейтенант говорит: может быть, провокация.

И тут в траншее заговорили наперебой:

– Да наши это!

– Прорываются! Неужели не понятно?

– Наши. Слышите? Кричат! Немец так разве будет кричать?

– Наши, конечно. Они и германа гробанули.

– Прекратить разговоры, я сказал! Вести наблюдение! Без приказа не стрелять!

Так, на брустверах, они продежурили час или, может, полтора. Боевое охранение, выставленное впереди и окопавшееся с двумя ручными пулемётами за лощиной над дорогой на бугре, тоже молчало, будто его там и не было. Но вскоре из-за речки приполз курсант в одной гимнастёрке и доложил, что бой идёт не дальше чем в полукилометре на поле и в пойме, что, по всей видимости, выходит какая-то наша часть и немцы пытаются её перехватить, бросили в дело танки, бронетранспортёры и миномёты, но стреляют вслепую. Лейтенант Ботвинский выслушал связного и, не задавая вопросов, тут же отправил на доклад к командиру роты. Связной вскоре вернулся. Постоял в траншее, поправил каску, потуже подтянул ремешок под подбородком и как-то отстранённо, будто не о своей участи, сказал:

– Ну, я пошёл. – Перемахнул через бруствер и, припадая к земле, побежал в пойму, в чёрную её бездонную прорву, время от времени рассекаемую вспышками недальнего боя и угловатыми тенями деревьев.

По цепи передали приказ старшего лейтенанта Мамчича: позиций ни в коем случае не оставлять, себя не обнаруживать, вести наблюдение и обо всёх изменениях обстановки немедленно докладывать командирам отделений.

Помкомвзвода Гаврилов понюхал воздух и сказал своему соседу, курсанту Денисенко:

– Возьми-ка, выпей. У меня тут малёхо осталось от вчерашнего. – И протянул в темноту стеклянную трофейную фляжку с остатками шнапса.

Денисенко бережно отвинтил крышку, отпил небольшой глоток и спросил:

– Что, товарищ старший сержант, сейчас начнётся?

– Начнётся, начнётся. Не дрейфь. Да что-то не начинается…

– Это да. Лучше бы уж сразу…

– Учти, Денисенко, в бою всегда всё складывается не в твою пользу, но ты это должен учитывать. Заранее! Ну, чего трясёшься?

– Да я ничего… А чего трясёт, я и сам не знаю.

– Давай дуй до конца. Чтобы не трясло. Сейчас опять за трофеем пойдём. Что-то командиры долго думают-гадают, чья свинья к нам в огород залезла… Эх, побьют ребят на выходе! Жалко.

– Крепкий. – Денисенко закашлялся.

Гаврилов насторожился:

– Ты там смотри не разлей.

– Его, может, разводить надо было?

– Нам разводить некогда, речка далеко. Пей такой, привыкай.

– А говорили, что шнапс у немцев некрепкий.

– Да это не шнапс – самогон. Обыкновенный самогон. Но хороший. Где-нибудь тоже, по случаю, в деревне разжились. Им же тоже выпить хочется. Ничего, Денисенко, когда-нибудь и мы по их деревням на танках прокатимся. И ихней курятины поедим вволю.

За перелеском стали ложиться мины, часто и кучно, словно там нащупали наконец цель и теперь азартно добивали её.

– Ничего не понятно, кто бьёт? Кого?

– Наших добивают, – сказал Гаврилов. – И чего ротный выжидает?

– Наше дело, товарищ старший сержант, приказы исполнять. А приказ был: позиций не покидать.

– А ты умный, Денисенко. Смотри, какой рассудительный ты у меня курсант! А? Но тогда учти и вот что: твои штаны вытряхивать вся рота тоже не должна. Понял? Там таких, как ты, знаешь, сколько?!

– Да я не про это… Я просто… Да я готов хоть сейчас пойти туда и товарищей выручать. Правду говорю, товарищ старший сержант. Но мы ж не можем приказ нарушить.

– Ну, если так, то и я свои слова назад беру. Считай, что я тебе ничего такого обидного не говорил. Допил? Гони сюда флягу.

А произошло в лесу севернее шоссе вот что.

Группа разведчиков из отряда Старчака ещё вечером, когда только-только стемнело, выдвинулась вперёд и затаилась возле Угры в прибрежных зарослях левее моста. Река делала здесь плавную излучину и несколько километров текла вдоль шоссе, огибая северные предместья Юхнова. Своей разведке Старчак поставил задачу: определить местонахождение немцев и их силы. Но дорога молчала. В город же войти разведчики не осмеливались. До поры до времени молчало и село, которое виднелось за мостом на том берегу реки. Село начиналось в пойме, тянулось вдоль Варшавки в сторону леса и терялось там последними дворами. Церковка, огороды, бани внизу. Место это разведчики знали хорошо. Село называлось Палатками. И именно здесь отряд Старчака впервые встретился с наступающей колонной немцев. Произошло это несколько дней назад.

Разведчики пристально и терпеливо наблюдали за Палатками. Под исчерна-зелёными кронами сосен тускло серели крыши домов и хлевов, белели, будто застланные свежими холстами, кладушки берёзовых дров. Сенные копны во дворах. Изредка кто-нибудь из жителей украдкой перебирался от дома к хлеву или к баньке на задах и тут же торопливо возвращался назад. На мосту пусто. Мост ещё не восстановлен после взрыва. Но понтонная переправа внизу наведена. На ней тоже никого, кроме часовых с карабинами. Часовых двое. Ходят по брёвнам, переговариваются между собой. Ведут себя так, как будто до Москвы для них дорога уже свободна. Ещё двое или трое в окопе возле пулемёта. Но где основные силы? Окопались вдоль дороги? Ждут новой атаки? Замерли до утра? Где спрятали технику?

Всего несколько дней назад десантники занимали здесь, по берегу Угры, оборону. Местность знали хорошо. Просидев в кустах ещё некоторое время, они решили разделиться: основная группа осталась на месте продолжать наблюдение за мостом и селом, а две другие ушли вверх и вниз по реке. Ушедшие вверх, в сторону Юхнова, вскоре и наткнулись на переправлявшихся на восточный берег наших бойцов.

Около роты из 113-й стрелковой дивизии и артдивизион с четырьмя уцелевшими «сорокапятками» на конной тяге кинулись к броду. На подручных средствах, на брёвнах, наспех связанных в зыбкие плоты верёвками и брючными ремнями, на снятых с петель дверях они начали свою переправу.

Часовые на понтонном мосту сняли карабины, но стрелять почему-то медлили. Пулемёт дал пару коротких очередей и тоже замолчал. Пули прошли значительно выше, не причинив переправлявшимся никакого вреда. И вскоре стало ясно, что стреляли немцы для острастки, чтобы отступавшие не вздумали сунуться к мосту, на переправу. На бегущих красноармейцев они уже привыкли не обращать особого внимания. Заниматься перехватом бегущих русских не было их задачей. К тому же опыт летних боёв подсказывал, что бегущий противник – уже не противник. Бегущие войска, потерявшие связь со своими штабами и командиров – уже не войска. Такие недолго скитались по лесам и просёлочным дорогам. Съедали последние сухари, допивали последний спирт, раны их начинали гнить, покрываться червями, и, они, уже не веря комиссарам и не слушаясь своих командиров, сами выходили на посты и на дороги с поднятыми руками, с листовками-пропусками в нагрудных карманах. Или бросали винтовки и прятались в деревнях, возле женских юбок. К этому времени в России было уже много вдов. «Не уйдут далеко и эти, – решили на мосту. – Сегодня они ещё с оружием, еще выполняют приказы командиров, еще не бросили свои орудия, к которым наверняка уже нет ни одного заряда. Но завтра или, в крайнем случае, послезавтра передовые сапёрные части или мотоциклетные подразделения первого эшелона перехватят их где-нибудь под Медынью или Малоярославцем. Истощённых, деморализованных, в гнилых бинтах с трупным запахом. А пока пусть бегут, расходуют последние силы. Лишь бы не сунулись к нам на мост».

113-я с боями отходила от самой Десны. Командир дивизии генерал-майор Пресняков отводил свои потрёпанные полки на запасные позиции. Зачастую это были окопы войск Резервного фронта, бежавших или спешно переброшенных на другие участки. Бойцы торопливо поправляли ровики и траншеи, на свой лад приспосабливая их к обороне, огнём стрелкового оружия и ПТО[1] встречали танки и пехоту 57-го моторизованного корпуса генерала Кунтцена. Оборона держалась день-два. Потом её обрабатывали 150-миллиметровые гаубицы и эскадрильи «юнкерсов», танки и мотопехота обходили с флангов, а мотоциклисты оказывались в тылу, на дорогах и бродах, обстреливали из пулемётов обозы, перехватывали одиночные машины, парализуя подвоз. И, чтобы не попасть в окружение, Пресняков отдавал командирам полков приказ на отход. Начинался изнуряющий марш на восток, иногда переходящий в бег, беспорядочный и губительный, при котором, как правило, списочный состав батальонов таял гораздо стремительней, чем во время отражения танковых атак. Мотоциклисты, самокатчики и парашютисты противника оказывались впереди, атаковали на марше и на бродах и буквально истребляли устало бредущие роты. В этих обстоятельствах отступающие бросали тяжелое вооружение, технику и всё то, что обременяло бег. После Десны дивизия оборонялась по фронту Суборово – Дяглево – Желны. Кунтцен ударил в лоб, предполагая, что оборона русских не выдержит и распадётся при первом же соприкосновении с его авангардом. Противотанковые батареи Преснякова сожгли несколько танков, которые яростно атаковали вдоль большака на Суборово и Борок. 113-я была обречена. Она дралась в одиночку, без поддержки танков и авиации. Однако Кунтцен, встретив серьёзное сопротивление, пошёл медленнее и осторожнее. Пресняков, используя принцип эластичной обороны, отошёл к Занозной и там провёл перегруппировку. Сильно потрёпанные полки и артдивизионы были собраны в кулак и расположены на заранее подготовленных позициях. Бойцы углубили окопы. Ждать пришлось недолго. Ещё подходили, подтягивались к новому рубежу оборону дивизии арьергардные отряды и отставшие, а на Варшавке и окрестных параллельных просёлочных дорогах уже появились мотоциклетные группы и танки. 113-я снова приняла бой. Потеряв много людей и техники, дивизия и на этот раз вырвалась из окружения и через несколько дней стала сосредоточиваться у Боровска, заняв участок Можайского УРа. Боровский участок своим левым флангом выходил к сёлам Ильинскому и Юрьевскому. К тому времени там уже окапывались и маскировали свои окопы курсанты подольских училищ. Остатки же арьергардов, наполовину уничтоженных, плутали в лесах вдоль Варшавского шоссе до самой зимы. Другие же вышли сразу, воспользовавшись неразберихой на дорогах – где наступающие немецкие части, где отступающие русские, не понять, – и тем, что к тому времени противник ещё не закрыл коридоры и не создал сплошной линии фронта.

Один из таких отрядов и вышел в эту ночь на позиции передового отряда.

Лошадей через Угру артиллеристы пустили вплавь, а орудия переправили на плотах. На окраине Палаток разобрали баню, связали два плота и благополучно переправили на них всю матчасть и раненых, а также передки со снарядами. Переправу начали ещё с вечера. Немцы наблюдали за артиллеристами с насыпи в бинокли. Дали ещё несколько очередей из пулемёта. Пули стегали по воде и берегам. Расстреляли ленту и затихли. Разведчики помогли артиллеристам выкатить орудия и передки на берег и повели по лесной дороге на восток параллельно шоссе. Прошли несколько километров и неожиданно напоролись на немецкий заслон. Разойтись было уже невозможно. С ходу атаковали. Немцы, накануне пережившие хорошо организованную контратаку курсантов и десантников, тут же ответили огнём. Завязался бой. Артиллеристы развернули орудия, дали залп, по нескольку выстрелов на ствол. Загорелся танк, перекрывавший дорогу. Образовалась брешь, занятая только пехотой, и атакующие устремились в неё. Немцы тоже не дрогнули, и дело дошло до рукопашной, в результате которой прорывающиеся из окружения буквально раскромсали штыками, прикладами и сапёрными лопатками тонкую цепочку заслона. Многих в той схватке потеряли, но всё же пробились и вскоре вышли на позиции второго курсантского взвода.

Полуротой уцелевших бойцов командовал коренастый старшина, похожий на председателя колхоза, в котором дела шли из рук вон плохо, да вдруг земля и уродила… Старшина радовался, что таки вывел людей, не погубил доверившихся ему бойцов и вытащил из-под огня раненых. Матерился, деловито устраиваясь на новом месте, то и дело окликал какого-то Близнюка:

– Близнюк! Артиллеристов позови! Скажи, Кондратий Герасимович зовёт.

– А где их искать? – ворчал в ответ измученный усталостью и недосыпанием боец небольшого роста в обгорелой шинели не по росту.

– Ищи, ищи, Близнюк! – шумел повсюду старшина.

Артдивизион, в котором было несколько офицеров, тоже подчинялся этому старшине, радостно суетившемуся среди своих бойцов и повозок чудом вырванного из окружения обоза.

– Близнюк, ёптать, куда ты задевал мой сидор?

Вещмешок старшины вскоре обнаружился едва ли не на нём самом. Весь обоз, и даже легкораненые, дружно смеялись. Смеялся и сам старшина. И тут же, чтобы прервать это внезапно образовавшееся во вверенном ему подразделении легкомыслие, распорядился осмотреть раненых и по необходимости сделать перевязки особо нуждающимся.

– Близнюк, как там лейтенант?

– Да что лейтенант… – как-то обречённо-нехотя ответил Близнюк и отвернулся.

– Ты мне, Близнюк, смотри… На меня, говорю, смотри. Смело, как в прицел. Понял? За лейтенанта мне, ёптать, головой… Понятно?

– Понятно. Чего ж не понять. Только что ж я… Я не хвершал. – В голосе Близнюка та же обречённость и усталость, что и минуту назад.

Лейтенант, командир роты, лежал на повозке, на еловых лапках. Лапок под низ настелили толстым слоем, чтобы не так сильно трясло в дороге. Глазами, полными страдания и боли, он неподвижно смотрел прямо перед собой. Глаза его были раскрыты широко, и в них горел уже нездешний огонь. Как будто лейтенант уже видел того, кого хотел увидеть теперь и от кого, единственного, ждал избавления от всех своих страданий. Лейтенант был примерно одних лет с Воронцовым. Видимо, только что из училища. Гимнастёрка новенькая, ни разу не стиранная. Лоб бледный, в горячечной испарине. Впалые щёки обмётаны реденькой недельной щетиной, которая уже начала формироваться в юношескую бородку. Такие лица Воронцов видел на репродукциях с картин дореволюционных художников, изображавших молодых монахов и монастырских послушников. Под голову бережно, видать, рукою Близнюка, подоткнут сложенный подушкой ватник.

– Куда его? – спросил Воронцов пожилого бойца с санитарной сумкой; санитар хлопотал возле повозки, и в глазах у него стояла та же растерянность, что и у Близнюка.

– В грудь. В руку. Ноги тоже перебиты. Всюду, товарищ лейтенант, – ответил санитар, всматриваясь в ладную форму и необычные петлицы подошедшего к повозке курсанта.

– Тяжело.

– Ой, тяжёлый. Думали, не довезём. А вот – довезли. Когда снаряды стали рваться, конь понёс. Как мы не опрокинулись? Ох, летели! Ох, летели! Многих там ещё, за рекой, побросали, – вдруг торопливо, с придыханием заговорил пожилой санитар. Он затравленно оглядывался то по сторонам, то на неподвижно лежащего лейтенанта, будто боялся, что тот, очнувшись от своих страданий, услышит его и не одобрит. – Ранетых-то ой-ёй-ёй!.. Едем, гоним коней, а они за телегу да за колёса руками хватают, плачут: «Братцы, возьмите нас! Братцы, куда же вы!» А им – по рукам! Лошадей – в кнутья! Немец-то уже вот он, моторами ревет. Куда их, всех-то, возьмёшь? Ох, Матерь Божья, Царица Небесная! Повидали мы там горя. И греха много на душу приняли. А и сами-то насилу ноги унесли. Коней гоним, а они: «Братцы, не оставляйте на погибель! Куда ж вы нас оставляете! Милые, заберите!» Веришь, нет, товарищ лейтенант, так и гудёт в голове ихний крик. Как всё одно контузия. После первой контузии у меня так-то было. Чуть что, бывало, – в слёзы. Хвершал сказал, что, дескать, что-то в нервах потревожено. Не приведи господи под ихние тяжёлые снаряды попасть. Кладут точно. Из окопов так и вышвыривает всё живое. Как всё одно птенцов из гнезда… Слава богу, позади теперь…

«Да, они побывали в таком пекле, о котором мы только слышали, – подумал Воронцов. – Позади… Здесь тоже не тыл. Уже не тыл. Сколько народу бежит. И все с оружием. С пушками. С пулемётами. Что же это такое?»

– А вы что же, санитар?

– Да какое там! Санитара нашего, Петьку Тёмушкина, ещё третьего дни убило. Миною так и разорвало. Одна вот сумка осталась целая. Всего по олёшкам раскидало… Ездовой я. Ездовой первого расчёта второго взвода. Только и взвода уже нетути. Пушки наши разбомбило все как есть. Расчёты поразбрелись кто куда. Кто к пехоте прибился, а кто к другим расчётам, где свой народ побило и некомплект… А до набилизации конюхом в колхозе был. Тут, недалече, наш колхоз. Ох, товарищ лейтенант, и хороший колхоз у нас на Полукнязевке был! И я в нём – конюхом. А конюх в колхозе, известное дело, непоследний человек… Теперя всё под германца пойдёт. Разорит, разволокёт добро наше. Хомуты совсем новенькие, сбруи… А санитаром старшина назначил. Старшина-то у нас сердитый. Строгий командир. Он и пистолетом, если что не по нём, пригрозить может, и воспитком… Когда б не он, пропали б мы. Коченели б сейчас где-нибудь в Шатином болоте. Коршуном подлетел, сумку Петькину сунул: назначаю тебя, мол, санитаром, и всё тут… Попробуй, откажись.

Санитар говорил много, торопливо. И Воронцов понял, что это у него нервное: рад, что живой остался.

– Пить ему можно? – Он тряхнул фляжкой и указал глазами на раненого.

Санитар-ездовой махнул рукой, вздохнул, поправил шинель, которой были укрыты ноги раненого. Лейтенант всё тем же неподвижным взглядом смотрел перед собой, мучительно силился увидеть кого-то.

– Ему теперя всё можно. Старшина давеча мне: за ротного, мол, душу вытряхну! А что я могу сделать, чтобы на этом свете его удержать? Это ж не коню копыто прочистить да подкову поправить, чтобы не хромал. Это ж человек. И ваш хвершал уже посмотрел… Отходит наш лейтенант. Да. Вон уже и нос завострился, восковеть стал. И нас, товарищ лейтенант, он уже не слышит. С ним уже ангелы говорят. Скоро полетит его душа на простор, понесут её те небесные ангелы в свои просторы. Там, видать, ни войны, ни крови, ни окружения. Полетит душа. К батюшке да к матушке.

Воронцов протянул фляжку раненому, но тот даже не взглянул на неё. «Вот и вся наша судьба, – подумал Воронцов. – Если не здесь и не сегодня, то где-нибудь завтра…»

– Ты, отец его не бросай, – сказал он и осторожно дотронулся до лейтенантской шинели, измазанной глиной и обмётанной снизу, у ног, рыжей копотью.

– Нешто брошу, – тут же отозвался санитар-ездовой. – Я к нему старшиной приставлен, высшей властью. Старшина у нас строгий. Настоящий командир. Кабы б не он… А лейтенанта… Что ж, не уберегли. Уже недолго ему осталось. Вон уже и глазыньки просветлели, нет в них уже ни тоски, ни печали… А только жалко – молоденький совсем. Вроде тебя. – И санитар-ездовый пристально посмотрел в глаза Воронцову, так что ему стало не по себе.

Воронцов возвращался в свою траншею. Уже светало. Так развидняет ранним непогожим утром в доме, когда ещё задёрнуты шторки и не зажжён свет. Откроешь глаза, а кругом тебя сияют мягкие, ровные, уже без синевы, полусумерки. И пахнет блинами. Потому что мать уже не спит, уже на кухне и готовит завтрак, ставит в печь тяжёлые чугуны для скотины.

Танк в березняке догорел. Пахло жжёной резиной и чем-то жутким, чем пахло от сгоревшего на шоссе грузовика с трупом немца в кузове. Ветер утих, и дымка от ночного боя осела в лощине, неподвижно стояла среди деревьев и кустарников, будто зацепившись за их корявые сучья. Даже неопавшая листва на деревьях висела молча. Воронцов поднял голову и увидел каплю, сиявшую на кончике кленового листа. Видимо, это была капля дождя, прошедшего ночью. Лист одиноко висел на голой серой с дымчатым налётом молодой кожуры ветке абсолютно неподвижно и немо – как на картинке. Ярко-жёлтый, будто подсвеченный электрической лампочкой или карманным фонариком. Капля дождя, державшаяся на нём наподобие серебряной серёжки с белым прозрачным камушком, была чиста и спокойна. Она жила, светилась, сияла. «Откуда у неё такая сила? Такое спокойствие? Потому что она совершеннее человека, – догадался Воронцов, стараясь не задеть плечом или каской кленовую ветку и не разрушить это внезапно открывшееся ему чудо и откровение. – Вот отчего она дрожит не от страха, не от злобы и тоски. Она дрожит от восторга, от света, который переполняет её. Это внезапное открытие на мгновение буквально ошеломило его, бредущего к своему отделению, к своему окопу, к котелку и гранатам в песчаной нише, к возможной гибели, к смерти, к вечной ночи, к бездонной черноте… Что мне предназначено, пуля или осколок? И куда ударит? В голову? В голову все тяжёлые. В грудь? В живот? В живот хуже всего. В живот – редко, чтобы наповал. Там не будет такого божественного света, в котором всё живое кажется вечным. Нет, не думать об этом вовсе! Не думать! Не думать! А если в живот, то таких, говорят, и не перевязывают, чтобы бинты и медикаменты напрасно не тратить…»

Справа, в неглубокой балочке, позади траншеи какие-то люди, видимо, из батальона Старчака, строили вышедших из окружения. Оружие окруженцев: мосинские винтовки, несколько ручных пулемётов, трофейные автоматы, карабины, тесаки и даже несколько сабель в ножнах, – всё это хозяйство разношерстного воинства было сложено прямо перед строем в общую кучу. Рядом стоял «максим» без щита, с пробитым кожухом, лежали коробки с патронами и две трубы ротных миномётов без плит и треног. Командовал построением невысокого роста чернявый человек с петлицами батальонного комиссара. Возможно, это и был тот самый особист, о котором сержант Смирнов задумчиво, с усмешкой, как-то пропел: «Нет ли вошки, нет ли блошки…»

Воронцов остановился, присел за кустом крушины, выглянул с любопытством и страхом одновременно. Нет, строили окруженцев не десантники. Те тоже оборванные, в бинтах, и вооружены кто чем. А эти… Что-то там, в балочке, происходило не то.

– Драпать? Вашу мать!.. Шкуры! – кричал чернявый перед неровным строем, больше похожим на сбившееся стадо лишённых воли людей, грязных, расхристанных, одетых во что попало, кто в своё, кто в немецкое. – Сброд! Блядский сброд!

– Старшой! Ты полегче со словами! Лингвист! – вдруг отозвалось стадо одиноким, но твёрдым голосом.

– Мы что, на смерть шли, под пули, чтобы твои матюги здесь выслушивать! – поддержал говорившего другой голос, такой же решительный и злой.

Лицо чернявого подпрыгнуло:

– Что?! Кто это сказал?!

Шеренга задвигалась, угрюмо гудя голосами и шаркая разбитой обувью, выровнялась. Шеренга молчала. Она отчуждённо и озлобленно смотрела, как этот смуглолицый человек в командирской папахе, взявшийся невесть откуда, снуёт перед ними, усталыми и голодными, укоряя их трусостью, неумением воевать и всем тем, в чём виноват был весь фронт, а не только они. Человек в папахе обошёл сложенное в штабель оружие, внимательно вглядываясь в каждый автомат, в каждый пулемёт, в каждый затвор, словно отыскивая ещё какую-то и, быть может, самую главную улику вины этих несчастных людей, чтобы наконец поставить последнюю точку в решении их судьбы. Остановился и поддал носком сапога винтовку с разбитым прикладом, наспех стянутым солдатским ремнём.

– Где, я хочу знать? Где ваш полк? Где командир полка? Бросили? – Он выдержал паузу, недолгую, но достаточную для того, чтобы шеренга окончательно подобралась и перестала дышать, думая о своей судьбе и уже свыкаясь с самым худшим. – Да знаете ли вы, шкуры, что значит оставить в бою позиции и бросить своего командира?

– Да сам ты шкура, – спокойно, сквозь задышливый кашель, какой бойцы приобретают в сырых, холодных окопах, сказал долговязый боец с забинтованной головой. Повязка на нём была совсем свежей и светилась над шеренгой, как фонарь. Боец сказал тихо, может, самому себе, но не рассчитал, и услышали его все. И этот неожиданный возглас сразу раскрепостил остальных. Закашляли громче, вольнее, послышались нервные усмешки и возгласы озлобленных, измученных людей, сумевших преодолеть свой последний страх. Шеренга задвигалась, загудела, стала поглядывать на сваленное у ног оружие. Но возле миномётных труб стояли автоматчики с новенькими ППШ.

– Что-о?! Да я тебя!.. – И смуглолицый, сбив на затылок папаху, кинулся к долговязому. Пальцами правой руки он судорожно скрёб и никак не мог расстегнуть новенькую рыжую кобуру, плотно сидевшую на командирском ремне.

Автоматчики вскинули свои ППШ, но никто из них не посмел открыть огонь. Шеренга окружила оружие, но разбирать его тоже не посмела. Чей-то голос остановил окруженцев от последнего шага.

– Ну? Давай! – закричал долговязый, срывая с головы бинты.

– Зас-с… Зас-стрел-лю! – шипел, задыхаясь от ярости, человек в папахе.

Они стояли друг против друга: боец и батальонный комиссар. Боец рывками сдёргивал с головы прилипшие бинты. А батальонный комиссар всё никак не мог вытащить револьвер.

– Давай! Нам уже ничего не страшно! Вот сюда целься, комиссар! Куда немец метил! – Боец шагнул к батальонному комиссару. Его душил кашель и отчаяние. Он тыкал грязным пальцем в кровавое месиво чуть выше виска. – Мы – там!.. Там были! А ты… где? Уже вон и зимнюю форму успел получить…

Человек в папахе отпрянул, оглянулся на автоматчиков, на группу командиров, стоявших неподалёку и наблюдавших за происходящим с молчаливым напряжением. Что-то произошло в этом железном человеке. Он сразу ссутулился, уменьшился в росте и не произнёс больше ни слова. Автоматчики, напружинившись, переступали с ноги на ногу, переглядывались в нерешительности и ждали приказа. Они, готовые ко всему, стояли против сгрудившихся у оружия, оборванных, пропахших дымом и страхом людей, действительно оставивших свои позиции, но повинных лишь в том, что враг оказался сильнее и что он так легко рассёк оборону фронтов, казавшихся несокрушимыми, и в итоге оказался здесь, всего в двух-трёх переходах от Москвы. Но команды стрелять на поражение, уничтожить этих трусов и паникёров, пропахших сырыми солдатскими портянками и лесными кострами, так и не последовало. И папаха на крепко посаженной голове особиста, все эти стремительные минуты безраздельно командовавшего в лощинке, едва не ставшей расстрельным местом, выглядела уже не так внушительно. Револьвер, который всё же оказался в руке, стал ему мешать. Надо было его куда-то деть. Он судорожно двигал рукой и никак не мог попасть стволом в необмятую рыжую кобуру, ещё не приученную к округлому телу револьвера.

– Слушай, комиссар, кончай эту бодягу, – тихо и совсем не по-уставному сказал Старчак. – Людей накормить надо. И – на позиции. – И, повернувшись к траншее, вдруг громко и зло крикнул: – Раненого – перевязать! Почему его сразу не отправили в тыл? Вы что, не видите, он не в себе? Петров! Где лейтенант Петров?

Батальонный комиссар подавленно молчал, о чём-то переговаривался со старшим группы автоматчиков.

– А этих в бою проверим, – распоряжался Старчак; он брал на себя всё и понимал, что, если что случится, первым в лощинку поставят теперь его самого, самовольно принявшего на себя ответственность за этих людей, которым он сейчас вернёт оружие и которым затем придётся доверить участок обороны. – Старшина, командуй! И пусть помнит каждый из вас: кто побежит – к первой берёзке…

В группе командиров Воронцов увидел и старшего лейтенанта Мамчича, и офицеров из артдивизиона. Все стояли хмурые, нахохленные, словно и их всех эти минуты держали под дулами автоматов.

Шеренга же будто вздрогнула, вздохнула с облегчением и что-то наперебой стала доказывать автоматчикам, которые, набычившись, всё ещё припирали её короткими стволами автоматов, продолжая отжимать от штабеля с оружием.

Что с ними хотели сделать? Что здесь делает и что задумал этот смуглолицый человек в папахе? Неужели расстрелять? Прямо здесь. За что? За трусость? Но ведь они прорывались из окружения, и прорвались! С боем! Вынесли раненых, в том числе и своего командира роты. Не бросили оружия! Расстрелять позади наших окопов, чтобы мы всё видели и знали, что такое же будет и с нами, если… В назидание… Кто эти люди? Кто этот чернявый, в папахе? Почему на нём петлицы и нашивки батальонного комиссара? Почему он хозяйничает здесь, на передовой, как в камерах смертников? Если бы не Старчак… Почему молчал старший лейтенант Мамчич и все офицеры училища? Расстрелять бойцов, которые сражались… А если сегодня немцы нажмут так, что вынуждены будем отойти и мы? И нас тогда поставят вот так же, отобрав оружие, где-нибудь в первой же попавшейся лощинке? Вместе с нашими командирами. Если бы промолчал Старчак…

Послышались команды:

– Получить сухари!

– Артиллеристы! Есть артиллеристы?

– Есть!

– Все, артиллеристы, включая ездовых, в распоряжение капитана Россикова!

– Рот-та! – скомандовал вышедший из строя старшина, голос его звенел, старшина ликовал. – Слушай мою команду! Взять оружие! Асеенков! Возьми троих из своего отделения и – за миномётными плитами! Ищи, где хочешь. Выполняйте! Без плит не возвращайся. Голову сыму! Сухарей не получите, пока плиты и треноги не будут лежать вот здесь! Небось, ёптать, знаете, где кинули, под какую берёзку швырнули.

13 июля 1941 года в Штеттине перед резервистами, отправлявшимися на Восточный фронт на пополнение значительно поредевших полков СС, выступил Гиммлер. Вот текст этой «программной» речи, с которой шли на Москву передовые части СС и вермахта:

«Солдаты СС! Вам прекрасно известно, что все последние годы мы, старые национал-социалисты, ведём бескомпромиссную борьбу с главными врагами Германии и немецкого народа – большевиками и коммунистами. Мы честно выполняли свой долг перед нацией, и если сегодня я могу себя в чём-то упрекнуть, то только в том, что нужно было действовать ещё более решительно и беспощадно. Я смиренно склоняю голову перед гением фюрера, перед гением исполина, которого судьба дарует нации один раз в тысячу лет. Божий перст провижу я в его непоколебимом решении упредить врага и нанести ему сокрушительный удар здесь и сейчас, ибо война с Россией – это не только противостояние двух непримиримых идеологий, это ещё и смертельная схватка двух рас. Мы бросили на чашу весов мировоззренческие ценности национал-социализма, наш мир, наш образ жизни, оплаченные драгоценной нордической кровью. Всего лишь за несколько лет мы построили наш уютный немецкий дом – общество национальной гармонии и социальной справедливости. Правда, не обошлось и без отдельных ошибок, но уже явственно вырисовываются контуры величественного здания нашей государственности, всего того, что мы с вами называем нашим любимым Отечеством. На другой чаше весов – 180-миллионный народ, чудовищная смесь рас и народностей, с непроизносимыми на человеческом языке названиями и настолько отталкивающей внешностью, что только за одно это всех их можно с чистой совестью расстрелять. Эти звери в человеческом обличии с непостижимой жестокостью вивисекторов обращаются с нашими ранеными солдатами, которые в бессознательном состоянии попадают к ним в руки, подвергая их варварским издевательствам и пыткам. Возможно, некоторые считают, что я несколько сгущаю краски, но уже очень скоро вам предстоит убедиться в справедливости моих слов своими собственными глазами. Евреи охмурили этот несчастный народ своей религией, которая называется большевизм: сегодня, говорят они, мы захватили Россию, половину Азии и часть Европы, а завтра настанет черёд Германии и того, что осталось от Европы.

Когда будете сражаться на Востоке, помните, что наши предки до десятого колена, наши отцы и деды обильно полили кровью те поля сражений, на которых вы примете свой первый бой. Это борьба против тех же недочеловеков и с теми же низшими расами, которые раньше назывались гуннами, потом – 1000 лет тому назад – во времена Священной Римской империи германской нации короля Оттона Великого они пришли с Востока под именем мадьяров, ещё позже под именем монголов и под предводительством Чингисхана. Сегодня с политической декларацией большевизма в роли тех же варваров выступают русские…»

Из еженедельной газеты «Новый путь», издаваемой в Калуге на русском языке Городской управой при поддержке немецкого оккупационного режима:

«НОВЫЙ ПРИКАЗ МЕХЛИСА

По приказу Мехлиса, по отношению к разрозненным частям и отдельным красноармейцам, возвращающимся в свои полки, нужно относиться с большим недоверием.

Такое показание дал пленный советский полковник Г.В. Арбенин. Кроме того, Мехлис издал тайный приказ о расстреле и обезоруживании таких разрозненных частей.

Вследствие этого в последнее время красноармейцы массами переходят к немцам, чтобы спастись от верной смерти.

Далее пленный советский полковник показывает, что этот приказ Мехлиса сильно подействовал на мораль красноармейцев. Бойцы больше не знают, что им делать, если они оторвались от своих частей, а так как это происходит очень часто, то многие не видят другого выхода, как только переходить на сторону немцев».

Глава шестая

Примкнуть штыки!

Из окруженцев сформировали взвод и оставили его в резерве. Орудия тут же вкопали в землю по обе стороны шоссе, тщательно замаскировали. Расчёты пополнили курсантами. Многие артиллеристы, вышедшие из окружения, были либо больны, либо имели запущенные раны, и их отправили в тыл.

– Ишь, рослый какой народ у тебя, товарищ старший лейтенант, – восхищался старшина Нелюбин личным составом шестой курсантской роты; он терпеливо, с наслаждением дул на ложку с высокой горкой густой наваристой каши и бережно, понемногу сгребал с неё небритой верхней губой. – Как всё равно подрезанные.

– Да, – не без гордости ответил Мамчич, – в этом взводе рост у всех – метр восемьдесят два.

– А-а, гвардейский! Как есть гвардейский рост! – изумился старшина и даже отвёл в сторону ложку с дымящейся кашей. – Дед мой, по материной линии, такой-то ростом был. До самой глубокой старости прямо спину держал, никакие года и невзгоды его не нагнули. И повоевать ему тоже довелось. С японцем. В гвардейском гренадерском полку. А я вот, видать, в скудный год родился. Или в другой корень пошёл. – И старшина опять кивнул ложкой в сторону курсантов. – Неужто, товарищ старший лейтенант, все такие? Где только таких набрали?

– Все, старшина. – И Мамчич вздохнул.

Ни вздох ротного, ни интонация, с какой он ответил на его вопрос, не миновали чуткого внимания старшины. Он неторопливо проглотил кашу, покачал головой, зачерпнул из глубины котелка ещё и сказал:

– Таких бы орлов да на племя. – И усмехнулся, сразу повеселев лицом и голосом и молодея, потому что и на самом деле был он нестарым ещё человеком. – В наши бы Нелюбичи. У нас там невест много. Девки, скажу я тебе, старший лейтенант, одна другой краше! Твои бы гвардейцы породу нам поправили. А то у нас в селе народ больно мелкий пошёл. Мелкий да кривоногий. Только, ёптать, нивки боронить…

Мамчич засмеялся. Старшина ему нравился. Нравилось, что он, с виду такой неказистый и суетливый, сумел сплотить бегущих и перепуганных бойцов, потерявших своих командиров, в боевое подразделение, навёл в нём относительный порядок, вернул способность сражаться, а потом вывел его из окружения, что не бросил артиллеристов и их орудия, конский состав и передки с боеприпасами, что вывез умирающего ротного и других раненых.

Старшина и теперь держал своих людей в куче, время от времени обходя её, как беспокойный пастух обходит своё стадо, делал бойцам напрасные замечаний и подбадривая их при этом лёгким матерком и прибаутками. Всякое приказание или простую просьбу офицеров передового отряда он выслушивал со всей внимательностью непосредственного подчинённого и тут же кидался исполнять со всем рвением и прилежанием старого солдата, который уж что-что, а дисциплину-то и службу свою знает. Правда, как ни всматривался, как ни прилаживался взглядом и умом к петлицам, но всё никак не мог научиться офицера отличить от простого курсанта.

Мамчич-то и уговорил Старчака оставить ему в резерв это пёстрое воинство. Не возражал и батальонный комиссар из особого отдела штаба фронта. «Преподнесли ему урок окопнички. А ведь пропал бы Нелюбин со своей оборванной ватагой, пострелял бы их особняк где-нибудь не в том, так в другом овраге, не заступись за них Старчак. Да и сам батальонный комиссар понял, что сейчас, когда позади нас до самого Малоярославца никого нет, никаких войск, каждый человек здесь, в окопе, ценою потянет на взвод». Так думал Мамчич, глядя на старшину Нелюбина и слушая его солдатские размышления, которые забавно переплетались у него с его мужицким, крестьянским, что, впрочем, одно другому не мешало.

– Эх, война-война, сволочь поганая… Пуля ведь на рост ихний да на стать не поглядит, она, брат, родом не считается. Всякая жизнь на войне висит на лепушке. Был-был человек, дышал, кашу ел, потел-трудился, об мамке думал-вздыхал, а пуля пролетела и – нету человека.

– Вы это о чём, старшина?

– А я о том, товарищ старший лейтенант, что побью ребят не за понюшку табака. И ничегошеньки-то они в своей жизни не увидят. – И старшина Нелюбин кинул в котелок свою ложку, словно вдруг ему разом расхотелось есть. – Небось не всякий из них и с девкой-то помучился. Я их, таких, вон уже сколько похоронил. Э-э, какое там похоронил… Возле дорог да речек неприбранных оставлял. Воронам на расклёв. – И вдруг, прерывая свои горькие размышления, старшина схватился за мухор своего вещмешка и крикнул: – Близнюк! Сбегай-ка к артиллеристам! Ивана Прохорыча разыщи! Вот, передай ему гостинец. От благодарной, скажи, пехоты, царицы полей. А тут вот и полей-то нет. Одни, ёптать, леса да болота. Ты меня слышишь, Близнюк?

– Да слышу, слышу. Как тут не услыхать? – донеслось откуда-то из глубины окопа.

– Скажи артиллеристам, что Кондратий Герасимович велел кланяться. Не подожги они ночью танк, развесили бы немцы наши зипуны по берёзам. Иди, иди, не скрипи, как старое дерево. Ещё выспишься, успеешь. Да и в обрат поживее. Не прилаживайся там возле артиллеристов. Гляди у меня, узнаю…

Вестовой Близнюк, такой же коренастый, как и старшина, только ещё более щуплый, в шинели с обожжённой снизу полой и без хлястика, отчего она походила на бабий, сурового сукна, слоп, тут же подхватил банку консервов и какой-то свёрток и, переваливаясь с боку на бок по-утиному, побежал в березняк. Там, на новых позициях, устраивались артиллеристы.

Старшина Нелюбин проводил его довольным взглядом и проворчал:

– Совсем дисциплины нет. Надо гайки закручивать. Старшина Нелюбин им плох… Видишь, как лениво приказ исполняет?

– Да вроде бегом побежал.

– Побежал…

– Это ж к кому вы его, старшина, с таким добром услали? – спросил Мамчич, прочищая сухой травинкой костяной мундштук.

– Родня у меня, товарищ старший лейтенант, появилась. Кум не кум, сват не сват. Но беда с добрым человеком свела. Беда-то нынче, вон как, крепче людей друг ко дружке прилепляет. Капитан Лагуткин, Иван Прохорыч. Командир артдивизиона. Это он сегодня собственноручно танк приголубил. Сам у орудия стоял. Боевой офицер! Вот бы таких, как Лагуткин, побольше, глядишь, и не драпанули бы так. Так что зря нас тот комиссар, в овражке-то, под статью подводил, оружие отымал. Мы ж с этим оружием честно-добросовестно бились, покуда могли. Мы что, побросали свои винтовки? Или врагу добровольно отдали? Понятно, бойца надо держать в строгости и дисциплине. Сам об этом пекусь постоянно. Но под расстрел-то зачем, когда весь фронт бежит? Что ж получается? Схватили нас, первых, кто попался на дороге, и, давай позорить-казнить? Я так, товарищ старший лейтенант, мыслю на настоящий момент: не солдатская в том вина, что мы летом бежали и теперь бежим. Что на солдата вину сваливать? А то наскочил…

Мамчич поморщился. Не хотелось ему откровенничать с незнакомым старшиной на эту тему. Сказал коротко:

– У них, старшина, своя служба, у нас своя…

– Служба-то, товарищ старший лейтенант, прежде была. Когда супостат по нашей землице не хаживал, деревни не жёг да баб наших не насильничал. Стояли тогда наши воинские частя мирными гарнизонами и действительно несли службу. Мирную и спокойную. А теперь – война. Службе конец! Воевать надо. А служба теперь в прошлом. Да в тылу. Вот там действительно служба.

– Ладно, Кондратий Герасимович, – прервал его рассуждения Мамчич, – отдыхайте. Пусть люди как следует поедят и приведут себя в порядок. А вы, будет свободная минута, составьте строевую записку.

– Какую записку? – переспросил старшина.

– Строевую. Список личного состава. Укажите в нём также, кто из какой части. Ну, и прочее…

– Да это же, товарищ старший лейтенант, цельная канцелярия получится! – Старшина поскрёб затылок под надвинутой на глаза командирской фуражкой с широким глянцевым козырьком. – Близнюк! Ну где, скажи ты мне, его только черти носят?

– Так вы же его, Кондратий Герасимович, только что к артиллеристам услали!

– А, правда… – спохватился старшина, но тут же снова сдвинул брови: – Так и воротиться бы пора! Карандаш-то мой, письменный, и тетрадка у него в «сидоре» содержатся. Ничего, ёптать, доверить нельзя, никакого ответственного имущества. Вот и повоюй с такими. Горе одно мне с ними.

Мамчич усмехнулся. Он всё это время наблюдал за старшиной и пытался угадать в нём довоенного человека. Да, до войны все кем-то были: председателями колхозов, колхозниками, рабочими, строителями, учителями, врачами. А теперь… Вот пришёл он к нам из-за Угры, этот старшина, вывел горстку людей. Какую чашу они там испили? Что довелось пережить? А ведь нам их Бог послал, сюда, на наши позиции. Вот мы уже и с резервом воевать будем. Все бойцы с винтовками. Пулемёты даже есть. Боеприпасы тоже вынесли. На первый случай хватит. Нет, молодец старшина.

– Ладно, старшина, строёвка мне не к спеху. Будет время, составишь. Отдыхайте. Да, вот что, скажите своему посыльному, чтобы хлястик себе где-нибудь подыскал. Шинель на бойце Красной Армии должна выглядеть по уставу.

– Да он его в «сидоре» носит. Так, говорит, без хлястика мне способней воевать. Потерять боится. Воин, ёптать… Только оглобли тесать.

Старшина бранил своих бойцов, строжил их при любой, даже малейшей, оплошности, но в его окриках и приказаниях было одно: сбить воедино, как стадо овец перед опасностью волчьей охоты, сплотить вокруг себя жалкий остатки разбитой роты и всех приставших по пути. И бойцы понимали это и чувствовали в нём и пастуха, и товарища, который не выдаст в трудную минуту и не бросит, и командира, с которым теперь, после того, что пережили, можно опять в бой.

На востоке стало розоветь. Где-то за лесом запели петухи. Они кричали наперебой, не соблюдая друг перед другом никакой очерёдности и ранжира, и так азартно и буднично голосили, что люди, сидевшие в тот час в траншее, в холодной земле начавшейся осени, притихли, слушая те дальние, как из другой жизни, петушиные переливы, и долго там, в окопах, ячейках и ровиках, не было слышно ни голосов, ни стука лопат, ни даже кашля. Только табачные дымки там и тут поднимались над свежими, ещё не замаскированными брустверами, и невесомо плыли вверх и таяли там, в берёзовых ветвях, не оставляя никакого следа.

Воронцов тоже слушал это утреннее ликование петухов, которым наплевать было и на войну, и на немецкий прорыв, и на судьбу курсантов и всех тех, кто окопался на обрывистом берегу Извери в ожидании своей участи. В горле у него задёргалось, запершило. Чтобы не думать о своей деревне, о родителях и сёстрах, он стал думать о другом – вспомнил каплю дождя на кленовом листе. Он так явственно представил её, что, казалось, почувствовал запах листвы, той самой, жёлтой, ослепительной даже в хмурый день, даже в сумерки, и ему захотелось снова посмотреть на ту каплю. Как она там? Всё ли дрожит? Всё ли светится посреди войны? Она была его каплей. Он нашёл её. Он её полюбил, так что она стала частью его самого. Во всяком случае, частью его тоски и того, что можно было бы назвать и страхом, и волей преодолеть тот страх. Капля была и осталась навсегда свидетельницей его, курсанта Воронцова, смятения и преодоления этого смятения. Но и её уберечь от гибели тоже невозможно. Вот и взводный Ботвинский, и ротный Мамчич, и даже земля, к которой он прижался теперь всем своим трепещущим телом, и деревья, которые закрывают его от врага, затаившегося за речкой, не смогут спасти его, пока ещё живого и невредимого, от войны и от возможной гибели. И это утро с криками петухов в дальней деревушке, может так случиться, и есть последнее утро его жизни на земле. И последний раз он вдыхает эти запахи, слышит эти звуки, которые роднее родных и с которыми невозможно расстаться. Нет-нет, нельзя об этом думать. Нельзя. Воронцов открыл глаза. Перед глазами плыл затвор винтовки. Плыл-плыл, остановился, сформировался в знакомый предмет. Воронцов преодолел оцепенение, вытащил из кармана ветошку, пропитанную оружейным маслом, и стал тщательно протирать ею затвор и прицельную планку. Надо было как-то преодолеть себя. И, протерев прицел, он начал драить всю винтовку, продувать места, куда трудно было подсунуть тряпицу. Вскоре винтовка его засияла. И он, вполне довольный своей работой, бережно положил её на колени, которые всё ещё немного дрожали. «Хорошо, что никто этого не видел», – подумал Воронцов и выглянул из окопа, осмотрел местность по фронту, послушал тишину войны и звуки дальней деревни.

А тем временем в тылу старшина Нелюбин тоже слушал дружный ор окрестных петухов и думал о своём. Но петухи так азартно, впереймы, кричали за берёзовым лесом, что все мысли старшины рассыпались, и он, покачав головой, сказал:

– Да, ёптать, не всяк весел, кто поёт…

Его бойцы, расстелив на земле кто что мог, и вынув шомпола и затворы, отведя крышки магазинов, чистили свои винтовки, смазывали пулемёты, набивали патронами обоймы, диски и ленты для «максима». Кое-кто, успев приготовить своё оружие заранее, прикорнул, забылся в скоротечном и таком желанном сне. Они, посмотревшие в лицо смерти и хорошо разглядевшие её ужасные черты, познавшие законы войны и правила выживания, умели ценить минуты покоя, потому что понимали, сколь неверны они, хрупки и скоротечны.

Ни курсант Воронцов, ни старшина Нелюбин, слушая утро и думая свои думы, ещё не знали, что до конца тишины осталось всего-то несколько минут, что события, которых им предстоит стать свидетелями и участниками, очень скоро сведут их вместе и накрепко скрутят в одну судьбу.

Курсанты, находившиеся в боевом охранении, ждали утренней смены. Смена не появлялась. И они продолжали вести постоянное наблюдение, по очереди стоя у бруствера. Лес вокруг них и дорога впереди молчали. Война напоминала о себе лишь издали, погромыхивая где-то на севере и юго-западе. На западе же, перед ними, в стороне Юхнова было тихо. И здесь, на Извери, начиналось, как всем казалось, спокойное утро обычного дня. У тишины своя жизнь, и она не напоминала о том, что здесь было вчера. Но вскоре в звуки утра стала проникать чужая нота, которая сразу насторожила дежурного часового. Тот растолкал сержанта Сурхаева, задремавшего было в углу окопа под шинелью. Сурхаев зевнул, с треском расправил плечи, прислушался:

– Танки? Ребята, танки!

Сержант Сурхаев был назначен начальником полевого караула. Он тут же передал пулемётчикам, занимавшим позиции немного поодаль, условные сигналы: «К бою». Сурхаев знал, что боевой устав пехоты Красной Армии предписывал следующее: о появлении танков противника начальник полевого караула должен немедленно, условным сигналом, донести начальнику заставы, то есть командиру роты старшему лейтенанту Мамчичу. Пулемётчики, курсанты Асанов и Макуха, тут же заняли позиции на двух соседних высотках. Ещё накануне, расставляя боевое охранение, они решили так: если немцы появятся неожиданно, пропустить их немного, чтобы втянулись в полосу дороги между высотками. Сурхаев дважды передал в тыл за реку сигнал: «Вижу противника». Но там, за Изверью, похоже, и сами уже поняли, что происходит. Сурхаев посмотрел в бинокль: над брустверами мелькали каски и винтовки курсантов. Там готовились к бою.

Колонна оказалась небольшой: два танка и два бронетранспортёра с пехотой.

– Приготовить противотанковые гранаты, – приказал Сурхаев. – Первый танк я беру на себя. Огонь – по моей команде. Макуха, – сказал он курсанту, сидевшему рядом в окопе, – твоя задача – второй танк. Будь осторожен с гранатой. Пусть подойдёт на верный бросок.

Не доехав до окопов боевого охранения метров пятьдесят-семьдесят, колонна неожиданно остановилась. Сурхаев наблюдал за первым танком. Танк качнулся и замер. Его примеру последовали другие машины. Открылась крышка люка, показалась сперва голова, а потом и плечи танкиста. Одет он был в чёрный комбинезон, на голове такая же чёрная пилотка с белой кокардой. «Эх, снять бы его сейчас из винтовки, – подумал Сурхаев. – Одним выстрелом, никакого труда. Выставился, как кукла…» Танкист, будто дразня курсантов боевого охранения, поднял к глазам бинокль и с минуту пристально всматривался в конец дороги на той стороне лощины. Что-то, по всей вероятности, его настораживало. Но нет, опустил бинокль, сделал короткий жест рукой в глубину танка. Засмеялся, беспечно, но сдержанно, не переставая оглядывать окрестность. Разговаривал с кем-то из членов экипажа. Быть может, с радистом. Снова вскинул бинокль. Скользнул линзами по обочине и склону, где был замаскирован один из окопов боевого охранения курсантов и сделал новый жест рукой, смысл которого поняли и курсанты, в эти мгновения пристально наблюдавшие за ним. Он отдал команду двигаться вперёд.

Моторы взревели почти одновременно. Видимо, команда была продублирована по радиопередатчикам. Колонна окуталась выхлопами газов и начала спускаться в лощину. Миновала первый холм. За горбом первого холма лежал рядом с пулемётом Макуха. Он поставил на боевой взвод противотанковую гранату, изготовился к броску, ждал сигнала сержанта. Сержант медлил. А мимо уже проползали бронетранспортёры с пехотой – его вторая цель.

Ещё когда немец обшаривал в бинокль окрестность и отыскивал следы пребывания противника, о котором наверняка танкистам сообщила их разведка, Сурхаев наметил для себя ориентир – небольшую воронку на обочине дороги, оставленную, видимо, разрывом мины ротного миномёта. Он уже твёрдо знал, что, когда передний танк выйдет на рубеж этой воронки, плюс-минус метр, он метнёт свою первую гранату точно под гусеницу, а вторую – на решётку моторной части, на «репицу», где у Т-IV, как инструктировал их бывалый человек старший сержант Гаврилов, самое уязвимое место.

Ревели моторы, раздёргивая свежий, процеженный сквозь марь тяжёлых ночных туманов утренний воздух, рвали и комкали остатки тишины. Танки и бронетранспортёры шли не на полном ходу, осторожно, должно быть, побаивались мин, обходили вывороченные из дорожного покрытия камни и воронки, заполняли собою, своим запахом, лязгом и рокотом пространство, как будто раз и навсегда утверждая этим своё торжество и господство. «Если их не остановить здесь, – подумал сержант, – то через день-другой они будут разглядывать в бинокль пригород Москвы. Ещё две-три заправки и – в столице. Если их не остановить… здесь… у этой вот воронки… Всё, пора!» Сурхаев привстал на колено боком к шоссе и колонне, которые в эти мгновения как будто его и не интересовали вовсе, и заученным движением перебросил через себя тяжёлую болванку РПГ-40. Проследил, как граната кувыркнулась в воздухе, описала дугу и взорвалась под гусеницей танка, точно там, куда он её и посылал. Теперь, не медля, – вторую. Туда, куда учил Гаврилов… Пока не выскочили из бронетранспортёров автоматчики и не открыли огонь, пока пулемётчики не поняли, откуда вылетела граната, и лупят вслепую по кустам, по той стороне дороги, по брустверам незанятых окопов. Вот и пригодились им запасные позиции, очень даже пригодились… И второй гранатой сержант попал точно в цель. Танк резко развернулся, как будто брюхом напоролся на бетонную надолбу, не замеченную механиком-водителем, и замер. Густо, тяжело, словно разливая в глубокой воде чёрные чернила, задымил. Откинулась крышка люка, показалась рука, пальцы судорожно искали поручень, приваренный ко внешней стороне башни, наконец нащупали его, так же судорожно ухватились. Сурхаев вскинул автомат, поймал в радужное, оплывшее окружье мушки обрез люка – сейчас оттуда высунется голова танкиста в чёрной пилотке с белой кокардой. Но рука соскользнула с поручня, раз-другой шаркнула по броне, напряглась и, обессилев, уползла вовнутрь.

Второй танк тоже горел. Кто-то из курсантов добавил ему ещё и бутылку с горючей смесью. Бутылка разбилась на решётке мотора, смесь разлилась, проникая во все щели, вспыхнула разом по всей корме белым сияющим фосфором, и танк в считанные секунды превратился в горящий стог, который нельзя уже было спасти ничем. Взрывом одной из гранат опрокинуло бронетранспортёр, гусеницы его продолжали упорное и уже напрасное движение, поблёскивали на катках и вздрагивали в провисах. У второго разворотило радиатор, вырвало задний мост. Из кузовов, обшитых тонкой бронёй, с воплями выскакивали солдаты. Им впереймы заработали оба пулемёта курсантов. Макуха и Асанов вели перекрёстный косоприцельный огонь. Чтобы уйти от пуль, немцам нужно было выбраться на противоположный откос, за которым начиналась заросшая редкими молодыми ольхами лощина. И они хлынули именно туда. Но откос был отлогим и довольно широким. К тому же начали бить пулемёты из-за реки, отсекая немцев и от лощины, тем самым лишая их последнего пути к спасению. И именно на нём, на том откосе, как на стрельбище, спустя некоторое мгновение курсанты добивали тех, кто смог выбраться из бронетранспортёров и горящих танков. Никто не ушёл. Немцев было около взвода. Пулемётчики положили всех. В азарте Сурхаев выскочил из укрытия и, на бегу стреляя из автомата, перебежал дорогу, чтобы достать верной очередью залёгших за опрокинутым бронетранспортёром. Но тут же получил пулю в живот, переломился пополам, как будто из него в одно мгновение выдернули позвоночник, выронил автомат.

Едва успели отнести в тыл наспех перевязанного сержанта, собрать с дороги кое-какое оружие и трофеи, как снова послышался в глубине дорожной просеки рокот моторов. Боевое охранение, уже без сержанта, затаилось в окопе.

За рекой, в траншее, закричали:

– Воз-дух!

– Самолёты!

– Что, ребята, нас бомбить будут? – недоумённо спросил кто-то из боевого охранения.

– Убрать оружие, – приказал Макуха, давая остальным понять, что командование группой боевого охранения он принимает на себя.

А за Изверью тем временем тоже спешно готовились к бомбёжке, убирали с брустверов оружие, отрывали боковые ниши, чтобы втиснуться туда или хотя бы успеть спрятать боеприпасы.

– «Рама», – с угрюмым спокойствием сказал помкомвзвода Гаврилов.

– Что это значит? – спросил, бледнея лицом, Денисенко.

– Ничего хорошего. Сейчас вынюхает и наведёт на нас…

– Кого? Кого наведёт? – Курсант Денисенко с беспокойством смотрел то в небо, где, нудно гудя моторами, проплывал немецкий самолёт-разведчик, то на старшего сержанта, на его спокойное лицо, будто окаменевшее в своём злом сосредоточенном спокойствии.

– Да уж кого-нибудь. Девок с гармошкой, например. – И в уголках глаз Гаврилова появились морщинки сдержанной улыбки.

– Скажете тоже, товарищ старший сержант…

– Вот видишь, Денисенко, как ты разбираться стал во военном деле. Скоро хорошим бойцом станешь. А? – И добрые лучики морщин в уголках его глаз стали более отчётливыми. – Эта гиена просто так не появляется. – Проводив взглядом «раму», спросил: – Ты штык-то наточил? А, Денисенко?

– А зачем?

– Как «зачем»? Скоро опять в атаку пойдём. Теперь они от тебя шарахаться будут, как бусурмане от Ильи Муромца! Слыхал про такого? Тоже, говорят, курсантом был…

– Ну, вы скажете… – И Денисенко успокоенно засмеялся.

«Рама» блеснула на солнце серебром дюралевых плоскостей, прошла сперва вдоль одной стороны шоссе, пошарила по тылам, возвратилась назад, протянула прямо над Варшавкой, снизилась и на бреющем освобожденно взвыла моторами, буто имитируя атаку, прошла над верхушками берёз, под которыми горели танки, чадили разбитые бронетранспортёры. Пилоты самолёта-разведчика, должно быть, в это мгновение увидели всё: и то, как разворотило взрывами бронетранспортёры, и разбросанные по откосу тела солдат в серо-зелёных шинелях и мундирах цвета фельдграу, тех самых, не знавших ни страха ни упрёка, которые ещё каких-нибудь полчаса назад, получив задание, спешно грузились в бронированные кузова, смеялись, подшучивали над новобранцами из недавнего пополнения, деловито засовывали за широкие голенища сапог запасные рожки для автоматов, противопехотные гранаты с длинными ручками и с уверенностью в скором выполнении полученного задания посматривали на восток, в глубину дорожной просеки. И вот, растерзанные пулемётными и автоматными очередями, разрывами гранат, лёжа в самых невероятных позах, они предстали пилотам «фокке-вульфа» и офицерам воздушной разведки, уже навсегда выбывшими из строя победоносного и несокрушимого германского вермахта. Как это могло случиться? И пилот сделал ещё один заход, ещё одну «атаку». Самолёт скользнул над самыми верхушками елей и сосен, вошёл в полосу дымов, столбами поднимающимися над местом бойни. Заработала фотоаппаратура. Офицер-разведчик сделал несколько снимков личным фотоаппаратом и тут же спрятал его в портфель. На всякий случай «рама» держала курс параллельно шоссе, опасаясь огня ПВО вдоль просеки. Если они так жестоко разделались с танками, то необходимые меры предосторожности могут оказаться именно тем необходимым, что убережёт и экипаж, и машину от возможной атаки с земли.

Казалось, в самом рокоте моторов «фокке-вульфа» клокотало и выло недовольство, злоба, желание скорейшей, немедленной мести. Но атаковать наземные цели не было сильным качеством этого самолёта, предназначенного исключительно для ведения разведки и корректировки огня.

– Нюхает, сволота. – Помкомвзвода Гаврилов убрал с бруствера ППШ и подал команду замершим в ожидании курсантам: – Всем надеть каски! У кого нет своих, надеть немецкие! Убрать в окопы оружие! Пулемёты накрыть плащ-палатками! Живо!

«Рама», всё так же бессистемно маневрируя в воздухе, будто отыскивая свой курс, ушла в сторону Юхнова, напоследок снова блеснув металлическими фюзеляжами. Через минуту, только-только опал её нудный вой, над лесом появились пикировщики. Шли они на низкой высоте правильно организованной стаей. Координаты на аэродром базирования «штукам» были переданы в воздухе. Увиденное офицерами-наблюдателями на шоссе взывало к немедленному мщенью.

Курсанты принялись считать:

– Девять, десять, одиннадцать…

– …девятнадцать… двадцать пять, двадцать шесть…

– Да сколько же их!

– Вряд ли это по нашу душу. Слишком много. Видать, станцию бомбить летят.

– Погоди, станцию… Будет тебе станция…

– Ю-восемьдесят семь, – сказал курсант Алёхин спокойным голосом, но пальцы его, торопливо застёгивавшие под подбородком ремешок каски, сильно дрожали и были бледны. – Четыре пулемёта калибра семь-девяносто два и пятьсот килограммов бомб. Очень маневренная птичка. Стоит посмотреть…

– …двадцать девять, тридцать. Тридцать штук!

– Вот и умножай всё это на пятьсот, да на четыре тысячи и дели на наши головы. Наверняка всем хватит.

– К нам летят.

– Да нет, дальше пойдут.

– На станцию.

– К нам. Высоту не набирают.

– Точно к нам.

– Сейчас начнут…

Скользя кривыми пернатыми тенями по шоссе и брустверам курсантских окопов, стая «юнкерсов» пролетела в тыл, развернулась там, рассредоточилась, разделилась на пары. Часть самолётов действительно ушла дальше вдоль шоссе, то ли формировать вторую волну, то ли бомбить артиллеристов или действительно железнодорожную станцию. Офицеры-наблюдатели сообщили на аэродром всё, что успели засечь во время разведывательного полёта «фокке-вульфа».

Налёт длился несколько минут. Но лежащим под бомбами, под непрерывными разрывами казалось, что наступил уже вечер и конца этому аду не будет даже в темноте. Всё накрыло мглою. Мгла раскачивалась, вздрагивала вместе с землёю, потому что была в это время накрепко связана с нею мельчайшими частицами смрада, копоти, разорванной в пыль плотью, криком раненых, ужасом и стенаниями живых.

Воронцов сжался в своём тесном окопчике. Комья дымящейся глины стучали по каске, наваливались на плечи. Ему вдруг захотелось уменьшиться в своих размерах, превратиться в сухую берёзовую палочку, в крошечный прутик, неуязвимый и совершенный в своих формах, или хотя бы в каплю дождя, пусть уязвимую, но всё же маленькую и тоже совершенную, в которую не попадёт ни один осколок. Самолёты, числом тридцать, прилетели, чтобы отнять у него, Саньки Воронцова, жизнь и жизни его товарищей, и какое им дело до серебряной капли дождя на кленовом листе, который вырос на молодом клёне ещё до войны и к войне не имеет никакого отношения? И какое им дело до его, Саньки Воронцова, жизни? Нет, нет… Не верь тому, что ты ещё жив. Не верь… Не верь… Лучше притвориться мёртвым. Всё равно ты уже наполовину мёртв. Потому что начинаешь привыкать к смерти. На смерть своих товарищей ты уже научился смотреть почти спокойно. И скоро привыкнешь к главному: что и тебя завтра могут убить. Пролетит пуля или осколок, не мимо, не над головой или над плечом, как это случалось уже не раз, а войдут в тело, в теле произойдёт нечто, и тебя, единственного такого во всём мире, Саньки Воронцова, попросту не станет на свете. Они, те, которые идут оттуда, с запада, опрокинут, сомнут, разорвут на части, на клочки, втопчут в землю всё, что встанет на их пути. Капля дождя потому и похожа на человеческую жизнь, что та и другая абсолютно беззащитны. Капля… Жизнь… Его жизнь… Вот снова зашли, видны, как жабры, распахнутые бомболюки… Сыпанули… Взрыв… Другой… третий… Почти одновременно два сразу… Или три… Ближе… Ближе… Рядом, совсем рядом, но уже с перелётом…

Он напряг шею, поворочал головой туда-сюда, отряхнулся от комьев глины. Открыл глаза, осмотрелся. Смело бруствер и обвалилась часть стенки окопа. Он стоял на коленях. Так он стоял ещё до начала бомбёжки. Теперь его засыпало почти по пояс. Он копошился и никак не мог откопать, высвободить ноги, придавленные толщей взрыхлённой взрывом земли. Он лихорадочно начал отбрасывать дымящиеся, тёплые сырые комья. Надо было хотя бы убедиться, что ноги целы. Но снова рядом, совсем близко, разорвалась серия бомб, и Воронцову показалось, что его вот-вот попросту вытряхнет из тесного полуразрушенного окопчика наружу, туда, вверх, в чёрную мглу, что на этот раз связь её, смертной невесомой мглы, и земли, дрожащей от страха разорваться на мелкие куски, эта связь распадётся, и он полетит туда, под осколки, в огонь взрывов, под пулемётные дорожки, и тогда уже точно ему конец. В какое-то мгновение он поднял голову и увидел, как огромный самолёт, похожий на безобразно раскормленную птицу с неподвижно вытянутыми крыльями и лапами, отчего птица выглядела ещё более зловещей и жестокой, накренился над траншеей, как из жёлтого с маслянисто-грязными потёками брюха легко и естественно, словно порция созревшего помёта, отделились три чёрные продолговатые штуковины и тут же начали приближаться, медленно и косо снижаясь прямо к его окопу. Но Воронцов уже понял, каким-то внутренним, животным чутьём человека, изо всех сил пытающегося приспособиться к жизни на войне, что они, эти три штуковины, наполненные взрывчаткой, вреда ему не причинят – они пролетят мимо. Может, метра на два-три, но всё же – мимо. Немецкий пилот был опытный и ловкий парень, и он, быть может, сверху хорошо видел линию траншеи и от неё отвод к одиночному окопу, и в нём, прикрытого лишь обрывками дыма и копоти, одинокого, перепуганной зверушкой свернувшегося в комок бойца, и метил именно в него, полагая, что этот, скорчившийся на дне ячейки, и есть последний живой во всей траншее, которую им приказано разрушить. Но пилот всё же ошибся, видимо, перенадеялся на свой опыт, на боевое искусство аса люфтваффе, и на долю секунды позже открыл бомболюк. Бомбы легли с перелётом, так и не разомкнув и не раскидав порознь пространство неба и земли. Мимо! Мимо… Воронцов почувствовал это кожей спины.

Самолёт взмыл над верхушками деревьев и исчез в копоти и смраде опрокинутого неба. Траншея всё ещё содрогалась. Земля тяжко вздыхала и стонала от ударов. А может, это было уже эхо бомбёжки, которая закончилась так же внезапно, как и началась. «Мимо… Хер тебе…» Сдавило грудь, зазвенело в ушах, и тёплая, как банная вода, струйка скользнула по шее под ремешок каски. Он потрогал рукой – кровь. «Откуда кровь? Я что, ранен?» Он ощупал лицо, виски, затылок, провёл ладонью по снятой каске – цела, ни пробоины, ни трещины, ни вмятины, только очень горячая, так что пальцам больно. А может, это так кажется. Может, просто кожу на пальцах обожгло.

– Хер тебе, – промычал он, почти не открывая рта, потому что рот тоже был заполнен чем-то, что мешало дышать.

– Хер тебе! – изо всех сил закричал он и не услышал своего голоса.

Сразу всё затихло. «Улетели», – догадался Воронцов. Они не убили его и на этот раз. Все они, все тридцать, с наполненными бомболюками и пулемётами с полной заправкой лент, прилетали сюда, на этот пригорок, чтобы убить его, Саньку Воронцова из села Подлесного, чтобы он никогда не вернулся туда, не увидел своих сестёр, не обнял мать, не ходил с дедом Евсеем за речку на охоту, не косил свою семейную дольку с братом Иваном и отцом, не повидался больше с Любкой… Ни один из них, даже самый опытный, не попал в его окоп. Они меня не убили. А я уже убил. Так кто же из нас сильнее? И кто кого должен бояться?

Он понял, что выжил и на этот раз. И теперь надо было откапываться. Потом надеть каску, она к тому времени остынет, и затянуть потуже ремешок. Найти гранаты и котелок. Где они? Они сейчас важнее всего на свете. Всё завалило комьями глины, дёрном и рыжим песком. Бруствер, накануне с таким тщанием выложенный на запад, северо-запад и юго-запад, смахнуло взрывной волной, и теперь надо было насыпать новый и хорошенько замаскировать его ветками и травой. Пока не началась танковая атака. Когда начнётся, будет поздно.

Воронцов рывком расстегнул брезентовый чехол, вынул лопатку и принялся выбрасывать наружу землю. Его завалило почти по пояс. Винтовка стояла в углу. Он протёр запорошённые песком плаза и вдруг увидел, как самолёт с жёлтым грязным брюхом и чёрно-белыми крестами на угловатых плоскостях снова вынырнул из-за обрубков деревьев, беззвучно, как в немом кино, качнулся над лощиной, опять выбросил свой чудовищный помёт и косо взмыл вверх. Землю дёрнуло в сторону, окоп наклонило набок. По лицу хлестнуло землёй, обожгло, стало душить. Выедало глаза. «Да я ведь ничего не слышу, – догадался он, проводив взглядом стремительно скользящий над верхушками деревьев угловатый силуэт пикировщика. – Вот почему кровь из ушей… Лопнули перепонки». И они ещё не улетели. Они ещё бомбят. Они ещё не оставили намерения достать его, разорвать взрывной волной или зарубить осколком. Его, последнего неубитого в этой траншее, заваленной глиной и обломками деревьев.

Кровь текла изо рта, из носа. Он утирался её рукавом и пытался рассмотреть её цвет. Кровь была чёрной, перемешанной с землёй. Откуда во мне земля? Земля хрустела на зубах, ею были забиты ноздри и, казалось, уши тоже. Вот почему я не слышу… Земля… «Земля!» – хотелось закричать ему, чтобы избавиться от неё, от этой тяжёлой земли, которая, казалось, вот-вот станет его плотью и сутью. Но вместо крика он, давясь и напрягаясь в невероятных судорогах, едва-едва простонал:

– З-а-а-а!.. З-за-а-а!..

Он закашлялся, и тут же его стошнило какими-то багровыми сгустками. Он тупо смотрел на них, и они казались ему чужими и отвратительными. Сразу стало легче дышать. Земля ушла из него. Он её попросту выблевал. Выблевал вместе с частью самого себя. С той частью, которую презирал, особенно в последнее время.

– Зем-ля… – услышал он чужой голос. – Зем-ля! Хер тебе!

Самолёты улетели. Они больше не появлялись над дымящимися обрубками искалеченных деревьев. Улетели. Теперь действительно улетели. Земля ушла… И он немного слышал. Слышал, как моторы стали удаляться и вскоре пропали за лесом. В ушах звенело: кто-то, как заведённый, бил и бил молотком на камне бутылки, и стёкла со звоном разлетались вокруг, попадая в глаза и в уши…

Воронцов отвинтил крышку фляжки, сделал глоток. Вода оказалась солёной, так что от неё даже щипало губы. Он выплюнул её и сделал ещё один глоток. Теперь в ней не чувствовалось привкуса крови, и он почувствовал её облегчающую свободу. Послышался какой-то странный дальний свист и шорох. Два звука, пытаясь слиться в один, как будто обгоняли друг друга. «Так начинается артобстрел», – мигом сообразил он. Но никакого артобстрела не было. Воронцов вдруг понял, что странные звуки, похожие на шелест и свист снарядов, рождаются и живут в нём самом. Он что, контужен? Неужели он контужен?

– Хер тебе, – сказал он уже спокойно, только чтобы окликнуть себя, и звук собственного голоса пронёсся по его телу пронзительной болью, словно его всего, с ног до головы и по всему позвоночнику, проткнули проволокой, а потом потянули за неё резкими сильными рывками.

Остатками воды он промыл глаза. Огляделся. Курсанты, пережив первую бомбёжку, выползали из заполненной смрадом и ужасом траншеи, откашливались, откапывали оружие. Вытаскивали живых и мёртвых товарищей.

– Кто живой? – носилось над изуродованной траншеей.

– Братцы! Кто живой?

– Второе отделение! Кто живой?

Воронцов понял, что этот крик, крик о живых, означал отбой воздушной тревоги, конец бомбёжки. Впоследствии он в этом не раз убедится. Пережившие смерть, они тут же пытались освободиться от другого ужаса – одиночества. Потому что собственную жизнь они воспринимали как чудо, как случайность. К тому же требовалось подтверждение того, что он жив. Мертвы – другие. И части тел, торчащие из-под дымящихся глыб, какие-то лохмотья, развешенные на обрубках берёз и не похожие на одежду, не принадлежали ему. Он даже не ранен. Только контужен. Но не настолько серьёзно, чтобы идти в санчасть к лейтенанту Петрову. Если лейтенант Петров жив.

– Кто остался живой?

Кто-то со всхлипом, с икотой, переходящей в последние хрипы, стонал. Кто-то нещадно, матерно ругался, ругал всех подряд, и своих, и чужих, и авиацию, и артиллерию, и свою винтовку, против которой у немца автомат. Кто-то сказал тихо:

– Отходит. Надо будет прикопать.

– Тут не положено.

– А где положено? В Москве? На Красной площади?

И вдруг:

– Москва-то, братцы, говорят, эвакуируется. Слыхали?

– Брехня.

– Начальство семьи свои вывозит.

– Несите его в деревню. Там яму выкопали. Для всех. Там всем места хватит.

– Вот и отвоевался стрелок. А всё говорил: я в первом же бою орден получу! Нога-то его где?

– Вон, на бруствере лежит.

– Зачем ему теперь нога? Разве что для счёта.

– Заткнись, трепач. Завтра, может, тебе вот так же голову отшибёт.

– Может, и мне. Меня, если что, далеко не носите. Напрасный труд. Где повалюсь, там и прикопайте.

– Нога-то не его. По сапогу похожа на Нифонтова. Он так каблук сбивал. Нифонтов! Где Нифонтов? Кто-нибудь видел Нифонтова?

– Копай глубже, может, и увидишь.

– Да что тут копать? Прямое попадание… Всего раскидало. Точно, Нифонтов. Его сапог. Вон, подковка с медным гвоздём…

– Вон и Ваньку Гурьева убило. Вернулся в свою Журавлиху…

– А это кто?

– Расстегни шинель… Там, на внутреннем кармане надпись…

Двое из их взвода, в оборванных, окровавленных шинелях, не дожидаясь помощи и перевязки, побрели в тыл. Они шли, спотыкались на комьях земли и кореньях деревьев, которые, вывороченные из земли взрывами, торчали там и тут, как арматура, падали, снова поднимались и, вытянув вперёд руки, словно слепые, потерявшие поводыря, но не потерявшие надежды, брели дальше. Курсанты провожали их злыми, завистливыми взглядами и думали: легко отделались, сегодня к вечеру будут в Подольске…

Туда же, в тыл, стали выносить и других раненых. Военфельдшер Петров и несколько курсантов складывали их в ряд под берёзой. Им помогал пожилой боец из взвода старшины Нелюбина. Тот самый, случайно назначенный санитаром. Воронцов издали узнал его.

– Перевязывайте быстрей! Лейтенант, перевязывайте, грузите в машину и везите не медля в госпиталь! – командовал капитан Челышев.

Раненые кричали, стонали, кто-то без конца звал маму, кто-то просил воды, а кто-то – покурить. Их трясло, выворачивало. Другие умирали молча, словно стеснялись обременять немощью своей истаивающей жизни тех, кому повезло остаться невредимыми. Иные – даже не приходя в сознание. Никого ни о чём они уже не просили, потому что ничего им было уже не надо. Их не страшили ни опасность повторной бомбёжки, ни возможная, с минуты на минуту, танковая атака, ни вся война, которая заполнила огромное пространство и составляла теперь суть жизни людей на сотни, тысячи километров вокруг.

Во втором отделении тоже были потери. Бомба попала в бруствер траншеи на стыке с третьим отделением, разворотила окоп, в котором прятались двое курсантов. Селиванов и Краснов помогли Воронцову вытащить их полузасыпанные землёй тела и перенести к дороге.

– Убитых – в воронку. Расширьте внизу лопатами. Побыстрее, побыстрее. – Капитан Челышев торопил курсантов и бойцов. – Складывайте в ряд. Плотнее, плотнее. Сейчас ещё и артиллеристы своих принесут. Оставьте место.

– Сдвигай, ребята, левый фланг. Всех надо уместить.

– Да куда уж, и так плотно положили. Пускай бы артиллеристы своих в другую воронку…

– Сдвигай-сдвигай. Им теперь не тесно. Всем места хватит.

– В два ряда придётся…

– Не надо в два ряда. Дай-ка лопату.

– Пошёл ты!..

Чтобы не слушать дальше нелепые препирательства курсантов, голоса которых время от времени заглушали звон бьющегося стекла, Воронцов сложил своих мёртвых на дне воронки, поплотнее сдвинул их друг к другу и пошёл искать Алёхина. После налёта он его не видел. И только теперь вспомнил о нём.

Алёхин лежал на дне траншеи вниз лицом. Похоже, он тоже был контужен. Воронцов нагнулся к нему, перевернул на спину.

– Живой?

Посиневшие губы Алёхина вздрогнули:

– Живой.

– Тогда давай вставай. Где твоя винтовка? Где она? Я не вижу её.

Алёхин тряс, мотал головой и не мог оторваться от земли. Казалось, он вжался своим телом в каждую ямочку на дне окопа, в каждую пору земли. И с каждым мгновением он сильнее и сильнее врастал в землю, спасшую его полчаса назад во время налёта.

– Встать! – закричал Воронцов; он не понимал, что с ним происходит, он действовал машинально, словно в нём сидел кто-то другой, более сильный и решительный, который точно знал, что надо делать. – Взять оружие!

– Сань… Сань… Ты что, Сань?.. – Алёхин поднял голову. Видно было, с каким трудом ему это удавалось. Голова тряслась, плечи и спина дрожали. На подбородке запёкшаяся кровь. Сгусток запёкшейся крови. «Похоже, – подумал Воронцов, – что тоже из ушей натекло. Контузия. Тоже контужен. Здесь все контуженные. Убитые, раненые и контуженные».

– Я плохо слышу. Говори громче. Я думал, ты ранен. Вставай. Где твоя винтовка?

Они начали лопатками выбрасывать со дна полузаваленной траншеи комья земли, куски изрубленной древесины. И каждый очередной ком выброшенной им земли, ударившись, отзывался уже не только в его ушах, но и во всём теле звоном и хрустом бьющегося стекла. Но винтовку Алехина они нашли в другом месте, за траншеей, под поваленной берёзой. Видимо, её смахнуло с бруствера взрывной волной. Приклад треснул пополам, ствол согнут в дугу. Осколками изуродовало и заклинило затвор, пробило магазин, сорвало намушник. Алёхин взял винтовку в руки, положил на колени, попытался вытряхнуть из затвора песок и заплакал.

– Ну не мог я за нею подняться! Когда они налетели… Сань, что мне теперь делать? Меня отдадут под трибунал?

– Вот, возьми пока мой автомат.

– А что ротный скажет? Кто я теперь без винтовки? Знаешь, что может быть за утрату личного оружия?

– Винтовку можно найти в траншее. Раненых уносили без оружия. Их винтовки где-то здесь. Поищи.

– А номер?

– Да кому теперь нужен твой номер? Давай, пока тихо. Где-нибудь найдём.

Алёхин побежал по траншее. Он перешагивал через стволы деревьев, протискивался мимо своих товарищей, которые копошились повсюду, выбрасывали из-под ног землю, поправляли брустверы, извлекли из завалов свои вещмешки, боеприпасы и личные вещи. Алёхин заглядывал в пустые ячейки, откуда только что вынесли убитых и раненых. Он уходил всё дальше и дальше, где искать винтовку было уже бессмысленно. Но остановиться он уже не мог.

– Ты кого ищешь, Алёхин? – окликнул его сержант Смирнов, когда курсант заглянул в его ячейку. – Воронцов жив?

– Жив. А винтовку мою… Взрывом, видать… Вот ищу себе другую.

– Ты что же, мудак, на бруствере её, что ли, оставил?

– Может, и на бруствере. Разбило в дребезги.

– Вдребезги. Котелок небось от осколков спрятал. Ищи теперь, раззява. Скоро атака. С чем в бой пойдёшь?

Алёхин не ожидал, что сержант Смирнов, этот простецкий малый, балагур и насмешник, который не имел привычки тыкать курсантам под нос своими сержантскими петлицами, может быть таким жёстким. «Вот он и доложит теперь лейтенанту, что я потерял винтовку», – шевельнулся в груди у Алёхина новый страх. Голова его гудела, и во время резких движений её нужно было придерживать.

– Оружие собрали и унесли туда. – Сержант махнул рукой в тыл.

«Нет, Смирнов не доложит, не такой он человек», – успокоился Алехин, с благодарностью посмотрел на коротко остриженный, в потных потёках затылок сержанта. Одним броском, который освоил уже здесь, на передовой, в окопах, он выбрался из траншеи и побежал туда, куда уносили раненых. Голову от боли раскачивало, виски сдавливало какими-то вибрирующими спазмами. Он поддерживал голову обеими руками. Каждый шаг ударами боли отзывался в затылке.

– Куда это он? – Из траншеи выглянул помкомвзвода Гаврилов. – Алёхин! Куда?! Ты ранен? Нет? Назад!

Алёхин в нерешительности остановился. Оглянулся. Он хотел было крикнуть старшему сержанту, что сейчас же вернётся, что он вовсе не ранен и не струсил, что только до старшины и обратно, но в это время тяжёлый снаряд, упруго шелестя, будто продираясь по тесному коридору, пролетел над обороной второго взвода и лёг на пригорке неподалёку от санитарных машин. Другой тут же поднял чёрную грязь на дне лощины. Третий тоже упал с недолётом. Так начинался первый артиллерийский обстрел, один из многих, которые предстояло пережить подольским курсантам в эти дни под Юхновом. Тяжёлые 105– и 150-миллиметровые снаряды полевых гаубиц вспарывали землю в лощине и в поле, вокруг шоссе и в березняке. Курсанты и десантники снова замерли в ячейках.

Вскоре стало ясно, что немцы сконцентрировали огонь своей артиллерии и миномётов в узком коридоре вдоль шоссе. А это могло означать только одно: они готовили атаку и артогнём пытались проломить коридор. Мины с чавканьем и резким металлическим хряском ложились так плотно, что, казалось, немцам и получаса будет достаточно для того, чтобы перепахать всё пространство справа и слева от шоссе вместе с окопами залёгших здесь людей, изорвать своими осколками и погубить всё живое.

Курсант Денисенко снова впал в состояние полной подавленности и был похож на сумасшедшего, который вот-вот сделает с собою что-то последнее, чтобы положить конец своим мучениям.

– Всё! Мины! Мины! От них в окопе не спрячешься! Нам крышка! Неужели это кому-то не понятно?! Уведите меня отсюда! У-ве-ди-т-те-е!

На него уже не обращали внимания. Никто его не жалел. Никто не утешал. Никого он уже особо и не раздражал.

Остро, сквозь маслянистую вонь толовой гари, запахло свежей мочой. Воронцов оглянулся и увидел, как по дрожащим штанам Денисенко расплывается тёмное пятно. «Ну, вот и ладно, – подумал он, – может, теперь ему станет легче».

– Да воскреснет Бог, – шептал второй номер пулемётного расчёта курсант Краснов, сжимая в грязных бледных ладонях маленькую бронзовую иконку-складень, – и расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…

«Молись, Краснов, молись, браток», – подавленно и в то же время с надеждой думал Воронцов, вжимаясь в свой ровик и вслушиваясь то в подвывающий свист очередной мины, чтобы определить, куда она упадёт, то в слова молитвы курсанта Краснова. Воронцов и раньше, ещё в училище, видел у Краснова этот маленький, величиной с карманное зеркальце, складень. Краснов носил его аккуратно завёрнутым в белый носовой платок в кармане гимнастёрки вместе с письмами из дома. Никому никогда не показывал. За это могли отчислить из училища, исключить из комсомола.

– Да что же наша-то артиллерия молчит?! Твою капитана-мать! Заступиться за нас некому…

– Точно лупят.

– Против ихнего калибра нашим лучше помолчать.

– Будто ёлочки сажает…

– Чтоб мне неделю горячей каши не видать! Их корректирует наблюдатель! Бьют с закрытых позиций. Начинали робко, а сейчас лупят по самым головам. – Помкомвзвода Гаврилов достал из полевой сумки бинокль. Никогда прежде Воронцов бинокля у него не видел. Должно быть, трофейный. Гаврилов человек бывалый, разжился нужной вещью в первом же бою. Сквозь копоть и дым Гаврилов, как ни старался изловчиться и повыше высунуться из окопа, ничего не мог разглядеть там, куда время от времени выглядывали наблюдатели. За рекой и широкой лощиной, в которую переходила пойма, стеной стоял лес. В воздухе то и дело рыскали в поисках цели осколки, фыркали, как живые злобные существа, и Гаврилов приседал на корточки и матерился.

Дивизион капитана Россикова молчал, и было непонятно, то ли он полностью уничтожен ещё во время бомбёжки и не осталось ни одного исправного орудия, то ли артиллеристы действительно не хотели себя обнаруживать стрельбой по не определённым целям, готовясь к тому, что ещё должно было произойти, и произойти скоро, вот-вот. Должен же быть смысл у этого артобстрела. Не просто же так немцы бросали снаряды по площадям, будто ощупывая позиции курсантов и десантников.

Непосредственно по шоссе немцы огня не вели. На дорогу не упала ни одна бомба. Снаряды и мины тоже ложились вокруг.

Удары тяжёлых снарядов стали редеть. Только мины хряскали по обрезу лощины с прежним остервенением.

Помкомвзвода Гаврилов снова высунулся с биноклем из траншеи.

– Вижу Машину красу… – вдруг засмеялся он сдержанным холодным смешком и, не отрываясь от бинокля, позвал Воронцова: – Иди-ка сюда. Ты, кажется, у нас мастер по три пули подряд в «десятку» выкладывать? Давай, сержант. Есть возможность отличиться.

Миномёты перенесли огонь в глубину обороны курсантов. Атаку следовало ждать с минуты на минуту. Как они пойдут, с танками или без танков, было пока неясно.

Когда Гаврилов окликнул его по фамилии, Воронцов вздрогнул. Ему казалось, что в этой огненной кутерьме, среди ужаса и смертей, все забыли о нём. Холодные мурашки пробежали между лопаток, словно его самого только что взяли на мушку и вопрос жизни и смерти решали мгновения, которые неминуемо истекут. Точно такое же ощущение он испытал перед первой атакой. Надо было справиться с собою. Он протёр тряпицей затвор и прицельную планку, продул мушку в холодном влажном колечке намушника. Он как будто нарочно оттягивал свой выстрел. Словно надеялся, что немецкий корректировщик, которого пока ещё никто, кроме Гаврилова, не видел, выполнив свою задачу, сам исчезнет с передовой и больше не будет приносить им вреда. А значит, и высовываться, стрелять в одиночку и убивать этого немца станет просто незачем.

«Что же это я, – спохватился Воронцов, – немца жалею? Насильника? Супостата? А может, он уже мою семью… Сестрёнок… Или я боюсь его? Нет, я его не боюсь. Я его теперь не боюсь».

– Чего ты её трёшь? – сказал тем же тихим холодным голосом Гаврилов, словно боясь спугнуть цель; видимо, он понял смуту в душе Воронцова. – Давай скорее, пока не ушёл.

– Дай бинокль.

– Вон, видишь, сосёнка без макушки? На ней сидит. – И Гаврилов протянул ему трофейный бинокль на узком глянцевом ремешке.

Немец был в камуфляжной накидке и каске, обтянутой такой же пятнистой материей. Одной рукой он держал винтовку, а другой бинокль. Вот повернулся. Воронцов отчётливо увидел профиль резко очерченного лица. На винтовке что-то блеснуло. Так ведь у него снайперская винтовка!

– Это не корректировщик.

– А кто же?

– Снайпер. Обживается. Высматривает. Видимо, только что забрался туда. Веточки обламывает. Для стрельбы. Винтовку ещё не пристроил.

– Тогда прячь голову, парень. Пока он тебя не заметил.

Возле Воронцова, на дне траншеи, сгрудились курсанты. Гаврилов приказал им замереть. Они в одно мгновение присели. И теперь терпеливо ждали, что будет.

– Он меня не видит, – сказал Воронцов. – Наблюдает в бинокль за правым флангом.

– Всё правильно, – отозвался Гаврилов. – Прямо по фронту только новичок и слишком нетерпеливый может повести огонь. Этот решил стрелять вдоль фланга, чтобы его как можно дольше не обнаружили. Но ты головой не крути, он и тебя не пожалеет.

– Может, лучше пускай Селиванов – из пулемёта? Повернее будет, товарищ старший сержант?

– Нет, Воронцов, стреляй ты. Селиванов только размажет. А тут надо так: один патрон – один немец.

Гаврилов торопил. А торопиться в таких случаях не надо. Тут, как на засидке на кабанов. Выстрелить удастся раз или два, не больше. А поэтому сделать эти выстрелы надо точно. Один патрон – один немец… Легко сказать.

– Сейчас, – отозвался Воронцов, унимая дрожь в руках.

Он сунул за пазуху бинокль, так же медленно вытащил на бруствер винтовку и прицелился. Двигаться надо было, как на глухариной охоте, и не сводить взгляда с цели. Дед Евсей предупреждал: стоит от него, от глухаря, отвернуться – и в следующее мгновение увидишь его уже в другом месте. Сделаешь резкое движение, и он тебя заметит. Немецкий снайпер – не глухарь. Тот в худшем случае улетит и не станет твоей добычей. А тут не вовремя смигнёшь, потеряешь цель из виду, пропустишь то мгновение, когда надо выстрелить не медля, и ты сам, в это потерянное мгновение, станешь целью.

Снайпер, сидевший на сосне за рекой и пристально изучавший правый фланг курсантской обороны, почти сливался с пятнами сосновых ветвей. Он был вовсе не человеком, не снайпером. Он даже не дышал. Он был серо-зелёным облаком, которое медленно наплывало на кончик мушки винтовки курсанта Воронцова. Вот пятно остановилось, замерло. Ну, довольно. Сейчас проверим, человек ты или не человек. Воронцов плавно нажал на спуск. Сперва дёрнулось колечко намушника, потом серо-зелёное облако на сосне. И тут же оно изменило окраску, окутавшись голубоватым дымком. Воронцов сперва подумал, что это слеза от напряжения наползла под ресницу и стала застить. Но тут же пуля щёлкнула по брустверу между ним и Гавриловым, который, увлёкшись, терпеливо ждал с биноклем у глаз результата выстрела Воронцова. Он-то и увидел, как мгновенно отреагировал немец, запоздав на какую-то долю секунды. «Вот так, – подумал Воронцов, – полез в волки…» Первая мысль: нырнуть в окоп, ведь немец промахнулся только потому, что не успел как следует прицелиться, что стрелял навскидку, по-охотничьи. Но охота началась. И преимущество пока у него, у Воронцова, и надо воспользоваться им, выстрелить ещё раз. Нужно всего лишь успокоиться, пересилить себя, остаться на бруствере и сделать ещё один выстрел. Воронцов знал, что охотнику на той стороне лощины нужно передёрнуть затвор, выбросить стреляную гильзу и дослать в патронник новый патрон. А самозарядка Воронцова уже стояла на боевом взводе.

Сизоватый дымок рассеялся так быстро, что Воронцов даже испугался, как стремительно уходит время. Серо-зелёное облачко качнулось, что означало только одно: немец перезарядил винтовку, ему нужна ещё одна секунда, всего одна, для того чтобы хорошенько прицелиться в круглую каску, которую он теперь наверняка отчётливо видел прямо по фронту и совсем близко в развороченной артогнём траншее. Поединок, который начался совершенно неожиданно, должен был вот-вот закончиться так же мгновенно. Для серо-зелёного облака это был всего лишь эпизод, возможно, не из самых приятных. Но тем приятнее будет потом, когда его верная пуля продырявит каску этого окопника, который неосмотрительно рискнул, решив попытать удачу. Слишком большой опыт имело серо-зелёное облако, чтобы какая-то случайная пуля простого стрелка, прервала его охоту. Никто из них уже не имел возможности промахнуться, чтобы всё начать сначала или разойтись. Но разойтись уже нельзя. Стрелять. Стрелять ещё раз. Ещё раз… И тот, и другой понимали, что это может произойти уже только в другой жизни, которая, возможно, для кого-то из них начнётся потом, после второго выстрела. А вернее, после третьего. Потому что четвёртый вряд ли произойдёт.

Слеза застила глаз, но вытереть её времени уже не оставалось. Воронцов прицелился через слезу и плавно, как и в первый раз, нажал на спуск. Приклад глубже вошёл в шинельную складку на плече. Если пуля снова прошла мимо, каску его старшина уже не понесёт в обоз. Это имущество уже никому не понадобится. И будет она, пробитая навылет, валяться на дне траншеи, пока кто-нибудь из бывших товарищей не выбросит её за бруствер, чтобы не мешалась под ногами во время боя. Но облако не окуталось сизым дымком. И что с ним произошло после выстрела Воронцова, понять пока было трудно. Ещё мгновение оно неподвижно висело среди тёмно-зелёных сосновых ветвей, как будто всё ещё готовилось к выстрелу, и вдруг выронило винтовку системы «маузер» с лучшим в мире цейссовским прицелом, а потом, обламывая сучья и соскабливая с бронзового ствола молодую сосновую чешую, пахнущую смолой, тяжело рухнуло вниз.

– Попал… Гадом буду, попал! – рявкнул помкомвзвода. – Воронцов, ты попал! С меня фляжка трофейного!

А Воронцов, измождённый невероятным напряжением, уткнулся козырьком каски в землю бруствера и, не обращая внимания на ликование Гаврилова и радостные возгласы товарищей, тихо заплакал от радости. О немецком снайпере, убитом им, он не думал. Он думал о том, что смерть снова обошла его стороной.

Обстрел прекратился. Стало слышно, как стонали раненые. Офицеры и сержанты начали поднимать людей, отрывать курсантов от земли, вытаскивать из завалов и, зачумлённых толовой копотью, оглушённых, ошалевших от страха, расставлять к брустверам ячеек.

– Взять оружие!

– Приготовиться к бою!

– Приготовить гранаты!

После бомбёжки и артобстрела курсантские цепь в траншее стала реже.

За лощиной в глубине просеки, куда уходило шоссе, послышался гул моторов. Погодя донеслись отрывистые команды на немецком языке.

Помкомвзвода наблюдал в трофейный бинокль.

– Бронетранспортёры подошли. Развёртываются в цепь. Батальон, не меньше. Бронетранспортёры с пулемётами.

– Если не поддержат артиллеристы…

– Поддержат. Как же «не поддержат»? Без них нам не отбиться.

Второй номер, курсант Краснов, сидел на дне траншеи рядом с пулемётом, сверху прикрытым плащ-палаткой, и, откинувшись спиной к песчаной стенке, равнодушно и терпеливо смотрел в небо. Время от времени он спрашивал, отчего его острый юношеский кадык прыгал вверх-вниз:

– Далеко ещё, Селиван? Ну, чего молчишь?

– Идут, – отвечал ему Селиванов.

– Много?

– Много.

– С пулемётами?

– С пулемётами. Немца без пулемёта не бывает.

– Ну, пускай идут.

– А вот и танки подошли. – Гаврилов не отрывался от бинокля. – Два. Что-то маловато. Легкомысленно, с их стороны, наступать с такой незначительной поддержкой.

– Если артиллеристы не помогут, и этих хватит.

Воронцов перекладывал с места на место гранаты, трогал фитили бутылок с горючей смесью и нюхал пальцы. Запах фитилей невозможно было запомнить. «Странно, – думал он, – ничем не пахнут, а всегда пахли довольно сильно».

– А пехоты! Пехоты сколько! – взвизгивал Денисенко. – Уй, братцы! Надо окопы глубже рыть! Чего вы стоите? Ройте глубже! А то пропадём!

– Заткнись ты!

– Да нет, старшой, они нас, похоже, уже заценили. Вот, смотрите, ещё идут.

– Три, четыре…

– …от всех видимых и невидимых враг… – бормотал Краснов. Устав смотреть в небо, он уткнулся в угол окопа. Одной рукой он засовывал за пазуху завёрнутый в чистый, как снег, платочек складень, ещё тёплый от поцелуя, а другой медленно, на ощупь, стаскивал с ручного пулемёта плащ-палатку, —…паче же подкрепти от ужаса смертнаго и от смущения диавольскаго и сподоби нас непостыдно предстати Создателю нашему в час страшнаго и праведнаго Суда Его. О святый, великий Михаиле Архистратиже!

«Это Краснов Михаилу Архангелу молится, – догадался Воронцов. – А кто он, Михаил Архангел? Воин небесный. Самый главный. Воин воинов. А стало быть, самый сильный. Вот бы услышал он Краснова…»

– Не презри нас, грешных, молящихся тебе о помощи и заступлении твоём в веце сем и в будущем, но сподобь нас тамо купно с тобою… – Краснов торопился поскорее дочитать свою молитву и всё рассказать небесному воину Архангелу Михаилу.

«А ведь он и за меня молится, – подумал Воронцов, слушая бормотание Краснова. – И за Селиванова, и за Алехина, и за Гаврилова, и, конечно же, за Денисенко, чтобы тот не трепетал так и не пугал других, и за лейтенанта, и за всех нас, ещё живых». Эта внезапная мысль изумила Воронцова. Краснов просил небесного воина Михаила заступиться и за десантников, и за бойцов старшины Нелюбина, и за тех, кто бьётся сейчас с врагом на других участках фронта, близко и далеко. Краснов молится и за его, Воронцова, родных – отца и брата.

– …сохрани нас… от всех видимых и невидимых врагов… подкрепи от ужаса смертнаго и от смущения диавольскаго и сподоби нас непостыдно предстати Создателю нашему…

«Нет, молитва Краснова нужна. Всем нам. Очень даже нужна. Она укрепляет душу перед боем, чтобы страх не угнетал её и не повергал, когда схватка близка, и её не миновать. Вон и Денисенко успокоился, слушает».

Денисенко выглянул из окопа и спросил:

– Товарищ старший сержант, а они нас видят?

– Кто?

– Танки.

– Тьфу! – И помкомвзвода выругался.

– Уй! Уй! Ещё два ползут! Вон, за бугром качаются! Они нас видят! Точно видят! И-и-и! – Денисенко снова не мог справиться с собой.

– Да замолчи ты, сучонок! – не отрывая глаз от лощины, рявкнул Гаврилов. – А то лопаткой ухо отрублю!

Денисенко сразу затих. Эта внезапная угроза, похоже, подействовала на него сильнее молитвы Краснова и танков, начинавших атаку вдоль шоссе. Денисенко видел, как в деревне курсант из третьего отделения сапёрной лопаткой зарубил немецкого пулемётчика. Так и развалил голову пополам. Как телёнку топором на бойне.

Танки уже сформировали порядок атаки. Правда, перед ними лежал перелесок, изрытый неглубокими овражками, где они неминуемо должны были нарушить свой строй, перестроиться. За ними, сперва группами по семь-десять человек, а во втором ряду правильной цепью шла пехота. Началось.

И тут в тылу послышались крики, торопливый топ лошадей и солдатских сапог, натужный скрип упряжи. Воронцов оглянулся и увидел, как к траншее из березняка артиллеристы выкатывают орудия, «сорокапятки», целых три.

– Быстрей, ребятки! Быстрей! – подбадривал расчёты офицер. Он тоже упирался в орудийный щит. Голос его был спокойным, уверенным. – Первое орудие! Разворачивай! К бою!

Капитан Россиков сам расставлял орудия, мгновенно определив для них позиции.

– Отцепляй!

– Давай-давай!

– Доводи, ребята!

Это уже командовали командиры расчётов.

– Быстро! Снаряды!

– Доворачивай! Доворачивай, говорю!

– Что там, мать твою!..

– Носов! К первому орудию! – И Россиков указал рукой на крайнее орудие, установленное под разбитой берёзой.

Сам он стал ко второму. Тут же крикнул подносчикам:

– Снаряд! Бронебойный!

– Ребята, живей!

– Бронебойный!

– Давай!

– Бронебойный!

Вот почему артиллеристы здесь сновали с лопатами и топорами всё утро. Вырубали кустарник, расчищали сектора для стрельбы, отрывали окопы и маскировали их. Значит, выжила наша артиллерия! Значит, мы не одни. «А вот теперь и посмотрим, чья оглобля длинней», – вспомнил Воронцов поговорку деда Евсея.

Капитан Россиков предпринимал рискованный маневр, в самый последний момент выведя вперёд, на прямую наводку, полубатарею лёгких противотанковых орудий.

Экипажи танков, видимо, уже обнаружили опасность, грозившую им с противоположной стороны лощины, но на линию прямой атаки свои машины они вывести не успевали и вынуждены были теперь маневрировать среди берёз под прицелами трёх «сорокапяток». Точно стрелять танки пока не могли. Однако первые пристрелочные снаряды они всё же выплюнули из своих коротких стволов, и разрывы ковырнули перепаханную бомбёжкой и артобстрелом землю вокруг курсантских позиций.

И тут сделала свой первый залп противотанковая артиллерия курсантов.

– Первое орудие – огонь!

– Второе орудие!..

– Третье!..

Резко и часто били «сорокапятки». Узкие и, казалось, заострённые в шильца их стволы дёргались после каждого выстрела, содрогалось всё орудие, подпрыгивало на резиновых колёсах, как живое. Бронебойные болванки уходили за лощину буквально над головами второго взвода, обозначая свой путь сизыми стремительными трассами. Там, за лощиной, они находили свои цели. Каждый – свою. Взламывали броню, срубали и коверкали катки, рвали траки, пробивали борта и башни, проламывались внутрь и рубили осколками брони всё живое и неживое – человеческую плоть, механизмы. Уже горел один танк, другой, третий.

– Горят!

– Они горят!

– Ребята, мы их бьём!

Болванки «сорокапяток» с упругим шелестом уходили вдоль лощины за реку. Атака их была настолько внезапной и губительной, что казалось, огонь ведут не три орудия, а дивизион.

– А-а-а! – завопил Денисенко, с мстительной яростью потрясая винтовкой с дымящимся затвором и обмётанным пороховой гарью патронником; он теперь ликовал, как и вся рота, видя, как артиллеристы методично и точно поражают главную опасность, шедшую на них из-за лощины, – танки. И ему, курсанту Денисенко, теперь уже было нестрашно. Он ловко, обойму за обоймой, вгонял в магазин своей СВТ и стрелял туда, за лощину, почти не целясь, как наставлял его перед боем Гаврилов.

– Больше пали! – кричал он, нажимая на спуск. – Больше пали!

Из траншеи и одиночных ячеек вели огонь курсанты-пехотинцы. Они пытались подавить атаку автоматчиков, отсечь их от танков, заставить залечь на невыгодных позициях. Было видно, как несколько танков, избежав точных попаданий противотанковых орудий, продолжали двигаться вперёд, стремительно приближаясь к бродам. Под прикрытием их широких бортов гурьбой, сломав строй, бежали автоматчики. Вот они миновали берёзовый колок, высыпали на чистое и быстро развернулись в правильную цепь. Но за высоткой, в тылу, на закрытых позициях тут же захлопали миномёты, и десятки мин с хряской разорвались в лощине перед цепью. Немцы попятились. Залегли. Длинными очередями застучали пулемёты прикрытия. В траншее и на артиллерийских позициях послышались крики и стоны раненых. Замолчало одно из орудий. Раненого наводчика понесли в тыл. К прицелу приник кто-то из офицеров. Добить, добить танки! Их надо было добить во что бы то ни стало.

– Огонь!

– Снаряд! Живо!

– Огонь!

– Горит, товарищ капитан! Горит, сволочь!

– Огонь! Всем вести огонь! – кричал сержант Смирнов, матерком и прибаутками подбадривая своё отделение.

Он стоял в траншее. Под ногами хрустели стреляные гильзы. Вот кончилась очередная обойма. Затвор отбросило в крайнее заднее положение. Смирнов зарядил новую и стал выцеливать пулемётчика, засевшего на склоне за валуном. Выстрел! Мимо. Пулемёт продолжал полыхать огнём, и пули стегали по брустверу и упруго вжикали над головой. Похоже было на то, как будто над траншеей, над головами курсантов кто-то зловеще размахивал стальным прутом и выбирал, высматривал, кого бы секануть по каске… Выстрел! «Почему я тороплюсь? Не надо торопиться. Спокойно, спокойно… Надо хорошенько прицелиться и выстрелить дважды. Вот так… пулемёт замолчал. Неужели попал? Нет, не попал. Вот сука!» Пулемёт снова молотил и молотил из-за валуна, поливая свинцом бруствер их траншеи. «Ленту поменял, – догадался Смирнов. – Ленточку в косичку… Быстро работает». Очередь шаркнула над траншеей. Пуля рванула шинель на рукаве и, как пчёлка, жиганула жарким своим жальцем предплечье. «Только не это», – подумал Смирнов. Рука слушалась. Значит, прошла по касательной, кость не задета. Смирнов прицелился и раз за разом выпустил в пляшущий за камнем стремительный огонёк всю обойму. Пулемёт замолк. И Смирнов увидел, как каска в камуфляже опустилась за валун и больше не появлялась. Он устало опустился в траншею, привалился спиной к гладкой стене и достал из подсумка горсть патронов россыпью.

– Уделал подругу, – сказал он сам себе и зло усмехнулся.

Винтовка заряжена новой обоймой, патрон дослан в патронник, и достаточно нажать на спуск, чтобы очередная его пуля улетела искать свою долю по ту сторону оврага. Но Смирнов помедлил и, то ли всё ещё переживая свою победу, то ли выбирая цель повернее, громко пропел какую-то похабщину. Живым это прибавило духу. Даже те, кто недолюбливал сержанта за его полублатной жаргон и солёные шутки, услышав его голос, подумали: «Ну, поёт наш похабник, значит, ещё живы». А мёртвым было уже всё равно. Мёртвые свою задачу выполнили сполна и коченели на дне траншеи и, привалившись к стенкам одиночных ячеек с открытыми глазами людей, которые не боялись уже ничего. Это о них шептал перед боем Краснов: «…и сподоби нас непостыдно предстати Создателю нашему…»

«Все они, наши мёртвые, – думал Смирнов, – непостыдно предстанут пред Ним. А нам ещё драться надо, чтобы заслужить такое же…»

Курсанты вели огонь из винтовок, автоматов и пулемётов. Но цепи накатывали и накатывали. За одной шла другая, за другой – третья. Первая, сильно поредевшая, снова встала и короткими перебежками подкатилась к середине лощины. Ещё несколько десятков шагов, два броска, не больше – и она окажется вне зоны миномётного огня. Вот немцы перебрались через один из бродов. Уже пошли в ход ручные гранаты. Длинные, как палки, «толкушки» стали прилетать и с немецкой стороны. Потеряв танки, немцы не ослабили натиска, а наоборот, атаковали ещё ожесточённее. Последний лёгкий танк прорвался к самой траншее. Он умело маневрировал, непрерывно вёл огонь и подбил одно орудие: осколочный снаряд разорвался между станинами. Погиб почти весь расчёт. Когда прорвавшийся танк обнаружили и стали разворачивать оба орудия, он и тут сумел опередить артиллеристов: на бешеной скорости развернулся и скрылся в глубокой балке, где пушки своим огнём достать его снова не могли. Танк теперь шёл по склону балки и вскоре оказался на стыке второго и третьего взводов.

Его подожгли лейтенант Ботвинский и двое курсантов. Они подпустили его совсем близко, так близко, что с брустверов в ячейки стала осыпаться земля, расшатанная во время бомбёжки, и запах выхлопных газов потянуло ветром вдоль траншеи. Танк, натужно взрёвывая мотором, наползал на пригорок, на одиночный окоп, в котором, убрав с бруствера оружие, замерли взводный и пулемётный расчёт. Они забросали его гранатами и бутылками с горючей смесью в тот момент, когда его башенный пулемёт, стрелявший почти непрерывно, уже не мог достать их. Танк запылал, метнулся вдоль траншеи, стараясь, видимо, сбить пламя и одновременно не попасть под огонь двух уцелевших орудий. Но на его корму полетели бутылки со смесью из других окопов. Через минуту-другую его агония прекратилась. Ни один люк не открылся. Экипаж сгорел вместе с танком.

Немецкие автоматчики между тем продолжали свою упорную, хорошо организованную атаку.

Старший сержант Гаврилов поменял диск, передёрнул затвор, поискал глазами взводного, крикнул ему:

– Лейтенант! Без контратаки не удержимся! Жмут! Боюсь, гранатами забросают! Не выдержат ребята! Тогда хана всем!

– Что будем делать?

– Доложи ротному – надо контратаковать!

Старший лейтенант Мамчич во время бомбёжки находился в первом взводе. Там и застала его танковая атака. Он хорошо видел начало её, затем встречный огонь артиллеристов и то, как, несмотря на большие потери, упорно атакует немецкая пехота. Им нужна была дорога. Дорога для того, чтобы колонны с техникой пошли на Москву.

Дорогу удерживал взвод младшего лейтенанта Коржа, левофланговые отделения взвода лейтенанта Ботвинского и взвод окруженцев. И Мамчич, вдруг поняв всю опасность создавшегося положения, побежал к шоссе, в третий взвод. Там сейчас решалась судьба боя. Следом за ротным, перепрыгивая через убитых и раненых и прижимая к груди трофейный автомат, бежал связной.

Немецкие автоматчики накатывали волнами. В какой-то момент передовая цепь, легко переправившись через неглубокую реку, смешалась и разделилась на три группы. Первая бросилась вперёд, а остальные тем временем поливали курсантскую траншею огнём. Так они и атаковали: одна группа шла вперёд, делала стремительную перебежку под плотным прикрытием огня двух других.

– Грамотно наступают, – заметил старшина Нелюбин. – Вон как ползут, зипунов не жалеют.

Когда началась атака, взводу старшины Нелюбина Мамчич приказал занять оборону в самом центре, справа и слева от шоссе. Именно здесь были самые большие потери во время бомбёжки и артобстрела. Используя шоссе как прекрасный ориентир, «штуки» бросались в пике то на окопы справа, то на окопы слева от дороги. Тот же коридор прорубала и артиллерия.

Бои этих дней и для одной стороны, и для другой слились в одну, почти непрерывную, битву за шоссе. И тем, и другим нужна была Варшавка. Одни получили приказ очистить шоссе для беспрепятственного движения колонн в направлении на Москву, смять, рассеять противника, удерживающего позиции на рубеже реки Извери, в крайнем случае проломить в его обороне брешь. Другие имели приказ удерживать и дорогу, и всё это направление любой ценой.

Мамчич перелез через завал и остановился. Здесь, по его предположениям, второй взвод соединялся с третьим, и здесь, на стыке, он приказал младшему лейтенанту Коржу установить пулемёт. После бомбёжки и артналёта местность сильно изменилась. Мамчич огляделся, ища взглядом расчёт ручного пулемёта. Окоп пулемётчиков был разрушен взрывом, из земли торчал ствол изуродованного «дегтяря», треснутая пополам каска с разорванным ремешком, курсантский яловый сапог, какие выдавали в училище год назад, когда войной ещё не пахло и снабжение было другим. Голенище сапога дымилось, и смотреть на этот дымящийся сапог, который свидетельствовал о том, что никто здесь не спасся, было жутко. Кто-то из курсантов его роты, кого он наверняка хорошо знал, с кем разговаривал и кого, быть может, расспрашивал о доме и родных, ещё недавно заботливо начищал этот самый сапог перед очередной поверкой, чтобы он, командир роты, случайно не обнаружил где-нибудь на каблуке серое пятнышко пыли или присохшей глины. Мамчич хотел перешагнуть дымящийся сапог, но всё же задел каблуком, и тот сполз на дно траншеи. Чей это сапог? Лейтенанта Коржа? Или Ботвинского? И тот и другой могли быть здесь.

– Сержант! – крикнул он Воронцову, неожиданно показавшемуся в проёме полузаваленной ячейки. – Где Ботвинский?

– Там. – И Воронцов указал за поворот траншеи.

– Когда вы его видели?

– Только что.

Снова на Воронцова навалилась тишина, прерываемая сверлящим свистом. Свист не давал покоя, рвал затылок, наполнял весь его ослабевший и будто вывернутый ужасом наизнанку организм, и Воронцову едва хватало сил, чтобы не броситься наземь и не завопить, как вопил, чувствуя опасность, Денисенко. Лечь, закрыть руками глаза и уши и хотя бы на мгновение отстраниться ото всего – от обстрела, от немецкой атаки, от ротного, неизвестно откуда и зачем появившегося в их взводе, от свиста и звона разбитого стекла, раздирающего ушные перепонки.

– Ты что, ранен? Контужен? Слышишь меня, сержант?

– С трудом. Плохо слышу. Иногда ничего не слышу, товарищ старший лейтенант. Бомба… близко… Ребят побило, а я вот живой…

Мамчич ещё раз внимательно заглянул ему в лицо. В другое время и при других обстоятельствах он, наверное, отправил бы Воронцова в тыл. Выглядел тот действительно плохо. В тыл… Но не теперь. Мамчич оглянулся на связного. Нужно срочно предупредить командиров взводов, чтобы сейчас, по его команде, подняли людей в контратаку. Но выглянул ещё раз в лощину и понял: связной не успеет.

– Передай по цепи! Слышишь меня, сержант?

– Громче говорите, тогда слышу.

– Передай – примкнуть штыки! Приготовиться к атаке!

– Примкнуть!.. Приготовиться!..

Траншея сразу зашевелилась. И уже через мгновение из-за завалов донеслось ответное голосом лейтенанта Ботвинского:

– …О-о-од! Примкнуть штыки! Приготовиться к атаке!

Рота словно ждала этой команды.

– Второе отделение! Слушай мою команду! Примкнуть штыки! – прокричал в небо и Воронцов, вытащил из ножен длинный плоский штык-нож и привычным движением защёлкнул его на место. Краем глаза он заметил, что командир роты следит за его движениями, и потому старался всё сделать правильно и быстро. Ведь Мамчич ещё на первых занятиях по овладению приёмами штыкового боя учил их именно этому. С примкнутым штыком винтовка сразу потяжелела, но стала надёжнее, как будто ей вернули первоначальный её смысл и предназначение.

– Сержант, как ты думаешь, поднимутся твои ребята? – вдруг спросил его ротный.

– Поднимутся. Со мною – поднимутся.

Мамчич внимательно посмотрел на него и кивнул. Глаза его лихорадочно блестели решительностью, которую уже нельзя было отменить.

– Ты ведь уже был в штыковой?

– Был, – ответил Воронцов. – Всё отделение участвовало.

– Вот и хорошо. Значит, вокруг тебя народ бывалый.

Воронцов нехотя, через силу, улыбнулся. И вдруг почувствовал, как трусятся у него ноги, особенно правое колено, будто под ним подрезали жилу, и теперь оно, не понимая его воли, мелко бьётся о полу шинели. Ротный, видимо, заметил его озноб. Сказал спокойным голосом:

– Ничего, сержант, вот сейчас поднимемся, и им тоже страшно сделается.

«Заметил, – подумал Воронцов. – Проклятая нога, ну чего ты так трясёшься?..»

Слева замер Алёхин. Он поменял рожок в трофейном автомате и теперь сидел на дне траншеи на корточках, ссутулив спину, напряжённо ожидал неминуемой команды.

Краснов сунул за пазуху складень, примкнул к своей винтовке штык и закрыл глаза. Он молился. О чём? О том, чтобы небесный воин Архангел Михаил помог им подняться. «Вот сейчас… Сейчас… Почему тянет ротный? Ведь другого исхода не будет, всё уже предрешено и записано в небесных скрижалях. Все их судьбы. Так чего же ждать?»

А немцы уже перешли мост и броды. Уже и вторая цепь перебегала по каменистому мелководью переезда. И хорошо было видно, как поблёскивали их мокрые сапоги с широкими раструбами коротких голенищ.

«Сейчас…»

– Ну, что, сержант, полетела душа в рай! – сказал Мамчич, видимо, преодолевая и себя.

Немецкие автоматчики уже чавкали сапогами внизу. На мгновение они даже прекратили стрельбу.

– Рот-та! – чужим голосом закричал Мамчич. – Слушай мою команду!..

Воронцов ещё вчера вечером, когда они вкапывались в этот косогор, сделал приступку в передней наклонной стенке траншеи. Она потрескалась и наполовину обвалилась во время бомбёжки, но всё же выдержала его и помогла выпрыгнуть наружу одним махом, так что в первые мгновения атаки он оказался впереди ротного.

– Р-ра-а-а!

– А-а-а-а!

– И-и-и-и! – где-то слева вопил курсант Денисенко.

Мамчич догнал Воронцова. Теперь ротный бежал рядом с рослым сержантом, который так ловко выпрыгнул из окопа. Короткими неуставными командами тот подбадривал своё отделение, которое, постепенно выравниваясь в цепь, тоже кричало что-то. «Поднялись, – подумал Мамчич удовлетворённо. – Какие же они у меня все молодцы! Поднялись как один…» Он то и дело оглядывался на фланги, которые немного отставали, и поняв окончательно, что рота поднялась, поднялась послушно, разом, как на полигоне, что фланги не прилипли к земле, хотя именно по флангам с той стороны лупят пулемёты, радостно, и в чём-то подражая рослому сержанту, закричал:

– Ребята! Смелей! Не робеть! Нахрапом их! Нахрапом!

Сошлись они в лощине. В ольхах и молоденьком березнячке, ещё не осыпавшем свою рыжую с нежной девичьей зеленцой листву. Немцы, поняв опасность, быстро перестроили свои цепи и двинулись на атакующих двумя волнами. Курсанты бежали на них плотной единой цепью. Мамчич сразу же понял маневр противника: разорвать цепь в одном или двух местах, где удастся, и затем смять нажимом с флангов, одновременно протаранив с фронта новой волной атакующих. Но предпринимать что-либо было уже поздно. Оставалось надеяться на силу первого удара, на стойкость курсантов, на их выучку и умение действовать штыком и прикладом. Стрельба сразу затихла. Ещё когда сходились и примерялись друг к другу издали, лопнули в разных местах две-три гранаты да длинную, во весь диск, очередь выпустил кто-то из ППШ, освобождая на волю пружину своего сдавленного до предела нерва. Какое-то время бежали молча. Топот да хриплое дыхание. А потом разом заорали с двух сторон грозное, бессвязное, нечеловеческое, рванулись навстречу двумя лавами, схватились, сплелись, опрокидывая друг друга, зарычали победно и зло, зарыдали человеческими голосами, будто опомнившись. Но ничего уже нельзя было изменить – ни остановиться, ни разойтись – и на несколько минут вся окрестность, охваченная встречной рукопашной атакой, потонула в зверином ликующем вое, глухих ударах, лязге оружия об оружие, свисте сапёрных лопат и хрусте костей.

Своего Воронцов наметил ещё издали. Прикинул, что тот примерно одного с ним роста. Глубоко, до самых бровей, надвинутая каска, ремешок на подбородке, плотно сжатый рот. В руках карабин с таким же плоским, как и у Воронцова, штыком. Немец передёрнул затвор, выстрелил раз, другой, третий. Стрелял с руки, не прикладываясь к плечу, торопливо и наугад, словно машинально освобождал магазин и всё ещё надеялся, что до рукопашной дело не дойдёт, что противник не выдержит темпа их стрельбы, напора и повернёт назад. Пули пролетели мимо, выше головы. Их полёт Воронцов угадывал по вздёрнутому стволу. Ствол после каждого выстрела подбрасывало всё выше и выше. «Вот и тебе, гад, страшно стало», – подумал Воронцов, ощущая в себе нарастающую силу ожесточения. Ноги, которые буквально сводило в первые мгновения атаки, и надо было тратить огромные усилия, чтобы бежать не отставая, окрепли. Воронцов теперь видел свою цель, своего противника, и бежал прямо на неё. Тот тоже не отворачивал. Немец будто принимал вызов. Принимал смело, уверенно.

– Полетела душа в рай, – шептал Воронцов слова ротного.

Но через несколько шагов шёпот превратился в крик и он закричал что было сил, чтобы его слышали всё:

– Полетела душа в рай! А-а-а! Полетела-а!..

Всё в нём трепетало, и сам тон восторгался своей жестокой смелостью и уверенностью в том, что уже никакая другая сила не остановит его бега, его рассчитанной атаки, его нацеленного на врага штыка. Он уже не видел вокруг никого, кроме того, единственного, в глубоко надвинутой каске и распахнутой шинели. Немец так же твёрдо держал в руках карабин с примкнутым штыком. И думал, должно быть, он то же, что и сержант курсантского взвода Санька Воронцов. В какое-то мгновение они встретились взглядами. Но ничего человеческого, что ещё могло бы их остановить, в глазах друг друга не увидели.

Бить надо в живот, вон туда, чуть выше пряжки. Так учил старший лейтенант Мамчич, так повторял помкомвзвода Гаврилов – в центр фигуры, чтобы не промахнуться.

При сближении они всё же замедлили свой бег. То ли всё же их догнал страх, то ли их действиями, каждым движением тела и мысли руководила уже иная сила, и она заставила их собраться именно для первого удара.

Немец держал штык на уровне груди. Воронцов уже слышал его надсадное дыхание, увидел блестящие струйки пота на щеках. Их разделяли всего лишь несколько шагов. Теперь только бы не оступиться и точно угадать момент для удара. Ещё шаг. Пусть он попытается ударить первым. Пусть станет понятно, кто перед ним. Немец отвёл карабин вправо. Блеснула пряжка его ремня. Как раз там, куда надо бить. Воронцов стерёг каждое его движение. Немец вдруг остановился, оскалил рот, стиснул зубы и сделал стремительный и глубокий выпад, вложив в него всю силу и ловкость своего тела. Воронцов сразу понял его ошибку и то, что с этого мгновения он может управлять ходом схватки. Точно такое же состояние он испытывал во время драки, когда подлесские сходились на кулаках с парями из соседней деревни: после первой сшибки сразу становилось ясно, чья сейчас возьмёт. Он отбил винтовкой штык, одновременно, совсем немного, чтобы не потерять устойчивости, отклонился в сторону. Немецкий штык-нож скользнул вдоль плеча, даже не зацепив шинели. Немец тут же попытался ударить прикладом. Воронцов снова увернулся, отскочив в сторону, и сразу же, не теряя ни секунды, резко развернулся и принял устойчивое положение. Тело его сделалось лёгким, послушным. Все суставы ходили как на шарнирах. Никакого лишнего движения. Никакой посторонней мысли или сомнения. Немец стоял близко, прямо перед ним. Карабин его был отведён в сторону, потому что развернуть его после удара он ещё не успел. И Воронцов, воспользовавшись этим, сделал мгновенный короткий выпад:

– Н-на!

Штык легко вошёл в распах шинели, как раз там, на ладонь выше белой пряжки, и погрузился в мягкое, податливое, будто в неживую пустоту. Немец сразу выронил карабин и упал на колени. Воронцов надавил ещё, опасаясь, как бы тот, падая, не придавил винтовку, затем опрокинул его на спину. Немец открыл рот и что-то сказал. Он пристально, неподвижным взглядом смотрел на Воронцова и что-то без остановки говорил тихим, уходящим голосом. Рот его стал заполняться бурым, густым, и он стал захлёбываться. Воронцов успел разглядеть, что глаза у немца были такого же цвета, что и у Воронцова – серо-зелёными. Воронцов выдернул штык. «Вот и всё», – подумал он. Но в это время кто-то навалился на него сзади. Он почувствовал сильный удар по каске. В голове загудело, как внутри колокола, и фиолетовые круги на мгновение заполнили всё окружающее пространство. Снова удар, на этот раз в грудь. Он успел отпрянуть. Но его тут же повалили, схватили сильными руками за шинель, поволокли куда-то в сторону. Тот, кто его тащил, сам вдруг зашатался, обливая Воронцова кровавой пеной изо рта. Воронцов в ужасе закричал, оттолкнул от себя обмякшее тело, которое медленно заваливалось на него.

– Ну, сержант? Живой хоть? – услышал он рядом чей-то знакомый голос, который он именно сейчас и хотел бы услышать больше всего.

Старший лейтенант Мамчич склонился над ним. Он отвалил тяжёлое тело, придавившее ногу Воронцова, и помог ему встать. Немец лежал лицом вниз. Рядом валялась сапёрная лопатка с квадратным, слегка заоваленным лезвием. Воронцов какое-то мгновение смотрел на широкую спину немца, на красный косой рубец на коротко стриженом затылке чуть ниже обреза каски. Он хотел меня зарубить лопаткой, и если бы не ротный…

В руке Мамчича тоже была сапёрная лопатка. Немецкая, точно такая же, которой только что чуть не зарубили Воронцова. И где он её взял?

– Туда! – крикнул Мамчич и указал на мост, где шла самая густая свалка.

В какое-то мгновение Воронцов увидел там помятую знакомую командирскую фуражку старшины Нелюбина. Услышал его крик:

– Реб-бят-ты-ы! Лом-ми-и-и!

– Цурюкгеен! Цурюкгеен!

– Шнель! Шнель!

– И-и-и! Реб-бя!..

– А-а-а!

Рёв сотен глоток. Храп. Хруст. Железо сокрушало железо, плоть – плоть. Лощина гудела, стонала, вздрагивала. Но уже через мгновение в характере рукопашной схватки что-то произошло. Послышались свистки немецких фельдфебелей, и стало понятно, что они пытаются отвести своих солдат за ручей, на исходные. И сразу часть второй цепи, которая ещё только втягивалась в свалку, попятилась назад. Но тут с флангов хлынули внезапно появившиеся десантники, перехватили бегущих, смяли их строй, и схватка закипела с новым ожесточением.

Через несколько минут всё было кончено.

Однако попытка сходу развить атаку вглубь не удалась. Немецкие пулемёты тут же ударили с правого фланга и отсекли контратакующих курсантов и десантников от группы уцелевших автоматчиков, которые отходили за мост, унося своих раненых.

Надо было возвращаться. Послышались команды:

– Назад! В траншею!

– Ребята, ползком до дому!

– Назад!

Потери на треть сократили передовой отряд. Особенно потрепало курсантскую роту. Лейтенанты, готовя строевые записки, едва насчитывали в своих взводах половину личного состава.

Воронцов и Алёхин не сразу отыскали свой окоп. Атака закончилась шквальным пулемётным огнём из-за реки. Залегли. Поползли вдоль боковой балочки вверх, к своим позициям. Ползти пришлось долго. Бруствер траншеи везде казался одинаковым – затоптанным, с выемками рытвин. Приметных берёзок на месте не оказалось, их срезало осколками и пулями. Но пеньки из земли всё же торчали. На них-то и выползли. Они перевалились через бруствер, бросили под ноги трофейные ранцы из добротной рыжей кожи, сели на них, чтобы ненароком добро не растащила братва, сунули между колен оружие, запахнули поплотнее шинели, присунулись друг к дружке, чтобы было потеплее, и мгновенно уснули. Никто их не беспокоил, не будил, не поднимал в атаку, не угрожал расстрелом, ни свои, ни чужие. Объятые крепким сном, никого и ничего они уже не боялись. На этом крохотном участке фронта, протяжённостью, может, с километр, который они удерживали вот уже несколько суток, внезапно установилась такая нелепая тишина, что слышно было, как за холмом в балочке, обихаживая ветошкой, пропитанной оружейным маслом, трофейный миномёт, тихо запел курсант-артиллерист Войцех Велик:

У меня есть муж —

Молодой Ахмед…

В траншее послышался чей-то усталый смех. Сержант Смирнов, услышав Велика, сказал:

– Выручил он нас сегодня. Если бы не миномёты, сидели бы сейчас в нашей траншее германы и пели бы другие песни.

Он встал в угол окопа, расстегнул ширинку и начал старательно мочиться на окровавленную ладонь. Возле моста он схватился с коренастым пожилым автоматчиком, и тот ударил его тесаком. Смирнов успел защититься рукой. Тесак теперь лежал в нише окопа и сержант уже деловито подумывал, что бы такое за него выменять у десантников. Он стряхнул с ладони лишнее, поморщился от боли, перевязал как мог рану, пошевелил пальцами и, довольный своей работой, процитировал:

Закончив все обряды брака,

К закланью девушку ведут…

– Вот солдафон чёртов! И тут покоя от тебя нет!

– Давай-давай, Смирнов, заверни что-нибудь такое… этакое… чтобы последние листья с берёз попадали.

А лейтенант Ботвинский сказал:

– С твоим талантом, сержант, тебе бы не в офицерское училище…

– А куда? – мгновенно перехватил Смирнов и усмехнулся. – В штрафную команду?

В траншее наступила мгновенная тишина.

– Доживём ли мы ещё до своих лейтенантских кубарей, – снова усмехнулся Смирнов, оглянулся на спящих, на оцепеневших и как ни в чём ни бывало пропел: – Эх, кровать моя, кровать, как мы будем ночевать? Пожрать бы…

Он с тоской посмотрел на березняк, за которым находились позиции десантников. Не давал ему покоя трофейный тесак.

– Что-то наши доблестные тылы совсем не чешутся, – сказал он, всё больше растравляя себя по поводу «пожрать бы». – А германам сегодня, наверно, заслуженную двойную пайку выдают. Чтобы после сегодняшнего духом не упали. – И весело засмеялся.

Рядом с Воронцовым и пулемётчиками устроились старшина Нелюбин и два его бойца, вестовой Близнюк и ещё один, в коротком продранном на локтях ватнике и хорошо подогнанных лётных командирских галифе.

– От, малый! От, ёктыть, отдирает! Такие ребята мне очень даже по душе. С ними нигде не скучно. Хоть в болоте, хоть в окружении, хоть где. Его бы политруком! – И старшина, сдвинув на одно ухо каску, чтобы другим ничего не пропустить, ни единого слова, опустился на дно траншеи и с блаженством затянулся самокруткой. – У нас в Нелюбичах тоже один такой есть. Другой раз такого гуся завернёт, что и сам закегекаешь. Талант! Однако таланту у него было больше, чем ума. Раз так-то невзначай пошутил он над каким-то начальником из райисполкома. Тот к нам в колхоз на заготовки приехал и собрание проводил. Ну, а наш-то, Сёмушкин, Сёмушкин его фамилия, возьми и пошути на его сурьёзные слова. Наутро за ним из района и приехали на лёгкой тележке да при кобуре. Две ночи на соломе поночевал и год потом на собраниях не выступал. А никогда, бывало, не косил. Ни косил, ни землю не пахал, ни на корчёвке не работал. Ни там ни сям. Однако ж весь колхоз его Иваном Иванычем величал. И бабы, надо сказать, его как-то так особо уважали. Талант!

– Бабы, старшина, это уже другая статья, – заметил боец в лётных галифе.

– Трепло, – устало отозвался Близнюк, про которого старшина Нелюбин думал, что он спит.

– А ты, Близнюк, чем других бойцов хаять, которые только что в бою отличились, лучше к артиллеристам сбегай. Товарища нашего и заступника, капитана Лагуткина проведай, Ивана Прохорыча. Как он нынче там со своими батарейцами обретается? Живой ли невредимый, или стонет где в бинтах под берёзкой? На-ка вот, шнапсу трохвейного передай ему. Поди-поди, не ленись. Ещё выспишься. Я ж тебя не сваи забивать посылаю… А ты тут с ребятушками окоп наш, который немец порушил, пока поправим.

– Что он нам, кум, что ль? – в ответ проворчал Близнюк и не шелохнулся. – Шнапс ему ещё носить…

Каска вдруг скользнула на затылок старшины Нелюбина, открыв белый незагорелый лоб, по которому от левой брови вверх вдруг поползла, задрожала нервная морщина.

– Сполняй, ёктыть! Живо сполняй! Раз приказано! – рявкнул старшина Нелюбин, и морщина на его лбу дёрнулась и сломалась, как молния. – Распустились в обороне!

Скребанули по стенке траншеи солдатские ботинки, затопали в сторону березняка.

– Так-то с ними, неслухами, старшина Нелюбин! – удовлетворённо сказал сам себе бывалый солдат, оглядывая окрестность своего окопа, тесный ход сообщения в обе стороны, изломами, уходящий на пригорок, к курсантам. С другой стороны траншея упиралась в дорожный кювет. – Ещё один день отвоевали мы с тобой. И живы. И, ёктыть, с трохвеями, и нос в табаке! – И душа его потеплела в улыбке, которую никто не мог увидеть, потому что улыбался старшина Нелюбин сам себе.

Из документов Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации (Ф. 219. Оп. 178510. Д. 32. Л. 210, 211) 6 октября 1941 года состоялся разговор по телеграфу между начальником Генштаба РККА Шапошниковым и начальником штаба Резервного фронта генералом А.Ф. Анисимовым:

Анисимов:…Связи с 303-й сд в течение дня установить не удалось. (Речь идёт о дивизии из состава 24-й армии, действовавшей севернее, в районе Спас-Деменска. – С.М.)

33-я армия как организм пока не существует. В Красное, Лосьмино есть командующий и член Военного совета, штаба нет, где – неизвестно. Средств связи также нет. Высланные на двух самолётах и одной автомашине командир оператвного отдела и офицер связи для розыска штаба армии и дивизий пока не вернулись.

Никаких данных о положении частей 33-й армии штаб фронта не имеет…

Необходима срочная присылка вооружённого пополнения хотя бы 30 тыс. Всё.

Шапошников: Куда выводится 8-я дивизия?

Мне непонятно, для кого же присылать вооружённое пополнение, когда Вы в своём докладе не назвали ни одного полка, стрелкового или артиллерийского, ни одной дивизии… и когда отходят красноармейцы без комсостава и, по-видимому, без вооружения и матчасти. Можно потерять связь, но уже не до такой степени, чтобы через прерывчатый фронт противника нельзя было добраться до частей, которые, без сомнения, где-то существуют и, по всей вероятности, дерутся.

По-видимому, посланные Вами офицеры связи довольно не храбро подошли к выполнению своих задач. Необходимо более энергичных и толковых командиров направить для этого. Нам важен не розыск командующих армиями, а войсковых организмов…

Неужели нет хоть какого-либо намёка, где находятся дивизии 43-й и 33-й армий?

Какое решение принял командующий фронтом? (Резервным фронтом в тот период командовал Маршал Советского Союза С.М. Будённый —С.М.)

Анисимов:…пополнение нужно, потому что 24-я армия понесла большие потери, но почти полностью сохранила матчасть.

Шапошников: Где командующий фронтом?

Анисимов: Командующий фронтом около 14 часов выехал в Малоярославец, а оттуда намерен проехать в Калугу для проверки работы высланных на это направление командиров штаба и установления связи с соединениями, прибывающими в этот район… возвращаться сюда он не собирался, ибо сегодня намечается переезд в тот район нашего штаба.

Шапошников: Куда именно переходит штаб? Имейте в виду, чтобы во время перехода была связь с вами как на старом, так и на новом месте… У меня всё. Доносите, как только что-либо получите, хотя бы об одном полку».

7 октября 1941 года командование группы армий «Центр» отдаёт своим войскам, действовавшим на спас-деменском и вяземском направлениях, продолжить наступление на Москву:

«1. Окружённые западнее Вязьмы армии противника находятся в стадии уничтожения. Весь фронт окружения продолжает против них наступление. Все части, которые могут быть высвобождены, должны немедленно приступать к преследованию избегнувших окружения частей противника с тем, чтобы не дать ему возможности создать новый фронт обороны.

…3. 4-я и 9-я армии уничтожают окружённые в районе Дорогобуж, Вязьма армии противника, по возможности быстрее высвобождают моторизованные части для выполнения новых заданий, заменяя их пехотными частями».

Из монографии И.С. Писаренко «Малоярославецкий район в годы Великой Отечественной войны»: «На Ильинские рубежи наступала 19-я танковая дивизия вермахта. Ею командовал генерал-лейтенант Кнобельсдорф. Эта немецкая дивизия состояла из двух мотострелковых полков, мотоциклетного стрелкового батальона, разведывательного, сапёрного и полевого запасного батальонов, службы санитарного обеспечения и снабжения, артиллерийского полка, истребительно-противотанкового дивизиона и танкового полка. Артиллерийский полк имел два лёгких артиллерийских дивизиона по три батареи 105-миллиметровых гаубиц, тяжёлый смешанный артиллерийский дивизион с двумя батареями 150-миллиметровых гаубиц, батарею 105-миллиметровых пушек. Истребительно-противотанковый дивизион состоял из трёх противотанковых рот (по восемь 37-миллиметровых противотанковых орудий, трёх 50-миллиметровых орудий в каждой). Танковый полк имел 42 танка Т-IVи Т-III, девять танков связи, двадцать танков Т-II. Эту танковую дивизию поддерживала 34-я немецкая пехотная дивизия».

Из дневника командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Феодора фон Бока: «8/9/41. Так как у меня нет уверенности, что Клюге полностью осознал необходимость немедленного переадресования 57-го танкового корпуса в восточном направлении, я позвонил его начальнику штаба и повторил, что для нас необычайно важно достичь Малоярославца и Можайска раньше противника, а потому нам следует поторапливаться. Кроме того, нам необходимо организовать глубокую разведку на московском направлении. Блюментрит со мной согласился. Воспользовавшись предоставившейся возможностью, я также предложил начальнику штаба 4-й армии как можно быстрее направить сильные пехотные части за танковым корпусом Кунтцена».

Глава седьмая

Бросок на Угру

Вечером, когда уже стемнело, к позициям передового отряда со стороны Мятлева подошло подкрепление: Вторая курсантская рота Подольского пехотного училища и батарея 222-го зенитного артполка.

Курсанты Второй роты тут же заполнили траншею, начали поправлять свободные ячейки, отрывать новые, значительно уплотняя оборону, и оборудовать запасные позиции для пулемётных расчётов. Пополнение прибыло с крупнокалиберными пулемётами ДШК на специальных турелях для стрельбы по воздушным целям. Правда, никто из Второй роты еще не знал, что такое бомбёжка и что каждая бомба, отрывающаяся от брюха пикировщика, летит именно в твой окоп, чтобы обрушить его, а тебя самого разнести в клочья.

Покончив с обустройством, новоприбывшие начали расспрашивать о судьбе своих товарищей, многие из которых были ранены и отправлены транспортом в тыловые госпиталя, другие убиты.

Зенитчики устанавливали орудия, маскировали их еловыми ветками. Курсанты, чтобы не мёрзнуть в окопах, помогали им перетаскивать ящики со снарядами.

– Какие снаряды привезли? – спросил Старчак командира батареи.

– Бронебойно-зажигательные и трассирующие.

– Вот что, комбат, ни в коем случае не открывать огня по самолётам.

– Не понял вас, товарищ капитан. – Командир зенитной батареи недоумённо смотрел на Старчака.

– Стрелять будете по танкам. По наземным целям. Это мой приказ.

– А как же самолёты? Да мы их, товарищ капитан…

– Обнаружишь себя, разделают все твои огневые со второго же захода. У них здесь действует 53-я авиаэскадрилья. Легион «Кондор». Лучшие асы Германии. – Старчак прокашлялся и указал в сторону моста и на переезд рядом с мостом. – Только по танкам, комбат. Только по танкам.

Ночью подошла ещё одна рота – из 108-го запасного стрелкового полка. А под утро несколько грузовиков наконец-то доставили снаряды и патроны. Особенно недоставало снарядов. За два дня боёв артиллеристы расстреляли весь боекомплект. На каждое уцелевшее орудие оставалось по одному-два выстрела, и капитан Россиков приказал отвести пушки в тыл, за Изверь, на запасные позиции и тщательно замаскировать. Две «сорокапятки» из батареи старшего лейтенанта Носова разбило прямым попаданием. Возле одного из орудий погиб комиссар дивизиона Постников. Когда пошли танки, ранило заряжающего, и Постников кинулся к снарядным ящикам сам. Осколками были повреждены другие орудия. Их откатили в воронки, под липы, и теперь с ними возились артмастера, прибывшие из Подольска вместе с последним пополнением.

76-миллиметровую пушку из батареи капитана Базыленко выкатили на прямую наводку на тот случай, если немцы решатся атаковать до рассвета и пустят по шоссе к мосту танки. В батарее оставалось всего шесть снарядов, и комбат приказал передать расчёту весь оставшийся боекомплект.

Но теперь снаряды были подвезены.

Разгрузив снарядные ящики, курсанты обнаружили под брезентом несколько мешков с чем-то мягким.

– Шапки! Ребята, нам шапки привезли!

– Лучше бы курева побольше. Да жратвы, – проворчал кто-то в темноте, тут же выхватил из мешка подходящую шапку, размял её и победно нахлобучил на голову.

– Ну, не всем богам по сапогам, – остепенили ворчуна и отняли мешок.

Дело в том, что и артиллеристы выбыли из училища без шинелей. Зимняя форма осталась в каптёрке. Когда зачитывали приказ о выдвижении дивизиона в район Юхнова, курсанты и офицеры стояли на плацу в гимнастёрках. Двое суток, о которых говорилось в приказе, решили потерпеть и без шинелей. Двое суток были позади. И вот привезли шапки. Шинели почему-то не привезли. Или забыли, или решили, что шинели уже не нужны. Правда, о шинелях никто и не спрашивал. Кому не хватало, тот снял её с убитого товарища или немца.

Шапок оказалось больше, чем оставшихся в живых батарейцев.

– Куда столько, товарищ капитан? Что с ними делать?

– Отдайте все лишние шапки пехоте, – приказал Россиков.

Шестая рота приняла мешок с шапками молча. Сразу сообразили, от кого им такой подарок. Мешок пошёл по траншее, из рук в руки. Кто-то брал обнову, тут же надевал её на голову, пряча за пазухой пилотку. Другие, вытащив поношенный треух с вытравленной хлоркой знакомой фамилией курсанта, недавно закопанного в братской воронке, совал её обратно и молча передавал мешок дальше.

Вместе с пополнением пришёл новый приказ: 8 октября в 10.00 всеми имеющимися силами при поддержке частей 17-й танковой бригады майора Клыпина перейти в наступление направлением на Юхнов вдоль Варшавского шоссе; на период наступления передовой отряд переподчиняется командиру 17-й тбр.

Ещё с вечера к Угре ушла разведка.

Старчак, Мамчич, командиры и комиссары вновь прибывших рот не спали, сидели над картой-пятивёрсткой, придавленной по углам двумя коптилками, которые десантники смастерили из стреляных гильз «сорокапятки». Ждали возвращения разведчиков. Просчитывали варианты предстоящего наступления.

В стороне Юхнова стояла тишина. Только южнее, в районе Полотняного завода, слышалась сильная орудийная канонада, вспыхивал и подолгу дрожал, дробясь на отдельные зарницы, горизонт. Там вступили в бой соседи: пятнадцатая курсантская рота старшего лейтенанта Баева, шестнадцатая – старшего лейтенанта Селюкова и полубатарея артучилища. Трое суток они будут сдерживать атаки танков и пехоты частей 12-го армейского корпуса вермахта, в авангарде которого действовал отдельный батальон СС дивизии «Дас Рейх».

В эти дни и ночи западнее Ильинского укрепрайона, выполняя роль усиленных боевых охранений, дрались две группы курсантов подольских военных училищ: передовой отряд Мамчича и Южная группа Детчинского сектора. Воспользовавшись тем, что основные силы немецких корпусов повернули на север, к Вязьме, для блокады основной группировки советских войск, курсанты и приданные им стрелковые и артиллерийские подразделения непрерывно контратаковали, жгли немецкие танки, танкетки и бронетранспортёры, отбрасывали огнём и штыками цепи атакующей пехоты, чтобы там, за их спиной, в Ильинском, Кудинове, Шубинке и других населённых пунктах по линии Константиново – Митрофаново, их товарищи и стрелковые полки, спешно прибывающие с различных направлений, успели отрыть полнопрофильные траншеи, расположить противотанковые батареи, закатить в бетонные коробки недостроенных дотов орудия, замаскировать их и изготовиться к обороне. Они умирали здесь, на Извери, на Шане и Суходреве, чтобы задержать продвижение к Москве частей 57-го моторизованного и 12-го армейского корпусов вермахта и приданных им подразделений дивизии СС «Дас Рейх», которые немцы использовали, как правило, на самых опасных участках в качестве групп прорыва. В этих обстоятельствах, когда со стороны Вязьмы уже начали прибывать высвободившиеся части и техника, чтобы продолжить марш на Москву вдоль Варшавского и Киевского шоссе, передовой отряд Мамчича и Южная группа Детчинского сектора по существу становились смертниками. Никто из них, получая приказ, не обратил внимания на то, что задача на возвращение им даже не ставилась.

Спустя двое суток их судьбу разделят и те, кто в эти часы спешно занимал оборону в окрестностях села Ильинского и кто прислушивался к орудийной канонаде пока ещё издали.

Вчера после полудня на КП передового отряда на Изверь из Медыни прибыл броневик в сопровождении трёх мотоциклов, вооружённых пулемётами. Из бронемашины вышел незнакомый полковник, поздоровался за руку со всеми, оказавшимися в то время на КП, спросил, кто здесь Старчак. Старчак тем временем стоял у входа в штабную землянку, курил и сдержанно наблюдал за прибывшим кортежем.

– Я Старчак, – с той же сдержанностью ответил он, козырнул непарадно и жестом пригласил полковника в свой КП.

Полковник отвёл приглашение лаконичным жестом, предъявил свои документы и сухо приказал:

– Товарищ капитан, вас срочно вызывает командующий фронтом. Следуйте за мной.

Это был порученец командующего московским Резервным фронтом Семёна Михайловича Будённого – маршала, который уже практически не владел реальной обстановкой, складывающейся на московском направлении и под рукою которого после нескольких дней упорных боёв не оставалось не только фронта или армии, но и резервной дивизии или хотя бы полка, которым, как последним щитом, можно было бы заставить Варшавское шоссе.

Старчак сунул за пазуху трофейный вальтер, планшетку с картой и сел в свободную люльку мотоцикла охраны, пристроил между колен приклад ручного пулемёта, укреплённого на металлической турели, и махнул порученцу, что готов в путь. В люльке было немного тесновато, ну да ничего, не просторнее и в окопе. Сразу почем-то вспомнились бои под Минском. Когда выбирались оттуда, в двухместный Р-5 втиснулись втроём, да ещё прихватили с собою двоих пленных немцев, важных «языков», которых не успели вовремя доставить в штаб фронта. Не бросать же добро.

Старчак невольно усмехнулся, вспомнив, как вывозили «языков»: положили их на нижние плоскости биплана по обе стороны фюзеляжа и закрепили стропами, чтобы не сдуло во время полёта. Пилот мрачно наблюдал за их работой и, наконец, не выдержав, сказал, что немцы на его самолёте, и без того перегруженном, явный перебор, и что если они начнут падать или самолёт будет плохо набирать высоту, он вынужден будет обрезать стропы. Стропы резать не пришлось. Немцев не сдуло. Правда, над Росью их атаковал «мессершмитт». Старчак в том полёте сел за пулемёт, который перед вылетом кто-то сбросил на землю, желая облегчить перегруженный биплан. Но Старчак приказал его погрузить обратно. И как в воду глядел. Атаку немецкого истребителя обнаружили вовремя. Он перебросил тяжёлый ПВ-1 на другой борт, не целясь, а просто по курсу дал несколько длинных очередей, одна из которых едва не задела корпус «месса», и тот отвалил в сторону. То ли скорострельный пулемёт действительно произвёл на немецкого истребителя сильное впечатление, то ли горючее в его баках кончалось, и пора было возвращаться на базу. А может, он таки разглядел на плоскостях своих соотечественников…

В броневике Старчаку места не нашлось. Там, тесно прижавшись друг к другу, сидели ещё несколько командиров и комиссаров. Зачем они приезжали на Изверь, Старчак так и не узнал. Они с любопытством выглядывали в дверной люк из-за приоткрытой бронированной плиты-дверцы, и в бледных их лицах прочитывалось явное нетерпеливое желание поскорее убраться отсюда в тыл. Старчак укутался в свой изрядно потрёпанный лётный кожаный реглан, кое-где посечённый осколками и за неимением времени так и не заштопанный, поглубже надвинул на голову тёмно-синюю с голубым кантом авиационную пилотку, поднял воротник и вскоре уснул. Сон освободил его и от скуки, и от развлечений дороги на Медынь.

Проснулся Старчак от довольно грубого толчка в бок. Так его будили разве что перед внезапной немецкой атакой. Но на этот раз его тормошил охранник-мотоциклист.

– Капитан! Капитан! Да приехали же! Эк разоспался на войне!

– Где ты тут увидел войну? – тем же грубоватым тоном, ещё не размыкая глаз, отозвался из глубины надвинутого на голову реглана Старчак. – Но если хочешь посмотреть на войну, я тебе могу это легко устроить.

Мотоциклист натужно, словно сдавливая внутри себя пружину, засмеялся, но отказаться не посмел даже вежливо. Старчак тоже не стал развивать дальше тему. И без того на душе было муторно.

Когда он открыл глаза, то прямо перед собой увидел несколько танков. «Тридцатьчетвёрки» и мощные КВ стояли вокруг закамуфлированного автобуса. Башни их были развёрнуты во все четыре стороны. Первой мыслью было: войска подошли! Резервы! Вот они, танковые бригады РГК, которые они так ждали! Но, хорошенько оглядевшись опытным глазом разведчика и диверсанта, тут же понял, что ошибся: других войск и техники, кроме этих одиноких, хотя и грозных машин, в окрестностях не наблюдалось. Полковник уже стоял у двери автобуса и жестом приказал следовать за ним.

Старчак вошёл в фургон командующего Резервным фронтом с тем же чувством решительности и одновременно смутной тревоги, с которым всякий раз забирался в самолёт, отправляясь на очередное задание в тыл противника.

Маршал сидел за столиком. На столике разложена карта. Столик небольшой, карта большая, и края её свешивались до пола. Карта новенькая, таких Старчак давно не видел.

– Ну, капитан, рассказывай, как воюешь? Что известно о противнике? Сколько человек в отряде? Какое вооружение и технику имеете? Как с боеприпасами?

Когда Старчак доложил о количестве штыков в отряде и что их сводное подразделение нельзя называть ни батальоном, ни полком, Семён Михайлович покрутил ус и покачал головой с укором:

– Ну-ну, капитан, не сгущай… А роты курсантов? А артдивизион? А зенитная батарея?

– То, что прибывает, практически сразу вводится в бой. А бой есть бой. Снова потери, снова некомплект. Курсантов практически кормить нечем. Прибывают, имея сухпаёк на сутки-двое. Вот и всё их довольствие. Хорошо, отбили трофейную полевую кухню…

– Сколько дней вы сможете продержаться теми силами, которые имеете в наличии?

– Сутки-двое, не больше. При условии, что немцы не усилят нажим и что нам будут приданы танки. Пока против нас действуют сапёрные части и разведка. Если пойдут основные силы, они сметут нас с шоссе за несколько часов.

– Ну уж и сметут!

– Вы, я вижу, товарищ Маршал Советского Союза, не верите мне? – выпрямился над картой Старчак. – Я вам докладываю реальное положение.

– Присядь, присядь, капитан. Успокойся. Как воюют курсанты?

– Курсанты дерутся храбро и умело. Рвутся в бой. Вчера отряд удачно контратаковал. Особо отличилась рота старшего лейтенанта Мамчича и батарея старшего лейтенанта Носова. Немцы применяют штурмовую авиацию. Во время бомбёжек гибнет много людей. Нам нужна поддержка с воздуха. Хотя бы несколько истребителей. И танки. Чтобы контратаковать, нужны танки. Мои десантники захватили у немцев танкетку, отремонтировали, установили пулемёт. К сожалению, вчера в бою мы её потеряли. В последние сутки характер артобстрелов изменился – немцы начали интенсивно обрабатывать фланги. Применяют тяжёлый калибр.

Будённый молчал. И только когда Старчак рассказал об изменении характера артиллерийских обстрелов, маршал рассеянно взглянул на него. На карте лежали сильная лупа в медной оправе, красный и синий карандаши. Будённый взял лупу, подвигал ею. Потом переложил на другой край столика цветные карандаши.

– Тяжёлый калибр? – переспросил он.

– Да, сто пятьдесят, не меньше.

– Подвёли со стороны Рославля?

– Может, со стороны Рославля, а может, перебрасывают с севера, из-под Вязьмы. Мы такую глубокую разведку не проводили. Видим, как и воюем, на три-четыре километры в глубину, не больше.

– А окруженцы идут? – вдруг спросил Будённый, резко меняя тему.

– Идут. Буквально вчера на наши позиции вышли остатки роты из сто тринадцатой дивизии. Выходят. Принимаем. Проверяем. И – в окопы.

– Правильно! Пополняйте ими роты. Они народ бывалый, пороху уже нюхнули. Знают что по чём. – И Будённый внимательно посмотрел на Старчака. – Или – как? Обдристанные идут? Ненадёжные?

– Всякие. В основном злые и раненые. Голодные.

– С оружием? Или винтовки в лесах побросали?

– И с оружием, и без оружия. Всякие. Даём трофейное. Воюют.

– Ну вот вам на первый случай и пополнение, капитан! Сколачивайте их во взводы – и в бой!

– Пополнение-то пополнение, если другого нет… Но там ваши люди… Заградзастава. С ними старший батальонный комиссар. Говорит, что действует по личному приказу товарища Мехлиса.

Услышав имя Мехлиса, Буденный встрепенулся. Спросил:

– Что такое? Какой ещё старший батальонный комиссар? Почему старший батальонный комиссар выполняет не свойственные ему функции?

– Вчера по его приказу чуть было не расстреляли остатки вышедшей роты. Той самой, из сто тринадцатой дивизии. А они в первом же бою показали себя с хорошей стороны. И теперь обороняют самый ответственный участок, у дороги.

– Чёрт знает что творится! Несколько дней «языка» взять не могут, а своих хватать… – Будённый швырнул карандаш, нахмурился и сделал знак полковнику, который всё это время сидел рядом. – Разберись-ка там. Что там за комиссар от Мехлиса? Люди выходят с оружием, дерутся, а они, сукины дети… Куда ж им теперь, в плен? – И повернулся к Старчаку. – Так сколько дней сможете удерживать свои позиции на Извери?

– Пока они атакуют небольшими группами. Видимо, думают, что у нас тут основательная, глубокая оборона. Иначе бы не бомбили наши позиции тридцатью «юнкерсами».

– Так что же вам нужно, чтобы продержаться вот здесь ещё двое суток? – И Будённый ткнул карандашом в голубую извилистую жилку Извери, которую перерезала чёрная стрела Варшавского шоссе.

– Две-три маршевых роты. Если дадите курсантов, то хватит и двух. И три артиллерийских взвода: один поставить в центре, а два по флангам. Побольше снарядов. Бронебойных, осколочных и картечь. Я думаю, что теперь они бросят в бой танки. «Сорокапятки» для борьбы с танками не очень эффективны.

– Как «не эффективны»? Ты же, капитан, хвалил своих артиллеристов!

– Они стреляли с близкого расстояния. А на прямой наводке орудия будут быстро уничтожены танками.

– Ладно, дадим. Всё дадим. И пушки, и людей. Продержитесь, капитан, ещё пару дней. Контратакуйте. Вот усилим вас, и сразу контратакуйте. Пусть они ещё хоть немного будут уверены в том, о чём вы только что сказали. Пусть они поищут брода. Здесь у вас очень удобная позиция.

– Для успешной контратаки нужны танки. Вот если бы несколько танков, товарищ Маршал Советского Союза? Тогда бы мы действительно могли попытаться атаковать направлением на Юхнов. – Старчак скользнул пальцем вдоль шоссе, к Угре. – У нас тут были оборудованы хорошие позиции. После контратаки – ещё две роты пополнения, чтобы закрыть фланги. Тут, у Палаток, у них налажена переправа.

– Как «переправа»? Разве мост не взорван?

Приказ уничтожить мост через Угру в случае прорыва фронта и приближения колонн противника к Юхнову был отдан Старчаку. За взрыв моста он отвечал головой.

– Мост мы взорвали. Приказ выполнен. Но они восстановили его. А рядом навели понтонную переправу. Ещё раз взорвём мост и уничтожим понтоны. Тогда они на Угре ещё сутки провозятся.

– Надо вернуть Юхнов! – вскинул брови Будённый.

Старчак ничего не ответил. Чтобы вернуть Юхнов, возможно, будет достаточно и батальона с танками и артиллерией. Но чтобы удержать его, мало будет и полка. Однако Старчаку хотелось сказать не это. Услышав о Юхнове, Старчак подумал, что для того, чтобы атаковать Юхнов, у него нет конницы и сабель…

Атаковать Юхнов. Да знает ли маршал, что сейчас происходит в Юхнове? Сколько там войск и какие? Атаковать Юхнов…

– Танки… Что ж, дадим и танки. – Будённый снова посмотрел на десантника.

Капитан явно нравился маршалу, хотя чувствовалось, что он – себе на уме. И ему хотелось подольше побыть с ним, поговорить. Его потрёпанный, воинственный вид бывалого рубаки внушал уверенность в том, что всё не так уж и плохо, что не только на Извери на Варшавском шоссе, но и на сотнях таких же рек и речек держат занятые позиции, отчаянно дерутся такие же вот капитаны и старшие лейтенанты. А разведка сгущает краски. Одно сообщение противоречит другому. И то, что дороги забиты выходящими из окружения… Пусть лучше выходят, чем… У страха глаза велики. Бегущей роте всегда кажется, что фронт рухнул. Вот – капитан! Он – держится! За одного битого двух небитых… Врылся в землю на своей Извери и не думает отступать. А помочь ему надо. Только вот чем?.. Туда бы ему свежий стрелковый полк, да усилить его артиллерией и танками. Полк… С артиллерией… Где всё это взять? А капитан хоть и рубака, но тоже явно сгущает. Реальную обстановку он знает, конечно же, лучше, чем вся фронтовая разведка. И чувствует противника на расстоянии. Как зверь. Наверху ждут отчёта. А что докладывать? Что немцы захватили Юхнов и продвигаются по шоссе на Медынь? Но ведь это признать, что немецкие колонны маршируют в тылу Резервного фронта. Его, Маршала Советского Союза, фронта! А значит, что и этого фронта попросту уже не существует. Буденный поморщился. Да, рано или поздно придётся признать, что фронт рухнул. И масштабы катастрофы, возможно, могут оказаться куда более огромными, чем летние события под Минском. За минскую историю Павлова расстреляли вместе со всем штабом… И там тоже Мехлис кружил вороном… А у меня в активе одна курсантская рота с капитаном-десантником во главе. Вот и докладывай в Ставку о трофейном танке… Нужен хороший «язык», желательно офицер.

Вошёл порученец и напомнил маршалу, что его ждут неотложные дела в Малоярославце. При слове «Малоярославец» у маршала холод пробежал внутри. «Да, да, Малоярославец, – вздохнул он, – последний рубеж. Доты не достроены. Окопы не отрыты. Но и в том, что уже готово, размещать некого. Этот капитан со своими молодцами стоит целого полка. И все они останутся здесь…»

– А без танков, товарищ маршал, атаковать трудно и бессмысленно. Потеряем последних людей и ничего не достигнем. – Старчак был неумолим; он чувствовал сомнение командующего фронтом и понимал, что слово «танки» сейчас не должно сходить с его уст.

– Дадим и танки. Только не эти. – Маршал посмотрел в окно, потом на капитана, и, заметив его разочарование, уточнил: – Этими не я, а Ставка распоряжается. Завтра, на рассвете, придут к вам танки. Бригада майора Клыпина вам поможет. Подержитесь, капитан. Ещё двое суток, дорогой мой Иван Георгиевич, надо продержать их здесь! Скоро вас сменим. Всех отличившихся отметим боевыми наградами Родины, орденами и медалями. Всем курсантам – лейтенантские звания! Досрочно! Достойны! Обещаю вам.

– Бойцы и курсанты воюют, не думая о наградах, – сказал Старчак.

– Думают, капитан, думают и о наградах. Это я вам скажу как старый солдат. И вот что: сегодня же ночью постарайтесь взять языка и срочно доставьте его под охраной в Подольск. Да, в Подольск. Прямо в училище. Я буду ждать вестей от вас там. Действуйте, капитан.

Назад, на Изверь, Старчака доставили на том же мотоцикле.

Теперь уже не спалось. Неожиданный вызов к маршалу, к самому Семёну Михайловичу Буденному, кумиру его юности, нелёгкий разговор с ним, ощущение пустоты в душе после этого разговора, неопределённость обещаний командира такого высокого ранга, который, как выяснилось, тоже немногое может в создавшихся обстоятельствах. «Для чего он меня вызывал, – думал Старчак. – Для того чтобы мы ему притащили в качестве ценного “языка” немецкого штабного офицера? Но неужели этого не может сделать вся фронтовая разведка, подчинённая ему?» К тому же пленных немцев они уже отправляли в тыл, и именно сюда, в Медынь. Да, конечно, обстановка меняется с каждым днём и с каждым часом, и в этом стремительном изменчивом потоке всё время надо менять тактику поведения, чтобы не захлебнуться и не потонуть. Вот и понадобился маршалу, у которого уже нет больше резервов, а значит, и реальной возможности повлиять на изменчивый поток обстоятельств, свежий «язык». У маршала нет резервов. Не то что дивизии или полка, но и нескольких танков. Нет даже роты, взвода в резерве. Не таким он представлял себе командующего фронтом. Не такой представлял себе и встречу с ним. В штабном уютном вагончике он увидел не маршала, а осунувшегося, усталого человека, озабоченного тем, что ему надо каким-то образом объяснить хозяину, что волк порезал почти всё стадо, и чтобы его рассказ выглядел не просто правдоподобным, а по существу являлся таковым… И только пышные чёрные усы напоминали о прославленном военачальнике, о его бесчисленных портретах, с которых он, маршал, герой Гражданской войны, смотрел иначе, поистине геройски. А теперь у него в резерве не было даже танковой роты, истребительно-противотанкового артполка, чтобы выполнить ту задачу, которую он поставил перед сводным отрядом, с трудом державшим оборону недалеко отсюда…

Шоссе было абсолютно пустынным. Лишь кое-где на обочине лежали остовы опрокинутых, сгоревших полуторок и ЗиСов, валялось какое-то грязное тряпьё, да ветер разносил бумаги. То ли немецкие листовки, которые их самолёты методично рассыпали вдоль шоссе, то ли какую-то канцелярию из разбитых грузовиков. Мотоциклист не всегда успевал объезжать ухабины и вывернутые взрывами булыжники, и коляску часто подбрасывало. Мотоциклист спешил выполнить своё задание, доставить поскорее этого неразговорчивого капитана к передовой и вернуться назад.

За Мятлевом увидели разбомблённый обоз. Разбитые телеги, раскиданные колёса, искорёженные оси, в кювете трупы лошадей, которые уже раздуло и от которых тянуло тяжёлым запахом. На высоком двухметровом пне будто гигантской косой скошенного дерева трепетал на ветру голубенький лоскуток – то ли женская косынка, то ли обрывок платья. Старчак увидел его ещё издали и теперь смотрел, смотрел, обернувшись и свесившись над бортом люльки, пока трепещущий голубенький лоскуток, одинокий и беззащитный посреди этой картины запечатлённого безумия, не исчез за чёрными зубьями обугленных пней и переломанных деревьев. Зачем они бомбили этот гражданский обоз? По расположению обломков повозок и трупам лошадей можно было понять, что колонна повернула в лес, спасаться, и самолёты накрыли её со второго захода. Воронок совсем мало. Бомбили экономно, на бреющем…

– В чём дело, капитан? – окликнул Старчака мотоциклист, оглядываясь по сторонам.

– Так, ничего. Всё в порядке.

– Что-нибудь подозрительное?

– Нет, ничего.

Мотоциклисту хотелось вернуться назад, в Медынь, без происшествий.

А Старчак думал о своём. Все эти дни сердце не отпускало: «Наташа… Что с нею? Жива ли? Успела ли выехать из Минска?»

Утром 21 июня начальник парашютно-десантной службы Западного фронта капитан Иван Георгиевич Старчак поднялся в воздух на десантном самолёте и прыгнул с парашютом. Самолёт шёл на большой скорости. Это был учебный прыжок с новым парашютом изменённой конструкции, партия которых только что поступила в их подразделение. Как и всякое другое снаряжение, решил испытать его сам. Тысяча первый прыжок. Все движения выверены и отработаны до автоматизма. Опыт исключает ошибку. Но в тот момент, когда купол уже раскрылся, наполнился струящимся навстречу воздушным потоком и нагрузка на парашют стала максимальной, одна пара круговых лямок неожиданно не выдержала и оборвалась. Он с трудом поймал раскачивающиеся в воздухе концы. Запасной парашют не раскрывался. Сближение с землёй происходило стремительно. Купол над головой косо болтался, казалось, в любое следующее мгновение его сомнёт воздушным потоком, и тогда… Земля приближалась. Он сгруппировался. Земля. Сильный удар. Острая боль в ноге. Попытался встать и не смог. Неужели перелом? Или просто вывих? Решил немного полежать. Нет, встать на ноги ему так и не удалось. Так накануне войны он попал в госпиталь. А утром немецкие самолёты уже бомбили аэродромы, расположенные вокруг Минска. На третий день в палату пришла жена Наташа. Все эти дни, как и другие офицерские жёны, она находилась среди оборонявших город, перевязывала раненых, набивала патронами пулемётные ленты, прятались от самолётных очередей за скатами обгоревших грузовиков, которыми были завалены обочины дорог. Разбитые и сгоревшие машины сталкивали с проезжей части сразу после очередного налёта, чтобы они не мешали движению.

– Прости, долго с тобою я побыть не могу, – сказала она и прильнула к нему всем своим худеньким гибким телом. – Поправляйся скорее, Ваня.

– Береги себя, Наташа, – ответил он.

– Со мною ничего не случится.

Почему она так сказала? Потому что всегда беспокоилась за него. Это у него каждый день – полёты, прыжки, риск. Она привыкла к тому, что в опасности всегда он. Но ведь теперь – война. И война всё изменила. Он мужчина, солдат, а солдату на войне всегда легче.

Жена вскоре ушла, оставив ему вещмешок, в котором было аккуратно сложено его обмундирование, запасной комплект белья, документы и пистолет ТТ с запасной обоймой.

В тот же вечер в палату принесли раненого лётчика. Майор служил в 122-м истребительном авиаполку.

– Плохо дело, капитан, – сказал лётчик. – Мои ребята делают по шесть-семь вылетов в день. Многих уже потеряли. Какие соколы были! «Мессеры» атакуют целыми стаями. Я сбил двоих! А третий в это время зашёл в хвост… Машина сгорела, а я, видишь, уже тоже не боец…

Больше они в тот вечер с майором не разговаривали. Настроение у обеих было подавленное. О чём они могли разговаривать?

На другой день началась эвакуация. Значит, поняли они, дела становились совсем плохи. Он ждал, что вот-вот за ним придёт Наташа. Тогда они вместе попытаются что-то предпринять. Она не пришла. Начал искать машину, чтобы вывезти раненого майора. Сам идти тот не мог. Персонал госпиталя сразу, как только началась паника, куда-то исчез. Ни транспорта, ни даже носилок.

Старчак ещё утром переоделся. В привычной полевой форме, туго затянутый ремнями, он сразу почувствовал себя уверенно. Даже боль в ноге немного затихла, ушла куда-то вовнутрь.

Старенькие потёртые носилки он всё же нашёл внизу, в кладовке. Но как одному нести на них майора?

– Оставь мне пистолет, капитан. И уходи. Пока можно уйти. У этой войны будут другие, жестокие, правила. И выживет тот, кто скорее и спокойнее их примет. Мне не повезло в самом начале.

Внизу, под окнами, суматошно кричали какие-то люди, что-то перетаскивали, спорили о каких-то мешках.

Майор попросил воды. Пил долго, протяжно, словно пытался понять что-то в каждом глотке. А потом, видимо поняв всё окончательно, сказал:

– Покури со мной, браток.

Машину он всё-таки нашёл. Привёл двоих санитаров. Майор лежал на кровати с его пистолетом в руке. На виске чернела небольшая ранка, обмётанная пороховой гарью…

У этой войны будут другие, жестокие правила… И выживет тот, кто скорее и спокойнее их примет…

Принял ли он, капитан Старчак, командир боевого участка, эти жестокие правила? Должно быть, принял, если всё ещё жив.

А Наташа в тот день в госпиталь так и не пришла.

На санитарной машине он добрался вначале до Борисова. Там кинулся разыскивать свою дивизию. Но авиационные тылы уже спешно перебросили куда-то на восток. В Орше тоже не нашёл своих. Не оказалось там и госпиталя или какой-либо медицинской части, при которой можно было надеяться найти Наташу. Грузовик, на котором он выехал из Орши, был буквально набит ранеными. Девушки-санитарки прямо в кузове перевязывали тех, кого не успели перевязать до отправки. Ехали день, ночь, ещё день… Блудили, несколько раз возвращались назад, потому что дороги оказывались перехваченными немецкими мотоциклистами и десантниками. Медикаменты и бинты вскоре закончились. Раненые умирали. Тогда машину останавливали, умершего снимали и оставляли на обочине. Некогда было им там, под Минском и Оршей, хоронить своих мёртвых. И те, кто был ещё жив, знали, что не сегодня-завтра, быть может, и его вот так же оставят на обочине на вороний пир.

И выживет тот, кто «скорее и спокойнее…»

Живых война и страх гнали на восток. Война и страх учили их своим жестоким правилам. Вот и теперь, здесь, на Угре и Извери, где догнала их война, они едва успевают вытаскивать своих раненых. После каждого боя, после каждой бомбёжки – по десять, пятнадцать, двадцать человек. Пограничники, добровольцы, курсанты. И многих хороших ребят он потерял за эти четыре месяца войны. Он обретал их на дорогах Белоруссии и Смоленщины, делил с ними последний сухарь, отбивался от внезапно высаженного в тылу десанта, радовался тому, что снова удалось вырваться из окружения, выполнить задание, и – терял, терял, терял… Теперь их лица проплывали в памяти, словно берёзы в лесу, вспыхивали вдруг живыми, улыбающимися, не верящими в смерть и в то, что их могут убить. Вот Костя из-под Красноярска, весёлый, находчивый сибирячёк с раскосыми глазами; его убило в машине, когда они вырвались из Минска. «Мессершмитт» дважды атаковал их грузовик, прихватил в поле – где там укроешься? – и обстреливал изо всех пулемётов, заходя в атаку снова и снова. Немецкий лётчик был неважный стрелок. В машину попало всего две или три пули. Одна – в Костю… Старший лейтенант Волков. Коля Волков. Пилот Р-5 и отличный, божией милостью парашютист, мастер спорта, участник всех довоенных авиадесантных маневров и учений, проводимых Белорусским военным округом. Не вернулся с задания. После Старчак разыскал могилу друга, узнал о подробностях гибели: Коля вылетел на задание, их самолёт был атакован «мессершмиттом», лётчик пытался дотянуть до ближайшего аэродрома, но не смог, рухнул на край взлётной полосы и загорелся. Вскоре после гибели Коли Волкова сгорел в самолёте старший лейтенант Степан Гаврилов. Не вернулся с задания Гриша Туляк. На восточном берегу Угры и здесь, на Извери, потери были настолько огромными, что теперь внутри у него всё онемело. И Наташу он вспоминал теперь всё реже и реже.

Выживет тот, кто скорее…

Но вот мелькнул голубенький лоскуток, и лицо Наташи вспыхнуло в нём с такой болью и печалью, что какое-то время он не мог думать ни о чём, кроме прошлого, совсем недавнего, где было столько счастья!

Два дня назад на берегу Угры он оставил заслон из тридцати пяти человек во главе с младшим лейтенантом Наумовым. К вечеру Наумов вернулся с восемнадцатью бойцами…

Гриша Забелин. Гриша погиб вчера. Гриша сгорел в танкетке. Танкетку действительно отбили у немцев на Угре у моста в первом бою. Тогда они устроили удачную засаду на шоссе. На засаду вышла небольшая колонна. Немцы двигались довольно беспечно. В прикрытии шла та самая танкетка. Колонну расстреляли из пулемётов, забросали гранатами. А танкетку тут же захватили. Гриша лихо управлял этой машиной. Выскакивал прямо на дорогу и косил из пулемёта мотоциклистов. Немцы начали настоящую охоту за ней. Ночью выкатили на прямую наводку 37-миллиметровое ПТО, затаились, не сделали ни одного выстрела по другим целям. И когда Гриша в очередной раз выскочил на шоссе, расстреляли несколькими точными выстрелами с короткой, пистолетной, дистанции. Из сгоревшей танкетки вытащили обугленный труп, положили на плащ-палатку и отнесли в Воронки.

В том же бою пулей в грудь ранило Сашу Старикова. Саша был лучшим снайпером в батальоне. Таких стрелков готовят годами. Ранение тяжёлое. Довезли ли его до Подольска? Или хотя бы до Медыни.

Наташа…

«А командующий мог бы пару “тридцатьчетвёрок” из своего охранения отдать», – в следующее мгновение подумал Старчак, преодолевая тяжёлую тоску нахлынувших дум и воспоминаний. Или не поверил, что их на Извери действительно с гулькин нос. Или, наоборот, решил зря танки не посылать… Хотя бы два средних танка. Ставка распоряжается… А от Извери до Ставки, как говорят водители грузовиков, которые привозят боеприпасы и увозят раненых, ни одного подразделения в обороне нет. Только бегущие. Старчак пытался сдвинуть с души тяжёлый камень неопределённости, которая угнетала его все эти дни, но не мог. Если бы не подошедшие курсанты, не удержал бы он со своими парашютистами, пограничниками и кольчугинскими комсомольцами траншею на Извери. И здесь, по этому участку дороги, уже шли бы немецкие колонны. К Москве. Походным маршем. Без помех. Посыльной офицер даже не удосужился осмотреть наш участок… Где они собираются их остановить? До Медыни ни одного окопа, ни одного бойца. Значит, Медынь сдадут без боя. Курсанты… Скорее всего, именно так: в последний момент бросят курсантов. Куда-нибудь в чисто поле, под танки. Вот и весь фронт…

Но маршал всё же обещал, что танки будут. Старчак и верил, и не верил в это. Что докладывать ребятам? Что сказать Мамчичу, Россикову, командирам рот?

– Танки подойдут перед рассветом. Перед самым наступлением, – сказал Старчак.

Он сказал именно так: «перед наступлением», – и посмотрел на Мамчича. Командир курсантского отряда молчал. Он даже не поднял головы. Как будто не расслышал. А между тем после их отчаянных контратак, спонтанных и неглубоких, силами двух тающих рот при поддержке артдивизиона и при полном отсутствии резерва завтрашняя операция уже вполне может называться наступлением. Тем более что проходить оно, их завтрашнее наступление, будет по важнейшей стратегической магистрали. Отходят, оставляя свои позиции, потрёпанные полки, отступают растерзанные дивизии, откатываются потерявшие фланги армии и армейские группы… А отряд капитана Старчака и старшего лейтенанта Мамчича, спешно пополненный несколькими сотнями штыков, готовится к наступлению.

Обещанные танки не подошли. И подойдут ли? Заставы, высланные на дороги в тылу, сообщали, что никакого движения и шума моторов они не наблюдают.

– Танковая бригада несколько дней назад разгрузилась с платформ где-то на ближайшей железнодорожной станции, – сказал командир роты 108-го запасного полка, пожилой старший лейтенант. – Дальше танки ушли своим ходом.

– Куда? – спросил Мамчич.

– Как сказали железнодорожники, куда-то за шоссе, на север, – пояснил пожилой старший лейтенант.

– Где-нибудь прячутся в лесах.

– Если до рассвета сюда подойти не успеют, «штуки» их накроют на марше. Вот и будет там тогда поддержка…

– Что ж они, дураки совсем…

– Танки будут, – снова повторил Старчак. – Так сказал командующий.

Вернулась разведка. Лейтенант-десантник вытер потную шею пилоткой, доложил Старчаку о прибытии и сказал, блестя глазами:

– Кажись, Иван Георгиевич, важного взяли. Так что приказ выполнен.

– Ну, давай посмотрим, кого вы привели.

Немца втащили в землянку, наскоро оборудованную десантниками под штаб сводного отряда и уже обжитую. Немец был чуть выше среднего роста, плотный, под стать разведчикам. Видимо, непросто было такого скрутить. Чисто выбрит. Окопом от него не пахло.

– Обер-лейтенант, – представил его лейтенант-десантник.

Обер-лейтенанта развязали, вытащили изо рта обрывок какой-то тряпки. Немец выругался, брезгливо взглянул на неопрятную тряпку, потрогал свой гладко выбритый подбородок и, вскинув голову, потребовал:

– Тринкен! Вассер!

– Переведи ему, – сказал Старчак курсанту-артиллеристу, которого привёл из дивизиона посыльный, – что мы ему не только попить, а и выпить нальём. Если чётко ответит на все вопросы.

Немец зло и затравленно оглядывал офицеров. Страха в его глазах не было. Но, когда переводчик довольно хорошо заговорил по-немецки, вежливо обратившись к нему, он усмехнулся, посмотрел на Старчака, на Мамчича, на командира стрелковой роты и кивнул согласно.

– Ну кто ж от такого подношения откажется! – засмеялись офицеры.

Немец жадно хлебнул из кружки, потом потянул несколько глотков по-настоящему и вдруг закашлялся.

– Столяров! – окликнул Старчак пограничника, который принёс кружку со спиртом. – Ты что, не развёл?

– Не стал, – ответил пограничник.

– Ну и правильно. Сейчас прокашляется и соловьём пойдёт.

Немец покачал головой:

– О, карош… Карош… русски шамгон. Мать твою…

– Ну, вот и по-русски заговорил, – подмигнул Мамчич Старчаку. – Что значит – доброе питьё и хорошая компания.

– Самогон… – проворчал Старчак. – Водка! Чистейшая, фриц! Московская! Пей, в Москве уже не придётся!

– О, я, я. Гут, Иван. Данке, – уже спокойнее заговорил немец и допил оставшееся в кружке.

– Да дайте же вы ему воды, – приказал Старчак.

Немец выпил воды и начал говорить. Курсант-переводчик торопливо поспевал за ним, иногда останавливал, подыскивая нужные слова.

Курсант-артиллерист, который тоже ходил в разведку с группой десантников, а теперь сидел напротив на гранатном ящике, сдвинул брови и вдруг выхватил из кармана шинели тяжёлый парабеллум.

– Ты что?! – перехватил его руку Старчак. – Отставить! Одурел, что ли? Нам его ещё в Подольск везти! А ну-ка, дай сюда свой трофей. – И ловко выкрутил из руки курсанта пистолет.

– Г-гад такой. Вы бы слышали, что он сказал…

– Что он сказал? Переведи.

– У, г-гад… – не унимался курсант.

Немец побледнел, выпрямился. На губах его дрожала усмешка.

– Ну, ну, успокойся. – Старчак встряхнул курсанта, похлопал по плечу. – Возьми себя в руки и спокойно переведи.

– Он сказал, что, если мы сейчас же сложим оружие, он готов вести нас на ту сторону Угры, в город, где гарантирует горячую пищу и хорошее отношение.

Все посмотрели на немца. Обер-лейтенант вскинул голову. Тонкие ноздри его трепетали, а глаза сияли решительным блеском. Всем своим видом он демонстрировал превосходство.

– Для господ офицеров, – продолжил немец через переводчика, – особый статус… особое положение… Кто не стрелял в германских солдат, тот будет допрошен, накормлен и под подписку отпущен домой, в семью, если семья проживает на оккупированной территории.

– Всё, довольно. А ну-ка, лейтенант, выводи его на свежий воздух. У кого есть фонарик? Ведите его к яме. Переводить не надо.

Кто-то из офицеров протянул Старчаку плоский сигнальный фонарик. Они выбрались из землянки, спустились по натоптанной стёжке к реке. Там, в ольхах, зияла глубокая воронка от авиабомбы. Именно в неё стащили всех убитых немцев, чтобы не запахли. Туда же подвели и обер-лейтенанта. Лейтенант-десантник подтолкнул его к краю воронки. Старчак включил фонарик и тут же выключил его. Тусклый зелёный луч скользнул по телам убитых, на мгновение выхватил из чёрного зева ямины окровавленные головы со слипшимися волосами, впалые животы, подошвы сапог со стёсанными подковками и металлическими ободками, разорванные шинели, бледные руки со скрюченными пальцами. Этого мгновения оказалось достаточным, чтобы настроение немецкого офицера сразу изменилось.

– Найн! – вскрикнул он. – Нихьт шиссен! Нихьт шиссен!

– Вот так-то… Все тут будете лежать! Вся твоя гренадерская рота! – И Старчак толкнул немца к яме. – Так что пойдём, обер-лейтенант, выпьем по маленькой. А будешь дурить, прикажу тебе на кол посадить. Ты, по всему видать, человек образованный. Может, даже из аристократов. Потомок Зигфрида Великого должен знать, как расправлялись с завоевателями восточные варвары. Переведи ему это, курсант. Всю мою лекцию от слова до слова. Переведи: посажу как вора, посягнувшего на чужое. Пусть подумает. Так и скажи: или в штаб фронта, или – на кол!

Курсант перевёл. Старчак опять включил сигнальный фонарик, направил его на лицо немца. Обер-лейтенант некоторое время молчал. Потом вскинул подбородок, обвёл взглядом своих неприятелей, что-то сказал коротко, щёлкнул каблуками и сделал едва заметный поклон.

– Он требует, чтобы господа русские офицеры, так он сказал, отнеслись к нему, офицеру германской армии, с подобающим уважением и… и тем благородством… на которое они способны…

– Ну-ну, требует он… – усмехнулся Старчак и выключил фонарик. – О благородстве вспомнил, об уважении. Видел я их благородство… на которое способны они. Под Минском. Танками давили обозы с нашими ранеными. Госпиталя, которые не успевали эвакуироваться, вырезали до последней санитарки. Это не переводи. Скажи, что его жизнь или смерть сейчас зависит от готовности отвечать на поставленные вопросы. Всё, ведите.

Теперь немец смотрел на переводчика с нетерпением и как на своего спасителя. Внимательно выслушал, покачал головой и попросил ещё выпить.

– Чего он хочет? – догадался Старчак.

– Выпить.

– Ну, вот, давно бы так.

Немец показал, что он – командир 6-й гренадерской роты 19-й танковой дивизии обер-лейтенант Вейсс, что их полк идёт в авангарде 57-го моторизованного корпуса, что некоторое время они были во втором эшелоне, в резерве. Потом были переведены в первый. Основные силы ушли к Износкам, севернее. Вдоль шоссе атаковал танковый батальон, который потерял много танков и бронетранспортёров и теперь отведён. В ротах других батальонов осталось меньше половины списочного состава. Корпус сейчас возвращается в район Юхнова, производит перегруппировку и готовится к наступлению.

– Он говорит, что этого наступления мы уже не сможем сдержать, – перевёл курсант.

Допрос, вопросы Старчака и ответы обер-лейтенанта тут же записывали. Старчак переспрашивал номера частей, уточнял численный состав подразделений, количество исправных танков, порядок обеспечения подвоза.

– Завтра ин Москау тшай пичь! – продекламировал немец, снова вскинув голову и улыбнувшись холодным, надменным взглядом. Видимо, он уже догадался, хотя бы по петлицам допрашивавших его, что русских войск на этой стороне Извери мало. Вот почему так свободно он говорил о потерянных танках, явно преувеличивая их количество.

– Да он над нами издевается! – спохватился один из офицеров-артиллеристов.

– Во тебе, фашист, а не чай в Москве! – сказал командир роты 108-го запасного полка и сунул под нос немцу здоровенный кулак. – Тут твоя чайная. А другой не будет. Шлёпнуть бы его, товарищ капитан, и время понапрасну не терять.

– Он нужен в штабе фронта. Что он говорит?

– Он говорит, что не фашист.

– А кто же он? Честный германский рабочий-коммунист?

– Он твердит, что не фашист.

– А почему он тогда командует ротой и ведёт её на Москву?

– Он говорит, что таков приказ командования, и он обязан его выполнить.

– Приказ командования…

Уже рассветало, когда обер-лейтенанта снова вывели из душной землянки. Двое разведчиков сопровождали его. В это время за лесом в стороне Юхнова послышались далёкие удары, и через мгновение тяжёлые снаряды с шелестом пролетели высоко над деревьями и упали в тылу, где-то на поле. Там сразу загорелся стог соломы. Встало, закачалось высокое зарево.

– Полевые гаубицы, – сказал один из разведчиков. – Сто пятьдесят, не меньше.

Следующая пара снарядов разорвалась ближе.

– Пристрелка.

– Опять…

Немец привстал. Он смотрел на запад, где уже виднелись очертания леса, поляну, уходящие в глубину, и заросшая ивняком лощина внизу, которую разрезала наискось, к мосту, чёрная полоска реки. Немец всматривался в неровную линию траншеи, которая кое-где прерывалась завалами, на затоптанный, изрытый минами и только кое-где восстановленный бруствер, за которым ниже по всему склону лежали тела его гренадеров. Русские не всех успели убрать. Вчера он потерял здесь большую часть своей роты, самых лучших солдат. С ними он воевал в Греции, во Франции и в Польше. Но нигде рота не несла таких потерь. Его солдаты всегда шли в авангарде успешно наступавшего полка. На их счету было самое большое количество побед, отличий и наград. Тут же, на этой небольшой речушке, где у противника (теперь обер-лейтенант видел это собственными глазами) нет ни сколько-нибудь основательных оборонительных сооружений, ни тяжёлого вооружения, ни поддержки авиацией и танками, – именно тут его рота попала в столь тяжёлое положение, что за несколько минут оказалась буквально вырубленой, искромсанной, как вон тот молодой лесок на пригорке.

Обер-лейтенанту стало невыносимо жаль своих солдат, своих несокрушимых, с кем он совершил дальний и трудный поход, который вот-вот должен был увенчаться вступлением в столицу противника или уничтожением её с расстояния выстрела тяжёлого орудия, как о том говорил фюрер. Сколько же драгоценной немецкой крови пролилось здесь, на этом невзрачном русском пригорке! Они, лежащие там, уже не передадут свою кровь потомству. Здесь прервалась цепь, тянущаяся с незапамятных времён в отдалённое будущее германской расы. Здесь уничтожена тайна творения. Здесь прервана пулями этих русских божественная воля и священное наследие отцов. Он указал рукой туда, в овраг, и начал торопливо говорить о том, чтобы прибрали тела, что нельзя оставлять убитых не похороненными, что они пали как воины и достойны погребения, что сейчас взойдёт солнце и тогда…

– Милитерише эрен эрвейзен!.. Эрен эрвейзен!

– Пош-шёл, гад! Милитерише… Живей двигайся, милитарист проклятый! – скомандовал один из разведчиков и с ожесточением сунул немцу в затылок холодным дулом ППШ.

Тот вскочил и побежал по стёжке, ведущей в русский тыл. Там, в густом молодом березняке, совершенно не тронутом войной и теперь мирно спавшем в дымчатой росе, стоял замаскированный мотоцикл. Разведчик, который так больно толкнул ему в затылок автоматом, раскидал берёзовые ветки и сказал своему напарнику:

– В овраг бы эту гниду, а не в Подольск.

– Ты что, Кузьма, и думать не смей, – отозвался другой разведчик. – Нас тогда самих в овраг отведут. Понял? Капитан приказал доставить его в целости и сохранности со всеми документами и бумагами. Отвечаем головой.

– Да понял, понял, – угрюмо отозвался Кузьма, бережно придерживая под мышкой автомат. – Сейчас бы спали… А тут – вези этого обера. В Подольске его небось действительно кофеем поить будут.

– Дурак ты, Кузьма. Что тебе до того, чем его там будут поить? Наше дело – доставить его в штаб фронта. В целости и сохранности. Ты меня понял?

– Да понял, понял.

– Ну, а коли понял, то автомат на предохранитель поставь. А то опять скажешь, что нечаянно сорвалось. И давай заводи свою тарахтелку. Скоро развиднеет, самолёты полетят.

В ответ Кузьма угрюмо засмеялся.

С полкилометра они прошли по шоссе, не заводя мотора. Кузьма, матерясь на чём свет стоит, толкал тяжёлый мотоцикл. Ему иногда помогал его напарник. Обер-лейтенант Вейсс, командир 6-й гренадерской роты 19-й танковой дивизии со связанными руками, заведёнными за спину, шёл впереди. Иногда он косил взгляд на вспотевших десантников, толкавших мотоцикл, и на его лице появлялось нечто похожее на улыбку презрения. Вскоре, когда шоссе, миновав лес, потянулось полем, они остановились. Кузьма завёл мотор. А его напарник проверил ремень, которым был связан немец, и, убедившись, что всё хорошо, толкнул обер-лейтенанта в коляску:

– Поехали, герман, в Москву чай пить…

Танки майора Клыпина к утру не пришли.

Разведка же сообщила, что ночью на левый берег Угры немцы переправили орудия и миномёты. И до роты пехоты на крытых грузовиках.

Немцы усиливались. А танки не пришли. Танки 17-й бригады, прихода которых все так отчаянно ждали. Танки, которые должны были решить успех наступавшего дня. Танки…

Командиры рот молчаливо посматривали то на дорогу, уходящую за деревню, то на Старчака. Молчал и он. Они понимали его. Он понимал их. Никто больше так не понимал друг друга, как они в этот предутренний час за несколько минут до начала намеченной атаки. Что он мог сказать им? Что без поддержки танков, если они всё-таки не подойдут, лучше было бы атаковать ночью, пока немцы не опомнились после неудачного боя, не провели разведку, не усилились и не развернули батареи? Но командующий фронтом твёрдо сказал, что подойдут танки и что утром надо наступать. Порядок и час наступления были назначены в Медыни, в штабном фургоне, в котором приятно пахло свежезаваренным чаем.

– Приказ наступать никто не отменял, – твёрдо сказал Старчак. – К девяти тридцати всем ротам сосредоточиться в районе деревни Чернышёвка для развёртывания. Пулемёты сосредоточить в промежутках между взводами и на флангах. Дивизиону капитана Россикова и зенитной батарее – продвигаться следом. В каждую роту выслать наблюдателя для корректировки огня. На марше расчёты рассредоточить. Двигаться по шоссе и параллельными дорогами. Впереди – разведка и боевое охранение от каждой роты. Выслать также боковые дозоры. Вопросы есть?

– Есть, – сказал Мамчич. – Предлагаю лёгкие орудия выдвинуть вперёд. Чтобы они продвигались непосредственно вместе с пехотой. Тогда артиллерия сможет быстро, не медля ни минуты, подавлять огневые точки и другие препятствия.

– Согласен. Капитан Россиков, распорядитесь, какие расчёты пойдут впереди, и поставьте им задачу.

Так начинался новый день.

Второй взвод, пополненный полуротой старшины Нелюбина, обтекая сожжённые накануне танки и бронетранспортёры, стал подниматься на противоположный склон. Бойцы и курсанты быстро миновали изрытую воронками поляну и начали втягиваться в лесок.

По шоссе ЗИСы и полуторки тащили орудия. «Сорокапятки» ушли вперёд, двигаясь в конных упряжках во главе ротных колонн. Одной из параллельных дорог, выслав вперёд и на левый фланг боевые охранения, усиленные пулемётными расчётами, продвигался дивизион капитана Лагуткина. Ездовые нахлёстывали лошадей, бойцы из запасного полка, ещё не побывавшие в боях, помогали артиллеристам выталкивать орудия из глубоко прорезанной колеи, несли ящики со снарядами. Продвигались быстро. В любую минуты и стрелки, и артиллеристы были готовы вступить в бой. Снарядные ящики перекочёвывали с плеч на плечи. Лица заливал пот. Шинели брошены на передки и лафеты. Команды подавались вполголоса. Никто не отставал.

Вскоре роты продвинулись вперёд на три километра до рубежа деревень Пушкино – Крюково. Немцев нигде не было. Молчали и боевые охранения.

Но тишина, как и ожидалось, оказалась зыбкой. «Рама» появилась неожиданно, как и накануне.

Немецкая воздушная разведка сразу засекла двигавшиеся цепи и немного позади небольшую, но хорошо организованную колонну машин с прицепленными к ним орудиями. «Рама» резко снизилась и прошла над верхушками берёз, заскользила с натужным рёвом, взблёскивая плоскостями и стёклами кабины. Наблюдая этот маневр, полурота старшины Нелюбина, от которой после вчерашней рукопашной осталось три отделения, тут же брызнула в разные стороны. Бойцы, пережившие бомбёжки под Рославлем и Спас-Деменском, залегли в колеях и ложбинах, замерли, закрыв руками затылки и втянув в плечи головы.

– Старшина! – насмешливо окликнул залёгших старший сержант Гаврилов. – Эх, старшина!.. Перепёлка с перепелятами!..

Курсанты засмеялись.

– Ну, будет, будет насмешничать, – ворчал старшина Нелюбин; он отряхивал «уши» широких командирских галифе и поглядывал на своих «перепелят», которые тоже торопливо приводили себя в порядок и поправляли оружие и снаряжение. – Не видали вы ещё горя. «Рама»… Она ведь не оконная. У неё, между прочим, тоже пулемёты имеются. И бомбу кинуть может. Насмешники, ёктыть. Вы, что ж, думаете, они прилетали так? Посмотреть на нас сверху? Подымайтесь, ребятушки, подымайтесь.

Из головного дозора пришёл курсант и доложил, что впереди, как раз по курсу следования, деревня Красный Столб, в деревне расположена батарея орудий малого калибра и миномёты.

– Какие орудия? – спросил курсанта Старчак.

– Противотанковые, – ответил тот. – Замаскированы хорошо. Готовы к стрельбе. Едва разглядели. Только по часовым и определили.

– Ну что, Леонтий Акимович, ты что-нибудь понимаешь? – выслушав доклад курсанта, спросил Старчак Мамчича.

– Ждут нас. И танки ждут. Чего ж тут не понять.

– Вот именно. Ночью их разведка тоже не спала. Наши маршевые роты, я думаю, они засекли ещё на подходе. И о танках они, как видишь, знают больше, чем мы. Надо было окопы на Угре занимать сразу. А теперь они тут укрепились, и выбить их будет трудно.

– До подхода основных сил они будут изо всех сил удерживать переправу. А мост надо брать.

Первая мина упала с недолётом. Вторая перелетела цепь бойцов старшины Нелюбина и хрястнула в березняке, срывая кору и обрубая сучья.

– Ну, ребяты, следующая – наша, – сказал старшина и бросился на землю.

– Пропали! Братцы, пропали мы! – пронеслось вздохом беды над сгорбленными серыми спинами бойцов, разбегавшихся по опушке в поисках укрытия.

Мины ложились так плотно, точно накрывая площадь, занятую наступающими цепями, что спрятаться от них и уцелеть, казалось, было невозможно.

– Вперёд! Надо продвинуться вперёд! – закричал помкомвзвода Гаврилов, поднимая залёгших. – Ползком! На карачках! Вперёд! К лесу!

По всей вероятности, где-то находился немецкий корректировщик. Или ещё хуже: немецкая разведка шла следом за ротами и постоянно передавала координаты по рации. От самой Извери. Старчак знал этот способ уничтожения колонн противника. Его группы точно таким же способом действовали под Смоленском. Вот почему ночью они так спешно перебросили на левый берег столько орудий и миномётов. Вот почему не вышли на исходные танки 17-й бригады. Танкисты – не дураки, они выслали свою разведку, и она обнаружила противотанковые батареи. Каждый действует по своему усмотрению. Какое уж тут взаимодействие? Бросили на убой… Нет, нет, думать об этом нельзя! Нельзя! Это отнимает силы. Лишает смысла все наши усилия и успехи.

– Вперёд! К лесу! Вперёд!

Командиры взводов и сержанты подгоняли людей. Но и сами время от времени падали, вжимались в землю. Крик, стоны, брань, топот ног, хрипы… Взрывы и справа, и слева, и в самой гуще бегущих. Там – снаряд, там – мина.

– А-а-й!

– Проп-па-а!..

– Вперёд! В лес!

Взрывы, крики, надсадное дыхание бегущих и ползущих к лесу в надежде спастись.

Впереди Воронцова полз второй номер пулемётного расчёта – курсант Краснов. Мелькали белые и жёлтые гвоздики его сапог, тащились по жнивью замызганные полы шинели. Взвод ползком, на карачках, короткими перебежками перекатывался к лесу, оставляя позади себя серые бугорки убитых. Немцы молотили по площади, уже не перенося огня. Мины и снаряды рвались полосой, и эта чёрно-огненная рычащая и хряскающая рвущимся металлом полоса никуда не сдвигалась. Но немцы, должно быть, всё же видели, что роты вот-вот минуют её, и потому справа, из перелеска, начали стрелять снайперы.

Командир батареи старший лейтенант Носов приказал развернуть одно орудие. Курсанты быстро сняли с передка лёгкую «сорокапятку», взяли в прицел видневшуюся впереди тригонометрическую вышку, сделали три выстрела осколочными снарядами и так же быстро снялись с позиции. Вышка вместе с сидевшими на ней потонула в разрывах и обрушилась вниз.

– К лесу!

– Да там же немцы, сержант!

– Вперёд!

– А-а, мать-перемать!

– Краснов, живее давай! – торопил курсанта Воронцов, подталкивая ползущего впереди стволом винтовки и не осмеливаясь поднять головы, потому что осколки вокруг так и стригли нагретый, затянутый дымовой завесой воздух.

Успеть убраться отсюда. В лес! В лес! Там хоть можно укрыться от осколков. Взрыв! Левее. Взрыв! Впереди. Взрыв! Перелёт. Кто-то застонал. Рвались не только мины. Осколочными стреляли и немецкие ПТО. Иногда с жутким воем проносились бронебойные болванки. Они действовали на психику посильнее бризантных. Не дождались они танков. Взрыв! Ещё взрыв! Ещё! Сапоги Краснова замерли. Ну что он там? И Воронцов толкнул в блестящие шляпки стёршихся гвоздиков стволом винтовки.

– Давай, Краснов!

– Подожди. – Краснов оглянулся; бледное лицо в грязных потёках пота и копоти, глаза бешеные, дрожащие губы.

– Ну что там?

– Кого-то из наших ранило. Вроде даже убило.

– Кого?

– Денисенко или Гаврилова. Они рядом ползли. Теперь не разберёшь.

У Воронцова кольнуло в груди: Гаврилова? Нет, только не Гаврилова! Как же им теперь без него?

– Санитара сюда! – закричали впереди.

– Какого санитара?! – Воронцов приподнялся. – Не видите, что творится?! Берите раненого и тащите вперёд! Двое – под руки! Живо!

– Да тут их самих, сержант, двое.

– Тащите всех! Раненых не бросать!

«Гаврилова не слыхать. А он, будь он где-то рядом, уже материл бы “сучат”, распоряжался бы… Неужели и его?.. Что ж мы будем делать без Гаврилова?»

Снова двинулись вперёд. Захрустела по жнивью, зашумела с воплями и хрипами сбившаяся в кучу поредевшая цепь взвода. Взрыв! Это лёг снаряд. Взрыв! А это мина. Уже ближе. Осколки невидимой стремительной стаей пронеслись над головой куда-то дальше. Только один, длинный, с ложку, обрамлённый иссиня-чёрной окалиной, упал около, перевернулся, шмыгнул в жнивьё и зашипел, будто живая злобная тварь, увидевшая вдруг своего заклятого врага – человека.

– Во как нас прихватили! Во как!.. – охал где-то рядом старшина Нелюбин. – Скорейши, ребяты! Скорейши, милыи! Сидора, говорю, кидайте в чёртовой матери! По сидорам снайпер лупит!

Взрыв! И – не то осколок, не то пуля чиркнула возле самого виска, так что кожу прижгло. «Неужели действительно снайпер? Воспользовался, гад, суматохой и теперь прицельно бьёт по взводу. Господи, только не в меня… Пронеси мимо… Буду молить тебе, Господи! Ведь сколько раз Ты меня спасал, Господи!» И опять, рядом, голосом старшины:

– Близнюк! Кому, ёктыть, сказано – скидай свой мешок! Видишь, бьёт как!

– Там же жратва, товарищ старшина! Как же нам на Угре без тылов? На курсантскую кухню надёжа плохая!

– Скидай, говорю! Ползёшь со своим тылом, как муравейник!

Воронцов торопливо, не чувствуя ни усталости, ни боли, загребал руками и ногами. Летит… Ещё одна летит… Неужели моя? Взрыв! Услышал. Свою не услышишь. Волна земли, копоти и страха опрокинула Воронцова, развернула в другую сторону и отбросила онемевшее тело, ставшее на мгновение чужим. Землёй забило рот и глаза. Он пошевелил пальцами, потом руками. Руки целы. Подтянул к животу ноги. Ноги тоже слушались. Перевернулся на живот. Слава богу, цел. Винтовка… Где моя винтовка? И тут голосом Селиванова вскрикнуло жнивьё, тесно, испуганно прижавшееся к щеке Воронцова:

– Братцы! Краснова убило!

Воронцов протёр глаза, привстал, посмотрел вперёд, куда только что уполз, загребая изо всех сил, второй номер пулемётного расчёта, и увидел, что из дымящейся воронки торчат одни ноги. Сапоги с белыми и жёлтыми стёршимися наполовину шляпками гвоздей.

– Краснов! – позвал он. – Краснов, ты что?

Воронцов подполз на четвереньках, потянул за сапог. Ему вдруг показалось, что Краснова засыпало землёй. Сапог легко подался. Но кто-то схватил за разорванное голенище, вырвал из его рук сапог Краснова, оттолкнул.

– Не трогай, сержант! Ты что делаешь? Ему уже не помочь! Ползи к лесу!

Старшина Нелюбин поднялся на колени, сгорбился, закашлялся от толовой вони, которую всё ещё вытягивало из жутких недр воронки. «Что он делает? Что он делает с Красновым? Почему он не поможет Краснову выбраться из воронки?»

Старшина столкнул в воронку обрубки ног Краснова и торопливо, как ребёнок в песочнице, стал засыпать их руками. Воронцов наконец-то понял, что он там делал, и пожалел, что не помог старшине: может, там, в воронке, вместе с останками Краснова ему удалось бы закопать, похоронить свой страх…

К лесу они всё же выбрались. Выбрались с огромными потерями. Перевязали раненых. Тяжёлых сложили в овраге. Те, кого ранило легко, оставались в строю. Не хватало бинтов. Снимали нижние рубахи, рвали их на полосы и тем затворяли кровь умирающим товарищам.

Рота старшего лейтенанта Максумова, которая не попала под обстрел, ворвалась в деревню Пушкино в километре южнее шоссе и завязала бой с гарнизоном. Немцы не хотели отдавать занятых позиций. Но курсанты, для которых этот бой был первым, мощной атакой с ходу смяли боевые охранения, очистили траншею, ворвались в деревню и начали очищать от противника дом за домом.

На окраине в пойме речки Вережки сошлись врукопашную. Рота гренадеров, выбитая из деревни стремительным ударом, быстро перегруппировалась и контратаковала при поддержке огня нескольких миномётов, которые немцы успели перебросить на запасные позиции. Курсанты кинулись вперёд, миновали зону миномётного огня, сошлись в штыки и опрокинули гренадеров. Всего несколько минут длилась рукопашная. Без единого выстрела. С воплями и проклятьями. С ошалелыми командами, которые уже не имели никакого смысла. Потому что их никто не слышал. Потому что каждый уже сошёлся со своим противником. С лязгом шанцевого инструмента, который в такой момент оказывался самым лучшим оружием солдата. С глухим чудовищным хрустом. В какой-то момент боя немцы засвистели в свистки и отошли, оставив в пойме и возле крайних дворов несколько десятков трупов, растерзанных курсантскими штыками и сапёрными лопатками. Но и рота Максумова потеряла многих. Заколот штыком один из командиров взводов. Несколько курсантов в первые минуты атаки попали под огонь МГ-34, который внезапно ударил с чердачного перекрытия дома. Длинная очередь в упор смела всех, бежавших по проулку с криками «Ура!».

К полудню передовой отряд вышел к деревне Кувшиново. А боевые охранения и разведчики тем временем отбили у немецких сапёров и мотоциклистов часть окопов на левом берегу Угры и закрепились там. Установили пулемёты, трофейные миномёты, среди которых они обнаружили и несколько наших, 82-миллиметровых. Начали обстрел переправы. Предмостные укрепления немцы всё ещё удерживали.

Водители грузовиков, по приказу Старчака, сняли глушители с выхлопных труб и колонной подвигались вслед за цепями, подбирая раненых. Рёв выхлопных труб очень близко напоминал рокот танковых моторов. «Танковая колонна» мчалась к мосту через Угру. Остатки рот немецкого авангарда спешно грузились на грузовики и бронетранспортёры и по восстановленному мосту начали переправу на правый берег. Машины выскакивали на мост и попадали под огонь боевых охранений.

Через час, сидя в побережных окопах, командиры рот и взводов смотрели за реку и думали: «С танками, пожалуй бы, можно было атаковать и на Юхнов. Мост-то, вот он, со свежим настилом, хоть боком катись! В Юхнове они нас не ждут. Вот бы наделали переполоха!»

Вскоре оттуда начался обстрел берега. Как и следовало ожидать, немцы готовились контратаковать.

Из Боевого устава пехоты Красной Армии: СРЕДСТВА БОРЬБЫ ПЕХОТЫ. Винтовка – основное оружие стрелка для поражения противника пулей, штыком и прикладом. Боевая скорострельность: винтовки обр. 1891/30 г. – до 10, а самозарядной винтовки обр. 1940 г. – до 20 прицельных выстрелов в минуту; автоматической винтовки – до 20 прицельных одиночных выстрелов или до 50 выстрелов в минуту короткими очередями. Сосредоточенный прицельный огонь из винтовки применяется для поражения групповых целей до 1000 м. Огонь по самолётам и парашютистам ведётся до 500 м, по смотровым щелям танков и бронемашин – до 200 м.

Кроме обыкновенной пули, применяются трассирующие, бронебойные и зажигательные пули.

Автомат – пистолет-пулемёт – является грозным оружием в ближнем бою. Сосредоточенный огонь автоматов – мощное средство борьбы с живой силой противника (пехота, конница, десанты, средства тяги). Из автомата стрельба производится на дистанцию до 500 м. Наилучшие результаты стрельбы получаются при прицельном огне по наземным и воздушным целям до 300 м. Боевая скорострельность – до 100 выстрелов в минуту.

Ручная граната – оружие для поражения противника непосредственно перед ударом в штыки, при отражении атаки, а также при борьбе в окопах, убежищах, ходах сообщения, населённых пунктах, лесах и горах. У наступательной гранаты разлёт убойных осколков – в радиусе до 5 м (с оборонительным чехлом – до 25 м), у оборонительной – до 100 м.

Для борьбы с танками применяются связки ручных гранат, подбрасываемые под гусеницы танка.

Противотанковая граната – специальная граната ударного действия для борьбы с броневыми целями и для разрушения прочных закрытий. Дальность броска – до 20 м.

Бутылка с горючей смесью – простое, безотказное и действительное средство борьбы против танков, бронемашин, дот (дзот), автомобилей, самолётов на земле и живой силы противника, расположенной в укрытиях и населённых пунктах. Смесь бутылки сама воспламеняется на воздухе, когда бутылка разобьётся. Есть бутылки, горючая смесь которых зажигается специальной ампулой. Дальность броска – до 30 м. Может применяться как средство заграждения на важных направлениях и для пожаров в населённых пунктах и отдельных зданиях.

Револьвер или пистолет – оружие командного и начальствующего состава и некоторой части бойцов. Служит для нападения и защиты на близком расстоянии и в рукопашной схватке.

Ручной пулемёт – основное оружие стрелкового отделения для поражения огнём открытых групповых и важных одиночных живых целей на дистанциях до 800 м, самолётов и парашютистов на дистанциях до 500 м. Огонь ведётся короткими очередями. Боевая скорострельность – до 80 выстрелов в минуту.

Станковый пулемёт – наиболее мощное оружие для поражения открытых и находящихся за небольшими складками местности групповых живых целей и огневых средств противника на дистанциях до 1000 м; наилучшие результаты даёт внезапный огонь с 600 м и ближе. Для борьбы с самолётами и парашютистами на дистанциях до 1000 м применяются станковые пулемёты на специальной установке и с особым прицельным приспособлением, до 500 м – без особых прицельных приспособлений.

Пулемёты ведут огонь в составе отделения, взвода и роты с открытых маскированных позиций. Из пулемёта можно вести огонь в промежутки между подразделениями. Огонь ведётся очередями. Боевая скорострельность – 250–300 выстрелов в минуту.

Из воспоминаний («Битва за Москву») бывшего командующего ВВС Московского военного округа и Московской зоны обороны генерал-лейтенанта авиации Н.А. Сбытова:

«В этот день тревожные сообщения воздушной разведки следовали одно за другим:

– 14.15 от старшего лейтенанта Завгороднего, 10-й иап:

“Колонна противника из 30–40 танков и 30–40 автомашин прошла через наши аэродромы Климово и Знаменка (30 км северо-западнее Юхнова —С.М.). Колонну прикрывают 18–20 истребителей”.

– 17.45 от командира 564-го иап капитана И.В. Щербакова (летал на У-2):

“Наблюдал колонну мотопехоты и танков противника. Голова – Юхнов, хвост – 20 км юго-западнее Юхнова. В районе аэродрома Юхнов был обстрелян зенитной артиллерией”.

– 18.50 от командира 95-го иап полковника С.А. Пестова:

“По дороге от Вязьмы на Калугу продолжается движение поездов. Мост через р. Изверь между Юхновым (Так в тексте —С.М.) и Медынью был взорван на моих глазах. Лесные участки дорог между Спас-Деменском и Вязьмой объяты пожарами”».

Из книги Льва Лопуховского «Вяземская катастрофа 41-го года»: «Считается, что танковые колонны врага остановились в Юхнове в связи с нехваткой горючего. Но основная причина заключалась в другом – танкисты ожидали подхода пехоты. По немецким данным, 10-я танковая дивизия овладела Юхновом в 5.30 5 октября, захватив плацдарм на другой стороне Угры. На следующий день 258-я пехотная дивизия должна была сменить части этой дивизии, так как они должна была повернуть на Вязьму. Дивизия СС «Рейх» выдвигалась к Юхнову с задачей нанесения удара восточнее р. Угра на север – в направлении Гжатска».

Директива Ставки ВГК № 002743 от 8 октября 1941 года:

Военному совету Резервного фронта

Военному совету Западного фронта

Будённому, Жукову

8 октября 1941 г. 3 час. 00 мин.

Ставка Верховного Главнокомандования:

1. Освобождает командующего Резервным фронтом Маршала Советского Союза тов. БУДЕННОГО от обязанностей командующего Резервным фронтом и отзывает его в свое распоряжение.

2. Командующим Резервным фронтом назначает генерала армии тов. Жукова с освобождением его от обязанностей командующего Ленинградским фронтом.

Ставка Верховного Главнокомандования

И. СТАЛИН

Б. ШАПОШНИКОВ

Прочитано по телефону тов. Сталину и им утверждено

Б. ШАПОШНИКОВ

8/10—3.00.

Из дневника командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Феодора фон Бока: 9/10/41. «Котёл» в районе Вязьмы всё больше «съёживается». С каждым днём увеличивается число пленных и количество захваченного военного имущества…

В ночь с 9 на 10 октября в 03.00 пришёл прямой приказ фюрера в кратчайшие сроки направить в распоряжение Гудериана 19-ю танковую дивизию и пехотный полк «Великая Германия», чтобы не позволить окружённому на юге от Брянска противнику совершить прорыв в восточном направлении! Я доложил, что 19-я танковая дивизия в настоящее время находится на юго-западе от Юхнова и что её отвод с занимаемых позиций поставит под угрозу снабжение 4-й армии и частей люфтваффе, каковое осуществляется по дороге, контролируемой 19-й танковой дивизией. Более того, в соответствии с информацией, полученной от 2-й армии, Брянскую дорогу нельзя использовать по назначению ранее 10 октября по причине многочисленных повреждений. По исправным секциям дороги движутся колонны машин с горючим для 2-й танковой армии (2-я ТГ). Доставка горючего прежним окружным путём с юга не может осуществляться по причине ужасного состояния грунтовых дорог. В этой связи я затребовал разъяснения, каковое действие считать приоритетным – доставку горючего или передислокацию полка «Великая Германия». Из полученного ответа я себе уяснил, что Гудериан без 19-й дивизии может и обойтись и что доставка горючего, конечно же, имеет первый приоритет; однако передислокация полка «Великая Германия» в расположение 2-й танковой армии должна быть осуществлена по Брянской дороге в максимально сжатые сроки, как только состояние дороги это позволит.

Желая побыстрей прояснить обстановку под Брянском, я приказал танковой армии Гудериана разделаться с противником, окружённым на юге от города. С войсками, окружёнными на севере от Брянска, предстоит иметь дело 2-й армии. При этом танковая армия должна следить за тем, чтобы противник из северного сектора окружения не прорвался в восточном направлении.

57-й танковый корпус (Кунтцен), который должен был наступать через Малоярославец, «застрял» из-за взорванных мостов, и через Исверию[2] на восток практически не продвинулся.

Глава восьмая

Дорога назад

В одном из окопов, отбитых у противника, оказались вместе старший сержант Гаврилов и четверо курсантов из второго взвода.

С высокого берега было хорошо видно, как немцы переправляли на левый берег остатки своих потрёпанных рот. А навстречу им двигались танки и грузовики, тягачи с пушками тяжёлого калибра, пароконные телеги, бронемашины, кухни. Ниже, на паромной переправе, шло не менее интенсивное движение. По кромке плотно сомкнутых понтонов, обгоняя медленно ползущие грузовики, тонкой цепочкой перебегала пехота. Немцы наращивали силы на левом берегу. Всё говорило о том, что какая-то новая часть выходила на исходные для решающего броска на Москву.

– Макуха, а ну-ка, резани по мосту.

Курсанты расширили участок траншеи сапёрными лопатами, установили на уступе «максим». Курсант Макуха заправил ленту и дал несколько коротких пристрелочных очередей. Лента, дрожа, рывками уходила в приёмник. На землю сыпанули пустые гильзы. Каждый третий патрон был с трассирующей пулей, а потому, хорошо видя след уходящих к мосту трасс, пулемётчик тут же корректировал свой огонь.

Гаврилов посмотрел в бинокль, сказал:

– А теперь возьми чуть ниже, по понтонам. Видишь, внизу грузовики? Три очереди!

Макуха пристреливал пулемёт короткими очередями. Гаврилов корректировал, не отрываясь от бинокля. Три коротких очереди и вслед за ними три-четыре длинных – по колёсам, по моторам и бензобакам, по распахнутым в крике ртам чужих солдат, по ключицам и ступням, по доскам настила, по колесоотбойному брусу и – снова по зелёным каскам, по живой, дрожащей плоти.

– Молодец, Макуха! А теперь немного правее. Ещё очередь! Ещё туда же! Забегали, суки! Как вошки в плошке!..

Курсант Макуха дал ещё несколько очередей, оглянулся на конец ленты, выползший из металлической банки, вытер напряжённую слезу, снова надавил на спуск.

– А ты, Макуха, хороший пулемётчик!

– Есть трошки.

– Трошки… – И, не отрываясь от бинокля, Гаврилов сказал: – Вон, лежат крестники твои. Всю обочину завалил. Хочешь посмотреть?

– Да нет, я и так вижу. Скоро и они нас засекут.

– Конечно, засекут. А ты как думал? – Голос Гаврилова был спокойным. – Но пока им не до нас. Раненых собирают.

Правее часто били два трофейных миномёта. Мины со свистом уходили за Угру и рвались там где попало. Сразу можно было понять, что огонь вели не артиллеристы. И Гаврилов подумал: «Сюда бы сейчас Войцеха Велика, он бы им ерша задрал». Тем временем миномёты забросили за реку ещё по нескольку мин и замолчали. Либо боеприпасы закончились, либо стрелки всё же решили поменять прицел. И тут же короткими очередями начал стрелять «дегтярь».

Гаврилов вытащил из чехла сапёрную лопату и, оставив одного курсанта возле пулемётчика, с двумя другими, которые всё это время вели беглый огонь из винтовок, отполз правее метров на пятьдесят. Там они начали спешно отрывать окоп для запасной позиции. Когда окоп был готов, в него перетащили «максим» и коробки с лентами. Едва успели покинуть старую позицию, неподалёку, видимо, пристрелочные, легли несколько снарядов. Один попал в сосну, разорвался вверху. Осколками осыпало не успевших уползти в безопасное место курсантов. Охнул один их них, уткнулся лицом в бурую, сырую хвою. Товарищи подхватили его под руки, потащили к окопу. Раненого положили на дно окопа, начали тормошить, ещё не веря в то, что произошло.

– Серёга! Серёга! Ты что? Ты что, Серёга?!

– Положите его, – сказал Гаврилов. – Бесполезно. Готов.

Гаврилов снял с головы курсанта каску. Чуть ниже уха алела продолговатая ранка, из которой сильными толчками била тёмная кровь. Один из курсантов пытался зажать ранку, но пальцы его дрожали, соскальзывали, и кровь снова хлестала ключом. Понимая, что он уже ничего не сможет сделать для умирающего товарища, он заплакал. Слёзы текли по грязным щекам, капали с кончика носа.

– Серёг, ты что… Серёг!.. Что я твоей матери скажу? – И вдруг закричал петушиным мальчишеским голосом: – Надо его перевязать! Он ещё жив! Что вы смотрите! Давайте бинт!

– Оставь его. И возьми винтовку. – Гаврилов оттолкнул в сторону курсанта, выпрямил неловко подвёрнутую ногу убитого, сложил на груди руки и закрыл каской побледневшее, освобождённое от страха и страданий лицо.

Распроклятый день. Он и начинался как попало, и теперь вот… Наступление… На поле погиб Денисенко. Снайпер попал ему в плечо, разрывная пуля раздробила ключицу, разворотила мышцы, и в глубокой ране среди осколков костей и обрывков одежды хлюпал кончик лёгкого, пенилась кровь. Гаврилов полз впереди. Закричали. Он вернулся. Пока подполз, Денисенко потерял сознание. Он увидел его жуткую рану и в первое мгновение даже растерялся. На опушку спасительного леса он приволок его уже мёртвого…

– Всем углубить окопы! – приказал Гаврилов и первым взялся за лопату.

– Они нас засекли. Теперь не успокоятся, пока не перебьют всех. – Курсант, зажимавший рану убитого, вытирал о полу шинели окровавленную руку. Рука его дрожала. Голос тоже.

– Мы не можем оставить занятых позиций без приказа, – твёрдо сказал Гаврилов и принялся выбрасывать за бруствер песок и коренья.

– Тогда, товарищ старший сержант, разрешите похоронить Серёгу?

Курсанты были незнакомые, видимо, из второй роты. Летний набор. Вчерашние десятиклассники.

Гаврилов ответил не сразу. Он высунулся из окопа, оглянулся на незнакомого курсанта из Второй роты и указал на сосну:

– Отрой могилку там, под деревом. Место приметное. Глубоко не копай. Некогда. Постой-ка, давай помогу. – И он подхватил убитого в охапку, как носят спящих детей, перебежал к соснам и так же бережно положил на сырую хвою.

– Здесь ему будет хорошо лежать. Чисто, сухо. Давай не мешкай.

– Спасибо, товарищ старший сержант. – Курсант уже не всхлипывал, а только шмыгал носом. Да руки его по-прежнему дрожали мелкой дрожью.

– За это не благодарят. Что, дружили? – И Гаврилов кивнул на убитого.

– Мы с Серегой из одной деревни. Его мать, Тамара Даниловна, у нас в школе преподавала русский язык и литературу. Просто не представляю, как я теперь явлюсь домой, что ей скажу?..

– Ещё на штык и – хватит. И лицо чем-нибудь накрой.

Гаврилов похлопал курсанта по плечу. Тот, стоя на коленях, ровнял дно могилки.

– Поскорей бы наши пришли. Что они так долго? А, товарищ старший сержант?

– Скоро придут.

В тылу гремело. Резко били винтовки, стучали пулемёты. Бахали гранаты. Там шёл ближний бой. Значит, сошлись. И не понять было, приближается бой к Угре или, наоборот, удаляется. Иногда казалось, что вот-вот послышатся шаги бегущих. А иногда – что стрельба откатывается в глубину леса, в тыл, к деревням.

– Товарищ старший сержант, – сказал Макуха, – две ленты осталось.

– Вот что: пока замри. Следи за левым флангом. Могут обойти со стороны леса. Если наших там никого нет, они попытаются обойти нас именно оттуда.

«Дегтярь», стрелявший короткими очередями на правом фланге, тоже замолчал.

Курсанты вслушивались в звуки боя в тылу. Миномётный обстрел там немного утих. Но орудия продолжали бить с методичным упорством. Снаряды рвались у дороги и в глубине. Вот и пойми, что у них там происходит.

Курсант за сосной стучал лопатой, рубил сосновые корни, шмыгал носом, что-то тихо пришёптывал и подвывал.

– Ты давай лучше окопом займись, – снова окликнул его Гаврилов. – А то закопать не успеешь.

В тылу снова захлопали, завыли миномёты, и всё потонуло в клёкоте мин и гуле разрывов.

– Похоже, там, на дороге, прихватили наших, – сказал курсант, лежавший с винтовкой справа от пулемёта.

Макуха протёр пулемёта, сунул тряпицу в карман и спросил:

– Что будем делать, если они нас отрежут? А, товарищ старший сержант?

– Тихо! Кто-то идёт. – Гаврилов вскинул автомат и вскоре опустил его.

Через заросли малинника и жимолости продирался сержант Воронцов. В руках у него был немецкий автомат, а на боку болталась гранатная сумка. Раньше этой сумки Гаврилов у него не видал.

– Гаврилов? Ты? – закричал он ещё издали. – Приказ на отход! Уходим! Кто тут ещё, кроме вас?

– Кто-то стрелял левее, вон там. Видимо, пехотные.

– Всем уходить!

– Что, Воронцов, драпаем назад?

– Приказано отходить. Мы – в группе прикрытия.

– Сплошная везуха, – усмехнулся Гаврилов.

– Я думал, тебя убило, – вдруг признался Воронцов, глядя в лицо помкомвзвода. – Там, на поле.

– Я думал, нам всем там амбец.

– Ладно, давай поживей. Артиллеристы уже ждут. – И Воронцов махнул автоматом в сторону шоссе.

Они быстро сняли со станка «максим», взвалили на плечи его тяжёлые части и покинули окопы. Как только курсанты исчезли за деревьями, к брошенным окопам прилетела маленькая птичка с сизыми крылышками, уселась на ветку орешины и долго разглядывала свежевырытый окоп, россыпь гильз и ровно насыпанный одинокий холмик под сосной.

Параллельно группе Гаврилова отходило боевое охранение из стрелковой роты 108-го запасного полка и группа из полуроты старшины Нелюбина. Они тащили миномёты. Все три группы, слившись в одну, прошли с километр и наткнулись на артиллеристов. Капитан Базыленко сам командовал арьергардным расчётом. Им были приданы две полуторки. Когда соединились, артиллеристы сразу оживились: у них появилось боевое охранение.

Немедля погрузили в машины пулемёты трубы и плиты миномётов. Поставили на передок 76-миллиметровое орудие. Подождали ещё немного, прислушиваясь к звукам недальнего боя, и поехали.

Над деревьями пронеслась стая немецких пикировщиков. Недалеко, примерно в полукилометре, самолёты сделали разворот, разделились на пары, начали пикировать и разгружаться. Там загремело, заухало. Бомбили дорогу. Или колонну.

Курсанты собрали «максим», подкатили к заднему борту, чтобы в любой момент его можно было снять и повести огонь.

Проехали ещё немного, и машина начала притормаживать. Курсанты выглянули из-под тента и увидели следы только что прошедшей бомбёжки. Три горящих ЗИСа и около сорока трупов немецких солдат. Видимо, лётчики приняли своих за отступающих от Угры курсантов.

– По своим долбанули. Ну и ну.

– У них тоже бардак. Вот тебе и немецкая точность.

– Война…

– А грузовики-то наши. Новенькие.

– Новенькие, старенькие… Горят вон все одинаково.

– Где-то ж прихватили наше имущество…

– Они сейчас полстраны прихватили.

– Вот на чужбинке и попались, халявщики…

Курсанты спрыгнули на дорогу, столкнули в кювет оторванный взрывом и согнутый в дугу задний мост ЗИСа. Полуторки поехали дальше. Из леса полоснула очередь. Пули щёлкнули по бортам. Кто-то из курсантов вскрикнул. И тут же из кузовов ответили несколькими длинными очередями и винтовочным огнём.

Выскочили на пригорок. Дальше начинался крутой спуск в лощину, к мосту. Капитан Базыленко, ехавший в первой машине приказал остановиться. Вышел из кабины, огляделся: место для позиции превосходное. Быстро сняли с передка орудие, развернули, зарядили шрапнелью, стали ждать.

Пулемёты тем временем установили по обеим сторонам дороги. Две группы стрелков держали фланги, чтобы немцы не зашли расчёту в тыл. Машины отогнали восточнее и замаскировали.

Капитан Базыленко в длинной шинели, туго перетянутой портупеей, спокойный и уверенный, как перед учебными стрельбами на полигоне, стоял на середине шоссе и, глядя на то, как деловито, без лишней суеты и шума, устраиваются на новой позиции его артиллеристы, отдавал короткие команды. Время от времени он поворачивался на запад, подносил к глазам бинокль и смотрел в глубину дорожного коридора, обрамлённого аллеями старых берёз и дубов, которые здесь росли, как говорили жители окрестных деревень, с екатерининских времён. Листва с деревьев ещё не облетела, и серая стрела дороги была хорошо видна на фоне этого неуместно-нарядного осеннего золота и багреца. Особенно выделялись дубы. Огромные, раскидистые, будто вылепленные из свежей яркой глины, которая ещё не успела как следует высохнуть. И это их торжество среди других деревьев было настолько явным, что капитан Базыленко несколько раз невольно задерживал на них свой взгляд. Жизнь его всегда проходила мимо красот природы. Так сложилось. Старый солдат, он с годами научился главное отделять от второстепенного. Главным для него всегда была служба. А родные пейзажи он рассматривал по большей части не иначе как в панораму артиллерийского прицела. Но теперь, на этой осенней дороге, Родина так близко обступила его, что он увидел и те черты, которые прежде не замечал.

– Товарищ капитан, вы ушли бы с дороги, – сказал ему заряжающий. – У них снайпера работают. Никитина вон так и сняли.

«Заряжающий прав, – подумал Базыленко. – Если его убьют, расчёт может дрогнуть и не выполнить той задачи, которая на нас возложена. А если его ранят, то сразу, в один миг, из командира, который знает, как точно послать в цель снаряд, он превратится в обузу для расчёта и всей группы боевого охранения, которым и без того будет туго». И всё же он немного помедлил, ещё раз вскинул бинокль и окинул взглядом мгновенно приблизившиеся к нему дубы и старые берёзы, наклонившиеся всей тяжестью своих ветвей и лет к дороге, а затем повернулся и размашисто зашагал к орудию.

Минуту или две ещё длилась тишина и смутное напряжение неопределённости, в которой всегда для бойца находилось место надежде, что авось пронесёт. И кто-нибудь из курсантов ещё мог заметить и торжество придорожных дубов, и блеск паутины на траве, и трепет багряного листа на чёрной ветке, с которой он, последний и будто забытый, вот-вот расстанется, и всё то, что только что разволновало суровое сердце капитана и о чём он теперь хотел поскорее забыть.

– Идут!

– Тихо, ребята! Не высовываться! Не демаскировать!

Вот и всё. Вот и померкло золото осени в глазах солдат. Осталась только просека дороги, где вот-вот покажется противник. Осталось ожидание команды «Огонь!»

– Пехота прёт.

– Где-то до роты.

– Пускай поближе подойдут.

Немцы появились в березняке внизу. Должно быть, они всё же заметили орудие курсантов, потому что тут же спрыгнули с грузовиков и рассыпались в цепь. Послышались команды. И в это время орудие сделало первый выстрел. Затем второй, третий… шрапнель рвалась над головами атакующих. В цепи там и тут появлялись прогалы. Видно было, как немцы утаскивали в тыл раненых. Вскоре цепь потеряла строй, смешалась и залегла.

– Танки!

– Бронебойный! Буссоль… Огонь! – отдавал скупые и точные команды капитан Базыленко.

Он как вкопанный, нагнувшись вперёд, стоял возле орудийного щита и жадно вглядывался в дорожный коридор, заполненный там, в глубине, толовым и пороховым дымом, огнём горящих машин, криками атакующих немцев и рёвом танковых моторов.

Заработал «максим». Иван Макуха стрелял короткими прицельными очередями. Экономил патроны. За дорогой размеренно стучал «дегтярь» пехотинцев.

– Огонь! – выкрикивал зло и скупо комбат Базыленко.

Удар. Орудие содрогалось, немного пятилось назад. Наводчику приходилось снова ловить цель. Удар.

– Есть попадание!

– Горит, товарищ капитан!

– Шрапнелью – заряжай! Огонь!

Они сделали ещё десять выстрелов. Подлетела, ошалело размахивая пробитым брезентом, полуторка, подцепила орудие и так же ошалело рванула по расклёванной снарядами и минами дороге обратно. Курсанты запрыгивали в кузов уже на ходу. Через минуту их позиция, кювет, где валялись стреляные гильзы, березняк, в котором трепетал последний осенний лист, потонули в разрывах.

Отъехали с километр. На мосту остановились. Двое курсантов сняли с кузова деревянный ящик – противотанковую мину.

– Могильный, слушай меня внимательно, – сказал комбат одному из курсантов. – Рванёте мост, когда мы отъедем метров на сто. И сразу – за нами. Мы остановимся чуть позже, вон там, за пригорком.

– Всё понял, товарищ капитан. Сделаем как надо.

– Ну, с Богом.

Машины выехали на пригорок. И тут же внизу раздался мощный взрыв. Эхо укатилось в глубину леса и гулко ударилось там оземь. Внизу, где только что был мост, вверх полетели куски брёвен, камни, земля.

– Снять орудие с передка! Разворачивай! Живо, ребята! Живо! Машины замаскировать! Найдите бревно и подоприте сошники, чтобы орудие не двигалось назад во время огня.

Базыленко снова вышел на пустынную, усыпанную палой листвой дорогу. Стройный, туго перетянутый ремнями, неуязвимый, он вскинул к глазам бинокль и томительно долго, как показалось курсантам расчёта, смотрел на запад. Там ещё догорали разбитые пикировщиками ЗИСы. Дым застилал просеку, расползался по лесу, ухудшал видимость. Из этой пелены вот-вот должны были появиться немцы. Курсанты, стоя на коленях и сидя на корточках за орудийным щитом, напряжённо смотрели то в глубину просеки, то на комбата, на его резко очерченный профиль с крупным носом и плотно сомкнутым ртом, то друг на друга.

– Скорее бы…

– Что-то не слыхать.

– Теперь пойдут с разведкой. Вот что хреново.

Комбат Базыленко снова поднёс к глазам бинокль, и некоторое время видны были только его бугристые от напряжения бледные скулы и подбородок, перехваченный узким ремешком каски. Ветер колыхал полы его шинели, гнал по дорожному покрытию сухие разноцветные листья, и странно было видеть эту обыденно шуршащую осеннюю листву под ногами одиноко стоящего на пустынной дороге человека. Потому что человек этот был воин. И все здесь были воины, за двое суток почти непрерывных боёв с одинаковым хладнокровием научившиеся и убивать, и умирать. Вот и теперь он стоял и караулил врага. Жадно поджидал его, чтобы поразить сразу же, как только тот появится. Его новая позиция была открытой, не защищённой ни окопом, ни бруствером. Но он имел главное преимущество, которым и готовился воспользоваться снова: дерзко, точно и неожиданно ударить первым, нанести своим коротким ударом как можно больший урон и уйти, пока неприятель не пришёл в себя и не открыл ответный прицельный огонь.

Воронцов и Гаврилов залегли метрах в ста правее орудия. Приготовили автоматы. Рядом Иван Макуха и его второй номер торопливо отрывали окоп.

В тылу тяжело, с раскатом, ухнуло.

А впереди появились танки. Они шли колонной. Взрёвывали моторами, обходили воронки. Видимо, опасались мин. Затаившегося орудия пока не заметили. Да и не было ещё такого, чтобы отступающие устраивали им засаду на каждом километре. Обычно всё происходило так: концентрированным ударом после массированного налёта авиации они прорывали противотанковую оборону русских, расположенную, как правило, линейно, и дальше продвигались свободно, даже не ожидая подхода пехоты, покуда хватало в баках горючего.

Здесь, за Юхновом, они не обнаружили линейной обороны. Три капитана и два старших лейтенанта РККА организовали подвижную оборону, располагая орудийные расчёты вдоль дороги уступами, при этом тщательно маскируя их и обеспечивая пути отхода.

Комбат Базыленко стоял у орудийного щита. Первый выстрел должен определить характер боя. В скоротечном бою пристрелочных быть не должно. Каждый выстрел – в цель. Иначе целью станешь сам. В голове колонны двигалсяT-IVс приземистой башней и коротким стволом.

– Так, ребята, надо его развернуть. Осколочным – заряжай! – отдал он неожиданную команду.

Снаряд заменили.

– По первому основному… Угломер двадцать-десять… Огонь!

Выстрел! Орудие подпрыгнуло. Передний танк повернул вправо, резко развернулся и так же резко остановился, перегородив шоссе. С брони посыпались солдаты. Базыленко наблюдал за результатом выстрела в бинокль: взрывом фугасного снаряда сорвало гусеницу. Теперь осталось добить его точным выстрелом в бок. Стоит как манекен, промахнуться просто невозможно. Но башня его начала вдруг вращаться, разворачивая в их строну короткий хобот орудия.

– Бронебойный! Живо!

Дымящаяся гильза выскользнула из казённика, и курсант натренированным точным движением дослал туда новый снаряд. Замок мягко захлопнулся. Замковый отскочил в сторону. Выстрел! И:

– Есть!

– Товарищ капитан, мы его уделали!

– Горит, герман проклятый!

Горел уже второй танк. Третий, освободившись от десанта, перебрался через придорожный кювет и на большой скорости шёл прямо на артиллерийскую позицию. Базыленко на этот раз сам стал к панораме. Выстрел! И танк загорелся. Тем временем Т-IVобнаружил признаки жизни. Несмотря на то, что из откинутого люка его вытягивало бурый дым, который с каждым мгновением становился всё гуще, он начал разворачивать башню и наводить орудие.

– Сейчас накроет! – закричал замковый, с ужасом выглядывая из-за орудийного щита.

– Бронебойный! – ровным голосом командовал комбат. – Огонь!

Болванка ушла в глубину дорожной просеки, в смрадный дым, в железный лязг и вопли войны, в хрупкое золото осени. Молнией вспыхнул и тут же погас её стремительный, мгновенный след. И T-IV, одной гусеницей провалившийся в кювет, а другую размотавший по обочине шоссе, вздрогнул и сразу осел, будто попавший на рогатину зверь. Он так и не успел сделать доворот башни и выстрелить. Танк сразу окутало дымом, и в люк выбросилось высокое ветвистое пламя.

Заработали пулемёты. Немцы, атаковавшие густой беспорядочной цепью, оставшись без поддержки танков, залегли. Но вскоре залёгшие начали волнами перекатываться вперёд. Над головами курсантов засвистели пули.

– Осколочный! Огонь!

Чёрные кусты взрывов начали вспарывать землю в окрестном березняке, откуда по-прежнему пыталась атаковать пехота. В какое-то мгновение цепи были прижаты к земле артиллерийским и пулемётным огнём. Но вскоре снова появились на дороге и в березняке, теперь уже так близко, что курсанты хорошо видели их лица, распахнутые шинели и прыгающие в руках автоматы.

– Уходим! – крикнул комбат. – Орудие – на передок! Машину! Полковников! Сомов! Живо!

Макуха сделал ещё одну очередь, полоснул по серо-зелёным фигурам, мелькающим в дыму и копоти. Немецкая цепь перекатывалась, обступала. Вот она вырвалась из полосы разрывов артиллерийских снарядов и начала стремительно приближаться.

– Воронцов! А ну-ка, помоги! – крикнул Макуха и вскочил на ноги.

Они подхватили пулемёт и поволокли его к дороге, к машинам, уже подошедшим к позициям артиллеристов. Пули щёлкали по берёзам, срубали куски коры, рыскали вокруг, искали живое. Воронцов старался пониже пригнуть голову и не оглядываться назад. Быстрее! Быстрее! Немцы, наблюдая их поспешный бег и поняв, что оборона перед ними слабая и немногочисленная, стали обходить с флангов. В лесу слышались их крики. Другие осмелели и выскакивали на шоссе, стреляли с колена из винтовок и автоматов. И Воронцов, втянув голову в плечи, изо всех сил тащил тяжёлый пулемёт. Ему казалось, что пуля, если сегодня она попадёт в него, то непременно в голову. Автомат с пустым рожком больно колотил по спине. Пули стали посвистывать гуще и ближе. И вот одна из них прошила полу шинели, а другая задела предплечье. Воронцов придерживал пулемёт за горячий кожух и едва не выронил его, когда руку вдруг обожгло. Ну вот, ранен… Ранен по-настоящему. Пулей. В бою. И почему-то не в голову. «Слава богу, что не в голову», – подумал он и посмотрел на маленькое отверстие в рукаве. Как будто за гвоздь зацепился… По руке потекло тёплое, закапало на кожух. Кровь показалась Воронцову необычно чёрной и густой. Такой он у себя никогда не видел и потому смотрел на неё, как на чужую.

– Воронцов, ты же ранен!

– Попало…

Он поднял глаза, свет в них уже мутился, деформировался, становился липким, навязчивым… Попытался отмахнуться, но увидел небритое спасительное лицо Гаврилова, оскал его распахнутого рта, что-то говорившего ему. «Гаврилов… Я ранен, Гаврилов! Что мне делать? Хорошо, что рядом Гаврилов…»

– Кость задело? – наконец услышал Воронцов голос помкомвзвода.

– Кажись, нет. Немеет…

– Беги вперёд! К машинам! Уходи!

Гаврилов перехватил «максим», побежал рядом.

«Дегтярь» ещё стрелял короткими очередями. Часто, вразнобой, бухали винтовки. Стрелки упорно удерживали свою позицию, прикрывая отходящих курсантов. Но через мгновение и их стрельба стала редеть. Воронцов оглянулся. Пехотинцы бежали к дороге гурьбой – тащили раненого. Среди бежавших, как ему показалось, он узнал знакомого бойца. Где он мог его видеть? Да, точно, там, в лощине, когда особисты хотели расстрелять окруженцев…

– По машинам! Быстро!

– Раненых! Раненых грузите!

– Помогите сержанту!

Кто-то спрыгнул с кузова, подхватил Воронцова под руку и помог ему перелезть через борт.

Полуторки рванулись с места почти одновременно, обгоняя одна другую и выруливая на шоссе. Вскоре они благополучно исчезли в лощине. Теперь пули не доставали их. Сидевшие и лежавшие вповалку в кузовах начали ощупывать себя, перевязывать раненых. Некоторые, закончив перевязку товарища, вдруг обнаружили, что и сами ранены.

Гаврилов помог Воронцову снять шинель. Рукав гимнастёрки был уже мокрый, липкий, будто испачканный багровым илом. Кровь стекала вниз, свёртывалась, запекалась. Багровый ил собирался всюду: в швах, в складках кожи на запястьях. Боли он не чувствовал, но рука отяжелела и не слушалась.

– Надо разрезать рукав и посмотреть, что там у тебя, – сказал Гаврилов.

– Резать гимнастёрку? Может, лучше снять? Совсем новая…

– Да на хер она тебе нужна на том свете! – рявкнул Гарилов.

– Тогда режь.

Они колотились в кузове на миномётных плитах и пустых пулемётных коробках, едва удерживая равновесие. Машина неслась на полной скорости. Воронцов вытащил из ножен штык-нож. Он был достаточно острым. Отточил в окопе плоским камнем, когда нечего было делать. Гаврилов подцепил кончиком лезвия плотную скользкую материю и сделал надрез. Багровый ил хлынул куда-то вниз, на руки Гаврилову, на чьи-то неподвижные ноги, обутые в стоптанные ботинки. Гаврилов ощупал рану, протёр её тряпицей, пропитанной чем-то освежающе-холодным, как ключевая вода. От резкой, пронизывающей боли Воронцов застонал и на мгновение, как ему показалось, потерял сознание. На самом деле он пробыл в бессознательном состоянии довольно долго. Потому что когда шевельнул рукой, на том месте, где только что нестерпимо саднила рана, почувствовал плотную, умело наложенную повязку.

– Немного ещё будет кровить, а потом перестанет, – сказал Гаврилов и сунул его руку в тёплый рукав шинели.

– Спасибо. – И Воронцов удержал руку Гаврилова и почувствовал, что и рука помкомвзвода тоже дрожит.

– Чудак ты. За это не благодарят.

– Как же «не благодарят»? Спасибо тебе, Гаврилов.

Гаврилов засмеялся, спросил:

– Ну что, мутит?

– Слабость какая-то…

– Сейчас пройдёт. А ну-ка, опусти вниз голову. – И Гаврилов с силой пригнул голову Воронцова между колен, так что он стукнулся лбом о пулемётную коробку. – Когда прибудем в расположение, обязательно обратись к лейтенанту Петрову.

Воронцов кивнул.

– Ты нагнись, нагнись, – снова потянул его за отяжелевшую голову Гаврилов, – пусть кровь в голову прильёт.

Но голова всё равно кружилась, и кружение с каждым мгновением становилось всё стремительнее, а тело приобретало необыкновенную лёгкость. Хотелось забыться, уснуть, укрыться, отгородиться от этого ужаса хотя бы шинелью. Тёплой и надёжной шинелью… Ведь её Гаврилов, кажется, не разрезал… Перед глазами залетали, запуржили, как снег под фонарём, белые, фиолетовые и оранжевые мушки с чёрными отчётливыми глазками внутри.

Гаврилов видел его состояние. Он достал из кармана фляжку, отвинтил крышку, сунул в руки Воронцову.

– На, хлебни.

«Хорошо, что именно он, Гаврилов, оказался рядом», – в который уж раз с благодарностью подумал о помкомвзвода Воронцов. Он рывком запрокинул голову, сделал несколько глотков. Самогон. Крепкий, вонючий. Настоящий. Как будто только что дед Евсей принёс из баньки свою заветную бутыль… «И где Гаврилов его раздобыл? Неужели у немцев? Фляжка-то немецкая. Успел-таки обшарить убитых. И рану обработал, и выпить дал». «Он на войне, как гармонист на гулянье», – так сказал бы дед Евсей.

– Дай и мне глотнуть, сержант, а то что-то трясёть всего, – попросил стоявший на коленях рядом с ним пехотинец.

Воронцов протянул фляжку.

– Дайте ж и мне, братцы, – всхлипнул тяжелораненый курсант-артиллерист, всё это время тихо стонавший на ухабах.

Фляжку Гаврилова вскоре прикончили.

– Посудину-то верните, – заворчал он. – Слышь, пехота?

– К чему она тебе – пустая?

– Сгодится. Инвентарь всё же…

– Такой инвентарь, сержант, в каждом немецком ранце.

– Так-то оно так, только до ранца того добраться ещё надо. Ты-то много их видел? Ранцев тех?

– Видел, – ответил Гаврилову рослый пехотинец.

Теперь Воронцова затошнило. Он с ужасом стал оглядываться, куда бы опростаться без особого ущерба для окружающих, если всё же не удержится. Но потом стало лучше. Рука хоть и онемела, но стала послушнее. Саднило в самом верху, там, где была рана. Но пальцами он шевелил без боли, свободно. И он успокоился: стрелять как-нибудь сможет. И мысль об отправке в тыл, в госпиталь озарила вдруг его и стала охватывать такой радостной надеждой, что в какое-то мгновение он почувствовал, что теряет самообладание. «Только бы выбраться отсюда, в расположение роты, а там, из роты, Мамчич отправит меня в тыл. Машины ходят каждый день, каждую ночь. Чёрт бы меня побрал…»

Машина резко затормозила. Их, всех находившихся в кузове, раненых и невредимых, сгребло в одну кучу и швырнуло к кабине, так что затрещали доски борта.

– …разбомбили, – донёсся из кабины голос артиллериста и густой отчаянный мат.

– Нет, это не самолёты. Мост, скорее всего, взорван.

– Вылезай!

Мост через ручей был взорван.

– Как же теперь перетащить орудие?

– Как, как… Придётся бросить, – сказал кто-то из пехотинцев.

– Ничего не поделаешь, – кивнул ему другой. – Снять замок, а пушку – в кусты…

Комбат Базыленко оглянулся на бойцов, смерил их взглядом холодных, будто застывших, глаз и сказал:

– Вы им уже столько орудий и техники набросали, что, вон, лупят по нашим позициям из наших же «полковушек» и миномётов, головы поднять не дают. Будем переправлять орудие по болоту.

Старший сержант Гаврилов подошёл к развороченному взрывом настилу и, будто не слыша предыдущего разговора, сказал:

– Что, товарищ капитан, похоже, сняли нас с довольствия.

Из ямы вытягивало едкую сизовато-коричневую толовую вонь. Ил сползал вниз, постепенно затягивая воронку.

– Ты думаешь, это наши?

– Наши. Кто ж ещё. Десантники. Мост через Угру как следует взорвать не смогли, зато тут – нате вам, пожалуйста! – ни одного брёвнышка целого. Немцам рвать мост ни к чему, им дорога и переправы нужны исправные.

Комбат хотел было сказать старшему сержанту, чтобы не вольничал языком перед курсантами, но, увидев на его гимнастёрке медаль «За отвагу», которой прежде у него не видел, только поморщился и ничего не ответил. Вспомнил: это тот самый старший сержант из роты Мамчича, который участвовал в летних боях, кажется, под Минском или Смоленском, и о котором в отряде ходят уже легенды.

Правее разрушенного моста был объезд. Разбитые колеи, которые, видимо, ещё во время летнего отступления загатили вязанками хвороста. Хворост утоп, пророс конским щавелем и чередой. Когда в последний раз там проходил транспорт, неизвестно.

– Надо попробовать, товарищ капитан. Другого выхода нет, – сказал водитель полуторки; он стоял на подножке и внимательно осматривал гать – выдержит, не выдержит…

А за холмом, откуда они только что примчались, послышался рокот танковых моторов. «Скоро будут здесь», – подумал комбат Базыленко и махнул водителю:

– Давай! Только осторожнее.

Полуторка спустилась с насыпи и легко пошла по гати. Курсанты и пехотинцы облепили борта, орудийный щит и ствол, толкали машину и орудие, проваливались в промоины, падали, снова вскакивали и на четвереньках подсаживались под орудие, потому что колёса его уже провалились по ступицу и всё сильнее уходили в болотну. Машина содрогалась от напряжения и, дрожа и швыряясь грязью, медленно продвигалась вперёд. Когда передние колёса, миновав ручей, пошли уже по твёрдому, раздался мощный взрыв. Грузовик подбросило. Столб огня и чёрной воды поднялся над кабиной.

– Мины!

– Стой!

Взрывной волной людей смело с правого борта. Тяжело ранило двоих курсантов и водителя полуторки. Водителю оторвало ступни обеих ног. Дрожащими бледными руками он лихорадочно ощупывал обрубки, из которых торчали сухожилья, и глухим голосом просил:

– Братцы, добейте. Только не бросайте. У меня трое детей, мне в плен нельзя.

Голос его становился всё глуше и слабее. Когда к нему подбежали курсанты и начали вытаскивать из кабины, он, откинувшись на спину, молча вздрагивал и судорожно загребал руками вокруг себя.

Раненых положили в кузов другой машины. Отцепили орудие и передок, выкатили на сухое. Орудие от взрыва не пострадало.

Тем временем трое курсантов ощупывали обочину и колеи объездной дороги штыками винтовок. Мин больше не обнаружили.

– Вроде чисто, товарищ капитан, – доложил курсант, стоявший по колено в воде. – Спешили, видать. Одну всего и поставили.

– Если чисто, то тебе, Могильный, и становиться впереди, – сказал комбат. – Пойдёшь впереди машины.

Курсант-артиллерист Могильный, на которого злой волею судьбы были возложены обязанности сапёра, хотя сапёрное дело он знал не лучше своих сокурсников по училищу, с готовностью выбежал вперёд, к кабине второй полуторки, к которой уже прицепили передок со снарядами и орудие. Остальные снова облепили борта и орудийный щит.

– Р-раз-два, взяли! И-и р-раз-два!..

Воронцов упирался плечом в холодный мокрый щит. Хрустели суставы, варом обжигало напрягшееся тело, которое, как и машина, всё дрожало, отдавая последнее. И всем им, облепившим орудие и полуторку, в эту минуту казалось, что только от него, именно от него одного, зависит сейчас, вытолкнут они из болотины пушку или нет. Жить им дальше или не жить. Воевать или умереть здесь, на этом проклятом переезде, который им уже стоил одной жизни и потери грузовика. И расслабься любой из них, понадейся на товарища, сил у которого побольше, чем у тебя, отними окаменевшие руки от борта, чтобы хоть на мгновение дать им отдохнуть, и орудие застопорит своё движение и начнёт вязнуть и проваливаться в прорву. И тогда уже его не спасти.

– Над-дай! Над-дай!

– Да мать же вашу!.. Ловчей навались! Жить хотите ай нет! Танки вон уже рядом! Ревуть за горкой! – это взвился кто-то из пехотинцев, поливая матом ослабевших товарищей и тяжёлое орудие, которое слишком медленно продвигалось вперёд.

Тяжело, загребая щитом болотную жижу, орудие продвигалось вперёд. Его уже, пожалуй, не толкали, а надсадно несли на руках, проваливаясь по колено в болотную жижу.

Комбат Базыленко месил болотину вместе со всеми. «Если промешкаем ещё немного, если сейчас не пойдёт и если застрянем на подъёме, – думал он лихорадочно, – танки успеют выйти на пригорок и оттуда расстреляют нас как куропаток. Или придётся стрелять прямо отсюда, из болота». Он просчитывал и этот вариант. Курсанты и пехотинцы тоже беспокойно оглядывались на дорожную просеку вверху, на холм, за которым слышался гул танковых моторов. Они понимали, что капитан Базыленко без боя орудие не бросит и их никого от себя не отпустит, пока орудие сможет стрелять.

– Над-дай! Ну, ребята, ещё немного! Не стрелять же нам отсюда!

Уже залегли на обочине пехотинцы с ручным пулемётом.

– Бревно! Бревно в колею!

– Давай!

– Пошла-пошла-пошла!

– Эх, Маша, душа моя! Как пошло! А ты боялась!.. – смеялся весь изгвазданный серо-зелёной тиной пехотинец, который давеча материл всех.

Полуторка медленно выползла на другой берег ручья. Теперь, когда толкавшие орудие совсем обессилели и отвалились от бортов, она наконец зацепилась колёсами за твёрдое, уверенно поволокла и себя, пушку с передком, на пологий берег, к насыпи. В кузове стонали раненые.

Полуторка едва успела выбраться на дорогу, как с той стороны ручья появились мотоциклисты. Тут же заработал пулемёт пехотинцев. Из лощины ударил не очень организованный винтовочный залп, защёлкали одиночные выстрелы. Видно было, как один из мотоциклов опрокинулся в кювет, а другой сделал крутой разворот, перескочил через кювет и остановился в берёзах. В коляске вспыхнул огонёк, с грохотом затрепетал, и жёлто-розовые нити трассирующих пуль потянулись вниз, к переезду, защёлкали по ольхам, подняли фонтанчики грязи на дорожных колеях, впились в борта полуторки, ломая их и кроша. В кузове закричали раненые, но в их стонах, казалось, уже слышалась надежда на спасение.

– Скорей! Уходим!

Трое пехотинцев, подхватив винтовки, перебежали по балкам взорванного моста на другой берег ручья. Им подали руки, втащили в кузов уже выезжавшей на гору машины. Пулемётчик, стрелявший из «дегтяря», продолжал лежать за толстым обломком сваи, вывернутой мощным взрывом и выброшенной из ручья на дорогу. Он поменял диск, прижал приклад плотнее и послал длинный трассер в сторону мотоцикла.

Полуторка всё дальше уносилась от переезда. Из кузова оставшемуся у взорванного моста кричали:

– Донцов! Уходим! Донцов, пропадёшь!

Пулемётчик оглянулся, махнул рукой, давая понять, что остаётся в прикрытии. Вверху появились ещё два мотоцикла. Один из них развернулся рядом с опрокинутым, а другой, не снижая скорости, проскочил мимо и ринулся вниз, разбрызгивая из подпрыгивающей на ухабах коляски слепой пулемётный огонь – по ольхам, по ручью, по болотине. Донцов подпустил его почти в упор и, как только тот начал замедлять ход, несколькими короткими очередями расстрелял мотоциклистов.

– А-а-а! – закричали в кузове мчавшейся вверх полуторки.

– Донцов! Беги!

– А-а-а!

И несколько винтовочных выстрелов донеслись оттуда в помощь товарищу: всё, что они сейчас могли сделать для него.

Полуторка мчалась по шоссе на всей скорости, на которую была способна, и, размахивая широким крылом дырявого брезента, вскоре скрылась за горбом холма. А позади, подарив её возможность уйти, короткими, экономными очередями выстукивал свою последнюю песню оставшийся пропадать на переправе пулемётчик Донцов. Дук-дук!.. Дук-дук-дук!.. Патроны могли закончиться в любой момент. Дук-дук!..

Донцов оглянулся. Машина с орудием уже скрылась за холмом. Дук-дук-дук!.. Снова оглянулся. Дорога позади пуста. Даже гула полуторки не слышно. Дук-дук!.. Всё, можно уходить. А чужие пули уже молотили по свае, по обломкам брёвен и по земле вокруг, дырявили борта разбитого грузовика, стоявшего в ручье немного левее. Пробили бензобак, потому что под машиной вдруг вспыхнуло, затрещало. А через мгновение раздался взрыв, и ярким густым пламенем окутало чёрный остов грузовика и весь брод. Немцы вверху азартно завопили и дали по горящей полуторке ещё несколько очередей.

«Если я побегу через мост, по балке, срежут первой же очередью, – подумал о своей судьбе Донцов. – К тому же балка, должно быть, сырая, скользкая». Впереди, шагах в пятнадцати, лежал опрокинутый его пулями мотоцикл, и переднее его колесо продолжало вращаться, поблёскивая спицами. Туда же, в сторону мотоцикла и убитых мотоциклистов, наволакивало чёрный дым от разгоравшегося грузовика. Один из немцев лежал впереди, шагах в пяти-шести от переднего колеса, выбросив вперёд руку с автоматом. Каска слетела с его запрокинутой головы и докатилась почти до конца сваи. «Надо бежать туда, вперёд, в осинник левее дороги, – понял Донцов. – Первыми очередями они меня тут достать не успеют, подумают, что бегу сдаваться…» Только не замешкаться и пробежать эти двадцать-тридцать шагов мухой, пока не рассеялся дым, пока не снесло его ветром в глубину лощины. Донцов вскочил на ноги, вскинул на плечо тяжёлый пулемёт и побежал прямо под трассы. Ещё три шага, ещё один… Нагнулся к лежавшему на дороге немцу, под которым уже подплыла багровая лужа, подхватил за ремень автомат и прыгнул в кювет. Теперь трассы шли уже выше головы, а самих мотоциклистов не было видать за грядой заросшего молодым березняком и осинником косогора. «Ушёл… Ушёл… Не попали… Ушёл», – колотилось ликующее в его горле.

– Уш-шёл! – хрипел он, захлёбываясь горечью внезапной усталости, которая сковывала руки и ноги, перехватывала дыхание.

Но крики вверху и хруст сучьев под ногами бегущих тут же привели его в чувство. «Это ж по мою душу идут, – с ужасом подумал он. – Бежать! Туда! В лес!» И, грудью сминая кустарник и молодые осинки, Донцов ринулся левее, перемахнул через ручей и начал подниматься по склону вверх. Здесь уже начинался лес. Листва ещё не облетела. Подлесок стоял почти не тронутый и надёжно скрывал от преследователей его бег и его следы. Вдогонку стреляли. Сразу несколько длинных автоматных очередей. Донцов кинулся под старую берёзу, втянул голову в плечи, подобрал ноги, сжался. Пули рвали кору, сбивали сучья, стучали по земле. Но это была стрельбы на авось, Донцова они не видели. «Опорожняют рожки, – догадался он, – перед командирами отчитываются. Сейчас добьют до щебля, перезарядят и уйдут раненых перевязывать. Если там есть кого перевязывать…»

Такое он уже однажды пережил. Несколько дней назад. Под Спас-Деменском. Их роту прихватили в лесу во время привала. Расслабились. Думали, что ушли. Разожгли костры, поставили котелки с концентратом, чтобы похлебать горяченького. А тут, откуда ни возьмись, мотоциклисты. Стали окружать. Они побросали котелки, рассыпались по лесу. Затихли. А немцы постреляли вслед с дороги, кинули вдогон несколько мин, но преследовать не осмелились.

Вот и на этот раз так же. Покричали с той стороны оврага, похрустели валежником. Но через ручей никто из них переходить не стал.

«А ведь я ушёл, – радостно подумал Донцов и тихо, сквозь дрожь, колотившую его усталое и размякшее тело, засмеялся. – Ушёл! Как я их ковырнул на дороге! Никогда ещё так ловко не удавалось. Ушёл…»

Всё в нём ликовало. Он победил в этом бою. Одолел своего противника, того самого, от которого бежал от самого Минска. Вначале Донцов со своей ротой окапывался на Березине, потом на Бобре. Потом снова окапывался и окапывался. И каждый раз командиры и комиссары говорили роте, что, мол, всё, этот рубеж последний, что подтянута тяжёлая артиллерия, танки, что с воздуха их теперь надёжно поддержит наша авиация, что враг дальше не пройдёт. Но их снова выбивали с занятых позиций, и они бежали, уже не слушая своих командиров. Хоронили убитых, делили остатки еды и брели дальше, на восток. Лесными дорогами, коровьими тропами. Лишь бы не попасть в плен.

До самой Десны Донцов из своего пулемёта так ни разу и не выстрелил. Немца не видел даже издали. Раза два пальнул из винтовки по самолёту, после чего тот нырнул вниз, низко, на бреющем, пролетел над траншеей, будто высматривая его, красноармейца второй стрелковой роты Никифора Донцова, осмелившегося выстрелить в него, сделал разворот, зашёл снова и так обработал из пулемётов участок их траншеи, что шестерых тут же поволокли в воронку, а ещё двоих – в санбат. Убило и пулемётчика Кузьму Фомина, его земляка из-под Унечи. Так и снесло половину лица разрывной пулей. Кузьма был боец бывалый. Понапрасну из траншеи головы не высовывал. Как сидел на корточках на дне окопа, так и остался сидеть. Только голову уронил, будто уснул. Но пуля достала и бывалого. После того случая Донцов больше не стрелял по самолётам. Да и другие не стреляли. Боялись. А пулемёт таскать назначили его. Так он из второго номера стал первым. Когда унесли из траншеи Кузьму Фомина, пришёл ротный, посмотрел на Донцова, постучал костяшками пальцев по его сползшей набок каске и сказал: «Бери, брянский, матчасть. Второго номера не назначаю, сам себе подберёшь человека. Да смотри, диски не растеряй, а то шкуру сыму. Сразу за всё, по совокупности. Понял, стрелок?» Так что его, как тогда ему казалось, смелый поступок не одобрил и ротный.

На Десне тоже особо стрелять не пришлось. Снова кинулись в драп. Дело привычное. Немцы прорвались правее и левее, их полку грозило окружение, и начальство приняло решение отходить. Отходить… Какое там «отходить»? Бежали. Сломя голову бежали. Бросали всё, что можно бросить, чтобы бежать пошибче: винтовки, противогазы, орудия, боеприпасы, миномёты, машины, если кончалось горючее, танки, обозы с фуражом, самолёты на полевых аэродромах, целые склады с продовольствием и армейским имуществом, боеприпасами и медикаментами. А у самих при этом не было ни жратвы, ни бинтов. Оставляли в деревнях раненых, пристраивали кое-как, уговаривали хозяев, чтобы взяли на время, и уходили. Комбата оставили километрах в пятидесяти отсюда, у старушки. Приволокли, молча положили на крыльцо и побежали в лес, потому что на дорогу уже выползали немецкие танки. Старуха вышла из калитки, замахала руками, закричала, чтобы в погреб хотя бы занесли. Какое там?

И вот теперь, влившись в курсантскую роту, их полурота под командованием старшины Нелюбина начала воевать по-настоящему. Да так воевать, как, может, весь их полк с самой Березины не воевал. Вот и на Бобре так не получалось, и на Десне тоже. А ведь оборона была хорошая, с траншеями в полный профиль, с пулемётными гнёздами. А тут, на маленьком ручье, из-за бревна… Троих положил за одну секунду, наповал… И Донцов пожалел, что всего этого не видел старшина. Ведь он их непосредственный командир, и именно он в таких случаях должен писать представление к награде. А награда, какая ни какая, а положена за такой бой.

«Ладно, – перевёл дыхание Донцов, всё ещё усмехаясь самому себе и своему везению, – до награды надо ещё дожить». Он прислушался. Немцы не уходили. Они всё ещё переговаривались на той стороне ручья.

– Герр лёйтнант! Герр лёйтнант…

– Найн! Цурюк!

Что такое «цурюк», Донцов уже знал. Это же они кричали и под Спас-Деменском. Покричали: «Цурюк! Цурюк!» – и ушли. Значит, и эти уйдут. Осторожно, чтобы не обнаружить себя, Донцов подтянул в себе под руку пулемёт и выглянул из-за берёзы. Выглянул на глазок, только чтобы хоть что-то видеть, и замер. На той стороне ручья, в осиннике, откуда только что слышались голоса, уже никого не было. «Вот тебе и “цурюк”. Хорошее слово, хоть и немецкое, – подумал Донцов. – Должно быть, вроде нашего: “Ну его на хер!”»

Немного погодя три мотоцикла осторожно спустились вниз, к разрушенному мосту, где догорала полуторка. Один вскоре застрекотал назад. «Ага, – догадался Донцов, – поехал в сторону колонны. Сейчас скажет, что мост разбит».

Донцов встал, закинул за спину ручной пулемёт, повесил на шею немецкий автомат и пошёл в лес. Углубившись примерно на полкилометра, он изменил направление, стараясь держать на запад, вдоль шоссе. Чтобы не потеряться. Он победил в этом бою. Хотя и отступил. Оставил позицию. Но всё же победил, он, Никифор Донцов. Так что и отступая можно бить врага и побеждать. А если бы так дрались полки, дивизии и целые армии? Но Донцов тут же понял, что полкам и армиям так драться запрещали уставы и приказы высшего командования. А это был его личный бой. Его, Никифора Донцова, личная война, в которой он был и командиром, и бойцом одновременно. И – победил.

А тем временем группа капитана Базыленко миновала ещё одну переправу, мост через которую тоже оказался взорванным, и развернула огневую чуть в стороне от шоссе, в сухой пологой лощинке, заросшей ивняком. Полуторку спрятали в лесу на просёлочной дороге, тоже сухой и вполне проезжей. Дорога та шла параллельно шоссе и где-то в километре выходила к околице небольшой деревушки. До войны этой дорогой, по всей видимости, вывозили из лесу дрова да сено с лесных сенокосов.

Правее новой позиции артиллеристов лежало поле, то самое, на котором попал под миномётный обстрел второй взвод и полурота старшины Нелюбина. Воронцов не сразу узнал это место и, лишь увидев обломки геодезической вышки, расстрелянной батареей старшего лейтенанта Носова, с какой-то гнетущей тоской подумал о своих товарищах, которых они, казалось, чудом уцелевшие, выносили в окровавленных плащ-палатках на опушку леса. Где-то там, в поле, воронка с Красновым…

Позицию для станкового пулемёта комбат Базыленко определил как раз там, вблизи поля, на опушке, чтобы прикрыть свой правый фланг.

Они выкатили «максим» на непаханое поле и стали торопливо окапываться. Здесь, на правом фланге, их оставалось теперь всего трое: Иван Макуха, старший сержант Гаврилов и он, Санька Воронцов.

– А позиция-то у нас хреновая, – заметил Гаврилов.

– И позиция – дрянь, и патронов на три-четыре хороших очереди, – сказал пулемётчик.

– Распулял, мудила, куда зря. – Гаврилов встал, огляделся. – Где лежит Краснов?

– Там, – указал Воронцов в поле лопатой.

– Краснов нёс мешок с патронами. На весь взвод. Так ведь?

– Если не бросил где-нибудь, когда обстрел начался, – усомнился Макуха, видимо, сразу сообразив, куда клонит помкомвзвода.

– Вот и надо выяснить, бросил он мешок с патронами, или он сейчас лежит где-то там. Нам бы как раз… На хороший бой. Давай-ка, Воронцов, сгоняй, пока тихо.

Воронцову не хотелось вылезать из неглубокого ровика, который он успел отрыть для себя и который уже стал роднее родного. В земле было сухо и даже тепло. Тепло в остывшую осеннюю землю Воронцов принёс своё. Его вполне хватало, чтобы не мёрзнуть. В какой-то момент он прилёг и тут же почувствовал, как сладкая тёплая истома растеклась по всему телу. Но приказ надо выполнять. Хоть и невеликий командир Гаврилов, но помкомвзвода он, и никто другой. И капитан Базыленко именно его, Гаврилова, назначил старшим группы прикрытия правого фланга.

– Ну, тогда я пошёл, – сказал он, всё ещё надеясь, что Гаврилов передумает или даст какое-нибудь другое задание, запасную позицию отрыть или сходить зачем-нибудь к артиллеристам, а в поле пошлёт Макуху или пойдёт туда сам.

Но Гаврилов отменять приказ не думал. Только сказал:

– Давай-давай, Воронцов. Вещмешок, почти полный, должен быть там. Тащи всё, что найдёшь.

Воронцов перехватил автомат в левую руку и побежал к чёрным курганам воронок, хорошо заметным на серо-золотом фоне стерни, ещё не вымытой до седины осенними дождями. Под подошвами мокрых сапог, в которых ещё после первой переправы через ручей, где они оставили пехотинца-пулемётчика, чавкало и посапывало, хрустела стерня. Пот заливал глаза. Запёкшаяся царапина на лице щипала.

«Чёрт возьми, – подумал Воронцов, – они попали в меня уже дважды».

Он перепрыгнул через воронку и остановился. На всякий случай присел на корточки. Огляделся. Справа чернели две воронки. Дальше ещё и ещё. Всё поле было изрыто гигантскими кротами. «Где, в которой из них лежит Краснов? Где искать вещмешок с патронами? И не бросил ли их действительно Краснов, когда тут всё началось? Да и унести мог кто-нибудь. Те же пехотинцы».

Теперь невозможно было представить, как они смогли выбраться отсюда. На затоптанной стерне валялся кусок шинели и что-то, похожее на сгусток крови. «Неужели это от Краснова? Ведь где-то здесь… Именно здесь…» Он машинально отшатнулся от неожиданной находки и на четвереньках отполз к соседней воронке. Из земли торчал рукав курсантской шинели. Краснов! Здесь. Да, именно здесь старшина закопал останки Краснова.

Воронцов встал, обошёл воронку вокруг. Воронка была двойная. Вначале один снаряд разорвался, в потом другой. Вещмешка с патронами нигде не было. Видимо, его всё же утащили сами же курсанты, ползшие следом. Но могло случиться, что патроны остались в воронке, и их засыпало вместе с Красновым. И он опустился на колени и начал разгребать руками рыхлую землю. Чёрт возьми, что я делаю?! Какие здесь могут быть патроны? Какой мешок? Всё разметало двойным попаданием. И патроны, и Краснова. И Воронцов так же торопливо стал сгребать разрытую землю. Под рукой что-то блеснуло. Это была часть иконки-складня Краснова. Одна из створочек с каким-то нечётким, затёртым барельефом. Воронцов машинально сунул её в карман, подхватил автомат и побежал назад. И тут среди неубранных снопов ржи он увидел серый бугорок шинели. Кто же это? С поля они вытащили не всех. Некоторых просто прикопали. Как Краснова. А здесь уже бежала пехота старшины Нелюбина. И своих выносили они. И Нелюбин сам закапывал воронку. Воронцов это видел.

Убитый лежал на боку, подтянув к животу худые коленки и уткнувшись в них лицом. Руками он удерживал то, что выпустил из его живота, судя по величине раны, осколок или разрывная пуля. Шинель без хлястика, снизу обожжена. На ногах изношенные до крайности рыжие ботинки, давно не знавшие ни гуталина, ни дёгтя. «Да это же Близнюк, – догадался Воронцов. – Вестовой старшины Нелюбина».

Воронцов потянул убитого за шинель. Тело уже застыло и не распрямлялось. Так, с поджатыми к подбородку коленками и кишками в охапку, Воронцов и стащил тело бывшего вестового в воронку. На стерне осталось багровое пятно. Рядом лежали две пулемётных коробки. Он их сперва не заметил. Их прикрывала распахнутая шинель Близнюка. Воронцов кинулся к ним – тяжёлые, полные. Вот и патроны нашлись.

Теперь пора возвращаться. Закапывать Близнюка было нечем да и некогда. Он бросил в воронку, на шинель бывшего вестового старшины Нелюбина горсть земли и сказал:

– Спасибо тебе, Близнюк.

Подхватил коробки с патронами и побежал к дороге. В предплечье немного покалывало. «Хорошо, что кость не задело», – в который уж раз подумал он.

Гаврилов протянул Воронцову фляжку. Опять где-то раздобыл самогона.

– Закусить, извини, нечем, – усмехнулся Гаврилов; по выражению лица его было видно, что сам он приложился уже хорошенько.

– Ну, сержант, ты нас спас! – радовался, сияя улыбкой, пулемётчик.

«Выпить или вернуть ему его фляжку, – размышлял Воронцов, неприязненно поглядывая на помкомвзвода. – Пусть допивает сам своё добро. А что плохого он мне сделал? Отдал приказ, послал за патронами, и патроны действительно нашлись. Хотя и не там, куда посылал Гаврилов. Нет, всё правильно». И Воронцов сделал несколько глотков.

Иван Макуха откинул крышки коробок, потрогал брезентовые ленты с ровными рядами маслянисто поблёскивавших патронов. Глядя на него, Воронцов засмеялся:

– Ты, Макуха, смотришь на них, как скупой рыцарь на сундуки с золотом!

– А это и есть золото. Может, и выкупим у смерти свои жизни, – ответил пулемётчик.

– Не болтай. О смерти не надо говорить, когда она рядом, – сказал Гаврилов. – И о жизни тоже. Давайте лучше о бабах, что ли?

Но Гаврилова никто не поддержал. Все молчали. Молчал и он.

Иван Макуха достал из кармана шинели ветошку, пропитанную ружейным маслом, и принялся деловито, как в учебном классе, протирать затворную раму «максима». Это он делал всегда, когда выпадала свободная минута. В боевое охранение на Извери Макуха ходил с РПД, а теперь превосходно управлялся с «максимом». «Максим» – машина, куда более мощная и надёжная, чем ручной пулемёт Дегтярёва. Правда, тяжеловат. Без второго номера не обойтись. А лучше, когда при пулемёте три человека, вот как их сейчас. И все уже бывалые, обстрелянные, надёжные.

– Эх, Иван-Иван! А ведь счастливая будет та дивчина, которая за тебя замуж пойдёт! – сказал мечтательно Гаврилов, блаженно докуривая в углу окопчика обкусанный косячок самокрутки. – Смотри, всё у тебя по полочкам. Оружие содержишь в исправности и чистоте. В одежде тоже опрятен. Нигде у тебя ни ниточки не торчит, ни пуговицы оторванной. Хозяин. Слышь, Иван?

– Ну? Так ведь служу… – как-то нехотя и неопределённо отозвался пулемётчик и, казалось, ещё прилежнее и основательнее налёг на ветошку.

– Девушка-то у тебя, говорю, есть?

– Была, – серьёзным голосом отозвался Макуха.

– Как «была»? Расстались, что ли? Характерами не сошлись? – И, торопливо дотягивая последнее, оставшееся в косячке, усмехнулся: – Если с одной расстался, другая должна быть. Девушка всегда должна быть.

– Умерла она – вдруг сказал Макуха разом изменившимся, будто запёкшимся, голосом, ломая лёгкую усмешку Гаврилова.

– Как «умерла»?! – Гаврилов привстал. – Ты ж никогда не говорил об этом.

– А ты не спрашивал по-человечески. Вы же все о женщинах – как?.. Если слова подол не задирают, то и слушать неинтересно. Вам только байки Смирнова по душе…

Курсантская пушка ударила неожиданно. Снаряд разорвался в глубине дороги, откуда они только что пришли. Следом за первым, пристрелочным, – сразу несколько шрапнельных.

– Пехота пошла, – сказал Гаврилов. – Сейчас и нам работёнка подвалит. Ну, Иван, вся надёжда на тебя.

– Я – что… Я свою службу исполню. – И спросил: – Интересно, далеко наши ушли?

– Да на Извери уже! Небось сидят сейчас в траншее и пайку жрут… Воронцов, как ты думаешь, что сегодня в роте на обед?

– Гречка, – тут же ответил Воронцов, потому что только о ней и думал.

– Вот, правильно! Гречка. И не просто гречка, а гречка с тушёнкой! Из трофейной кухни!

– С кухней теперь воевать можно, – немного повеселел Макуха. – А то всё сухпай да сухпай.

– А ну-ка, тихо, ребята…

Все разом замерли.

Немцы появились именно там, где курсанты их ждали в случае, если они задумают охват артиллерийской позиции. Один за другим они выскакивали из едва заметной полузаросшей кустарником узкой просеки и, минуя обломки геодезической вышки, выстраиваясь в правильную цепь. Но цепь держали недолго. Пробежали по краю поля и резко повернули к ним, сразу же выстроившись в затылок.

– Ты понял, как они воюют? Наши бы сейчас: роту в цепь и – вперёд напролом! А эти… Малыми силами. Скрытно. С тыла и фланга. Вот где, ребята, настоящая-то учёба. Смотрите и запоминайте, как надо управлять отделением, взводом и ротой в стрелковом бою.

– Их тут как раз отделение и есть. – Макуха уже выставлял прицел. – Девять, десять, одиннадцать… Полный комплект.

– Тихо. Замри и не дыхай. – И Гаврилов спрятал за пазуху бинокль. – Без команды не стрелять. Пускай подойдут поближе.

«Вот они, наши, – подумал Воронцов. – Прямо на нас прут. Как кабаны на засидку…»

Свою позицию они тщательно замаскировали. Бруствер выложили дёрном. Пулемёт притрусили соломой. И наблюдатели, которые, должно быть, обшарили в бинокли всё поле и противоположную опушку, прежде чем выйти в открытое, ничего подозрительного не заметили.

Немцы бежали по полю плотной цепочкой. На бегу подтянулись, взяли ногу и теперь издали согласованностью своего движения напоминали огромную гусеницу, которая быстро переползала поле от перелеска к дороге.

– Пропускай мимо воронок… Пропускай… Прихватим на чистом. – Гаврилов набычился и неподвижным взглядом смотрел в поле. – Ты, Иван, бей по голове, а мы с сержантом… Воронцов, твои трое – в середине. Мои трое – в хвосте.

«Гусеница» быстро приближалась. От залёгших курсантов её отделяло уже не более ста шагов. Накатывался согласованный стук её добротных, подбитых железными гвоздями сапог – правой-левой, правой-левой… У «гусеницы» много ног, много рук, много глаз. Глубоко надвинутые каски, обтянутые тёмно-зелёными камуфлированными чехлами, высокие квадратные ранцы за плечами. «Гусеница» натужно, с хрипами дыша, хрустела стернёй – ближе, ближе, ближе…

Воронцов поглаживал указательным пальцем холодную скобу спуска, неподвижно наблюдал за приближением немцев. Как они быстро и уверенно бегут! Словно и не по чужой, а уже по своей земле. И в этом уверенном беге, в согласованном пружинистом шаге бегущих, в поблескивании штыков их карабинов была какая-то магия, которая придавливала к земле, парализовывала, наполняла страхом, как ледяной водой.

А в это время орудие в лощине продолжало вести огонь, посылая вдоль дорожной просеки снаряд за снарядом. Шрапнель рвала воздух над шоссе.

«Гусеница» издала гортанный звук и задвигалась ещё быстрее, немного изменив направление движения.

– Огонь! – рявкнул Гаврилов.

«Максим» задрожал и выпустил в поле жёлто-зелёную струю. Солому и листву маскировки будто смело со щита и кожуха.

Движение «гусеницы» сразу застопорилось, она будто наскочила на невидимую преграду, уронила на стерню поверженную голову и стала распадаться. Трое немцев метнулись к воронкам. Но жёлто-зелёная струя догнала их, толкнула в спины, опрокинула. Ещё двое залегли там, где застал их огонь, и начали отстреливаться из карабинов, ещё не определив, откуда вёлся по ним огонь. Они отчаянно палили во все стороны и пятились к спасительным воронкам, до которых так и не успели добежать их товарищи, которых они прикрывали и которые должны были через минуту прикрыть их.

– Макуха! Прижми их! Прижми! Отсекай от воронок!

Плотно придавливая к плечу раму откидного приклада, Воронцов взял на мушку крайнего и пытался достать его короткими очередями. Немец, видимо, понял свою участь. Он то пятился назад, то замирал. Наконец нервы его не выдержали, он встал и сделал бросок в сторону воронки. Залёг, произвёл выстрел и снова сделал короткую перебежку. Нет, умирать в этом холодном, бесприютном пространстве русского поля, когда всё у них, идущих на Москву, складывалось совсем неплохо, он не хотел.

Пулемёт Макухи замолчал. Закончилась лента. Немец вскочил и побежал к воронке, держа перед собою карабин с примкнутым штыком. Ранец его подпрыгивал выше головы. Ещё несколько шагов – и он спрыгнет в спасительную воронку. Воронцов привстал, чтобы видеть цель лучше, прицелился, нажал на спуск. Немец с размаху упал в стерню, закричал и вскоре затих.

– Забили… викинга… – сказал Гаврилов и сплюнул себе под ноги. – Вот так они нас летом гоняли. Куда ни сунься, везде их пулемёты. Они не воевали, а резвились.

Он приложил к каске дрожащую ладонь и сказал:

– Всему личному составу объявляю благодарность. Представление напишет старший лейтенант Мамчич.

– Ну-ну. Только не забудь об этом ему напомнить.

– А тебе, сержант, за снайпера медаль положена.

Наступила тишина. У дороги в лощине тоже стрельба прекратилась.

– Что-то артиллеристы затихли. Слышь, старшой? – Макуха привстал на локте, сдвинул набок каску, прислушался. – Неужели отбились?

– Вот что, ребята, война войной, а жрать охота. – Гаврилов перезарядил рожок, сложил приклад и закинул автомат за спину. – Моя очередь. Я сейчас живо сгоняю туда и обратно. Проверю самочувствие наших крестников. Если что, уходите без меня.

И Гаврилов рывком выскочил из неглубокого окопа и зигзагами побежал к распавшейся на части и неподвижно лежавшей на стерне гусенице. Теперь она не могла причинить зла ни им, ни артиллеристам.

Ещё вчера немецкие зажигалки, портсигары в руках курсантов и десантников раздражали Воронцова. А теперь, когда трофейный автомат, который вот сейчас он держал в руках, сработанный из рейнского железа чужими конструкторами и оружейниками и принесённый на его родину чужим солдатом, так выручил его, он понял, что победивший в смертной схватке всё же имеет право снять с поверженного врага доспех и овладеть его оружием. Во все времена оружие и доспехи противника победивший носил как награду. Это не надо объяснять. Потому что это необъяснимо, как необъясним смысл войны. И Гаврилов поступал правильно. Он знает о войне нечто большее, чем все они. И неплохо было бы поискать в сосняке того снайпера, которого он действительно мастерски снял с сосны и у которого должна быть хорошая снайперская винтовка системы «маузер» с лучшим в мире оптическим прицелом фирмы Карла Цейсса. Может, немцы и не забрали его, лежит под сосной. И винтовка лежит. Как бы она ему сейчас пригодилась!

Воронцов следил то за кромкой леса на той стороне поля, где чернели обугленные сваи и обломки геодезической вышки, то за бегущим по полю Гавриловым. В душе начало разрастаться беспокойство за товарища. Но остановить Гаврилова невозможно. Да и поесть, действительно, охота.

Так что не стоит думать о том, что там, в поле, лежат тела людей, только что убитых ими. Там не убитые люди, а поверженные враги. Тогда всё станет на свои места. «Тогда, – понял Воронцов простую истину, – не будет беспокоить та трещина, тот зазор между человеком и солдатом, который зачастую невидим, но в котором время от времени мятётся, трепещет живая душа. Душа, имеющая память и совесть».

Память и совесть…

– Сержант, ты есть хочешь?

– Хочу.

– И я тоже. Сейчас Гаврилов что-нибудь принесёт. С ним не пропадёшь.

– Я знаю.

Свой последний сухарь Воронцов прикончил, ещё когда шли сюда от Извери. Разломил на три части. Одну съел. Положил в рот, и она через некоторое время растаяла, как тает леденец. Когда долго во рту ничего нет, самый сухой и корявый сухарь тает мгновенно. Даже если не шевелить языком. Другой кусочек отдал Алёхину. Алёхин тоже сразу же сунул его в рот. А третью долю, самую большую, он потерял. Теперь жалел о том, что сухарь невозможно было разломить на равные части. Потерял его именно здесь, на этом поле, когда полз по стерне и барахтался в воронках под разрывами мин и снарядов. Воронцов уже несколько раз машинально ощупывал карман, где лежал третий, самый большой, кусочек сухаря, но карман был пуст.

Гаврилов бежал, низко припадая к стерне.

– И почему нам перед наступлением не выдали сухой паёк? – размышлял Макуха.

– Чтобы не сожрали всё сразу и не шли в бой с полными животами.

– Зато после боя расход каши меньше.

Гаврилов, кажется, добежал. Нагнулся, сел на корточки, что-то поднял. Зачем ему карабин? Встал. Приложился. Одиночный выстрел. Другой. Что он там делает? Чёрт бы его побрал! Он добивает раненых!

– Смотри, Макуха, он добивает раненых… – Во рту у Воронцова сразу пересохло.

Макуха выглянул из окопа и тут же отвернулся. Вытащил из кармана ветошку, открыл затвор и начал тщательно протирать его. И сказал:

– А ты что хотел, сержант? Перевязывать и вытаскивать их в тыл?

Воронцов молчал. Его поразил не столько Гаврилов, сколько Макуха. Гаврилов в поле мог и не выстрелить. Но Макуха подвёл под его выстрелы не просто черту оправдания, а вывел из них один из самых жестоких и непреложных законов войны.

– Ты не интересовался, как они с пленными поступают? Поинтересуйся у пехотинцев, у тех, которых старшина вывел. – Макуха защёлкнул затвор. – Когда формируют колонну для отправки в тыл, раненых сразу выгоняют прикладами, а то и просто выкладывают на обочину, под пулемёт. Помкомвзвода тоже это знает.

Вскоре Гаврилов вернулся, навьюченный двумя ранцами. На шее висела гранатная сумка, из которой торчали длинные деревянные ручки противопехотных гранат. На плече висели три карабина с плоскими штыками.

– Во! Видали? Куча добра! Полвзвода можно вооружить.

– Пора уходить, – сказал Макуха и, не глядя на Гаврилова, будто сейчас он ему был не указ, толкнул в бок Воронцова. – Давай, сержант, бери с той стороны. Уходим. Артиллеристы замолчали. Вы что, не поняли? Они снимаются.

– Как «снимаются»?

– А так…

Они переглянулись и подумали о том, что не выходило у них из головы всё это время после стычки у первого взорванного моста, но о чём пока никто не проронил ни слова. Полчаса назад, когда машина остановилась в лощине и комбат Базыленко приказал снимать орудие с передка и разворачивать для стрельбы прямой наводкой, один из пехотинцев, то ли опьянев от самогонки, то ли одурев от боли (пуля попала ему в плечо и сидела там), спрыгнул с кузова вместе со всеми, попросил дать ему вместо винтовки трофейный автомат, из автомата ему, плохо владевшему левой рукой, удобнее стрелять, подошёл к артиллеристам и сказал:

– Эх, товарищ капитан, а лихо ж мы Донцова бросили! Здорово, твою лихо-мать, воюем!

Комбат вздрогнул. Он и сам думал об участи пулемётчика, оставшегося на переезде. Что они могла для него сделать? Чем выручить? Остановить машину, развернуть орудие и погибнуть там всем охранением? Комбат выдержал жестокий взгляд пехотинца молча. Ему незачем было отводить глаз. Он свой долг выполнял сполна. Пехотинец выговорился и ушёл к своим. А он шагнул на дорогу. На свой НП, с которого начинал каждый свой бой.

«Не бывает войны без смертей», – думал комбат Базыленко. Он пытался успокоить себя тем, что сейчас обязан делать только одно – точно стрелять по немцам, которые пытаются преследовать их. Точно стрелять, чтобы нанести им как можно больший урон. Точно стрелять. Но холодный, как штык пехотной винтовки, взгляд раненогобойца упирался ему в спину, и он чувствовал его. Он, командир батареи, а теперь, на этой проклятой дороге, командир расчёта дивизионной пушки ЗИС-3, отвечает перед этим солдатом не только за свой бой, а за всю войну.

Вот что случилось перед боем.

Воронцов подсунул под горячий кожух полы шинели, чтобы не обжечь руки, и подхватил пулемёт. А от дороги уже бежал курсант Фетисов из артиллерийского расчёта. Ещё издали он закричал:

– Ребята, скорей! Срочно снимаемся и уходим!

Артиллеристы уже ставили на передок сведённые станины орудия. На спинах тёмные пятна пота. На лицах копоть и оскал ожесточённости и усталости. Позиция сразу опустела. Одни гильзы лежали беспорядочным ворохом. Некоторые из них ещё дымились, как брошенные непотушенные сигареты.

– Грузите пулемёт! – распорядился Базыленко. – Сомов! Чмырин! Помогите им!

Артиллеристы, уже управившиеся со своей работой, тут же кинулись навстречу Воронцову и Макухе.

– Уходим по просёлку! Скорее, ребята! Скорее!

Комбат Базыленко запихнул в кузов последнего курсанта, ещё раз оглянулся на дорогу позади, перепаханную их снарядами и усеянную трупами немцев, на свою позицию, усеянную стреляными гильзами, и побежал к распахнутой дверце кабины, откуда уже несколько раз ожесточённо махал рукой шофёр, что-то крича ему.

Они останавливались ещё трижды. И трижды стреляли по немецкой колонне. По танкам и машинам. По рассеявшейся в березняках пехоте, стремившейся обойти их, отрезать путь отхода, расстрелять в спину или захватить живыми. И снова в дело вступали пулемёты Макухи и пехотинцев. И снова им удавалось отбиться и уйти. После каждой очередной стычки всё реже, скупее стреляло орудие, всё меньше в передке оставалось снарядов и всё больше в кузове полуторки накапливалось раненых.

К мосту через Изверь они выбрались уже далеко за полночь, едва не попав при этом под обстрел своего боевого охранения, которое двумя усиленными группами закрепилось на смежных высотках по обеим сторонам шоссе в полукилометре от реки и первой побережной траншеи. Пароля они не знали, и знать не могли. Хорошо, Макуха, знавший месторасположение окопов секретов, издали, когда те уже произвели первый предупредительный выстрел, выкрикнул свою фамилию. К тому времени в передке лежал один-единственный снаряд, а подсумках курсантов и пехотинцев оставалось по два-три патрона. Из двадцати четырёх человек, бывших при орудии, восемнадцать были ранены. Некоторые – по нескольку раз.

Комбат Базыленко доложил Старчаку о прибытии, о потерях и результатах боя. После некоторой паузы в ответ он услышал следующее:

– Ты нас, капитан, прости. Прости, Владимир Иванович. Скажу честно: мы вас уже похоронили. Прости. Потому и мосты рвали. Ты дал нам возможность выйти без потерь. – И капитан обнял капитана.

– Мы это поняли. И потому пошли параллельным просёлком. На шоссе выходили только для того, чтобы принять бой, когда колонна приближалась.

– Прости.

– Ладно, Иван Георгиевич, как-нибудь сочтёмся. После войны. У меня много раненых. Надо позаботиться.

– Я уже распорядился. Сейчас перевяжут и срочно отправят в тыл.

– А что, у нас ещё есть тыл? – вскинул усталые глаза комбат Базыленко.

– Есть, Владимир Иванович.

– Это хорошо.

Они, два боевых офицера, пройдут всю войну. Не раз будут ранены. Не раз окажутся на волосок от смерти. Но смерть пройдёт мимо них, унеся многих товарищей. У них ещё будут впереди яркие эпизоды удачных боёв, за которые они получат свои высокие ордена и новые звания. Но всю войну, до победных залпов сорок пятого, они будут помнить эту дорогу от Извери до Угры и от Угры до Извери. И потом, уже через несколько десятков лет после войны, снова встретятся здесь, и обнимутся крепко. Два бывших капитана РККА. Артиллерист и десантник. Два офицера. О таких в нашей армии принято было говорить: «офицер во славу русского оружия».

После разговора со Старчаком Базыленко отыскал землянку Мамчича. Тот не спал. То ли ещё не ложился, то ли уже встал. Базыленко застал командира сидевшим на минном ящике. Склонившись к коптилке, тот чистил свой ТТ. Пламя самодельной лампы в тесной землянке, да после ночной темноты, казалось необыкновенно ярким. Мамчич увидел своего артиллериста, вскочил с радостным возгласом:

– Жив!

– Как видишь.

Помолчали. Вздохнули.

– А я ведь слышал, как вы стреляли. Старчак не поверил. Говорит: кто-нибудь из окружения прорывается… Ну, Владимир Иванович, два века будешь жить! Вот за это давай и выпьем. За твоё возвращение да за то, чтобы Носова доктора выходили. – И Мамчич куда-то в темноту окликнул ординарца.

– Носова? Тимофея? Что с ним?

– Ранен. Потери большие. Очень большие. Сунулись мы сегодня… как воробьи под стебло… А Носова – осколком, рана нехорошая. Увезли. Не знаю, довезут ли.

Старший лейтенант Носов. Тимофей Носов. Командир батареи «сорокапяток». Свои лёгкие орудия он выкатывал на самые опасные участки. Почти всегда был рядом с пехотой. За что и полюбили его в шестой роте. Искусно маскировал свои пушчонки и неожиданно для противника открывал огонь по его танкам почти в упор, когда казалось, что их уже не остановить. Шинель его была вся пробита пулями, и о нём в отряде уже ходили легенды: мол, комбат Носов заговорённый, пули его не берут, отскакивают, как от орудийного щита. Но осколок вот, оказывается, взял. Эх, Тимофей, Тимофей… Не с тобою бы сейчас расставаться.

– Ну, давай, Владимир Иванович, за твоё возвращение и за здоровье всех, кого мы сегодня успели отправить в тыл живыми.

– Да, жалко Тимофея, – задумался Базыленко. – Недолго ему повоевать пришлось. Он у нас в училище лучший стрелок! Как он эту вышку срубил! Вместе с корректировщиком и снайпером – к чёрту! Да, кстати. Сегодня одна из наших позиций была как раз возле того поля, где стояла вышка. Мы стреляли по пехоте. А твои ребята лихо уделали целый отряд немцев, которые зашли нам во фланг. Если бы не твои курсанты, не сидели бы мы сейчас и не пили за здоровье живых и за упокой мёртвых.

– Кто? Старший сержант Гаврилов?

– Да, Гаврилов и ещё двое. Воронцов и Макуха.

– Хорошие ребята. Всех отмечу в рапорте.

Они сдвинули кружки, выпили.

– Поешь и отдохни. Жизнь, видишь вот, налаживается. Кухня у нас теперь есть. – И Мамчич подставил к комбату дымящийся котелок, который принёс в землянку курсант. – Утро уже скоро.

Базыленко кивнул и молча принялся за кашу. Последняя фраза, произнесённая Мамчичем, означала многое. Утро – это начало нового дня и, по всей вероятности, новой атаки. Прикончив кашу, Базыленко спросил:

– Танки так и не пришли?

– Утром придут.

Базыленко внимательно посмотрел на ротного. Тот не отводил взгляда. Они понимали друг друга без слов.

– У меня осталось два взвода. Два неполных взвода от всей роты. Вместе с ватагой Нелюбина. Половина из них имеют лёгкие ранения и только потому пока ещё не отправлены в тыл.

– А у меня в батарее из четырёх орудий осталось только два. У одного повреждён накатник. Вот, к утру, может, отремонтируют. У другого сильно изношен ствол. Ненадёжное. Два раза колесо отваливалось, когда перекатывали с позиции на позицию.

В углу на пустых ящиках и досках, принесённых, видимо, из деревни, была устроена лежанка. Базыленко захмелел, вернулась усталость, и он стал поглядывать в угол.

– Ложись-ка, Владимир Иванович. Когда-то ещё поспать придётся? Завтра снова по танкам стрелять.

– Да уже сегодня.

– Ну да.

– А ты что, уже выспался?

– Да нет, я и не ложился, – махнул рукой Мамчич. – Уснуть не могу. Бессонница. В голове гудит.

– Это после контузии. Со временем пройдёт. Сержант твой, Воронцов, который сегодня со мною был, тоже головой треплет. Плохо слышит. Ранило его. В руку.

– Ранило? В руку? Он ничего не сказал.

– Такой человек. Один сразу в тыл побежит, свою царапину бинтовать. А другой и не признается, что у него сквозное пулевое ранение. Вот, Леонтий Акимович, каких ребят мы воспитали.

– Жалко, что приходится их под танки бросать… Ладно, выясню я с Воронцовым. А ты, Владимир Иванович, укладывайся. Пойду посты проверю. И на батарею зайду, скажу, что ты у меня заночевал.

Выйдя в траншею, Мамчич вспомнил рукопашную и бешеные глаза сержанта, заколовшего рослого немца, и то, как умелым рывком тот вырвал из опрокинутого тела крепко засевший штык. «Воронцов… Хороший курсант. Родом, кажется, откуда-то из этих мест. Если выживет в этой мясорубке, станет хорошим командиром. Если выживет…»

ОБРАЩЕНИЕ ГИТЛЕРА К СОЛДАТАМ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА НАКАНУНЕ ОПЕРАЦИИ «ТАЙФУН»

Солдаты Восточного фронта!

Глубоко озабоченный вопросами будущего и благополучия нашего народа, я ещё 22 июня решился обратиться к вам с требованием предотвратить в последнюю минуту опаснейшую угрозу, нависшую тогда над нами. То было намерение, как нам стало известно, властителей Кремля уничтожить не только Германию, но и всю Европу.

Вы, мои боевые товарищи, уяснили за это время два следующих момента:

1. Наш противник вооружился к готовившемуся им нападению буквально до зубов, перекрыв многократно даже самые серьёзные опасения.

2. Лишь Господь Бог уберёг наш народ, да и народы европейского мира от того, что варварский враг не успел двинуть против нас свои десятки тысяч танков.

Погибла бы вся Европа. Ведь этот враг состоит в основном не из солдат, а из бестий.

Теперь же вы, мои товарищи, собственными глазами увидели, что представляет собой «рай для рабочих и крестьян». В стране с огромной территорией и неисчислимыми богатствами, которая могла бы прокормить весь мир, царит такая бедность, которая нам, немцам, непонятна. Это явилось следствием почти 25-летнего еврейского господства, называемого большевизмом, который представляет собой в истинном своём смысле не что иное, как самую обычную форму капитализма.

Носители системы и в том, и в другом случае – одни и те же: евреи и только евреи.

Солдаты!

Когда 22 июня я обратился к вам с призывом отвести ужасную опасность, угрожающую нашей родине, вы выступили против самой мощной державы всех времён. Прошло немногим более трёх месяцев, и вам, мои боевые товарищи, удалось благодаря вашему мужеству разгромить одну за другой танковые бригады противника, вывести из строя его многочисленные дивизии, взять в плен громадное число его солдат и захватить бескрайние просторы – и не пустынные, но именно те, за счёт которых наш противник жил и восполнял потребности своей гигантской военной индустрии в сырье самого различного вида.

Через три недели все три важнейших промышленных района окажутся в ваших руках!

Ваши имена, солдаты вермахта, как и имена наших доблестных союзников, названия ваших дивизий, полков, кораблей и авиаэскадрилий войдут в мировую историю, как связанные с величайшими победами за весь её обозримый период.

Вот они, ваши деяния:

– более 2 400 000 пленных,

– свыше 17 500 танков и 21 600 орудий уничтожено или захвачено,

– 14 200 самолётов сбиты или уничтожены на земле.

Мир ещё не видел ничего подобного!

Территория, которую на сегодняшний день завоевали немцы и союзные нам войска, в два раза превышает территорию нашего рейха в границах 1933 года и в четыре раза – территорию английской метрополии.

После 22 июня мощнейшие оборонительные системы противника прорваны, форсированы крупнейшие реки, взяты штурмом многочисленные населённые пункты, крепостные сооружения и укрепрайоны уничтожены или выкурены. С Крайнего Севера, где наши финские союзники вынуждены во второй раз доказывать своё геройство, и до Крыма вы вторглись совместно со словацкими, венгерскими, итальянскими и румынскими дивизиями на территорию противника на глубину порядка 1000 километров. К вам присоединяются испанские, хорватские и бельгийские части, за ними последуют и другие.

Эта борьба – вероятно, впервые – станет борьбой всех наций Европы и будет рассматриваться как единая акция в целях спасения культурных ценностей всего континента.

За линией гигантского фронта вместе с тем ведётся громадная работа:

Построено около 2000 мостов длиною 12 метров каждый.

Возведено 405 железнодорожных мостов.

Введено в строй 25 500 километров железнодорожных линий, из которых свыше 15 000 километров переоборудованы на европейскую колею.

Ведутся строительно-восстановительные работы на тысячах километров дорог.

Огромные территории взяты под гражданское управление. Жизнь в них ускоренно восстанавливается по вполне приемлемым законам. Уже готовы громадные склады с продовольствием, горючим и боеприпасами.

Впечатляющие успехи этой борьбы достигнуты не без потерь. Однако число жертв – учитывая всю тяжесть скорби отдельных товарищей и их семей – достигает не более одной пятой потерь Первой мировой войны.

То, что вам, мои боевые товарищи, пришлось перенести за истекшие три с половиной месяца совместно с доблестными солдатами наших союзников, продемонстрировав величайшие достижения, мужество и героизм и преодолев всевозможные лишения и трудности, знает лишь тот, кто сам выполнял свой солдатский долг в прошлой войне.

За три с половиной месяца, солдаты, наконец-то создана предпосылка для нанесения врагу последнего и решающего удара ещё до наступления зимы, удара, который должен разгромить его окончательно. Все подготовительные мероприятия, насколько это оказалось в человеческих силах, завершены. Планомерно, шаг за шагом, сделано всё необходимое, чтобы поставить противника в такое положение, когда мы сможем нанести ему смертельный удар.

Сегодня начинается последнее величайшее и решающее сражение этого года.

Эта битва должна поставить на колени не только противника, но и зачинщика всей войны – Англию. Ибо, разгромив противостоящего противника, мы лишим Англию последнего её союзника на континенте. Вместе с тем мы устраним опасность не только для нашего рейха, но и для всей Европы, опасность нашествия гуннов, как когда-то впоследствии монголов. Весь немецкий народ в предстоящие несколько недель будет близок к вам, как никогда прежде.

Свершения, достигнутые вами и нашими союзниками, обязывают нас всех к глубочайшей благодарности. В предстоящие последние тяжёлые дни вместе с вами будет вся наша родина, которая, затаив дыхание, будет следить за вашими деяниями, благословляя на подвиги. С Божьей помощью вы добьётесь не только победы, но и создадите важнейшие предпосылки для установления мира!

Адольф Гитлер.

Фюрер и Верховный главнокомандующий вермахта.

Ставка фюрера.

2 октября 1941.

Из дневника командующего группой армий «Центр» мельдмаршала Феодора фон Бока: «10/10/41. Ездил в 87-ю дивизию (Штуднитц), которая наступала на восток через Днепр – с тем чтобы ускорить ликвидацию “котла” к западу от Вязьмы. Дивизия потеряла контакт с противником, и её командование отказывается верить, что в “котле” всё ещё находятся крупные силы противника, не считая тех 200 000 человек, которые уже взяты в плен нашими войсками. Противник прилагает отчаянные усилия, чтобы вырваться из “котла” в восточном и юго-восточном направлениях…

Восточный фронт 4-й армии с боями движется через угру и Исверию в северо-восточном направлении. Дивизия СС “Рейх” натолкнулась в своём секторе на ожесточённое сопротивление противника…

Погода начинает портиться; идут попеременно то дождь, то снег, температура падает».

Глава девятая

В боевом охранении

Воронцов помог снять с полуторки раненых. Их тут же перевязывали и грузили на другую машину. Перевязкой и погрузкой раненых руководил молоденький лейтенант. Он тихим голосом, будто в больничной палате на утреннем осмотре, отдавал распоряжения, и их тут же беспрекословно выполняли. Вскоре грузовик, битком набитый искромсанными людьми, ушёл на Медынь.

– А у тебя что с рукой? – спросил Воронцова военфельдшер, когда машина ушла по шоссе в ночную темень.

В эти дни они не раз оказывались рядом и успели познакомиться и даже подружиться.

– Да так, задело немного.

Военфельдшер Петров стоял, прислонившись спиной к расщеплённому взрывом дереву, усталый, потерянный, и курил. Пальцы его, залитые йодом и кровью, дрожали. Когда он затягивался, кончик папиросы высвечивал из темноты эту дрожь. Воронцов не выдержал и спросил:

– Чего ты дрожишь? Ты тут – как на бойне. Уже должен привыкнуть.

– Привык. Но руки всё равно… Устал. Работы было много. Ну, говори, что у тебя?

– В мякоть. Сквозное. Если что, завтра посмотришь.

– Кто перевязывал?

– Гаврилов.

– Это хорошо. Но всё равно надо посмотреть. Пойдём в землянку.

В землянке Петрова пахло санчастью. Он усадил Воронцова на ящик, снял с него шинель, бросил у входа и принялся разрезать и разматывать проеденный кровью бинт.

– У-ух, как тебя!.. Хоть палец просовывай. Хочешь посмотреть?

Воронцов покосился на свою рану. Он не хотел смотреть на неё, боясь, что его снова станет мутить. Но побоялся, что Петров начнёт посмеиваться над ним. Ничего особенного он не увидел. Мышца была рассечена треугольным рваным надрезом. С другой стороны надрез был немного шире. Петров обрабатывал рану каким-то раствором.

– Учти, сейчас будет больно. Надо прочистить рану. Там могут быть кусочки материи и всякая другая дрянь.

– Значит, насчёт пальца ты не пошутил?

Петров засмеялся.

– Терпи.

Боль, гнездившаяся в предплечье, пронзила всё тело.

– Стой-стой, не шевелись. – Петров навалился на него и держал крепкими руками до тех пор, пока не сделал своё дело. – Вот, теперь всё будет нормально. Сейчас забинтую, а завтра подойдёшь. Надо будет сменить повязку. Рана ещё сильно кровоточит. С такими ранениями мне приказано отправлять в тыл.

– Бинтуй покрепче, – сквозь слёзы сказал Воронцов.

Петров ловко наматывал ослепительно-белый бинт, поглядывал на Воронцова и думал, что, видимо, тот не расслышал его последних слов. Ну и ладно. И ещё подумал, что завтра, после смены бинта, отправит Воронцова в Подольск на первой же машине.

– Ротного контузило, – сказал Петров.

Воронцов рассеянно кивнул. И сказал:

– Пойду во взвод. Спасибо, Вань, тебе.

– Будь здоров, Саня.

Во взвод он пришёл уже перед рассветом. Первым делом разыскал в траншее Алёхина. Увидев товарища живым и невредимым, Воронцов едва удержал себя от желания тут же растормошить его. Он не знал, как выходил взвод, какие потери, кто ранен, а кто убит. Алёхин спал на корточках, держа на коленях немецкий автомат, тот самый, который Воронцов подарил ему после бомбёжки взамен потерянной винтовки. За изгибом траншеи в пулемётном окопе тоже кто-то храпел. Воронцов перешагнул через спящего Алёхина и заглянул в сумерки глубокого, наполовину обрушенного ровика, застланного снизу соломой. Селиванов! И Селиванов жив! Дальше, прямо на дне траншеи, на затоптанной соломе лежали ещё двое, скорчившись и прижавшись друг к другу. Живы! Мы – живы!

Воронцов расстегнул хлястик шинели, сел рядом с Алёхиным, осторожно, чтобы не потревожить товарища, приткнулся к тёплому его плечу и тут же уснул, ещё не донеся отяжелевшей головы до коленей, плотно укутанных сырыми от росы полами шинели.

И ничего-то ему не снилось. Как в чёрную топь провалился. Рядом, подперев его, посапывал Алёхин, выпустив на рукоятку трофейного автомата прозрачную ниточку слюны. В ячейке за земляной перемычкой, свернувшись калачиком, спал пулемётчик Селиванов. Чуть поодаль – ещё двое. А за ними спал сержант Смирнов. Он растянулся на дне траншеи во весь свой немалый рост и основательно драл тишину предрассветья густым мужицким храпом. Всё отделение его накануне было перебито под Крюковом на речке Вережке, попав под миномётный огонь. Двоих своих курсантов Смирнов успел вытащить. Но в тыл, в госпиталь, отправили только одного. Другой умер от потери крови, не приходя в сознание ещё по дороге на Изверь. Спали курсанты второго взвода, выкошенного за эти дни на две трети. Спал взводный, привалившись спиной к трофейному карабину с примкнутым плоским штыком, с которого забыл или не успел, не до того было, счистить присохшую кровь. Только одинокий часовой маячил в светлеющем сером тумане: как призрак, появлялся вдруг то на одном фланге взвода, то на другом. Взвод спал и не ведал, что на рассвете, когда сон человека особенно глубок, со стороны деревень Гришино и Воронки подошло пополнение: две роты пехоты с четырьмя станковыми и шестью ручными пулемётами. Сформированы они были в Медыни из окруженцев.

В последние дни и ночи именно в этот район мелкими, до взвода, группами и в одиночку выходили бойцы и командиры частей, разбитых под Рославлем и Вязьмой. Подавленные ужасом разгрома, голодные, до смерти напуганные немецкими танками и постоянно висевшими над головами самолётами, смертью товарищей и пулемётами заградотрядов, чудом выжившие там, где, казалось, невозможно было выжить, они выходили на шоссе и брели до ближайшего сборного пункта. Одиночки по пути старались прибиться к какой-нибудь группе. И счастье бойца, если он не бросил винтовку и если за него мог поручиться кто-нибудь из младших командиров или товарищей, потому что вышедших без оружия тут же отбирали в другую команду и, по слухам, судьбу их решали «особняки». Счастье, если группы выходили на неоккупированную территорию. Потому что зачастую точно такие же сборные пункты, с полевой кухней и составлением списков вышедших, организовывали и немцы. Голод, катастрофа разгрома, неопределённость положения, особенно младших командиров, с которых при выходе спросится не только за себя, толкали людей в плен. Плен казался избавлением. Но многие из окружённых всё же не теряли мужества и шли. Обходили немецкие заставы и гарнизоны, ночью переходили дороги, форсировали реки. И шли, шли, шли…

Утром пополненный передовой отряд должен был снова атаковать в том же направлении, на котором вчера потерпели такое сокрушительное поражение. Курсантские взводы и наполовину выбитый артдивизион, зенитные расчёты, остатки роты 108-го стрелкового полка, сведённые в два взвода, и наспех сформированные из окруженцев пехотные роты, по замыслу командования, должны были смять передовые колонны немцев и хотя бы на сутки остановить продвижение авангарда 57-го моторизованного корпуса к Малоярославецкому укрепрайону Можайской линии обороны. Их бросали на убой, чтобы там, у Малоярославца и Можайска, Волоколамска и Серпухова, заняли окопы направленные на этот рубеж Ставкой одиннадцать стрелковых дивизий, шестнадцать танковых бригад и более сорока артиллерийских полков, в том числе истребительно-противотанковых. В эти дни был упразднён Резервный фронт и в должность командующего объединённым Западным фронтом вступил генерал армии Георгий Константинович Жуков. Энергичными действиями он собирал в кулак армии, корпуса, дивизии и отдельные бригады, чтобы заставить ими важнейшие магистрали и направления, ведущие на Москву, и остановить стремительное продвижение к столице танковых групп и моторизованных корпусов Гудериана, Клюге, Гота и Гёпнера. И это движение, которое казалось неумолимым, через несколько дней будет остановлено. Хорошо отлаженная немецкая машина сделает первые сбои здесь, под Юхновом, Детчином и Медынью. Потом её основательно застопорят под Можайском, Волоколамском, Тулой, на Оке и Протве, на Наре и десятках маленьких речек, которые к тому времени покроются льдом и снегом зимы сорок первого года. С этих речек вскоре, в первых числах декабря, и начнётся наступление на запад. Но до декабря надо было ещё продержаться, дожить.

А пока начальник Малоярославецкого боевого участка командир 312-й стрелковой дивизии полковник Наумов усиливал как мог и кем мог Ильинский рубеж и передовой отряд. Чтобы курсанты и бойцы стрелковых маршевых рот продержались на Извери ещё день. Ещё ночь. Ещё сутки.

Но дравшиеся на Варшавском шоссе ни о чём этом не знали. Им отдавали приказы капитаны и лейтенанты, а иногда и сержанты. И они шли исполнять их.

Разбудил Воронцова гул моторов. Он открыл глаза и совсем рядом увидел небо. Ясное и умытое, оно распахнулось перед ним, и невозможно было оторвать взгляда и думать о чём-нибудь ином, кроме этого неба. С одной стороны оно сияло розовым, девичьим. С другой – было залито холодной зрелой синевой. Воронцов видел его таким только до войны.

Но теперь оно гудело моторами. Солнце ещё не поднялось над лесом, а самолёты уже летели в сторону Медыни и Малоярославца.

По траншее в сторону позиций десантников продвигалась группа офицеров. Услышав гул самолётов, они остановились. Кто-то вскинул бинокль. Шедший впереди сказал:

– Это не по наши души. Легион «Кондор», Пятьдесят третья эскадрилья. Старые знакомые. На Москву пошли.

Воронцов узнал в говорившем капитана Старчака.

– Не думаю, – ответил ему голос ротного. – Им сейчас и под Малоярославцем работы много.

– Ты думаешь, Леонтий Акимович, наши уже заняли оборону?

– Думаю, что да. Во всяком случае, наше училище уже там, я не сомневаюсь в этом.

– …тридцать шесть, тридцать семь, – считал самолёты офицер-артиллерист из зенитного дивизиона.

– Прекратите, лейтенант, – раздражённо сказал кто-то из офицеров, и тот сразу замолчал.

Командиры ушли. И – слава богу. Сон снова стал оплетать затёкшее тело Воронцова, клонить к коленям голову, и тут в мучительном полубреду перед ним понеслись один за другим образы и мгновенные картины всего того, что он увидел и что пережил в эти дни и ночи: старик с Георгиевскими крестами в горящем ночном городе, немец, бегущий прямо на него, высокая фигура командира батареи на пустынном шоссе, ноги Краснова, серо-зелёная гусеница в поле. И всё это, в несколько мгновений промелькнувшее перед ним, пахло почему-то йодом.

– Сержанта Воронцова – к командиру отряда! – послышалось откуда-то издалека, будто бы с другого края поля, того самого, которое он перешёл уже дважды и куда, видимо, предстояло пойти и в третий раз.

– Воронцова!..

– …к командиру!..

Он вскочил и тут же почувствовал, как тупой забытой болью проткнуло предплечье. Поморщился, перекинул за спину автомат и побежал по траншее.

Часовой, десантник в гражданском ватнике и стильной городской кепке, с ППШ за спиной, пропустил его:

– Давай шустрее, тебя уже ждут.

Старчак оглядел его с ног до головы, будто стараясь точно вспомнить, где, при каких обстоятельствах видел он этого стройного курсанта.

– Сержант Воронцов?

– Так точно, товарищ капитан.

– В атаку на Дерново хорошо вёл своё отделение. Молодец. Я тебя запомнил. А теперь, сержант, к делу. Дело вот какое. Говорят, ты родом из этих мест?

– Не совсем, товарищ капитан.

– А откуда?

– Моя деревня километрах в восьмидесяти отсюда. Если по шоссе, то – на запад.

– На запад. Значит, уже под немцем.

Воронцов сглотнул сухой комок, разом перехвативший горло.

– Дома кто-нибудь остался?

– Думаю, что да. Мать, сёстры, дед Евсей. Все там. Если в беженцы не подались. Отец и брат на фронте.

– Где воюют?

– Где-то рядом, севернее.

– Севернее нас Вязьма. Там, по слухам, дела наши плохи. Но мы, видишь, держимся! – спохватился Старчак. – И ещё сутки должны продержаться. Твоя задача, сержант, такая. Возьмёшь троих человек понадёжнее и пройдёшь вот по этому маршруту. – Старчак расстегнул на колене планшет и провёл пальцем по карте вдоль извилистой синей жилки реки Извери. – Запоминай маршрут. Записей никаких не делать. Всё должен держать в памяти. Дойдёте до устьев Извери и – назад. Если обнаружите противника или следы его пребывания, выясните, куда, в каком количестве переместился или перемещается и прочее. Сразу высылайте связного. В бой не вступать. Повторяю: ваша задача – разведка. Обнаружить противника и вовремя оповестить нас. Смотри внимательно – ваш маршрут: Темново – Екимово – Слобода – Богданово – Дорохи – Ярцево – Болобоново. Всё. Здесь конец маршрута. – Палец Старчака уткнулся в излучину Угры. – Держите связь с местным населением. Но в деревнях не останавливаться, в домах не отдыхать. При выходе из населённого пункта… А ну-ка, сержант, проверим полевой устав пехоты. Как там дальше?

– При выходе из населённого пункта, – процитировал Воронцов знакомое место устава, – отделение должно действовать так, чтобы жители не знали действительного направления его движения.

– Всё правильно. Но ты должен действовать ещё хитрее: всей группой в населённый пункт не входить. Никто не должен знать, сколько вас, с какой целью вы там находитесь. И ещё: на этом участке действуют две наши группы. В каждой по три человека. Уже более суток прошло, а от них ни слуху ни духу. А люди надёжные, бывалые. Пароля для связи с ними никакого не существует. Они друг друга хорошо знают. Вы их тоже, думаю, узнаете. Одеты так же, как и мы. Если что, назовёте моё имя и отчество.

– Кого думаешь взять с собой? – спросил стоявший рядом Мамчич.

– Разрешите взять с собой курсантов Алёхина и Селиванова, товарищ старший лейтенант.

– Хорошо. Только Селиванов пусть оставит во взводе пулемёт. В дороге, в лесу он вам ни к чему. Возьмите автоматы и побольше гранат. Кого ещё?

– Не знаю. У меня в отделении больше никого в строю не осталось. Только трое.

– Возьмите с собою сержанта Смирнова. Смирнов остался один.

– Слушаюсь.

– Да, вот ещё что… Капитан Базыленко мне сказал, что ты ранен?

– Пустяки. Царапина. Я уже забыл, на какой руке.

– А слышишь как? Контузия не сказывается?

– Слышу хорошо. Уже всё прошло.

Мамчич и Старчак молча переглянулись.

– Ну, ладно, Воронцов, больше мне послать в разведку некого. Действуй по обстоятельствам. Будь хитрее врага. Постарайся сохранить себя и своих людей. А сейчас ведите их всех на кухню. Поешьте как следует. Старшина кое-что выдаст в дорогу.

– Слушаюсь! – Воронцов вскинул к виску ладонь и вдруг подумал, что, возможно, видит своего ротного в последний раз, а потому сказал, обращаясь к Старчаку, но глядя на ротного: – Товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту Мамчичу?

– Да, конечно. Что такое?

– Товарищ старший лейтенант, у меня к вам личное. Разрешите поблагодарить вас за то, что в рукопашном бою вы спасли мне жизнь.

– Это правда? – спросил Старчак Мамчича. – Вы были рядом?

– Да. Сержант храбро дрался. Заколол штыком немецкого гренадера первым же ударом. Спасибо тебе, сержант. Спасибо, сынок. – Мамчич обнял Воронцова. – Личное… Это не личное, сержант.

– Всё равно спасибо.

– Иди, сержант, пора.

Воронцов быстро собрал свою группу. Селиванов ни в какую не хотел расставаться с пулемётом. Автомата ему не нашлось. Помкомвзвода Гаврилов отдал ему немецкий карабин, отсыпал немного патронов и сказал:

– Вам там, может, и стрелять не придётся. В одиночку много не навоюете. Лучше сухарей побольше возьмите.

Кухню они отыскали на окраине Воронков. Под старыми липами, в овраге дымилась труба. Рядом лежали сухие берёзовые поленья, принесённые из деревни. Кашевар, пожилой дядька из роты аэродромной обслуги, сидел на бревне, привалившись спиной к толстой, в два обхвата, липе и курил трофейную сигарету. Пока шли к кухне, захолодало. Подул ветер. Курсанты запахнули шинели и подняли воротники. С поля, которое косяком белёсой стерни уходило к дальнему лесу, а возле деревни заканчивалось картофельными огородами, потянуло низкие тучи, и вскоре пошёл дождь. В окопах было всё же уютнее, теплее.

– Слава богу, хоть самолёты летать перестанут, – сказал кашевар, отваливая им в котелки увесистые куски густой каши, хорошо заправленной тушёнкой. – А то летают и летают. Бомбят и бомбят. Кому надо, ещё подложу. Приказано вас заправить под завязку.

Все охотно принялись за еду. Воронцов таскал из котелка горячие куски липкой каши и смотрел в поле, над которым ветер торопливо волок к лесу дождевые тучи, на полоски убранных огородов, обрамлённых сизыми зарослями полыни и пустырника. На огородах там и тут чернели кучи картофельной ботвы. Пора было бы её сжечь, а землю перепахать под зиму. Но жителям Воронков, видать, было не до того. За дорогой виднелись дворы, крытые дранкой, которая ещё минуту назад казалась белёсой, а теперь, под дождём, сразу почернела, как старая осиновая кора. Чуть ниже выглядывали из-за тынов крытые где соломой, а где гонтом хлевы. Штакетники, через которые буквально переваливались кусты сирени, ещё зелёной, как будто не поверившей в то, что уже октябрь и пора готовиться к холодам. Должно быть, и в его родном Подлесном сейчас та же картина: чёрные от дождя крыши, бурьян да полынь по облогам и закраинам убранных огородов, сирень, терпеливо дожидающаяся первых заморозков. Потом, когда случится первый зазимок, кусты сирени облетят в первую же ночь, и утром зелёные листья будут лежать на ослепительно-белом снегу, пока их не заметёт новым снегом…

Он глотал горячую, дымящуюся густым вкусным парком кашу и прислушивался к мерцающей боли в предплечье. Рука слушалась. Так что и сухожилья, скорее всего, оказались не задетыми. Никто из товарищей, с которыми он отправлялся на задание, не знал о том, что он ранен.

Когда уходили, Гаврилов спросил его:

– Как же ты пойдёшь – с этим? – И кивнул на плечо.

– Ничего. Заживёт помаленьку. Петров обработал рану, сделал перевязку. Вернусь к следующей перевязке. А там… – И он не осмелился признаться в том, что его, возможно, отправят в Подольск, в госпиталь.

– До встречи. Не знаю, свидимся ли. Нам, видать, опять вперёд. Пополнение вон пришло.

– Прощай, Гаврилов. – Они обнялись.

– Погоди-ка. На вот тебе. Вернёшься, отдашь. – И Гаврилов снял с себя трофейный бинокль и сунул его в руки Воронцову. – Тебе он нужнее.

Тушёнку, по тяжёлой килограммовой банке на каждого, и сухари они получили у старшины и рассовали по вещмешкам.

– Слушай, Сёмин, – завязался вдруг Смирнов разговор с кашеваром, – а тушёнку ты сегодня в котёл какую положил, свиную или говяжью?

Сёмин захлопнул крышку дымящегося котла, разгладил желтоватые, будто пересыпанные речным песком, прокуренные усы, сунул руку под заношенный фартук, в котором он и закладку делал, и дрова колол, и для начала разговора достал алюминиевый портсигар. Пожилой десантник Сёмин кашеварил чуть больше суток, но в отряде его уже уважали все.

– А какая тебе разница, сержант?

– Есть разница. – Смирнов нахмурился и потыкал ложкой в дно котелка. – Так всё же – какая?

– Ну… свиная, – развёл руками кашевар. – Разве не видно? С жирком, наваристая. Свиная тушёнка. Может, тебе добавки положить?

– С добавкой погоди. Так, свиная… – Смирнов снова потыкал в котелке. – А кто это был, боровок или свинка? А, Сёмин?

Кашевар усмехнулся. Он вдруг понял, что его нахально разыгрывает этот шустрый сержант из шестой курсантской роты, слывший балагуром и похабником. Он сделал глубокую затяжку и сказал:

– Ну, свинка, трепач. Свинка была. Видишь, мясо нежное, хорошее. – И вдруг побагровел лицом. – Вот доложу вашему комиссару, что личный состав разлагаешь всякими такими разговорчиками…

– Стоп-стоп! Ты от дела не уводи. А свинка та была опоросная или, так сказать, девица, не ведавшая греха?

– Пошёл ты к чёрту! Нашёл время трепаться. Ешь давай. Да похваливай. Разбирать он будет, в банке, девица или опоросная… А ещё на командира учится…

– Не могу, – схватился за живот Смирнов. – Не могу есть. Воронцов, а ты должен доложить об этом капитану Старчаку. Пусть разберутся, что тут в наших тылах происходит.

– А что тут происходит? – Сёмин насторожился и даже загасил сигарету и сунул её обратно в портсигар. – У меня на кухне полный порядок.

– Какой тут у тебя порядок, не знаю. Пускай начальство проверяет твой порядок. А есть эту кашу я больше не могу.

– Чем же она тебе не нравится?

– Я уже своё слово сказал.

Наступило молчание. Длилось оно, может, с минуту. Даже Алёхин с Селивановым прекратили стучать ложками и, будто сговорившись, уставились на кашевара. Вот эта-то немая сцена, должно быть, и добила Сёмина.

– Да подавись ты! – И Сёмин рывком опрокинул ящик, из которого выкатились три килограммовые банки, густо смазанные солидолом. – На, окаянный! Можно подумать, что за всю роту воевать отправляешься!

– Говядина? – подчёркнуто спокойным тоном спросил Смирнов.

– Да, трепач, говядина! Тёлочка! Целкой при жизни была! Как раз на твой вкус, чтоб ты провалился!

– Дурак, мы в разведку идём.

– Ну и что!

– А то, что сейчас скажу командиру, чтобы и тебя прикомандировал к нам, и закончатся твои хлебные дни на этом участке фронта.

– Ну и иди! Испугал! Один ты у нас тут такой храбрый! Я, может, в разведку побольше твоего походил. Забирай банки, сопляк!

Смирнов взял свой котелок, отставленный было в сторону, вытащил из-за голенища ялового сапога ложку, обдул её со всех сторон и как ни в чём ни бывало спокойно принялся за недоеденную кашу. Ел он теперь не спеша, задумчиво. И, выскоблив наконец все закраинки, сказал:

– Хороша хлеб-соль, да всё корочки… Селиванов, прибери-ка гостинец.

Селиванов продолжал сидеть неподвижно.

– Бери-бери. Не всё ж Сёмину наш паёк на трофейные сигареты выменивать. Пускай и морщаночку потянет.

Курсанты смотрели на эти три банки, припрятанные кашеваром Сёминым, и думали о том, что ведь это то, что предназначалось Краснову, Близнюку, лейтенанту Братову, второму и третьему отделениям второго взвода, из которых уцелели только они четверо, и всем их товарищам, которые остались за Изверью и которым уже не понадобятся больше ни котелки, ни ложки, ни эти банки…

Чтобы прекратить нелепую сцену, Воронцов, всё это время молча смотревший в поле, сказал:

– Пора выступать. Всем сложить котелки в вещмешки и попрыгать.

Курсанты, не глядя друг на друга, начали торопливо укладываться, и через минуту они уже уходили в сторону поймы, двигаясь гуськом и стараясь попадать в след идущего впереди, чтобы не оставлять после себя тропу.

Смирнов шёл замыкающим.

Прошли мимо огородов, миновали край поля, углубились в перелесок и сразу повернули на юг. Перелесок был исхлёстан коровьими стёжками. Пахло близким жильём, ригами, грибами и прелой листвой. Так пахла его, Саньки Воронцова, беспечное детство и юность. Так пахли окрестности его родного села и пойма речки Ветлицы. Этот запах настолько наполнил его и разволновал, что казалось, вот сейчас, за теми тремя орешинами и берёзовыми сростками, откроется знакомая чистина – и деревенский пастух, хромой дед Степанец выгонит на лесную поляну стадо коров и сам выйдет следом, повелительно щёлкнет кнутом, матернётся для порядка и попросит закурить.

Первую деревню обошли стороной. Километра через три-четыре перебрались через ручей и стали подниматься в гору. Начался сосняк. Чем выше поднимались, тем реже стояли сосны. С вершины холма, куда Воронцов добрался ползком, в бинокль Гаврилова хорошо просматривалась окрестность: река внизу, которая казалась здесь значительно шире, берег, обрамлённый камышом, будто жёлтой шёлковой лентой, большое село на той стороне, приземистые хаты под ракитами, бани у самой воды, к ним от усадеб чёрные жилки стёжек, правее переезд, песчаные, будто промытые, белёсые колеи, коса мытого галечника, несколько валунов на отмели и на берегу.

Воронцов поднял руку и сполз вниз. Они остановились на склоне, залегли. Прислушались. В селе вяло, нехотя брехали собаки. Кричали петухи. Людей на улице не видать. Тихо, мирно. Всё свидетельствовало о том, что война сюда ещё не заходила.

– Надо побывать там, произвести разведку.

Воронцов обернулся. Курсанты молча смотрели на него. Вот и наступил для него, курсанта Воронцова, тот момент, когда он должен отдать свой первый приказ. В дозор. В село. Кого?

– Алёхин. Пойдёшь ты. Чего молчишь?

– Я готов, – отозвался Алёхин.

– Теперь слушай внимательно. Пройдёшь низом, вон там. Видишь ольхи? И – вдоль реки. Зайдёшь в крайний дом и спросишь, нет ли немцев и не проходил ли кто из наших. Только тихо. Разузнай и – назад. Возвращайся другой дорогой. Сперва пройдёшь в сторону леса, а потом, когда из деревни тебя будет уже не видать, повернёшь к нам. Прежде чем повернуть к нам, затаись где-нибудь за кустом и понаблюдай, нет ли за тобой хвоста.

Алёхин ушёл.

– Селиванов, а ты осмотри этот берег. На холм не забирайся, пройди по склону, по кустарнику. Нет ли там каких-либо следов.

Ушёл и Селиванов. Но не прошло и десяти минут, как они увидели его бегущим назад. Бежал он низко пригнувшись к земле, зигзагами. Сразу поняли: что-то неладно.

Селиванов не добежал до них, присел за толстой сосной, замер. Отдышался и пополз к ним.

– Что случилось? – спросил Воронцов. – А где Алёхин?

Губы Селиванова дрожали. Таким Воронцов его видел после атаки.

– Алёхина не видел, – ответил тот. – Там, там… Внизу, в кустах, наши ребята.

– Кто?

– Наши. Из взвода лейтенанта Братова. Все убиты. Страшно смотреть. Мучили их, что ли? Раздетые лежат. Рядком.

Это были разведчики лейтенанта Братова, которые ушли сюда раньше их и которые не вернулись. Они лежали, видимо, в своём же окопчике, наспех отрытом неподалёку от переезда, который им было приказано контролировать. Тела уже затвердели. Руки вытянуты или заведены за спину. Ни оружия, ни шинелей, ни гимнастёрок на них не было. Что тут произошло? Кто их убил? Кто раздел? Кто сложил в окопе? На шее лежавшего сверху Воронцов разглядел узкую багровую полоску. Это была колотая рана. Точно рассчитанный удар ножом. Рана разошлась, кровь вокруг нее подсохла, запеклась.

– Смотри, Сань, и у другого такая же рана. Крови почти совсем нет.

– Кто ж это их так? Вот тебе и лихая разведка.

– Видать, наши волки на ровню наскочили. Да вот оплошали.

Ни гильз на земле, ни пулевых отметин на сосновой коре они не нашли. Значит, разведгруппу уничтожили без единого выстрела, тихо, ножами. Боя не произошло.

– Да, стрельбы тут не было, – сказал Смирнов многозначительно. – И шинельки с них сняли незамаранными. Значит, так надо было.

Воронцов огляделся по сторонам. Его охватил внезапный ужас. Такое же состояние он испытал вчера в поле. Он посмотрел на Селиванова. В глазах у Селиванова было то же.

– Ты чего, Сань? Что тут было?

– Быстро! Уходим!

Они отползли по склону назад метров на пятьдесят, откуда хорошо просматривалось село, берега реки и переезд. Залегли за соснами. Воронцов достал из-за пазухи бинокль.

На улице и в проулках ни души. Село будто вымерло.

Вдоль поленницы возле крайнего двора скользнула тень – Алёхин метнулся к дому и замер, прилип к углу. Слушал или наблюдал. «Эх, вернуть бы его назад, – подумал Воронцов. – Что-то тут не так. Неужели Алёхин ничего не почувствовал? А может, как раз-то и почувствовал и решил выяснить всё до конца?»

В бинокль было хорошо видно, как Алёхин неподвижно прижался к углу дома и напряжённо чего-то ждал. Даже головы не поворачивал. «Уходи… Уходи же, чёрт тебя подери… Чего ждёшь?..»

Спустя некоторое время дверь в сенцы отворилась, и на пороге дома показался человек в ватнике с автоматом ППШ под мышкой. Человек в ватнике что-то сказал Алёхину, махнул ему рукой, видимо, приглашая войти в дом.

– Не ходи, – дёрнулось под горлом у Воронцова.

Алёхин, будто услыхав предостережение Воронцова, укрытия не покидал, а только махнул автоматом в сторону ракитника. Они о чём-то договаривались. О чём?

Человек с ППШ под мышкой продолжал стоять в чёрном проёме распахнутой двери. В голове Воронцова сразу мелькнуло: «Уважал бы хозяев, дверь так, нараспашку, не держал. Не июнь месяц…» Алёхин из-за угла не выходил. Автомат держал наготове. Видимо, это был знак и им, наблюдавшим за его действиями. Так они, Алёхин и незнакомец, и переговаривались некоторое время. «Не выходи… Не выходи…» Вдруг Алёхин соскочил с завалины, пробежал до огорода и через заднюю калитку выбрался к ракитам. Когда бежал, оглянулся на сосны на другом берегу и махнул автоматом. Он возвращался назад. И выходил именно тем маршрутом, который определил ему Воронцов.

Вверху, в соснах, зашумело – подул ветер. А через минуту пошёл дождь, мелкий, похожий на туман. Он сразу придавил небо, опустился на крыши домов и построек.

Подполз Смирнов, выплюнул изо рта сухую травинку, сказал:

– Что, влипли?

– Всем приготовиться, – скомандовал Воронцов.

– Дай-ка глянуть. – И Смирнов припал к биноклю.

Но всё было хорошо видно и без бинокля. Вот из углового окна крайнего дома, где только что стоял Алёхин, выскочил тот самый, в телогрейке, с ППШ. Теперь он держал автомат на плече. Крадучись, перебежал от дома к сараю, от сарая к поленнице, от поленницы к зарослям ивняка и дальше – следом за Алёхиным. Как точны и правильны были его движения! Как быстро он продвигался вперёд, догоняя Алёхина!

Алёхин тем временем исчез в ракитнике. И Воронцов понял: если он сделает всё, что он ему сказал, человек в телогрейке с ППШ сейчас будет у него на мушке.

– Сань, окно закрыли. Обе створки. Изнутри. – Смирнов опустил бинокль.

– Давай, быстро вперёд. Надо брать того, в телогрейке. Я прикрою.

– Задачу понял. Селиван, дай-ка мне твой тесак. – Смирнов сунул за голенище сапога немецкий штык-нож, освободился от шинели, стряхнул её в один миг вместе с «сидором» и побежал вниз вдоль обрыва, прячась за низкорослым плотным кустарником.

Они вернулись через несколько минут. Смирнов, возбуждённо поблёскивая глазами, вёл на ремне связанного человека в телогрейке. ППШ сержант нёс на ремне, закинув его за спину. Связанный двумя руками придерживал штаны со срезанными пуговицами.

– Принимай трофей, командир, – сказал Смирнов. – Насилу взяли. Кто такой, сразу не поймёшь. Говорит, что из Сто тринадцатой стрелковой дивизии. А акцент чужой. Как будто долго жил в другой языковой среде. Посмотри, что я нашёл у него в кармане. – Смирнов извлёк из кармана нож, встряхнул его, и из рукоятки выскочило лезвие. – Видал игрушку? А ну-ка, Алёхин, поясни, шо цэ такэ?

– Парашютный нож для аварийного обрезания строп, – сказал Алёхин. – Одновременно холодное оружие. Простым солдатам такие штуковины не выдают.

Воронцов взял нож: ореховые щёчки, довольно длинное лезвие, обоюдоострое рыльце, которое с одной стороны переходило в толстый прочный обушок, а с другой тщательно отточено. Воронцов нажал на рычажок, и лезвие послушно провалилось внутрь рукоятки. Стряхнул вниз – лезвие снова выпрыгнуло и зафиксировалось.

– Говоришь, окруженец? Из Сто тринадцатой дивизии? Сто тринадцатая нам хорошо знакома. Старшину Нелюбина, случаем, не знаешь?

– Нет, такого не встречал, – спокойно ответил человек в телогрейке и пружинисто, как на ринге, переступил с ноги на ногу. – Старшин в дивизии, знаете ли, в каждой роте…

– Красивая игрушка. Откуда она у тебя? – Воронцов снова нажал на рычажок и внимательно посмотрел в глаза незнакомцу.

– Прикажите развязать. Честное слово, напрасно… Я вам всё объясню. – В голосе и осанке спокойствие, хладнокровие, уверенность.

«Такого на арапа не возьмёшь, – подумал Воронцов. – Вон каков орёл! Взгляд спокойный, непроницаемый. Тело натренированное».

Воронцов расстегнул на нём телогрейку, отвернул полы. Гимнастёрка совсем новенькая, как будто только что со склада, голубые петлицы с кавалерийскими эмблемами и двумя «секельками» младшего сержанта.

– Сань, предупреждаю, его лучше не развязывать. – Алёхин отступил на шаг, держа автомат наготове. – Мы его, бугая, вдвоём еле-еле скрутили. Мотал нас приёмчиками… Мне в горло ударил. Да так, гад, ловко! Я даже сознание потерял. До сих пор болит, затылок отваливается. Десантный нож, приёчики… Крутит он, Сань. – И Алёхин дёрнул незнакомцы за полу ватника. – Ты лучше скажи, кто там с тобою в доме был? Сколько человек с тобою? Трое? Четверо? А на улице никто не показался.

– Я имел беседу с хозяевами.

– Имел беседу… Лучше скажи, где твоя рота?

– Отстал.

– Кто командир роты?

– Старший лейтенант Иванов.

– …Петров, Сидоров! Кавалерист, а воевал в стрелковой роте. А? – Воронцов кивнул на петлицы. – Сколько дней идёшь и откуда?

На вид незнакомцу было лет двадцать пять – двадцать шесть. Высокий, широкоплечий, под стать курсантам. На человека, который несколько дней без еды и крова скитался по лесам в поисках своего подразделения, не похож. Чистенький. Сто тринадцатая дважды в окружении побывала. Бойцы обносились, завшивели. А от этого пахнет одеколоном и табаком. От старшины Нелюбина не так пахло, когда они прорвались к курсантской траншее.

– Четвёртые сутки. От станции Занозной. Самолёты накрыли. Все разбежались кто куда. Я отстал. Спасались как могли. Оружие не бросил. Документы при мне. Я же говорю, напрасно вы меня принимаете за врага. Развяжите.

– Оружие-то при тебе. Только где ты его получил, неизвестно. Ни костром, ни страхом от тебя не пахнет. И побрит аккуратно. В окопе так не побреешься. И морда у тебя лоснится. Чем вас Гитлер кормит? Говорят, макаронами с мясом и кофей каждое утро? Мясо-то откуда? Наши колхозы грабите? – Смирнов сыпал вопросами и одновременно обшаривал незнакомца. Расстегнул нагрудный карман, вытащил красноармейскую книжку. – Так. Яковлев Иван Михайлович. Младший сержант. Призван Егорьевским райвоенкоматом… Девятьсот первого года рождения. Хорошо сохранился… А что же фотокарточка такая подранная? Не сразу и догадаешься, кто на ней, Иван Михайлович или Ганс Адольфович.

– Подмокла фотокарточка, – сказал незнакомец. – Пришлось сушить на костре. Ладно, ребята, вот что я вам скажу… – И вдруг он резко нагнулся и ударил головой в живот Смирнову, так что тот отлетел к сосне и выронил автомат. Ринулся к обрыву. Алёхин бросился следом, в несколько прыжков догнал и, рыча, рукояткой автомата ударил наотмашь незнакомца по голове. Тот упал.

– Нас заметили! – крикнул Селиванов, всё это время сидевший под сосной и наблюдавший за деревней и переездом.

Воронцов вскинул бинокль. Из крайнего дома выскакивали люди в зелёных и серых шинелях. Двое тут же залегли возле калитки. Белое, клочковатое пламя затрепетало под штакетником. Защёлкали по сосновой коре пули.

– Ложись!

– Боя не принимать! Уходим!

– Куда этого?

– Кончай его, Селиван!

Селиванов, лежавший ближе других к незнакомцу, подполз к нему и дважды ударил штыком.

Они бежали, прячась за соснами, падали на мокрую хвою, торопливо переползали чистины, где невозможно было спрятаться от обстрела. В лощине отдышались. Прислушались. Стрельба прекратилась. Погони не слыхать.

– Ну, Алёхин, привёл ты нам окруженца… И как они тебя выпустили из деревни?

– Хотели узнать, куда я пойду, чтобы потом взять всех.

– Ну да, как ребят из взвода Братова.

Смирнов осмотрел новенький ППШ и засмеялся:

– Во попали на блины…

– Акцент у него. Вы заметили? Я сразу понял, какой он окруженец.

– Акцент прибалтийский. Под кавалериста, гад, хотел закосить.

– Ладно, пошли отсюда. Произвели разведку… Хорошо, что живы остались.

Перебрались через овраг. Снова остановились. Послушали, нет ли погони. Разделились на две группы и пошли на восток. Прошли с полкилометра, и Воронцов услышал свист рябчика. Это подавал сигнал Смирнов. Дальше шли параллельно, не теряя друг друга из виду. Вскоре выбрели на лесную дорогу. Колеи просёлка были разбиты настолько, что местами походили на сплошную лужу, до краёв заполненную жидкой грязью. Сбоку протоптана свежая тропа.

– Прошли ночью или вчера вечером. – Воронцов нагнулся, потрогал ошмётки грязи и истерзанные подошвами сапог будылья крапивы.

– Не похоже на то, что это прошли наши.

– Следы тракторные. Пушки тащили.

– И пеших не меньше роты. Видишь, стёжку какую вытоптали.

– Нет, ребята, это прошли не наши. Немцы. И прошли они в наш тыл.

– Что будем делать?

Все смотрели на Воронцова. И он тут же принял решение:

– Алёхин, пойдёшь в отряд и доложишь, что в наш тыл прошёл противник числом до роты и около пяти-семи тягачей с орудиями. Направление держат на населённый пункт Острожное и станцию Мятлевская. – Опять он посылает Алёхина. А кого ещё? Смирнов – сержант, такой же командир отделения, как и он. К тому же Смирнова лучше держать при себе. Он нужен тут. Селиванова? Нет, Алёхин надёжнее. Он хорошо ориентируется в лесу. Ловко увёл из села этого бугая-кавалериста. – О разведчиках тоже доложи. О том, как были обстреляны мы. И что противник переодет в красноармейскую форму и имеет на вооружении наши автоматы. На вот, возьми красноармейскую книжку. Постарайся передать в особый отдел. И запомни: твоя главная задача – дойти. Если встретишь кого, обходи за версту. Давай, жми.

Шаги Алёхина вскоре пропали в шуме ветра и шорохе дождя. Воронцов достал из кармана шинели нож, встряхнул его, как встряхивают градусник, зафиксировал лезвие. Подошёл Смирнов, взял у него из рук нож, сказал:

– Занятный трофей. Забава одесских урканов… Смотри, надпись, фирменный знак. Ты по-немецки читаешь?

– Пауль Вейерсберг – Золинген металлфабрик, – по слогам прочитал Воронцов.

– Не знаю, что думаешь об этом хряке ты, а моё мнение такое: у простого пехотинца такой матчасти быть не могло. Или парашютисты, или какое-нибудь спецподразделение. Переодеты в нашу форму… Прячутся…

– Да нет, не похоже, чтобы они тут прятались. Что-то им тут нужно.

– Здесь, вблизи дороги, у них сейчас одна забота – мы, наша оборона у шоссе.

Так группа Воронцова лицом к лицу встретилась со спецподразделением из состава полка особого назначения «Бранденбург-800»

А теперь, дорогой читатель, я вынужден немного отступить от стиля моего повествования и несколько нарушить композицию для того, чтобы дать прямо здесь, а не в комментариях необходимую историческую справу. События торопят и пояснения нужны немедленно.

Специальное подразделение «BrandenburgzurbesondereVerdinste800», сокращённо и в русской транскрипции – Учебный полк особого назначения «Бранденбург-800», было сформировано абвером в начале Второй мировой войны из существовавших с 1939 года диверсионных отрядов «Эббингхауз». Именно боевики «Эббингхауза» 25 августа 1939 года захватили Яблонковский перевал и перебили польских пограничников, спровоцировав таким образом пограничный конфликт, который разросся в войну между Германией и Польшей, а затем во Вторую мировую войну.

8 сентября 1939 года взвод боевиков «Эббингхауза», переодевшись в форму польских сапёров, влился в колонну отступающих войск и беженцев. Польская армия отходила за Вислу. Через два дня колонна подошла к мосту в Демблине. Мост имел стратегически важное значение. Взводом командовал фельдфебель Кодон. Он доложил польскому офицеру, начальнику охраны моста, что его отряд прибыл для того, чтобы взорвать мост перед наступающими войсками противника. Одновременно диверсанты перерезали телефонные провода, чтобы прервать связь охраны моста со штабом. Начальник штаба несколько раз безуспешно пытался связаться с начальством. В конце концов он приказал своим людям покинуть посты, построиться и увёл их на восток. Немцы быстро и без помех сняли заложенную взрывчатку. Вечером по мосту через Вислу уже шли танки и бронетехника передовых немецких частей.

За время проведения польской кампании абверовцы потеряли больше половины личного состава своего спецподразделения, выполнявшего диверсионные задания. Не все операции проходили так же гладко, как захват демблинского моста. 15 октября 1939 года остатки групп «Эббинхауза» были сведены в одну роту и переброшены в Бранденбург. В Бранденбурге подразделение пополнили и сформировали секретный отряд, дав ему номер и название 800-го строительного полка особого назначения. Штаб полка находился в Берлине. А его батальоны квартировали в различных городах Германии. Их готовили к активным боевым действиям в странах военных интересов Третьего рейха. Первый батальон дислоцировался в Бранденбурге. В его состав входила парашютная рота. Батальон комплектовался из прибалтийских немцев, «фольксдойче» из стран Восточной Европы, русских, украинцев, белорусов, поляков, немцев. Его готовили для действий на территории Советского Союза.

Главными задачами «бранденбуржцев» были: разведывательная работа в тылу противника, диверсионная деятельность, захват мостов, тоннелей, важных коммуникационных узлов, объектов военных и экономических интересов Германии и удержание их до подхода основных сил. От личного состава требовались высочайшие физические и психологические качества, способность выживать в экстремальных условиях. Кандидаты на службу в «Бранденбург-800» отбирались из числа солдат и офицеров, в том числе и войск СС. Кандидаты должны были знать языки стран, против которых велись военные действия, культуру и обычаи живущих там народов. Особо ценились склонность к риску и авантюрам, а также дисциплинированность и жестокость. Подбирались также узкие специалисты: снайперы, парашютисты, лыжники, связисты, автомобилисты, мотоциклисты, врачи. Многие из кандидатов в первый батальон к моменту вторжении в СССР прошли опыт военных операций во Франции, в Бельгии, Норвегии, Польше. Некоторая часть вернулась из госпиталей и приступила к усиленной подготовке. Желание служить и воевать в составе элитного подразделения было велико. На тренировке снова и снова отрабатывались навыки скрытного передвижения, ориентации на местности, маскировки, стрельбы из различных видов оружия, в том числе трофейного, отработка владения холодным оружием – штык-ножом, ножом, шомполом, просто тяжёлым подручным предметом. Проводились марш-броски, в ходе которых также выявлялись особенности качеств каждого курсанта.

При выполнении заданий «бранденбуржцы» часто действовали под видом гражданских лиц или в военной форме противника. Формально это противоречило нормам международного права, но Гитлер, как известно, освободил своих солдат от соблюдения всякого права и норм, в том числе и религиозных, по отношению к славянским народам и их армиям. Крупные подразделения и отряды передвигались под видом санитарных обозов и транспортных колонн, иногда беженцев. Переодетые в форму железнодорожников, почтальонов, шахтёров, под видом сторожей и беженцев «бранденбуржцы» проникали всюду, иногда в глубокий тыл, в непосредственную близость к интересующим их объектам. Действовали дерзко, решительно, беспощадно.

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года отряды «Бранденбург-800» скрытно проникли на советскую территорию. Ко времени вторжения Первый батальон передислоцировался в Ольштын, в непосредственную близость к границе с СССР. Активно накапливалось трофейное оружие и форма бойцов и командиров РККА. Надо заметить, что слова «рота», «батальон» так же, как и «полк», в приложении к этому подразделению абсолютно условны. Рота могла насчитывать до батальона личного состава, а батальон, соответственно, до полка. Поэтому так легко к концу войны полк «Бранденбург-800» развернулся в дивизию СС под тем же наименованием. Ну а в июне 1941-го один из отрядов под командованием лейтенанта Каттвица углубился на советскую территорию на двадцать километров и захватил мост через реку Бобр. В полосе действий 123-й пехотной дивизии вермахта другая группа вырезала несколько пограничных застав, открыв путь своим войскам к беспрепятственному переходу границы. Отдельные группы «бранденбуржцев», действовавшие также в тылу РККА, сумели ликвидировать несколько командиров и политработников РККА в районе Сувалок, Гродно, Рудавки, Августова, Голынки. Но главной целью диверсантов в период проведения войсками вермахта крупных наступательных операций оставались мосты. Там, где охрана проявляла бдительность и не давала себя застать врасплох, диверсантов встречали огнём. В это время Первый батальон, действовавший в полосе наступления группы армий «Центр», нёс значительные потери. 25 июня одна из групп попыталась захватить мост в районе Молодечно, но была вовремя обнаружена и полностью уничтожена. Однако успешно был захвачен мост через реку Двину под Двинском и удерживался до подхода танков из группы армий «Север». Здесь действовали переодетые в форму советских солдат диверсанты 8-й роты. 29–30 июня Первый батальон «Бранденбурга» и батальон «Нахтигаль», сформированный из украинских националистов, захватили Львов и устроили резню евреев. В те же дни вышел приказ ОКВ, согласно которому 800-й учебный полк был усилен 17-й и 18-й ротами спецназначения. Вместе с «бранденбуржцами» в той или иной операции зачастую действовали подразделения из уже названного батальона СС «Нахтигаль» («Соловей») и батальона СС «Роланд».

Летом 1941 года Первый батальон «Бранденбурга» провёл ряд успешных операций: уничтожил батарею зенитных прожекторов на мысе Пеклый и обеспечил переправу румыно-германских войск с Керченского полуострова на Таманский; на десантных планерах десантировался на эстонский остров Эзель и уничтожил здесь заграждения и укрепления. В августе провёл серию диверсий на стратегически важных железных дорогах СССР.

В октябре 1941 года 9-я рота «Бранденбурга», переодетая в мундиры советских солдат и офицеров, высадилась на парашютах под Москвой в тылу войск Западного и Резервного фронтов. Одной из задач диверсантов был захват и удержание мостов через реки и речки на Варшавском шоссе до подхода танков наступавшего здесь 57-го моторизованного, 12-го армейского корпусов и подразделений дивизии СС «Дас Рейх». Свою задачу 9-я рота в полной мере выполнить не смогла. К примеру, мост через Угру в районе деревни Палатки, который историки и краеведы чаще называют Юхновским мостом, «бранденбуржцы» вначале захватили, но удержать не смогли. Затем снова захватили, но к тому времени мост оказался сильно повреждён. Тяжёлую технику немцы по нему переправлять на восточный берег опасались и вынуждены были навести понтонную переправу. Большинство небольших мостов оказались взорванными отходящими советскими войсками. То же произошло и со складами боеприпасов и продовольствия, с железнодорожными стрелками и другими объектами, уничтожение и вывод из строя которых прямо или косвенно замедляли темпы продвижения войск вермахта к Москве, затрудняли их обеспечение, увеличивали число потерь. 9-я рота впоследствии была выведена в немецкий ближний тыл, доукомплектована, в том числе и из числа советских военнопленных, и активно действовала против партизанских формирований и окружённых советских частей в районе Вязьмы, Дорогобужа и Смоленска. Но это будет уже весной и летом 1942 года. Об этом будет рассказано в своё время и в другой книге.

Как уже было сказано, Учебный строительный полк особого назначения «Бранденбург-800», о котором в период описываемых событий и сами немцы, особенно из простых армейских частей, знали мало или не знали ничего, будет развёрнут в штатную дивизию СС. Дивизия получит свои знаки различия, эмблемы на рукав и кепи, а также нарукавную ленту как знак особой доблести, проявленной в выполнении приказов и заданий фюрера. Но это будет потом. Потом. После Московской битвы. А она в нашей истории только-только начиналась…

И пора вернуться, дорогой читатель, к нашим героям. Поскольку именно на один из таких диверсионных отрядов и наткнулась группа подольских курсантов.

Накануне отрядам 9-й роты была поставлена задача захватить несколько мостов на стратегически важных дорогах. В том числе и Юхновский мост. Вначале «бранденбуржцы» наткнулись на огонь сводного отряда комиссара Жабенко, а у самого моста они столкнулись с такими же умельцами и головорезами из отряда капитана Старчака. Десантники взрывали мост дважды. Дважды неудачно, но всё же повредили его основательно. Таким образом, юхновский рейд «бранденбуржцы», по существу, провалили. Несколько дней танки 57-го моторизованного корпуса генерала Кунтцена стояли на правом берегу Угры. Затем, в ходе существенных изменений, произошедших в результате окружения советских армий в районе Вязьмы, значительная часть бронетехники и пехоты была срочным маршем переброшена туда, для удержания «котла» и организации внешней обороны. Таким образом, марш от Юхнова на Медынь временно был приостановлен. Однако это не мешало ограниченной группировке, поддерживаемой танками и артиллерией, а также авиацией, наносить удары по внезапно возникшей русской обороне на рубеже реки Изверь. Упорство передового отряда курсантов подольских училищ и батальона капитана Старчака, видимо, сбило с толку генерала Кунтцена. Его разведка не могла определить количество и точное месторасположение обороняющихся на Варшавском шоссе. К тому же немецкие генералы, командиры корпусов, дивизий и полков уже тогда, испытав упорную и кровопролитную драку под Вязьмой, которая унесла многие жизни их солдат, были склонны всячески преувеличивать свои потери, чтобы засвидетельствовать ту степень тяжести, лёгшей в эти дни именно на плечи их подразделений. Впереди была Москва. И неизвестность. И хоть глубокая разведка доносила о том, что никаких войск, никаких сколько бы то ни было серьёзных сосредоточений до самой Москвы перед ними нет, они, опытные армейские волки, знали, что от русских можно ожидать всякого. В России, к сожалению, рушились все штабные построения и предположения даже самого изощрённого в военном деле ума. Почти всё здесь складывалось вопреки законам военного искусства. Почему, к примеру, русские сравнительно легко оставили оборонительный рубеж на Угре и так глухо заперлись на Извери? Угра давала бы им сравнительно большой оперативный простор, возможность действовать на флангах и резервами. Изверь была лишь узкой горловиной среди болот, непроходимых лесов и бездорожья.

И командующий 57-м моторизованным корпусом во избежание больших потерь отдал приказ своим передовым частям и подразделениям, прибывающим с севера, в лоб не атаковать, а обходить оборону русских с флангов. Он понимал, что перед ним всего лишь опорные пункты, которые нужно всего-навсего обойти, отрезать от тылов и уничтожить.

Впереди танковых и моторизованных колонн корпуса шли тогда ещё многочисленные группы из 9-й роты полка «Бранденбург-800»…

Но что же наши герои?

Глава десятая

Воронцов, Смирнов, Селиванов…

Группа Воронцова продолжала путь на юг, к Угре. Позади остался сосняк. Некоторое время сосны всё ещё виднелись, проступая чёрными глыбами из серой однообразной пелены осеннего пространства, но вскоре и они пропали. И курсанты с каким-то внутренним облегчением вздохнули.

Впереди снова показалась пойма, от неё вольно повеяло простором и какой-то потаённой свободой. Вдали, на излучине, серебром сияла Изверь, отражая всю тоску низкого хмурого неба. Хотелось укрепить своё мимолётное вольное ощущение и побежать туда, затаиться в ивовых кустах, спрятаться от войны, от самолётов и ото всех опасностей, которые они уже пережили и которые ещё предстояло пережить. Его родная Ветлица поменьше Извери, но всё же именно эта речка, её берега, заросшие ивняком и ольхами, рыжие пригорки, исхлёстанные тропинками, ведущими к близкому, вон за тем лесом, жилью, и напоминали Воронцову родину. Вот так же гурьбой, словно сёстры, по склонам в окрестностях Подлесного растут берёзки. Так же в дожди и непогодь они поблёскивают молодой вишнёвой корой, внизу переходящей в нежную молочную белизну. Так же сияла изумрудной зеленью пойма. И пахло прошедшим летом, отдыхающей водой, прелой листвой и покоем.

– Пожрать бы пора. А, Сань?

Воронцов молча продолжал идти вперёд. «Надо идти, – решил он, – пока тело не чувствует усталости. Устанем – отдохнём. А пока – идти и идти».

– Может, остановимся? Прикончим баночку?

Воронцов оглянулся на сержанта, слизнул с верхней губы каплю дождя, довольный уже тем, что она не упадёт на шинель и не станет одной из тысяч, каждая из которых делает его одежду тяжелее и холоднее. Он снова промолчал в ответ.

– А то лишний груз таскаем. Банка спину продолбила.

– Скоро будет Угра, вот там и сделаем привал. А банку поправь, если она тебе так мешает. Или выброси.

Смирнов хмыкнул. Шутка ему понравилась. И уже спокойно, как будто и не было разговора о еде, спросил:

– Ты всё ещё надеешься найти вторую группу?

– А ты? Что думаешь ты?

– У меня никаких мыслей. Одни ощущения. Как у зверя, который из охотника вот-вот может стать добычей.

– Давай, излагай ощущения.

– Лежат где-нибудь, в таком же ровике. – Смирнов кивнул назад, где в серой пелене дождя недавно истаяли чёрные глыбы сосен. – Те, которые в деревне, постараются теперь и нас отсюда не выпустить.

– Ты думаешь, мы представляем для них какой-либо интерес? Вряд ли они даже знают, что мы – разведка.

– А если мы их недооцениваем?

– Тогда вся надежда на Алёхина. Они не знают, сколько нас было. Алёхин должен уйти. Погони вроде не было. Зря мы поторопились. Надо было подождать на той стороне оврага, прикрыть Алёхина. Или послать по более сложному маршруту. А он попёрся напрямик…

– Об Алёхине не волнуйся. Он дойдёт.

– Если он дойдёт, то половина задания уже выполнена.

– Мы ещё не знаем, на кого напоролись.

Они шли гуськом: Воронцов – Смирнов – Селиванов. Пристально всматривались в хмурое пространство, приглушённое и будто прижатое к земле холодным дождём. Далеко позади загрохотало, будто окаменелый холодный лес задвигался, заходил, передвигая свои тяжёлые глыбы. «Нет, это не гранаты, – определил Воронцов, – это – артиллерия. Только бы дошёл Алёхин и доложил обо всём, что они успели узнать…»

Канонада усиливалась с каждым мгновением, наполняя лес своим вздрагивающим, вибрирующим гулом. Они остановились, затаили дыхание, слушали.

– Что-то там заварилось серьёзное.

– Что, что… – Смирнов поправил рюкзак и, не глядя на товарищей, сказал: – Опять на Берлин пошли. Мало вчерашней крови. Ночью свежая пришла, вот и погнали.

Воронцов придавил губой накопившуюся в уголке рта каплю, почувствовал её солоноватый вкус и подумал о том, что капля дождя, только что растаявшая на его губах, уже стала частью его самого, что даже когда она была просто каплей и существовала, казалось бы, сама по себе, она уже имела его запах и вкус. «В природе всё так: то, что прикасается к человеку или к чему прикасается он сам, становится частью человека. Так можно очеловечить весь мир. Как это здорово! Но делать всё надо чрезвычайно осторожно. Потому что прикосновение разрушением не очеловечивает, а только губит и природу, и самого человека. А может, всё обстоит вовсе и не так? Может, – думал он, – природа сильнее, и, прикасаясь к ней, человек становится частью её самой?» Он вспомнил другую каплю, которую увидел за траншеей, когда возвращался во взвод из обоза окруженцев после разговора с ездовым. Та была другой, удивительной, серебряной. И дрожала она, как живая. Как его душа. «Надо было слизнуть её, – подумал Воронцов. – Тогда бы она стала частью меня. Или бы я стал её частью…» Она сияла на жёлтом листе, отражая всё окрестное пространство, целый мир, всю довоенную жизнь вместе с ним, Воронцовым, тоже, в общем-то, невоенным человеком и понимавшим в войне, как оказалось, совсем иное, и вместе с его товарищами, погибшими здесь, на Извери и Угре, и ещё живыми. «Всё исчезает с этой земли очень легко. Человек может только вскрикнуть перед смертью. Потом его засыплют землёй, скроют из видимого пространства, прикопав где-нибудь в воронке, и уже нет его на поверхности земли среди живых. Как просто всё это и жестоко», – думал он.

Шинели на курсантах стали промокать, одеревенели, отяжелели. Воронцов поднял воротник и вскоре почувствовал, что холодное и жёсткое сукно натирает шею. Он расстегнул крючок и верхнюю пуговицу. Так стало холоднее, но шею больше не натирало. Дождь накатывал волнами, мелкой пылью накрывал деревья, почерневшие будылья бурьяна и крапивы и их, курсантов, бредущих гуськом в этом кромешном сером пространстве.

Вскоре они набрели на тырло. Сосновые столбы с отпавшей корой, такие же старые берёзовые и осиновые жерди, перевязанные свежими ивовыми жгутами. Тырло, видать, подновили весной, перед самой войной. Вытоптанная, ископыченная до ям земля с лепёшками застарелого навоза. Летняя колхозная дойка. В углу тырла, притулившись к сухому дереву, чтобы не рухнуть, стоял навес. Под навесом беспорядочно свалены какие-то ящики, несколько ржавых вёдер и грязная ветошь.

Смирнов передёрнул плечами и с надеждой окликнул шедшего впереди Воронцова:

– Делать нечего, придётся сделать привал здесь. Собачий холод. Хоть обсохнем немного. А, Сань? Да и до Угры тут, видимо, рукой подать.

Дождь с каски капал на воротник шинели, просачивался через рыхлое мокрое сукно и холодной струйкой стекал между лопаток. Струйка с каждым шагом становилась всё холоднее и холоднее.

– В траншее сейчас тоже не мёд, – буркнул Селиванов, всё время молча шагавший позади, немного отстав, – так приказал Воронцов.

– Германам вон всё нипочём, – отозвался Смирнов, замедлив шаг и явно не желая идти дальше. – И в дождь, гады, прут. А после боя горячий кофей из термосов пьют.

– У них техника. Они – в танках, бронемашинах. Им за шиворот не каплет. А тут… – Селиванов подошёл к ним. – Ты, Смирнов, прав, тут и портянки просушим.

– Хватит вам трепаться, – сказал Воронцов. Он понял, что Смирнов и Селиванов ждут его решения. – Слышите, что там творится?

– Сань, – не выдержал Смирнов, – когда тебя командиром назначили, ты сразу стал хуже Гаврилова. Тот хоть по делу орёт…

– А я вообще не ору.

– Да. Но хочешь продемонстрировать своё превосходство. У тебя даже на спине написано: я – командир, а вы будете делать то, что я скажу.

– У тебя плохое зрение, – сказал Воронцов. – У меня на спине написано: привал.

Место было слишком приметным. Воронцова беспокоила именно эта открытость места, где они могли стать слишком лёгкой мишенью для противника, если он следит за их передвижением. Но когда он увидел в углу тырла навес, ноги сами понесли его туда, на тот квадратик сухого пространства, не пронизанного дождём, где сверху не капало, а под ногами не чавкало и не сопело. Шинель превратилась в холодный склеп, но всё же именно она удерживала тепло. «Хорошо, что не промокла повязка», – думал он. Но рана от холода начала ныть. В какое-то мгновение в глубине его души, которая, казалось, тоже начала промокать и замерзать на пронизывающем ветру, шевельнулось: «Сейчас бы уже в Подольске был, в госпитале, в тепле…» Из этого липкого состояния его вывел голос неунывающего Смирнова. Как хорошо, что он рядом!

– Ящики, командир. Совсем сухие. Хоть на лучины коли. Береста вот… А давайте, братцы, костерок сголомаздаем! Вот и кирпичики тут имеются. Что тут скажешь, полевая походная кухня в разобранном виде… – И Смирнов вытащил из кучи хлама две кирпичины, разложил их и начал складывать между ними мелкие щепочки. – Тушёнку разогреем, кипяточку поставим. Тушёнка – халявная. Вода вон тоже дармовая. Это, конечно, будет не кофе из термоса, но и не вода из лужи. Так что, ребята, наша жизнь хоть и дала ощутимую трещину, но ещё не раскололась пополам.

Смирнов собирается разжечь костёр. Костёр… Какой, к чертям, у немцев под носом костёр? Смирнов самоуправствует. Нельзя ему позволять разжигать костёр… Но у Воронцова уже не было сил отказать и своим товарищам, да и себе тоже, в возможности хоть немного посидеть в сухом, погреться, может, даже и просушиться хоть как-то.

– Хорошее тут место для летней дойки, – сказал Воронцов, уже спокойно наблюдая за тем, как ловко, быстро и правильно Смирнов собирает костерок. – Водопой – рядом. Луга кругом вон какие… И мошкары, видимо, не так много. Место-то открытое – продувает.

– Кому что, а колхознику и в тырле рай, – усмехнулся Смирнов и сдвинул на затылок каску, с которой всё ещё капало, будто и она тоже пропиталась дождём.

– Если бы не дождь… Место тут красивое. У нас такие же места, очень похожие. – И Воронцов машинально пристроил к «шалашику» сержанта и свою щепочку, отломанную от ящика, а потом, будто очнувшись, вторую, третью.

– А ты что, Воронцов, действительно до войны в колхозе работал? – спросил Селиванов и закашлялся.

Селиванова знобило, руки посинели, и он едва шевелил пальцами.

– Да как сказать… В институте учился. Первый курс агрофака. Ещё как следует и не понял, что это за наука.

– Значит, на агронома учился?

Воронцов кивнул.

– А я на учителя. Истфак. Тоже только первый курс закончил.

– Учёные вы, смотрю, ребята. – Смирнов чиркнул спичкой. – Хорошо, что спички ещё сухие. Ещё бы километр-два прошли, и костёр зажечь было бы нечем. А я в строительном техникуме грыз свой кусок гранита науки.

– После войны много строить придётся, – сказал Селиванов, почти закрывая своими синими ладонями разгорающееся пламя. – Как бомбёжка, вон сколько домов рушится. Метровые стены, а всё – вдребезги. Вот работёнки тебе будет!

– А ты, Селиван, – сказал Смирнов, – окончишь свой истфак и будешь рассказывать детям, а может, ещё и нашим внукам, как мы тут, на Извери, перед немецкими танками… в штаны пускали.

– Интересно, а что ты им на самом деле расскажешь? – Воронцов подбросил в огонь очередную щепочку, заранее приготовленную им, как раз туда, где пламя, осмелев, особенно жадно поедало и разрушало «шалашик», старательно выложенный ими.

– А ему напишут. Учебник напишут, где, чёрным по белому – так, мол, и так. Он и будет дуть по писаному, как попка.

– Может, тот, кто учебник напишет, от войны сейчас в каком-нибудь Ташкенте прячется! – возразил Селиванов.

– Ну да, в эвакуации.

– А так и будет.

– Так он же правды не напишет!

– Конечно, не напишет. Нашу – не напишет. А свою – напишет. Она для него важнее в тысячу раз.

– И приятнее, чем то дерьмо, которое мы сейчас нюхаем.

– А кому ж она, такая его правда, нужна?

– Это, Селиван, другая тема. А наша правда вряд ли кому понадобится. Сань, расскажи-ка учителю истории, какую ты правду в овраге видел?

– Хватит. От этих разговоров легче не станет.

– Вот видишь, правду-то мы знаем…

Все замолчали и долго сидели так, молча. Никто не хотел смотреть друг другу в глаза. Из покрасневших, распухших от холода ладоней Селиванова выскользнуло вверх острое, трепещущее пламя, разрослось в один миг, озарило их лица, заиграло, отражаясь в потемневших, одноцветных усталых глазах.

– В танке, братцы, тоже воевать плохо, – вдруг сказал Селиванов, и все сразу вспомнили обгорелые трупы немецких танкистов в опрокинутых, развороченных взрывами танках: бесформенные куски дымящегося мяса, скрюченные руки, оскаленные зубы…

После гибели второго номера Селиванов стал угрюмым, замкнутым. В разговорах обычно не участвовал, молча слушал, иногда даже не смотрел на говоривших, и, казалось, думал своё. Получая приказание, неуклюже козырял и покорно шёл исполнять. Похоже, что ему было всё равно, какое приказание сейчас услышит, что придётся делать. Рвения особого не проявлял, но и отказа от него не слышали. Помкомвзвода Гаврилов, наблюдая за ним, как-то сказал Воронцову, когда в окопе они остались одни: «Задумался твой пулемётчик. Хреновая примета. Таких пуля в первую очередь подбирает. Ты его береги». Молчун, молчун, а тут вот разговорился. «Может, – подумал Воронцов, – так на него подействовал тот бугай в кавалерийской форме, которого ему пришлось колоть штыком?» Селиванов пристроил возле столба свой карабин и принялся ломать ящики.

– Значит, если бы не война, то ты, Воронцов, был бы агрономом, – сказал он задумчиво. – Тоже очень хороша профессия. Благородная. Нужная. Чтобы земля хлебом пахла… Ты, Смирнов, дома бы строил. Я хотел стать учителем. И ничего у всех нас не вышло. Встретились мы в военном училище, в форме, о которой никто из нас не думал даже мечтать.

– Погоди, Селиван. Жизнь ещё не кончилась. Обстоятельства, так сказать, всего лишь дали трещину… Я, например, своё дело доведу до конца. Обязательно закончу техникум и пойду работать на строительство метро. Там у меня дядька работает. Начальником участка. Квартира в центре Москвы. Он обещал меня взять к себе в бригаду. Дядя Кузьма, материн старший брат. Правда, он сейчас тоже на фронте. Мать написала, что ушёл добровольцем. Ещё в августе. В ополчении воюет.

– Значит, где-то здесь, – сказал Селиванов.

– А я, ребят, ни разу в метро не ездил, – признался Воронцов.

В другой раз Смирнов, конечно бы, поднял на смех Воронцова, не преминул бы воспользоваться таким удобным случаем потешить товарищей. Но теперь только хмыкнул и сказал:

– Это не горе. Горе б было, если бы я сейчас услышал, что ты ни разу девку не пробовал.

Они сидели и смотрели, как разгорается, потрескивает костерок, охватывая еловые дощечки. Уже стало тепло, а рукам, вытянутым к огню, даже жарко.

– Засеем мы нынче твои поля, сержант, белыми косточками. – В голосе Селиванова колыхалась такая тоска, что у Воронцова защемило в груди. – Эх, ребята, я вот о чём горюю: пулемёт бы мне, мы бы их там, в деревне той… Не в дверь бы, а в окна выскакивали.

– Пулемёт… Твой пулемёт сейчас на шоссе воюет.

– Без пулемёта нам туго придётся, – не унимался Селиванов.

– Да что ты, Селиван, заладил? Пулемёт… Пулемёт… Ты и штыком вон как ловко этого кавалериста прикончил!

Смирнов снял с карабина Селиванова штык-нож и ловко вскрыл им банку тушёнки, умостил её на сдвинутых кирпичах, поворошил угли и принялся колоть дощечки.

Вскоре в жестянке забулькало. Запахло вкусным, домашним.

– Давайте-ка, братцы, попробуем горяченького. А потом будем думать, что делать дальше. – И Смирнов весело посмотрел на товарищей, подмигнул хмурому Селиванову. – Ты, Селиван, главное, носа не вешай. Добудем и пулемёт. Не пропадём. И за Краснова, и за всех наших товарищей мы ещё отомстим им сполна.

– Да, раздобыть бы пулемёт… – твердил своё Селиванов.

И Воронцов вдруг понял, что без пулемёта Селиванов чувствует себя более чем неуверенно. Когда оружие рядом, и ты чувствуешь его надёжность, страх сам собой пропадает, рассеивается. К оружию быстро привыкаешь. Своё оружие всегда кажется более надёжным. Видимо, Селиванов никак не мог привыкнуть к трофейному карабину. Хотя о таком карабине мечтали многие.

– Война только начинается. Ротный правильно сказал. – Воронцов поправил палочкой уголёк. Палочка загорелась, и он сунул её под донце банки. – Через день-два нас сменят. Свежие части подойдут.

– Поскорее бы подошли.

– А если за нами и правда никого нет?

– Под Малым Ярославцем, вы ж сами видели, окопы копают. Так что не здесь, а там основные силы будут развёртываться. А здесь пока мы должны постоять.

– Значит, мы – буфер, смертники.

После этих слов Смирнова долго молчали. Говорить никому не хотелось. Каждый думал о своей участи. И снова их вывел из оцепенения Селиванов. Вздохнув, он распоясал вещмешок, достал сухари, разложил их на обрывке газеты на ящике.

– Ты сухари пока припрячь, – сказал Воронцов. – Я вас сейчас трофейными галетами угощу. Вчерашние гостинцы. С Угры.

Смирнов с любопытством взял лёгкую тонкую пластинку, повертел её, понюхал, похрустел и сказал:

– И вот этим они нас взяли?

– Взяли они… – Селиванов тоже откусил галету. – Пресная. И крошек много.

– Наши хоть и покорявей, но посытнее. – Смирнов нагнулся к банке и с блаженством потянул ноздрями. – Наш сухарь твёрже. Вот чем мы их возьмём. А эти уж больно слабенькие. Видать, немка плохо тесто месила.

– При чём тут немка?

– А это так… Было дело. Рассказывать, что ли? – словно того и ждал, подмигнул товарищам Смирнов. – Была-жила старуха, у ней – дочь. Большая неряха. За что ни возьмётся, всё у неё из рук валится. Пришло время, нашёлся дурак, сосватал её и взял замуж, прожил с нею год и прижил сына. Пошла она один раз в гости к матери. Та её, понятное дело, угощать да потчевать. А дочь ест да приговаривает: «Ах, матушка, какой у тебя хлеб вкусный, сытный, а у меня такой, что не проглотишь – настоящий кирпич». Навроде вот этого. – И Воронцов повертел в руках серый, аккуратно сформованный брусочек, подбросил в костерок ещё несколько сухих лучинок, заглянул в банку, помешал в ней штык-ножом. Посмотрел на лезвие и вдруг спросил: – Селиван, а ты свой тесак помыл?

– Целый час по дождю шли, всё обмыло, – ответил Селиванов.

– Тьфу! Как теперь это есть?

– Галеты же немецкие жрём – не тошнит.

Теперь Воронцов внимательно рассматривал штык-нож, повертел его в руках и выбросил под капель.

– Ну и гад же ты, Селиван. Поели тушёнки… Хуже, чем в той байке.

– Брезгуешь – не ешь. Другим больше достанется. Так что там, у дочки хлеб не заладился?

– А, ну вот… «Послушай, дочка, – говорит мать, – ты, наверно, плохо месишь тесто, оттого у тебя хлеб невкусный». – «А как, – говорит, – надо месить, чтобы вкусный получился?» – «А вот слушай, – говорит ей мать. – Попробуй тесто вымесить так, чтобы у тебя спина стала мокра. Тогда и хлеб будет вкусный».

– Вы как хотите, а я тушёнку есть не буду. – И Воронцов загрёб из кулька ещё несколько галет.

– Как хочешь, командир. Только для одного Селивана этой банки многовато будет. Ну, дальше-то рассказывать?

– Тихо!..

Они схватились за оружие. Воронцов залёг за доской, положил автомат рядом и стал наблюдать в бинокль за противоположным берегом реки. Изумрудная полоска заречного луга, серые осклизлые лысины пригорков, пустынная опушка леса, одинокие тоскливые деревья в косяках дождя, как в тумане. Тихо, пустынно. Только дождь шуршал по тесовой крыше, топтал её лёгкими лапками, вкрадчиво, будто на цыпочках, подбегал к краям, заглядывал под навес удивлёнными серебряными каплями – на непрошеных пришельцев, нашедших здесь, в его владениях, временный приют, – и срывался вниз прерывистыми струями, которые наполняли лужи в канавках, разбиваясь вдребезги, в пыль о белые голыши, о стальной клинок, лежавший в одной из канавок, и о его рукоятку. Воронцов лежал неподалёку и, посматривая на лезвие штык-ножа, думал о том, что, нет, дождь не может смыть с него прошлого. Прошлое вообще невозможно смыть ничем. Дождь, как и время, может только охладить его, на большее он, как и человек, не способен.

– Что, командир, ложная тревога?

– Это там, на шоссе…

Смирнов снова стал собирать раскиданный костерок. Бережно подул на дымящиеся щепки, и пламя тут же охватило их, вытянулось и начало лизать закопчённое дно банки. Селиванов сел рядом, толкнул сержанта плечом и спросил:

– Ну, что там дальше-то было?

– Где?

– В произведении устного народного творчества?

– Что? Отжился! Интересоваться стал!

– Да так, не особенно. Мне любопытно, как ты всё это запоминаешь.

– Вообще-то, у меня память хреновая.

– А как же ты такие длинные сюжеты воспроизводишь? Да с тонкостями, с подробностями.

– Мне главное – удерживать в памяти общий сюжет. Понял? А остальное я по ходу дела домысливаю, досочиняю.

– Ну, ты даёшь! Действительно талант! Ну, давай, бреши дальше, пока тихо.

– Ну вот… Пришла дочь домой, поставила тесто и начала месить. Помесит-помесит да подымет подол и пощупает, мокра ли? И опять принимается за тесто…

– Хватит трепаться. По-быстрому едим и уходим. – Воронцов вытащил из-за голенища ложку. – Давай, навались.

– А говорил: не буду.

– После твоей сказки немец – невинный цветочек.

– Цветочек, конечно, цветочек… За обедом – соловей… – Смирнов ловко подхватил с кирпичей банку, бережно поставил её на ящик, оторвал крышку. – Во! Кипит твоё молоко!.. Всё стерильно! За обедом, говорю, соловей, а после обеда – воробей.

– Ты о чём, сказочник?

– Да так. Я говорю, на троих приспело, а четвёртый и так сыт. Отоваривались-то мы на четверых.

– За Алёхина не волнуйся. Если дошёл, голодный не останется.

– А хорошо, что я те банки взял. Вот ты, Сань, всегда со своим чистоплюйством дело портишь. И сегодня тоже чуть не испортил. Что, скажи, плохого, что у нас запас? Вот сейчас срубаем эту банку и можем поставить ещё одну. Только, чур, открывать её будет сам командир чистым ножичком парашютиста.

– Этим чистым, – сказал Воронцов, – всю группу Братова положили. Так что не консервные банки им открывали.

– Ладно, давайте порадуемся тому, что есть. – Селиванов закашлялся то ли от горячего куска мяса, то ли его одолевала простуда. – А штык я помыл. Правда. Когда ручей переходили. А то кровь с дождём на плечо капала.

– А чего ж ты сразу не сказал? – И Воронцов замахнулся на него ложкой. – А то ем, а в животе так и зыбает.

Курсанты рассмеялись и уже дружнее налегли на тушёнку.

– Слышь, командир, – хорошенько подзаправившись и повеселев, спросил Смирнов, – у меня глупый вопрос: почему мы вчера на сухую, без танков атаковали? И на каждое орудие – по десять снарядов? Я вечером к артиллеристам ходил. Ну, думаю, сейчас первому же встречному пушкарю морду набью! Они мне и рассказали печальную историю о десяти снарядах. Ну на хрен, скажи ты мне, по десять километров напрасно пушки таскать? Сложили бы все выстрелы в один передок и покатили бы на руках одну пушку. Да мы бы её сами катили! За милую душу! Лишь бы она стреляла почаще да поточнее. Ротный ясно сказал: наступаем под прикрытием танков. Где наши танки? У меня пока всё.

– Атаковать действительно должны были с танками. Танки не пришли. Почему, я не знаю.

– А что взводный говорит?

– Взводный об этом молчит.

– Ну, взводный – человек дальновидный, он службу глубоко понимает. Потому и молчит. А у нас – колхоз. И мы желаем знать. Они – с танками. Мы – без танков. Пушечное мясо. Каждый день новую роту пригоняют, а то и две. И сразу – вперёд, под миномёты. Это и есть наша тактика? Или стратегия? Этому нас учили на занятиях?

В стороне шоссе опять загремело, забухало тяжело, с протяжным гулом. Курсанты притихли, переглянулись. Погодя Смирнов сказал:

– Кто же там, в сосняке, наших ребят положил? Видать, и не пикнули.

– Диверсанты. Ты же их видел. Я теперь в этом просто уверен. Доложит Алёхин, и наши вышлют группу для их уничтожения. В особом отделе, я думаю, есть какая-нибудь информация.

– Ни хрена у них нет, никакой информации. «Особняк»-то своих автоматчиков в траншею не положил. И в рукопашной их не было.

Внизу, возле речки, застрекотали сороки.

– Ну, вот и наш дозор голос подал, – сказал Воронцов и взял карабин Селиванова. – Смирнов – за берёзу! Селиванов, ты возьми мой автомат. Если их много, уходим без боя. По моему сигналу. Вначале ты, Селиванов, потом Смирнов. Последним ухожу я.

Сороки пострекотали и затихли. Курсанты, затаив дыхание, напряжённо всматривались в глубину поймы, замутнённую дождём. Вскоре там показалась фигура человека. Человек шёл один. Это можно было понять по его походке и той уверенной отмашке правой свободной рукой, которые обнаруживали в нём сноровку полагаться в этом пути только на себя самого. Шёл прямо сюда, к тырлу. Воронцов подал знак сержанту: «Берём». Тот кивнул. Человек шёл торопливо и не особенно осторожно. Несколько раз оглянулся на опушку леса, откуда только что спустился к реке. На нём была красноармейская шинель, сапоги, каска. Сороки сидели на ольхах у воды, и когда человек в красноармейской шинели спустился вниз, они затрещали ещё заполошнее и стали перелетать с ольхи на ольху. Человек исчез в прибрежных зарослях и некоторое время не появлялся, видимо, искал брода. Вынырнул он совершенно неожиданно, прямо напротив тырла, буквально в пятидесяти шагах от затаившихся курсантов. На плече у него лежал пулемёт Дегтярёва, на шее болтался немецкий автомат. На мгновение он остановился, огляделся, поправил на плече пулемёт и направился прямо к навесу.

Непогодь и усталость всех загоняла под крышу, пусть и ветхую, но где хотя бы не лило, где можно было отдохнуть и переобуться. Человек в расстёгнутой красноармейской шинели, потемневшей от дождя, шёл размашистым усталым шагом, стараясь не ступать в лужи – видимо, берёг сапоги и силы. Что-то в нём, в его летящей походке, в том, как он нёс на плече ручной пулемёт, показалось Воронцову знакомым. «Неужели тот самый пулемётчик из взвода старшины Нелюбина, который остался у взорванного моста, чтобы прикрыть их отход? Как его фамилия… Кажется, Донцов. Донцов, Донцов…»

– Донцов! – крикнул он радостно, уже точно зная, что это тот самый пехотинец.

Донцов остановился, широко расставив ноги, мгновенно сбросил с плеча пулемёт и замер, изготовившись к стрельбе.

– Ребята! Это же Донцов! Из окруженцев!

Донцов молчал. Будто окаменев, он смотрел на курсантов. От неожиданности он не знал что делать, как поступить.

– Донцов! – Воронцов встал. – Это я, Воронцов. Ну? Неужели не признал? Вместе, в боевом охранении… Мы «максимку» таскали, а вы на другом фланге…

– А, курсант, – усталым голосом отозвался тот. – Ну, вот и добро. Значит, добрался до своих. А вы меня уже похоронили? Похоронили… А я вот живой. Где наши ребята?

– Все там, на шоссе.

– Далеко до шоссе?

– Порядочно. Слышишь, где гремит?

– А вы что тут делаете?

Донцову никто не ответил.

– Разведка, что ли? – Донцов поставил к ноге приклад тяжёлого пулемёта, внимательно посмотрел на курсантов. – Понятно. Значит, я опять один. А пожрать что-нибудь есть?

– Найдётся.

Донцов зашёл под навес, сел на опрокинутый ящик и, не убирая с коленей автомат, стал переобуваться.

– Ноги вот малость стёр. – Он вылил из раскисшего сапога чёрную воду, отжал портянку и стал снова её наматывать на ногу. – Эх, сапожки мои, спасители мои! С Белостока – третьи. Не думал я, что за одно лето столько обувки изношу. Вот сколько походить да побегать пришлось. Слышь, как тебя, Воронцов? А капитан этот, Базыленко, жив?

– Жив.

– Я думал, что ихние танки вообще ничем пробить нельзя. А они горят, как картонки! Ловко стрелял капитан. Ловко. Тук ему под санки, он и спёкся. – И Донцов засмеялся.

Воронцов снял вещмешок, распоясал лямки, вытащил банку консервов и кулёк с сухарями.

– На вот, подкрепись. И дуй вдоль реки, на север. Туда. Наши стоят на Извери. Разыщешь старшего лейтенант Мамчича или капитана Старчака и передашь, что у нас все в порядке, скоро вернёмся. – И добавил: – Если бы не ты, Донцов, лежать бы нам сейчас возле того моста…

– Дали мы им там, сволочам, по сопаткам. Банку прибери. У самих-то, видать, негусто с харчишками. А сухарика давай. Сухарик в дороге – самая еда. Представляю, какая морда будет у нашего старшины, когда я появлюсь.

– Куда ты его посылаешь? – сказал Смирнов. – Куда он пойдёт? Ты же знаешь, что дальше сосняка он не пройдёт.

Донцов насторожился:

– Вы что, ребята? Что за сосняк?

– Ладно, пойдёшь с нами, – решил Воронцов. – Пулемёт отдай Селиванову.

– Он без патронов.

– А зачем же ты пустой таскаешь?

– А куда деваться? Не бросишь же… – Донцов окинул взглядом курсантов. – Эх, ребята, не видали вы горя. На Десне раз наши так-то, без винтовок, вышли. Человек пять из роты. Где-то, дураки, побросали. Так «особняк» на берегу нашу роту построил, вывел их и перед строем расстрелял из своего пистолета. Пистолет к затылку и – тук одного, тук другого… Лейтенант наш кинулся было заступаться, а тот ему: ещё раз, мол, твои люди из боя без винтовок выйдут, поставлю и тебя мордой в овраг. Натерпелись мы страху в отступлении. – Он жадно хрустел сухарями, прижмуривался от удовольствия. – А пулемёт, товарищ командир, пускай всё же при мне будет. Он мне от земляка достался, от Кузьмы Фомина. Я у него вторым номером состоял. Похоронил я Кузьму, царствие ему небесное, в ровике присыпал. Кузьма пулемёт любил, всё, бывало, чистил его да маслом протирал. Трущиеся части, говорит, всегда, у любого механизма, должны содержаться в чистоте и в смазке. До войны механиком был.

– Как же ты от моста ушёл? – спросил его Воронцов.

– Ушёл вот… А что, уже небось помянули меня?

– Помянули.

– А я ушёл. Живой и невредимый. И с трофеем вот. – Донцов похлопал рукой по автомату. – Мотоциклистов срезал и – в овраг. Они думали, что я следом за вами побегу, а я – в овраг, в другую сторону. Они меня и упустили. А орудие-то вывезли?

– Вывезли. Ещё несколько раз позицию занимали.

– Ну, капитан! Железный мужик! Я таких ещё не видел. Вот это командир! С таким и помереть не страшно.

– Пора. – Воронцов перекинул в правую руку автомат, левая начала ныть. – Следующий привал через два часа. Тогда и подрубаешь горяченького.

С неохотой они покидали навес, сухое и уже обжитое пространство. Донцов вскинул на плечо пулемёт и пошёл следом за Воронцовым. Он знал своё место: пулемётчик всегда должен находиться радом с командиром. Даже если пулемёт и без патронов…

Через полчаса пути вышли к деревне. Впереди виднелась дорога. Она уходила вниз и терялась за пригорком, из-за которого белел свежими торцами брёвен край моста с такими же белыми тесовыми перилами.

– Донцов, – не оборачиваясь, окликнул Воронцов пулемётчика и умерил шаг, чтобы тот догнал его, – ты когда шёл, никого не встречал? Или, может, видел что-нибудь такое…

– В каком смысле?

– Ну, необычное что-нибудь, что тебя заставило насторожиться.

– Там, в лесу, товарищ командир, за рекой видел отряд. Человек десять – двенадцать.

– Что за отряд? Куда шли?

– Да шли они в том же направлении, что и я. Хотел я сперва к ним пристать. Вроде, гляжу, свои. Но потом присмотрелся: половина в немецких шинелях, а половина – в наших. И бормотали кто по-русски, а кто по-немецки. Я было опять хотел выйти. Наша разведка, думаю, пленных фрицев ведут. Но что-то много фрицев, и идут свободно, не связаны. И пулемёт несли немцы. И командовал ими, похоже, немец.

– Всё ты, Донцов, успел рассмотреть. А куда они шли?

– Я ж говорю, в нашу сторону. Отсюда, может, километров пять, как я с ними расстался.

– А почему ты мне сразу о них не рассказал?

– А ты, сержант, не спрашивал.

– Вот что, Донцов. Мы с тем отрядом сегодня тоже встречу имели. Едва ушли. Селиванов вон одного ихнего заколол. Кавалериста. Какой он кавалерист был, мы не знаем. Перед нами, за сутки, сюда наша разведка ушла. Ушла и не вернулась. А сегодня мы нашли её. Лежат все наши ребята в одном ровике, и у всех на шее небольшая ранка. Зарезаны. Очень профессионально.

– Чуяло моё сердце… Я вот другой случай расскажу. На Бобре было дело. Санитарный обоз к нам зашёл. Из тылов, как положено. И начальник, и охрана, и санитары – все в нашей форме. Чистые, вежливые. Покурить нам оставили. Забрали раненых, в том числе командира полка. А потом мы нашли их в овраге недалеко от дороги. Шомполами покололи. Шомполами от наших трёхлинеек. Если спящего человека – в ухо шомполом, он даже и не мыкнет. Спецы. А неподалёку зенитная батарея тоже вся вырезана. До последнего человека. Мы подошли, а там одна собачка бегает… Так-то.

– Патронов надо где-то раздобыть, – сказал Селиванов, кутаясь в промокшую шинель. – Без пулемёта мы не войско.

– Нам приказано в бой не вступать, – сказал Воронцов.

– Приказано – там. А мы – тут.

Дождь прекратился. Похолодало. От шинелей повалил пар. На горизонте стало развиднять, молодо заголубел краешек неба над жёлтыми, как лисьи хвосты, верхушками берёз. Ветер подул резче, как в первое утро, перед атакой, погнал рябь по воде, поволок рыжие кораблики опавших листьев. Курсанты спустились к реке и долго слушали, как ветер хозяйничает в округе, шумит в будыльях крапивы, в ольхах, обрывая сухие жёсткие листья и бросая их в воду. Других звуков не было слышно ни там, откуда они пришли, ни в деревне. Только изредка взбрёхивали собаки и тут же умолкали. Там, за деревней, Изверь впадала в другую реку. Там уже была Угра. Они дошли до Угры. Конец маршрута. Задание было выполнено. Воронцов вспомнил на карте эту деревню – Устья. Только вот где вторая группа разведчиков?

– Разведки тут нет, командир.

– Неужели разминулись?

– Ты же знаешь, где и при каких обстоятельствах мы разминулись, – сказал Смирнов.

– Прежде чем возвращаться, надо поговорить с местными жителями.

– Один раз уже поговорили…

– Теперь пойдёшь ты. Давай подумаем, как лучше подойти.

– Да никого тут нет. Видишь, тихо всё.

– Там тоже было тихо.

– Кто их знает, сидят сейчас в какой-нибудь тёплой хате и портянки на печи сушат.

– Горячую похлёбку едят. С баранинкой. Из печи, из чугунка…

Предплечье ныло. Боль то затихала, как дальняя стрельба на шоссе, то вновь начинала нарастать, отдаваясь во всём теле. Рука снова стала неметь. И Воронцов, сидя в мокрых кустах, насквозь продуваемых ветром с реки, старался найти для неё более удобное положение. Видимо, пора было сделать перевязку. Воронцов, прислушиваясь к дальней стрельбе на шоссе и боли в предплечье, прикидывал время пути назад: «Ещё с час просидим здесь, часа два будем идти к шоссе, час на привал. Ребята ослабели, надо будет зайти куда-нибудь поглубже в лес и разжечь костёр. В любом случае скоро будем в роте. Петров поменяет повязку. Может, отправит в тыл. В тыл…» Эта простая мысль гипнотизировала.

Они сидели в прибрежных кустах и наблюдали за дорогой и деревней одновременно.

– На шоссе затихли. Слышь, Сань? – прошептал Смирнов.

Воронцов оглянулся на него, подумал: «Может, и правда не надо никуда его посылать? Посидим, понаблюдаем и уйдём по-тихому». Глаза Смирнова спокойны, ничего в них нет, никакого смятения. Воронцов прислушался к боли и вдруг почувствовал, что она уходит, тает, будто уже где-то вдали. «Только бы дошёл Алёхин…»

Курсант Алёхин дошёл.

Он выбрался к Воронкам в тот момент, когда в бой, длившийся уже несколько часов, вступили только что прибывшие со стороны Мятлева «тридцатьчетвёрки» 17-й танковой бригады майора Клыпина. Немцы теснили левый фланг, шли на курсантские окопы густыми цепями. И танки, переправившись через брод и выскочив на другой берег Извери, атаковали именно здесь. Ни мин, ни ПТО впереди не было, и Т-34 беспрепятственно развивали начатую атаку. За ними нестойными группами, прячась за броню машин и едва поспевая за ними, побежали курсанты и остатки десантного батальона. Несколько «тридцатьчетвёрок» проскочили через мост и пошли прямо по шоссе. Вскоре продвинулись в глубину до километра. В одном из оврагов прихватили стрелявших с закрытых позиций миномётчиков. Шесть миномётов, установленных в ряд, как на смотру. Дальше открывалось поле и луг. За лугом – деревня Крюково. И тут от деревни ударили противотанковые пушки. Танки тут же ответили. Болванки немецких орудий проносились над башнями танков и головами курсантов. Одна ударилась в лобовую наклонную броню, с грохотом и скрежетом вспыхнула мгновенной вспышкой и отскочила в сторону. Танки начали пятиться.

Посылая танковый батальон на поддержку атаки передового отряда, майор Клыпин строго-настрого приказал комбату Позолотику экипажами не рисковать, машины сохранить все до единой. И когда со стороны Крюково ударили ПТО, Позолотин сразу понял: сейчас пристреляются и начнут ловить их борта и сбивать гусеницы.

Танки вернулись на исходные. А через несколько минут налетели «юнкерсы». Около десятка пикировщиков Ю-87 пронеслись над Варшавкой, развернулись над Воронками, уронили там, на тылы, несколько бомб, набрали высоту и начали пикировать на позиции передового отряда. Но Позолотин ещё до налёта приказал рассредоточить танки и замаскировать их.

Алёхин переждал бомбёжку в огородах. Когда «штуки» улетели, он выбрался к окопам, отыскал капитана Старчака и доложил, что немцы числом до роты с орудиями среднего калибра обошли их левый фланг километрах в трёх-пяти и углубились в направлении на Мятлево. Доложил и об обнаруженных мёртвых разведчиках из взвода лейтенанта Братова.

Старчак выслушал его спокойно, словно курсант принёс ему весть, которая всего лишь ещё раз подтверждала уже известное, сделал какие-то отметки на карте, вытащив её из целлулоида планшетки, и спросил:

– А вторую группу, значит, не встретили?

– Нигде ни следа, товарищ капитан.

– А ведь лучших ребят послал…

– Товарищ капитан, мне нужно всё это доложить также старшему лейтенанту Мамчичу.

Старчак ответил не сразу.

– Ранен ваш ротный, – сказал он. – Отправлен в тыл. Так что считай, что приказ своего сержанта ты уже выполнил.

– Тяжело ранен?

– Тяжело. – Старчак ещё раз посмотрел на карту и сказал как о давно решённом: – Карту читать умеешь? Тогда смотри внимательно и постарайся как следует запомнить. Возьмёте людей и с ними оседлаете вот эти две дороги. Эту и эту. Запоминай. Карту я тебе не дам. Вот Изверь, вот дорога. Вот тут, как ты говоришь, погибла разведка. Таким образом, одна группа должна закрепиться здесь. Закрепиться и контролировать эту переправу. Другая группа – здесь. Старшего второй группы пусть назначит сам Воронцов, ему виднее, кто с этим сможет справиться лучше.

– Кто со мной пойдёт?

– Люди старшины Нелюбина. Срочно разыщите его и передайте мой приказ. Задача одна для всех групп – продержаться там, на дорогах, не меньше суток. Завтра после полудня отойдёте вот сюда, к Шане. Мы будем удерживать мост. Возьмите с собой побольше патронов и гранат. Столько, сколько сможете унести. Посторяю: держаться до 12.00 завтрашнего дня. После полудня – отход. Но – ни минутой раньше.

Алёхин и Нелюбин ещё собирали свой отряд, ещё промышляли возле оружейников и на кухне, а к Мятлеву уже помчались на грузовиках поднятые по тревоге взвод курсантов и миномётная рота 108-го запасного полка. И вскоре там завязала бой с немецкой колонной, перехваченной в лесу, в нескольких километрах от железнодорожной станции.

Орудия по лесу немцы протащить не смогли, побросали их в лощинах, в лесу, выставив охрану. Пехота пошла вперёд и вскоре попала под миномётный огонь. Боевые охранения вышли к станции, завязали там бой с охраной и были перебиты все до одного. К вечеру гарнизон железнодорожной станции усилили ротой бойцов, сформированной из вышедших окруженцев.

Но судьба передового отряда была уже решена. Продержаться на занимаемом рубеже они могли ещё несколько часов, не больше.

Правда, большего от них никто уже и не требовал.

Танки поддержки ушли. Многие орудия вышли из строя. Старчак видел, как стремительно начала меняться обстановка на шоссе. Надо было укреплять фланги, усиливать боевые охранения. Но кем? Пополнение прибывало каждый день, но его едва хватало, чтобы занять окопы в непосредственной близости к Варшавскому шоссе, оставленные убитыми и ранеными.

Из книги Л. Безыменского «Укрощение “Тайфуна”»:

«На Малоярославец двинулись 57-й и 10-й танковые корпуса, а впереди всех – дивизия СС “Рейх” под командованием генерал-лейтенанта войск СС (бригаденфюрера —С.М.) Хауссера. Согласно приказу на операцию “Тайфун” армия Гёпнера должна была после прорыва советской обороны поворачивать на север, однако некоторые её части ориентировались также и на северо-восток, то есть на Киров – Калугу. В этих условиях тревога К.Ф. Телегина, видевшего непосредственную угрозу Москве, была небезосновательна. В то время, когда ещё шли бои под Вязьмой, дивизия СС “Рейх” прорвалась через Юхнов на Гжатск и находилась в исключительно выгодной ситуации. В штабе Бока к тому же полагали, что и вообще здесь “противника нет”. Но то была очередная ошибка: на самом деле сюда были срочно переброшены курсанты подольских пехотного и артиллерийского училища и ещё ряд частей (например, 1-й батальон 108-го запасного стрелкового полка, батарея 222-го зенитного артиллерийского полка, подразделение 17-й танковой бригады). При поддержке авиации они шесть суток сдерживали наступление явно превосходящих сил противника. Медынь пала лишь 11 октября, а её отделяли от Юхнова всего 50 километров!

Судя по воспоминаниям бывшего начальника штаба 4-й танковой группы генерала Вальтера де Болье, группа вступила в бой в составе трёх танковых корпусов (40-й корпус – две танковые дивизии, 46-й – две танковые дивизии, 57-й – две танковые и две моторизованные дивизии), а также двух пехотных дивизий. На восток Гёпнер планировал зайти максимально далеко. 3 октября 40-й корпус подошёл к Юхнову и начал поворачивать на север, а на город командующий группой послал дивизию СС “Рейх”, чтобы “прикрыть” операцию с востока. Однако уже здесь танки вступили в “сильное соприкосновение с резервами противника” и поэтому с 4 октября “стали двигаться медленнее”. Лишь 5 октября, как полагал де Болье, “были созданы прекрасные перспективы для наступления на Москву!” Но… они не были использованы.

Почему? Де Болье обрушивается на Бока, который, мол, забрал танки на ликвидацию “котлов”; на Гитлера и Гальдера, которые повернули 3-ю танковую группу на Калинин, а не двинули её на Москву; наконец, он ругает и командиров пехотных корпусов за то, что они слишком медленно совершали перегруппировку. Словом, обвинения самые обычные: виноваты все, кроме самой группы Гёпнера. Но ещё меньше в сочинениях отставных генералов вермахта принято упоминать о главной причине – “об активных действиях советских войск, обусловивших все те вынужденные шаги, которые Боку, Гальдеру и иже с ними приходилось предпринимать”. В итоге Болье и сам признаёт, что для продолжения “марша на Москву” 4-я танковая группа оказалась готова лишь через неделю. Тем самым, утверждает генерал, “Московская битва была проиграна 7 октября”».

Из Боевого устава пехоты Красной Армии:

«5. Стрелковое отделение в походном охранении.

127. В походном охранении стрелковое отделение назначается в головной, боковой или тыльный дозор с задачей:

– обеспечить охраняемое подразделение от неожиданного нападения противника и не допустить его разведчиков к охраняемым войскам;

– своевременно доносить выславшему его командиру об угрожающей опасности и о встреченных препятствиях;

– при наступлении противника захватить на выгодном рубеже огневую позицию и обеспечить охраняемому подразделению наилучшие условия для развёртывания в боевой порядок».

Глава одиннадцатая

Боковой дозор

После двух дней почти непрерывных боёв от полуроты старшины Нелюбина осталось всего девять человек. И когда Алёхин привёл их в устья Извери на усиление группы бокового дозора и передал приказ Старчака, Воронцов посмотрел на коренастую фигуру старшины, который после этих изнурительных дней и ночей стал похож на старика, и сказал:

– Патронов принесли?

– Принесли. – И долговязый боец, которого два дня назад чуть не застрелил особист, тряхнул плечами, за которыми торчал мухор вещмешка. Сидор с боеприпасами был набит туго. Лямки глубоко врезались в плечи бойца.

– Тогда будем выполнять приказ, – подтвердил Воронцов и подозвал к себе Донцова и Селиванова. – Вот вам, ребята, и патроны. Зарядите диски. Привал – полчаса. Разрешаю открыть две банки тушёнки. Костра не разводить. Смирнов – в дозор.

Бойцы и курсанты сразу оживились. Донцов и Селиванов помогли долговязому снять тяжёлый вещмешок, в котором похрустывала россыпь винтовочных патронов. Распустили лямки и тут же начали набивать пулемётные диски. Дисков было два.

– Старшина, – спросил Селиванов, – а кухню вы там не раскулачили?

После того как у них появился пулемёт, а нелюбинцы принесли мешок с патронами, Селиванов оживился и даже кашлять стал реже.

– Сёмина, что ли? – Старшина Нелюбин неторопливо, старательно, словно пустил в дело последнюю щепоть, свёртывал самокрутку. – А что его раскулачивать? Сёмин сам прибёг, когда прослышал, что мы к вам на подмогу выдвигаемся. Вон сколь харчей отвалил на наше обчество! По полторы банки на нос! И сухарей. – Послюнил, бережно прижал большим пальцем самокрутку. – Ребят опять выбыло много. Чего ему теперь жалеть?..

Последние слова старшины Нелюбина немного притушили настроение отряда. Но желание хорошенько поесть и хоть немного отдохнуть и просушить одежду было всё же сильнее. Везде было сыро, холодно, неприютно. Везде гулял ветер, содрогал каждую былинку. В низинах стояли лужи, тускло поблёскивали, отражая серое металлическое небо. Те, у кого были худые сапоги, стали переобуваться, отжимать портянки. Другие протирали затворы винтовок. Воронцов вытащил из кармана десантный нож и принялся откупоривать банки.

– Только за то, что в такую пропасть самолёты не летают, надо Бога молить, чтобы этот дождь никогда не кончился, – рассуждал старшина Нелюбин и заботливо оглядывал своих товарищей.

Канонада доносилась уже с северо-запада. Это могло означать, что либо драка шла на одном из флангов, либо передовой отряд с боем отходил к реке Шане.

– Как вы шли? – спросил Воронцов Алёхина. – Прежней дорогой? Или обошли тот сосняк?

– Обошли.

– Ничего там не видели?

– Ничего. Всё тихо. Дорогу перешли осторожно, следов не оставили.

– Как ты думаешь, они всё ещё там, в деревне?

– Если у них задание контролировать брод и мост, то они оттуда не уйдут. Оттуда, по прямой дороге, рукой подать до станции. Я думаю, пока наши держат Воронки и мост через Изверь, они не уйдут.

– Просто так они сидеть тоже не будут.

– Они сидят здесь не просто так. Контролируют переправу. Если у них такое задание, будут сидеть в деревне до тех пор, пока не поступит новый приказ.

– А новый приказ поступит, когда здесь произойдут существенные изменения.

– Ну да. Когда нас, к примеру, отсюда вышвырнут.

Полчаса пролетели быстро. Две банки тушёнки разошлись ещё быстрее.

Воронцов подошёл к Смирнову, сказал:

– Назначаю тебя командиром второй группы. Дотемна вы должны успеть окопаться.

Дозор делился на две группы.

– Успеем. Кого мне брать?

Алёхина и Селиванова отдать Смирнову он не мог. И Донцова с его «дегтярём» и двумя полными дисками тоже надо было брать с собой. Если немцы из деревни не ушли, их оттуда надо будет выбивать. В группе должны быть надёжные люди.

– Старшина, – сказал Воронцов, – отберите шестерых бойцов и – в распоряжение сержанта Смирнова. Смирнов, а теперь слушай задачу вашей группы. Вернётесь в устья, откуда мы только что пришли, окопаетесь возле дороги и будете держать её до двенадцати ноль-ноль завтрашнего дня. Ни одна живая душа не должна пройти в сторону станции. Ровно в полдень начнёте самостоятельный отход в сторону моста через Шаню. Это километрах в пятнадцати отсюда на северо-восток. Мост будут удерживать наши. Нас не ждите. С этой минуты мы действуем самостоятельно. Каждая группа имеет свою задачу.

Смирнов выслушал, усмехнулся:

– Ну и войско ты мне всучил, командир. Хоть бы Селивана с пулемётом оставил.

Старшина Нелюбин выслушал приказ и, сделав вид, что не расслышал слов своего нового командира, сунул в карман промасленную тряпицу, которой всё это время тщательно протирал затвор и патронник своей винтовки, поднялся на колени и клюнул своим скрюченным прокуренным пальцем по очереди шестерых из своего отряда:

– Нефёденков, Малашенков, Тимошенков, Егоренков, Колядёнков и ты, хвершал. А вы, братцы, кого я не назвал, поступаете с сего момента в полное и беспрекословное распоряжение товарища сержанта Воронцова. Всё понятно? Ну, раз всё понятно и вопросов нет, сполняйте. И чтоб, ёктыть, никаких пререканий. Вы мне роту не позорьте. Вон как бились… Патроны и харчи поделить поровну, по справедливости. По стрелкам и едокам.

Рассовали по мешкам и карманам гранаты и патроны. Поделили продукты. Попрощались.

Группа Смирнова ушла. Перед уходом Смирнов отвёл Воронцова в сторону и сказал:

– Ты ранен. Давай, пока не поздно, иди в отряд, в Воронки. Я останусь с твоей группой, а старшина поведёт своих. Никто тебя не посмеет осудить. Покажешь свою руку Петрову, и он отправит тебя на первой же машине.

– Петров знает о моей ране. Он меня перевязывал. Я остаюсь.

– Тогда хотя бы не забудь сделать перевязку. А может, сейчас перевязать? У старшины санинструктор есть.

– Да какой там санинструктор? Нелюбин его три дня назад на эту должность назначил из ездовых.

Смирнову пора было уходить. Но он не уходил, и Воронцов понял, что он хочет что-то сказать ещё.

– Как ты думаешь, Сань, попрут они на нас? Или будут всё же атаковать там, на шоссе?

– Они пойдут по одной из дорог. Или по всем сразу. А поскольку там, на шоссе, им уже наломали…

– Я тоже так думаю. Жалко, моих ребят рядом нет.

Помолчали.

– Так что, Стёпа, держись там. – Воронцов впервые назвал Смирнова по имени.

– Значит, пополнения не будет.

– Не будет. Ты же слышал приказ.

– Если так, то, Сань, хреновая наша доля. Прощай, дружище.

– Прощай, Стёп. Если уж совсем край, присылай связного. Мы тут, на левом фланге, одни. Никого больше нет.

Смирнов поправил на плече ремень автомата, окинул глазом своё войско, уже миновавшее лощину, слизнул со вздёрнутой губы дождевую каплю и вдруг подмигнул Воронцову:

– Назывался он Авдеем и Марьяну обожал…

К вечеру дождь прекратился. Небо очистилось, озарило окрестности, высветлило речную глубь, и все вдруг увидели, что вода в Извери не чёрная, как казалось до сих пор, а прозрачная, а на песчаных отмелях даже золотая, как молодые березняки, с которых даже дождь не смог смыть последнюю листву.

Со стороны Мятлева послышался гул моторов, и через минуту пара истребителей пронеслась над лесом. Самолёты, видимо, держали курс вдоль просёлочной дороги. К ней, к той дороге, и шла группа Воронцова.

– Смотрите, наши! – удивлённо воскликнул Селиванов и подпрыгнул несколько раз, чтобы получше разглядеть за верхушками деревьев «ястребки» с красными звёздами.

– «Ишачки». Сейчас они им вправят косину. А то разлетались, сволочи. – Донцов перекинул тяжёлый пулемёт на другое плечо. – Сейчас они им вольют.

– И откуда они взялись? Это ж, чёрт возьми, и вправду наши самолёты! – Боец, доставшийся Воронцову из отряда старшины Нелюбина, судорожно тискал потёртый, как кирзовый сапог, ремень винтовки. – С самой Десны – первый наш самолёт. И не один, а сразу два!

– К Варшавке пошли, – отозвался другой боец, долговязый. Острый кадык на его длинной шее, обросшей длинной с проседью щетиной, испуганно бегал под серой, поношенной кожей.

Следом за истребителями так же стремительно пронеслись несколько «петляковых». Бомбардировщики ушли к Угре. Через минуту там гулко ударило, загрохотало, то удаляясь, то приближаясь.

– Переправу бомбят, – догадался кто-то.

– Прилетели… Бомбят и наши… А я, братцы, уже думал, что самолётов у нас и вовсе не осталось. На аэродроме под Минском их погорело видимо-невидимо. Даже взлететь не успели.

– Наверняка мост громят. Видно, немец густо пошёл. Не удержаться теперь нашим на шоссе.

– Если танки помогут, ещё подержатся.

Боец, замыкавший их небольшую колонну, спросил вдруг:

– Товарищ сержант, а вдруг они по нашей дороге попрут?

Ответить Воронцов не успел. Снова послышался рёв моторов. «Петляковы» возвращались. Назад бомбардировщики протянули тем же маршрутом, но уже не так организованно. Один за другим они выныривали своими поджарыми хищными телами в просвет лесной поляны и снова соскальзывали за верхушки берёз. На этот раз они летели совсем низко, так что в прозрачных колпаках были видны напряжённые неподвижные, как приборы, головы пилотов и стрелков. Истребители не возвращались. Но вскоре появились и они. И теперь их было не два, а шесть. Они клубком вертелись в воздухе, срывались вниз, в штопор, но перед самой землёй ловили крыльями упругий воздух, выравнивали горизонталь, стремительно проносились над верхушками деревьев, едва не задевая их, и снова, будто примагниченные друг к другу, натужно взрёвывали моторами и взмывали вверх. Почти непрерывно рычали их пулемёты, разбрызгивая дымящиеся веерные трассы. Вскоре один задымил и, теряя скорость и заваливаясь на крыло, стал падать.

– Эх, наш! Братцы, нашего подбили!

– Какого нашего?! Немца! В ту сторону потянул.

– Так ему и надо. Наши-то вроде держатся.

После падения одного из дерущихся огненная карусель в небе закрутилась ещё яростнее. Но вскоре пара И-16 ловко выскользнула из воющего, грохочущего пулемётами и пушками обруча, блеснула серебристыми плоскостями и алыми звёздами и пошла на восток. Один из истребителей едва заметно дымил. «Мессершмитты», их было уже только три, преследовать их не стали, сделали разворот над поймой и ушли к Варшавке.

– Перекинулись двумя тузами…

– На равных разминулись.

– Немца-то наши ловко срубили. Так и грёкнулся, – сказал долговязый и поправил на плечах лямки вещмешка, в котором лежал их боезапас.

– «Ишачка» тоже подбили. Долетит ли?

– Наш долетит.

– «Мессеры» вчетвером навалились. Как коршуны. Видать, «петляковых» хотели прихватить, а не вышло.

– За переправу бьются. Значит, уже пошли.

– Посмотреть бы, как немец упал.

– Что там смотреть? Думаешь, сухари кругом рассыпались?

Бойцы сдержанно засмеялись.

Снова двинулись вперёд. Чавкала под ногами набрякшая дождём земля. Сипели износившиеся сапоги и швы армейских ботинок. Шли молча. Сосняк уже темнел впереди, озарённый уходящим туда же, за дальнюю кромку леса, солнцем. И там, куда уходило запоздалое светило, там, за лесом, далеко, за лугами и полями, которых отсюда не увидать, протекала среди вот таких же ольх и сосен речка Ветлица, сияя такими же золотыми отмелями и песчаными берегами с печурками ласточек-береговушек. Она текла в лугах, в полях, каждую весну засеваемых рожью и овсом, среди сенокосов и болот, а потом пряталась в сосняке, вот в таком же древнем сосняке, как и этот, к которому они подходили. Но там, куда уходило солнце, судя по канонаде, были уже немцы. Ещё неделю назад невозможно было представить, что, остановленные, запертые на Десне, немцы так быстро и глубоко вклинятся в оборону наших фронтов, и, вклинившись, разорвут их на части, и Западный, и Резервный, и Брянский, и, что, разорвав их, начнут так же стремительно действовать на охват и уничтожение целых армий в больших и малых «котлах». И что – судьба какого-то маленького села по имени Подлесное в этих огромных по своим масштабам и жестокости событиях? Что – судьба двух отрядов, наспех сведённых из курсантов и бойцов разбитого полка?

Нелюбинцы, Донцов и ещё двое держались особняком. Воронцов всё время к ним присматривался. Одеты кое-как. Грязные, обросшие и, видать, завшивленные. Вооружены винтовками. Подсумки протёрты до дыр. В подсумках вместо патронов – сухари. Патроны носят в карманах. Пилотки на головах – как помятые консервные банки. Воины… Воронцов вначале подумал, что старшина спихнул ему самых завалящих, с кем не хотелось в трудную минуту оставаться самому. Однако, приглядевшись повнимательнее и вспомнив их в бою, под бомбёжкой и в поле под минами, понял, что ошибся. Было в них нечто такое, что внушало уважение и даже почтение. Траншею они держали стойко. Долговязый ничего себе, с характером. Это он выкрикнул особняку пару ласковых, когда их хотели расстреливать.

– Как вас зовут? – спросил его Воронцов.

– А Михаленков! – с готовностью, но словно бы и удивившись вопросу сержанта, ответил тот.

И правда, какое тут, на войне, дело до того, как кого зовут, а тем более его, простого бойца-окопника? Вон скольких уже не стало. И кто помнит их имена? Кому они теперь нужны? Земле? Но и земле всё равно, кто в неё ляжет. И завтра, а может, уже и сегодня, в том же наспех отрытом где-нибудь в нечаянном месте окопчике прикопают и любого из них. Может, и его, бойца Михаленкова. И не останется от него, бывшего до войны нужного для колхоза человека, ни следа, ни вздоха.

– А имя?

– Красноармеец Михаленков Зот Федотыч! – тем же бодрым голосом поправился долговязый. – Третий взвод, восьмая рота тысяча двести девяносто второго полка сто тринадцатой стрелковой дивизии. В роте Зотом звали. А вот его – Васякой. Красноармеец Василий Абраменков. – И Зот хлопнул по плечу товарища и засмеялся.

– Штыки-то где потеряли? – продолжал изучать своё пополнение Воронцов.

– Э, где потеряли… Неспособно с ними, товарищ сержант. Только за берёзки ими цепляться…

– Особенно когда драпаешь, – усмехнулся Алёхин.

Алёхин, его друг Алёхин, дважды сегодня выполнивший задание, чувствовал себя героем.

– Истинная правда! – не смигнул Зот. – Да только правда и то, что, когда все бегут, бежать надобно и тебе. Иначе – пуля. Или плен. Вы, ребята, не бегали, что вам об этом рассуждать? Бежишь-то не ты сам. Совесть-то вроде за окоп ещё держится, винтовку дёргает, а жизнь уже там, за окопом, уже в лес спасаться понеслась…

Зот остановился, шевельнул плечами под туго врезавшимися лямками тяжёлого вещмешка, и сказал без всякой злобы и обиды:

– Вы, подольские, чистенькие вон да сытые прибыли сюда. Не видали вы нашей беды. У вас вон и кухня полевая, и ранетых сразу в тыл вакуируют. И патронов вдоволь. А мы сухарём в кармане убитого разживались да в луже его размачивали… И коли ранило, то ложись и помирай. Вот какие мы к вам пришли. А вы, не в обиду будь сказано, ещё и недели в окопах не прожили, а уже не краше нас стали.

– Полевая кухня не наша, – сказал Воронцов. – Десантники из Юхнова приволокли. А другая – трофейная. Первые два дня вообще только сухпай.

– Всем нам тут хорошо, сержант, – подытожил Зот. – Я ж не в укор вам…

– Ты, Зот, расскажи им про генерала, которого на переправе мы раз видели, – вмешался в разговор другой боец.

– Помолчи, Васяка. – Зот сдержанно покашлял в красный костистый кулак.

– А что тут такого? Про начальство нельзя, что ли? – Боец оглянулся на Зота, на Донцова; видно, не терпелось ему рассказать курсантам про генерала на переправе, о котором знали и Зот, и Донцов, но без разрешения которых он как самый молодой рассказывать не мог.

– Давай-давай, трави про своего генерала, – подзадорил бойца Алёхин.

– На Десне было дело… – Васяка снова оглянулся на своих товарищей, те одобрительно молчали. – Налетел он на нас, как «музыкант». Так мы на Десне пикировщиков называли. С палкой! Сперва комбата отходил, потом лейтенантов, да и нам, кой-кому, кто поближе оказался, тоже той палки генераловой досталось. Орёт: почему, мол, позицию оставили? Позади, кричит, для вас земли нет! Винтовку даже чью-то схватил. Раз ты, комбат, трус и размазня, говорит нашему капитану, то я сам их в бой поведу. Палку, слава богу, бросил. И тут немцы снова из миномётов ударили. Увидели, что мы стадом стоим, и взяли в вилку. Так генерал тот, не знаю уж, кто он нам был и кем по должности доводился, передом бежал да ещё и подпрыгивал, чтобы поскорее до лесочка добежать!

– Это точно, – усмехнулся Зот. – Рядом со мною шпорами гремел. Я вроде бегать уже научился, а тут насилу поспеваю за ним! Толстый такой генерал. Видать, какой-нибудь штабной. Живот так и мотался, вроде как сам по себе бёг, впереди генерала. И если бы не портупея, точно убёг бы вперёд…

Бойцы засмеялись. Видать, не раз уже Зот рассказывал им эту байку. И всякий раз она их тешила.

– А что, – рассудил Зот. – Вот окончится война. Приду я домой. А мне скажут: где ж ты, Зот Федотыч, воевал, где твои медали и видел ли ты генерала? Медали – дело наживное. А вот генерала я уже видел. Ты-то, Васяка, небось завидуешь мне? Ты ж впереди нас бежал? Так? Вот и не сподобился. Не видел ты того генерала, как он бежал. А рассказывать вот горазд. А я хорошо рассмотрел и генерала того, и его живот. Как они бежали наперегонки.

Воронцов поднял руку. Они остановились. Прислушались. Канонада теперь доносилась с юго-запада.

– Так, ребята, кончай трёп. Подходим. – Воронцов снял с плеча автомат. – Алёхин, пойдёшь впереди. Ты дорогу знаешь. Бери правее, чтобы не напороться на них, если они выставили боевое охранение.

Впереди темнел сосняк. За сосняком – излучина реки. За излучиной – деревня. А в деревне, в крайней избе у переезда, те непонятные немцы с пулемётом. Возможно, они уже ушли. А возможно, нет. Контролируют переезд и старый мост. «К деревне наобум приближаться нельзя, – думал Воронцов, – нужна разведка. Кого послать? Снова Алёхина? А бойцы старшины Нелюбина вроде ничего, бывалые ребята».

Севернее тоже гремело и перекатывалось по всему горизонту. Они бились здесь, на Извери, на полпути от Смоленска к Москве, и не знали, что же в действительности происходит вокруг. Канонада, от которой вздрагивала земля и рябью покрывалась вода в реке, слышалась то правее, то левее, то, казалось, уже позади, в тылу. Они уже догадывались, что бои идут повсюду. Но что на самом деле происходило вокруг, чья брала и чем это грозило им, уцепившимся за этот призрачный рубеж на перекрестье Варшавского шоссе и реки Извери, знать они не могли. Потому что полной картины происходившего в те часы и дни на фронтах и участках обороны от Можайска до Брянска не знали даже в Ставке.

Их небольшой отряд оказался на одном из главных направлений наступающих на Москву дивизий группы армий «Центр». Они ещё не знали, почему немцы так осторожничают. Почему после неудачной атаки при поддержке танков не повторяют её снова? Почему действуют сравнительно небольшими подразделениями? Не знали они, что под Вязьмой окружены пять наших армий, что все силы, в том числе и 57-го моторизованного корпуса, немцы перебросили туда, но что теперь они возвращаются, и дни, даже часы их стояния на реке Извери сочтены. Они не знали, что несколькими днями раньше, левее Варшавки, под Брянском, группа генерала Ермакова нанесла контрудар по 47-му корпусу 2-й танковой группы Гудериана. Однако контратакующие соединения Красной Армии в бой вводились не купно, а частями, в разное время и на различных направлениях, при слабой огневой поддержке, и немцы с лёгкостью парировали удары и наносили свои. Танковые лавины, поддерживаемые с воздуха самолётами 2-го Воздушного флота люфтваффе, буквально смели порядки группы Ермакова. Вскоре передовые части 47-го танкового корпуса захватили Севск, а дивизии 24-го корпуса, наступая на орловском направлении, углубились в нашу оборону до восьмидесяти километров. Группа генерала Ермакова и две дивизии 13-й армии генерала Городнянского оказались в окружении. В это же время севернее Варшавского шоссе танковая группа генерала Гота прорвала позиции Западного фронта на стыке 19-й и 30-й армий. А двенадцать дивизий генерала Гёпнера концентрированным ударом разметали оборону 43-й армии. Наши войска, уступавшие противнику на этом участке общего фронта в пять раз по количеству солдат, в тринадцать раз по плотности артиллерийского огня и в четырнадцать раз по танкам, не выдержала удара.

Немецкая авиация, почти полностью контролировавшая воздушное пространство над развернувшейся на подступах к Москве гигантской битвой, нанесла точечные бомбовые удары по командным пунктам армий, корпусов и дивизий. Их местонахождение разведка определила заранее и при подлёте эскадрилий для точности бомбометания наводила сигнальными ракетами. Управление войсками на многих участках обороны Красной Армии было потеряно. 3 октября танки Гудериана вошли в Орёл. Впоследствии Гейнц Гудериан в своей книге «Воспоминания солдата» напишет, что «захват города прошёл для противника настолько неожиданно, что, когда наши танки ворвались в Орёл, в городе ещё ходили трамваи». Войска Брянского фронта оказались под угрозой окружения. 4 октября к северу от Варшавского шоссе в районе Холм-Жирковского группа генерала Болдина заняла оборонительный рубеж и встала насмерть. Болдинцы подбили тридцать восемь танков противника. Генерал Гот, потрясённый потерями в своих лучших дивизиях, отдал неожиданный приказ остановиться. 6 октября обескровленные в изнурительных боях с превосходящими силами противника начали отходить, покидать свои позиции, прикрываясь арьергардами, корпуса и дивизии 19-й армии генерала Лукина, 20-й армии генерала Ершакова и 24-й армии генерала Ракутина. Их атаковали шестнадцать немецких дивизий. На отдельных участках отход захлёстывала стихия бега. Но положение тут же восстанавливалось. Немцы спешно перебросили сюда свежие силы со стороны Спас-Деменска, Милятина, Юхнова и замкнули вяземское кольцо. В окружение попала также 32-я армия генерала Вишневского и группа генерала Болдина.

Особенно тяжело пришлось армии генерала Ракутина. Её фланги оказались открытыми, а путь к выходу более длинным. Через несколько дней после гибели в бою генерала Ракутина в плен попадут генералы Лукин, Ершаков, Прохоров, командир 91-й стрелковой дивизии полковник Волков, начальник штаба 19-й армии комбриг Малышкин. Погибнет член Военного Совета 19-й армии Шекланов. Южнее Варшавского шоссе в окружении оказались армии Брянского фронта. При прорыве из «котла» на реке Рессете погибнут командующий 50-й армией генерал Петров и член Военного Совета армии бригадный комиссар Шляпин. Остатки армии с трудом и большими потерями пробьются к Белёву. Не знали они и того, что 17-я стрелковая дивизия, оборонявшаяся северо-западнее Спас-Деменска и вдоль Варшавского шоссе, 4 октября была атакована и смята под Дяглевкой и Суборовом, а 1316-й стрелковый полк попал в окружение под Воронцовом, что контратаки дивизии, имевшие характер отчаянного сопротивления, были особенно ожесточёнными и на отдельных участках доходили до штыковых и рукопашных схваток. Остатки дивизии всё же смогли вырваться и отошли на восток вдоль Варшавского шоссе. Что некоторые группы будут просачиваться через немецкие посты и, обойдя оборону передового отряда на Извери, выйдут в конце концов к реке Протве. Что командира 17-й стрелковой дивизии полковника Козлова по приговору военно-полевого суда расстреляют перед строем вместе с комиссаром дивизии бригадным комиссаром С.И. Яковлевым. Что командир другой стрелковой дивизии, которая отступала в том же направлении, 53-й, полковник Н.П. Краснорецкий избежит расстрела только потому, что погибнет в бою. От командования 31-й армией, которая закрывала ржевское направление, в эти же дни был отстранён и отдан под суд генерал Долматов. 113-я, отходившая параллельно Варшавскому шоссе, яростно дралась, вырвавшись из окружения под Жёлнами, но была разбита и размётана на марше во время отхода. Командир её, генерал-майор Пресняков, раненый, потерявший способность передвигаться, попадает в плен под станцией Занозной. А ведь именно 113-я должна была занять оборону по берегу Угры и не пропускать немцев дальше, к Медыни.

Не знали они, заступившие дорогу врагу на Извери, что в эти дни и ночи западне и северо-западнее их произошла катастрофа, масштабы которой превосходили Минскую: нескольких фронтов, шестьдесят четыре дивизии, были окружены, и немцы, сдавливая кольцо окружения, добивали их. В плену оказались сотни тысяч бойцов и командиров РККА, несколько генералов. Красная Армия за несколько дней потеряла около миллиона человек. Ни Ставка, ни Военные Советы фронтов в это время не могли организовать эффективной обороны на последнем рубеже – Можайской линии. Войск, которые могли бы занять здесь доты и траншеи, в резерве Ставки просто не было. Отчасти положение спасло то, что немцы в эти дни вынуждены были тратить силы и время на ликвидацию «котлов». 9 октября наступление вдоль Варшавского и Минского шоссе возобновилось с прежней мощью и упорством. Но время оказалось уже упущенным. Оцепенение от катастрофы под Вязьмой в Ставке длилось недолго. Пока передовые отряды подольских курсантов и маршевых стрелковых рот на различных направлениях держали оборону, на западное центральное направление срочно перебрасывались сибирские и дальневосточные дивизии. Некоторым из них для прибытия к месту и развёртывания в боевой порядок требовалось несколько суток или всего лишь сутки.

Они шли по чавкающей под ногами тропе навстречу чёрному сосняку и не догадывались о том, что именно на них сейчас возложена самая трудная задача на всём протяжении фронта обороны Москвы. Ни сержант Воронцов, ни курсанты Алёхин и Селиванов, ни сержант Смирнов, ни бойцы Зот Михаленков и Василий Абраменков, ни пулемётчик Донцов, ни старшина Нелюбин и его подчинённые не знали тогда, что, выполняя приказ капитана Старчака, они выполняли и приказ Верховного главнокомандующего и Ставки и что Москва и вся страна сейчас надеются именно на них, и только на них, потому что других войск, которые смогли бы выполнить то, что выполняли они, ни у Верховного, ни у Ставки, ни у командующего фронтом просто не было.

– Сань? Слышь, Сань? – Воронцова вывел из оцепенения Алёхин, поджидавший их у края лощины. – Ну что будем делать?

Воронцов поднял руку, и все молча остановились. За лощиной уже начинался сосняк. Стёжка, выскальзывая из-под ног, уходила вверх. Солнце совсем завалилось за деревья, и внизу сразу начала густеть синева молодых сумерек. Ещё один короткий октябрьский день, нелёгкий, как и все предыдущие, уходил. Ничего, кроме смертной усталости, он им не оставил. Ветер утих. Но повеяло морозной свежестью. Так в открытое окно в комнату входит ночная прохлада. «Значит, к ночи жди первого заморозка, – подумал Воронцов. – Вот и кончилось тёплушко…»

Алёхин, сойдя со скользкой стёжки, стоял под деревом и ждал, что скажет Воронцов.

Что ж, надо было принимать решение. И он, повернувшись к стоящим за его спиной, сказал как о давно решённом и тщательно продуманном:

– Селиванов, следи за поймой. Остальные – ко мне.

Они сгрудились под калиновым кустом, на котором висели подсвеченные каплями невысохшего дождя рубиновые тяжёлые грозди. Кто-то из бойцов не выдержал, сорвал кисть и сунул в карман шинели. Вороноцв поднял голову и увидел виновато улыбающееся лицо Васяки.

– Что, Абраменков, после тушёнки кисленького захотелось?

– Уж больно спелая, – признался тот, – удержаться невозможно. Подумал вот: вдруг ночью спать не придётся? Тогда и пожую калину.

– А что, помогает?

– Кому как, а мне помогает. Скулы так и сводит, и глаза торчком. Так что возьмите и вы, товарищ сержант. Ноша-то невеликая, а пользу может сослужить большую.

И Воронцов про себя подумал, что бойцы у него в группе подобрались бывалые. Война и старшина Нелюбин их уже кое-чему научили. Вон как лихо вчера атаковали! И отходили без паники. Никого не бросили. Оружие не растеряли.

В деревню решили войти, когда стемнеет – со стороны леса, задами и огородами, откуда, видимо, входили и те, кто по ним палил из пулемёта. Вначале разузнать у кого-нибудь из местных, что тут и как. И если немцы ещё в деревне, придётся решать сперва с ними. Старчак через Алёхина предупредил, что на этом участке действует спецподразделение, которое может быть переодето в красноармейскую форму или в гражданскую одежду. Донцов и Селиванов залягут в сосняке, а они вчетвером попытаются окружить дом и взять их. Если силы окажутся неравными, отходить придётся снова туда, за речку, в сосны. Вот тут Донцов и Селиванов и помогут им огнём своего пулемёта.

Воронцов отдавал распоряжения, чертил прутиком на земле, вспоминая расположения дворов и проулков. Его слушали, затаив дыхание, как слушают командира, когда приходит время верить в него больше, чем в винтовку или пулемёт.

– Смотри, Донец, чтобы пулемёт работал, как часы Кировского завода, – предупредил пулемётчика Зот.

– Ты, Зот, лучше за своим хозяйством доглядай. А то небось пока я в роте отсутствовал по уважительной причине, у твоей винтовки затвор к раме приржавел.

Зот засмеялся, дёргая острым кадыком, который был виден даже теперь, в сумерках. И похлопал большой, как пральник, ладонью по ложу мосинской винтовки:

– Мой плуг борозды ещё не портил.

Они разделились на две группы. Но решили подождать ещё немного, чтобы погуще сошлись над землёй сумерки. Затаились в орешнике рядом с бродом и кладями – длинной ольхой, срубленной на этом берегу и лёгшей макушкой на другой. Одна из групп через несколько минут должна была уйти по этим кладям в сторону деревни. А пока сидели в затишке, курили в рукав. И Воронцов спросил Зота:

– Вы откуда с такими фамилиями? Михаленков, Абраменков, Нефёденков, Тимошенков…

– Мы, товарищ командир, из одной деревни. Из-под Рославля. Смоленские.

– И Нелюбин из вашей деревни?

– Нет, он из другой. Он из Нелюбичей. Из села. У них в селе все – Нелюбины.

– Из-под Рославля, говоришь? Так ведь и я почти оттуда. И шоссе от нас недалеко.

– Вот так дела, товарищ командир! – обрадовался Зот. – Выходит, мы с вами земляки?

Разглядывая сквозь густую щетину улыбку бойца, Воронцов впервые подумал, что, должно быть, этот скуластый, как монгол, и неутомимый в пути красноармеец не такой уж и пожилой, как ему показалось вначале.

– Я из Подлесного. Слыхали про такое село? На речке Ветлице.

– Васяка! Слыхал? – И Зот толкнул в бок Абраменкова.

Тот вроде бы маленько задремал, навалившись спиной на упругие орешины, которые держали его тело почти вертикально. Спохватившись, Васяка охнул, подхватил выпавшую из рук винтовку и слизнул с губы слюну.

– Ты чего, Зот?

– Командир-то наш подольский, выходит, и не подольский вовсе, а наш, смоленский, земляк! Из Подлесного родом. А твоя мать, Васяка, тоже родом оттуда. Она ж из Подлесного девкой брадена. Так?

– Мать из Подлесного. А вы, товарищ сержант, тоже оттуда? – Зелёные глаза Васяки вспыхнули, некоторое время он с восхищением смотрел на Воронцова, как будто видел его впервые.

– Дом под тремя соснами. Возле родника, – уточнил Воронцов. – Сосны старые, такие же, как здесь.

Васяка снова улыбнулся, словно всё ещё не веря ни Зоту, ни ему, Воронцову.

– Я там всего раз был. Но родник помню. Вода чистая, как лазурь, и сильная, прямо ручьём через камень бежит.

– Через жернов, – уточнил Воронцов. – Там жернов мельничный лежит. Отец с дедом Евсеем положили.

– Надо ж, земляка встретили…

– Девичья фамилия матери – Семенцова. Варвара Пантелеевна. В Подлесном родилась и до замужества жила там.

Сердце Воронцова сжалось. Там, в Подлесном, в его родном селе, должно быть, уже хозяйничают немцы. Нет, невозможно представить, чтобы они вступили в его волшебный мир, где всегда царил покой, устоявшийся в веках и веках. И разве может случиться такое, чтобы они, чужие, осквернили и разрушили всё то, чем он, Воронцов, жил от рождения и дорожил с детских лет. Семенцова… Семенцова… И Воронцов вспомнил колхозного кузнеца Пантелея Степановича Семенцова, деда Семенца, убитого грозой лет пять назад. Примерно раз в год к деду Семенцу действительно приезжала дочь, и её принимали в деревне как свою.

– Знал, знал я твоего деда, Васяка. Он нам на сани железные полоза накладывал. За одну буханку хлеба – два полоза. Совсем за дёшево, почти что даром, – признался Воронцов.

Сладко, томительно, почти через слезу вспомнилось Воронцову детство. Он уже не мог с собою справиться и на последнем слове у него запал голос. Должно быть, что-то родственное переживали в эту внезапную минуту Васяка и Зот. Остальные сидели чуть поодаль и их разговора не вмешивались. Как это он сказал, Васяка, внук деда Семенца, об их роднике? Вода, мол, чистая, как лазурь… Это правда – как лазурь. Цвет воды необычайный, не то что в речке. Подойдёшь, нагнёшься, а на тебя всё небо глядит. Так бы и кинулся в то опрокинутое небо и полетел… Как лазурь…

– Деда Пантелея молоньёй убило, – сказал Васяка. – Коров пастивал да и схоронился от дождя под дуб. А молонья возьми и полыхни прямо в дерево. Дуб-то в поле одинокий стоял. Мы хоронить его приезжали. С матерью и отцом. Кладбище у вас красивое – березнячок, часовенка, сухо. Могилку рыли – песок и песок. Это я запомнил. Красивая у вас деревня, товарищ сержант.

– Не деревня – село.

Воронцов вздохнул. И он тоже вспомнил своё сельское кладбище и разорённую часовенку с сорванной дверью, куда уже никто не заходил. И сказал почти шёпотом:

– Кругом сосны. А кладбище – в берёзах. Помнишь?

Васяка задумался на миг и улыбнулся:

– Точно-точно! Сосны кругом. И стёжка туда широкая, мощённая булыжником, старинная.

– К часовне шла от барского дома.

– Но больше всего запомнился родник, – шептал Васяка. – Мы к нему с бабкой Ганкой ходили. Вечером дед Пантелей ставил самовар. И меня учил разжигать его. Я щепочки подсовывал…

К ним протиснулся Алёхин, присел на корточки рядом с Зотом. Зот и Алёхин слушали Воронцова и Васяку молча, и каждому из них хотелось, чтобы командир и боец подольше разговаривали и многое вспомнили, потому что всё, что они наперебой рассказывали друг другу, было похоже и на их родину, на их недавнее прошлое. Даже кладбище в берёзах.

«Сколько Васяке лет? – думал Воронцов. – Девятнадцать? Двадцать? Вряд ли он старше меня».

И Воронцов спросил:

– Кем ты был до войны?

– Кузнецом. В колхозной кузне работал. Вторым молотобойцем. Бороны ладил, лемеха для плугов и всякое такое… – Рассказывая о своём довоенном, Васяка невольно улыбался, и зелёные глаза его улыбались, вздрагивали и сияли. От волнения на верхней губе его, обрамлённой пшеничными усами, выступили капельки пота. Он расстегнул давивший на подбородок ремешок и сдвинул на затылок каску. И Воронцов увидел коротко остриженные волосы, светлые и густые, как пшеничная стерня, примятые потной пилоткой, которую Васяка носил вместо подшлемника.

– Расскажи, как ухваты бабам лепил, – усмехнулся Зот. – Кузнец… Если в кузнице работал, то это ещё не значит, что ты – кузнец.

Селиванов, стоявший в дозоре, хрустнул сухарём и тут же испуганно посмотрел на Воронцова. В синих сумерках отчётливо бледнело его испуганное лицо.

– Часовой, ёлкина-мать! – выругался Зот. – Подольский, ты на посту или где?

Нелюбинцы, до смерти напуганные особистом, первое время держались в отряде так, будто их здесь и нет вовсе. Даже своих раненых подтаскивали на перевязку в последнюю очередь. Но чернявый особист со своими бравыми автоматчиками исчез после первого же авианалёта. И бойцы вздохнули с облегчением, и перед курсантами и десантниками уже не робели.

Селиванов спрятал сухарь в карман шинели и стал пристально всматриваться в густеющие сумерки.

Зот покачал головой и принялся свёртывать ещё одну самокрутку. Похоже, он готовился к тому, что без боя в деревне не обойтись, и опасался только одного: если его убьют, пропадёт и махорка. Однако с земляками своим добром делился нехотя, скупо.

Предплечье ныло, и, как показалось Воронцову, эта вздрагивающая боль поднялась выше, к плечу, и охватывала временами уже всю левую часть тела. Прав был Смирнов, надо сделать перевязку. Но не сейчас же этим заниматься. Вот войдём в деревню, убедимся, что там немцев нет, окопаемся у дороги, и тогда можно будет заняться собой.

Когда окончательно стемнело, они вошли в деревню. Перелезли через жерди, белевшие наполовину отпавшей берестой, перебежали вдоль картофлянища к сараям. Замерли. Отдышались. В деревне было тихо. Только собаки взбрёхивали, подзадоривали одна другую, но азарта в их скучающем лае не было, и вскоре они затихали. Пахло картофельной ботвой и укропом. Воронцов стоял, прижавшись плечом к шершавому бревенчатому углу, и всматривался в темень впереди. Ничего там нельзя было разглядеть, кроме того, что за высокой изгородью вроде бы начинался старый заросший сад и за садом стоял дом. Сразу вспомнилось, как в детстве в Подлесном вот в такую же пору первых холодов они, деревенские мальчишки, подкрадывались с задов, точно так же пахнущих картофельной ботвой и укропом, к чьему-нибудь саду, где ещё висела, дразня их своей зрелой желтизной, поздняя антоновка… Он понял, что надо каким-то образом избавиться от этих ранящих его душу воспоминаний и призрачных соблазнов. Они мешали ему воевать и думать о войне. Потому что сейчас, чтобы выжить и вернуться на свой родной пригорок в Подлесном, необходимо думать о войне, о противнике, об исправности оружия и боеготовности вверенных ему бойцов и курсантов, о необходимости выполнить поставленную задачу.

Крайний двор они обошли стороной. Старчак сказал, что иногда, особенно в разведке, надо быть хитрее устава и его положений, одно из которых гласит о том, что разведку населённого пункта следует начинать с осмотра отдельно стоящего или крайнего дома. Если немцы переоделись в нашу форму и взяли наше оружие, они наверняка проштудировали и наши уставы.

Подошли к другому дому. В окнах ни огонька. Двери наглухо заперты. Ни голоса, ни шороха. Только, когда они подошли ближе, вздохнула, видимо, почуяв людей, корова да забеспокоились овцы, стуча рогами в перегородку. Зот пробрался к окнам и с винтовкой наготове затаился между чёрными смородиновыми кустами. Воронцов и Алёхин залегли возле дороги. А Васяка пробрался к крайнему окну и постучал. Слышно было, как залоскотало стекло нижней, видать, сильно рассохшейся шипки, как погодя глухо стукнуло в глубине спящего дома, как потом лязгнул пробой внутренней двери, и старушечий голос что-то сердито забормотал. Васяка снова постучал, уже тише.

– Кто там? Неверная сила… Ходют всё, ходют… И чего ходют в такую-то пору?

– Бабушка, я из соседней деревни. Корову ищу. Корова потерялась.

– Какие нонича коровы? Коровы давно в хлевах. Кто ты, злодей?

– Да сама ты – старуха окаянная! – с тем же ожесточением ответил Васяка, видать, потерявший всякое терпение, когда из-за двери его назвали злодеем. – Красная Армия пришла, а ты, бабка, не открываешь. Скажи хоть, немцы в деревне есть? Или ушли?

За дверью сразу всё затихло. Погодя заскребли, зашоркали по косяку. Видимо, старуха отыскивала завалку. Вскоре дверь скрипнула, приотворилась, и из темени сенцев наружу высунулась голова, покрытая шалью.

– А ну-ка, покажись, где тут Красна Армия? И почему она на своей земле ночами украдьмя ходит? – Голос старухи отвердел и она уже без опаски, шире отворила дверь, пытаясь разглядеть притаившегося у стены человека, разбудившего её среди ночи.

– Да уймись ты, старая. Я же не в гости к тебе прошусь. Отвечай, немцы в деревне есть?

– Вот дипломат, – нетерпеливо шевельнулся Алёхин. – Всё дело сейчас испортит.

– Не волнуйся, – ответил Воронцов. – Он знает, как с такими разговаривать. Бабка-то, видишь, с норовом. Хорошо, что не со сковородником вышла.

– Германцы? Ёсь германцы, – сказала старуха, уже тише, видать, разглядев-таки у стены красноармейца Абраменкова. – Обоз ихний пройшёл. Трёх курочек поймали, неверная сила.

– А где они теперь, бабуль?

– Да где ж они теперь?! Почём же я знаю? Видать, сварили и сожрали их, ироды. Курочек моих. Самых молоденьких выбрали. Что б им пусто было, неверная сила!

Алёхин уткнулся лицом в рукав шинели, затрясся. Воронцов, сдерживая дыхание и стук сердца в горле, тоже усмехнулся.

Старуха, разглядев Абраменкова, захлопнула дверь. Звякнула железным клином завалка.

– Да что ты, бабуль, так боишься меня?

– Я никого не боюсь. А тольки добрые люди в такую-то пору по чужим дворам не ходють.

– Да что ж ты такая злая!

– Трёх курочек… – бормотала за дверью старуха. – Трёх курочек… Неверная сила… Самых молоденьких… – И вдруг спросила проясневшим голосом: – А ты кто ж сам будешь, коли про германца пытаешь?

– Я ж тебе русским языком говорю, свои мы. Вот открой дверь и увидишь.

– Ты меня не уговаривай. Не с девкой гомонишь, злодей.

– Да не злодей я, бабушка. Говорю, свои мы.

– Свои… Вси нынче свои. Курей больше нетути.

– Нам твои куры не нужны. Нам только узнать дорогу. И нет ли в деревне или где поблизости немцев. Поговорить надо. А там мы и дальше пойдём.

Дверь отворилась. Васяка заговорил тише. Старуха молчала. Погодя боец вышел к калитке и позвал в темноту:

– Товарищ командир, заходите.

Они вошли в тёмные сени с земляным полом. Здесь было тепло. Пахло коровой. Послышалось шумное дыхание и короткий сдержанный мык.

– Коровушку напужали, матушку мою. – И старуха позвала в темноту: – Лысёша, Лысёша… Никто тебя не забижает. Ох, господи, господи…

И Воронцов подумал: «Корова-то у старуха Лысеня, как и у нас в Подлесной».

Перешагнули высокий порог и оказались в жилой половине. Здесь пахло старыми бревенчатыми стенами и тёплой печкой, которая мутно белела прямо посреди горницы. Старуха зажгла лучину, ловко сунула её в светец над деревянным ушатом с чёрной водой. Горницу озарил неяркий желтоватый свет, который, казалось, едва достигал углов и не справлялся с потёмками в запечье и под лавками. Низенькое, с улицы казавшееся маленьким, как в бане, окошко было наглухо занавешено толстой шалью, точно такой же, какая лежала на плечах старухи.

– И правда что свои. – Старуха оглядела их и вздохнула. – Солдатушки, сыночки вы мои милыи. Куда ж вас гонят, таких-то молоденьких? Кругом, люди говорят, уже германец всё прихватил.

Они молчали.

Старуха кинулась к печи, загремела заслонкой, достала чугунок с картошкой, поставила его на стол. Откинула белую холстинку, нарезала толстыми скибками свойского хлеба. И картошкой, и хлебом запахло так, что у Воронцова закружилась голова.

– Поешьтя вот, поешьтя. Чем Бог послал. Небось давно во рту крошки не было. А больше ж ничего у меня и нетути. Не обессудьте, деточки. А германец из деревни уйшёл. И обоз, и эти, какие в Улюшкиной хате на постое были. Перед вечером и ушли. Курей напоследок нахватали, на палку навязали и уйшли.

– Ушли? Куда ушли? – спросил Воронцов и невольно посмотрел на дымящуюся горку картофеля.

– А кто их знает, куда. Назад пойшли. К Николе-Ленивцу да к Звизжам. Оттуль жа ж и прийшли.

Они переглянулись. Если бы решились войти в деревню пораньше, могли бы с ними столкнуться.

– Сколько ж их было, бабаушка? Все ли ушли?

– Вси. Днём там бой был. Двоих убитых на телегу положили, одеялами накрыли. Один ранетый. Кобылу почтовую забрали, запрягли и поехали себе.

Старуха стала выкладывать картошку на алюминиевую чашку. Разломила хлеб. Зот покосился на стол, и кадык его испуганно метнулся вверх-вниз, видать, проталкивая слюну.

– Михаленков, – сказал ему Воронцов, – надо сходить, проверить. Что-то мне не верится, чтобы они просто так переезд бросили. Давай, Зот Федотыч, действуй живо.

– Слушаюсь, – с готовностью отозвался Зот. – Одному иттить или как?

– Пойдёшь с Алехиным. Старший – Алёхин. Передай ему. Он тот дом знает. Если там всё спокойно, Донцова с Селивановым – тоже сюда.

Зот вышел на улицу, окликнул в темноту:

– Эй, подольский! Ты где?

– Ну? Чего гудишь? – отозвался Алёхин и опустил автомат.

– Нам в разведку. Дом тот проверить, где ты давеча был. Ты – за старшего. Сержант приказал.

Через полчаса они вернулись. Все четверо.

– Всё тихо, – доложил Алёхин. – Похоже, и вправду ушли. Дом пустой. Все двери настежь.

– Уля с девками к сястре подалась. Боятся жить одне, без мужуков, – пояснила старуха. – Хата Улюшкина. Германец завчора прийшёл, две ночи поночевал. Мост всё глядели. А утром обоз пропустли. По мосту не поехали, на переезд свернули. Кони у них гнедые, справные, четвёрками попарно запряжены. Старики наши сказала: орудья, мол, к Мятлеву повезли. А потом трактора подошли. Но трактора вскорости в обрат воротились, будто и без них обошлись.

– Бабушка, а когда они пришли, стрельбы тут у вас не было? Там, в соснах?

– Не было стрельбы. Походили по сосняку, походили и вернулись.

– А наши бойцы сюда не заходили?

– Как же не заходили! Каждый день заходили. Вот, картохи теперича в большом чугунке варю. Как ночь, так стучатся – бабка, вставай, Красна, мол, Армия отступает. Вы, видать, тоже той же дорогой?

Они ничего не ответили.

– Садитесь, садитесь, а то картохи стынут. – Старуха смахнула ветошкой со стола. – Сегодня, должно, окоромя вас, никтого не будет.

Все вопросительно смотрели на Воронцова.

– Пятнадцать минут для приёма пищи, – распорядился он. – А я пойду ночь послушаю.

Он перешагнул порог, который теперь, при свете лучины, показался уже не таким высоким, и затворил за собою дверь.

Через минуту следом за ним выбежал Васяка.

– Ты что?

Васяка сунул ему толстую скибку хлеба и две крупные, влажные и ещё тёплые картофелины.

– Нате-ка вот, товарищ командир. Ваша пайка. Ребята передали.

– Спасибо, – сказал Воронцов и подумал, держа в руках пахучие картофелины: «Видать, выбрали мне самые крупные».

Когда Васяка ушёл, тихо притворив за собою дверь, Воронцов жадно обнюхал хлеб и картофелины, сперва одну, потом другую, и принялся их есть, откусывая понемногу сразу отовсюду. Но половину тяжёлой скибки он всё же оставил на потом. Сердцевинки картофелин оказались ещё горячими. После такого ужина его поклонило в сон. Ещё в доме, в тепле, его разморило. Немцы ушли. Ночь должна пройти спокойно. Впервые за последние дни он по-настоящему согрелся в тепле. Даже рана перестала ныть. «Поспать бы да сапоги снять», – подумал он со страхом и одновременно с таким непреодолимым желанием выспаться, что невольно посмотрел по сторонам, словно ища, где бы притулиться, хотя бы сидя, хотя бы на пятнадцать минут, пока бойцы ужинают и не видят, как он несёт службу.

В стороне Варшавского шоссе погромыхивало, вспыхивало багровым заревом, охватывало половину неба, и в эти мгновения отчётливо проступали очертания крыш домов и надворных построек, косой шест колодезного журавля и увалы дальнего леса. Канонада доносилась и с юга, со стороны Калуги. Но в окрестных деревнях было тихо. «Значит, – подумал Воронцов, – и Смирнов с Нелюбиным окапываются без помех».

«В тепле хорошо… Там, возле переезда, пустая изба… Выставить дозор… Натопить печь… А утром, когда рассветёт, определили бы позицию и окопались».

– Сань!

Воронцов от неожиданности вздрогнул. Алёхин подошёл совсем неслышно. Или он уже задремал на мгновение и потерял осторожность. «Нет, оставаться в деревне нельзя. Уснём, и нас всех… как разведку Братова…»

– Ты чего? Уже пятнадцать минут прошло?

– Да нет, ещё, наверно, не прошло. Но мы тут подумали… Может, переночуем у старухи? Она сама предложила. Хоть обсушимся. А с утречка, как рассветать станет, на окопы. А?

– Это тебе кто, Зот Федотыч, подсказал такую мысль? Колхоз с колхозным собранием во главе… Мы – боевое подразделение. Нам дан приказ. И мы должны его выполнить. А выполнить его мы можем только при условии строжайшего соблюдения дисциплины и устава.

– В уставах не написано, что боец должен воевать в мокрой шинели и сырых портянках. Ребята сомлели. С ног валятся. Вон сколько сегодня протопали. Да и тебе перевязка нужна. Почему ты капитану не доложил, что ранен? Это – по уставу? Тебя, с такой раной, должны были отправить в тыл.

– А ну-ка, быстро всех сюда и – на переезд.

Алёхин постоял с минуту за его спиной, вздохнул и молча пошёл выполнять приказ. И, когда он ушёл, Воронцов подумал: «А ведь он прав, перед боем личный состав должен отдохнуть, выспаться, набраться сил. Перед боем…»

Ночь была холодной, с лёгким морозцем, который уже подсушил, подмолодил землю, так что палая листва под ногами весело похрустывала. Небо сияло звёздами, дымилось неровной дорогой Млечного Пути.

Они шли вдоль просёлка, чавкали сапогами и раскисшими ботинками, хрустели смёрзшейся и взявшейся панцирем отавой.

«Смирнов и нелюбинцы, должно быть, давно окопались, на позициях обживаются. А мы, – подумал Воронцов, – всё по дворам шастаем. Картохи из чугунков таскаем».

– Лопаты у всех есть? – спросил он, когда уже перебрались на левый берег и поднимались в сосняк. – А то руками землю копать будете.

Воронцова слушали молча, уже без уточнений и пререканий. Все устали, вымотались и после короткого привала в тёплой деревенской избе и горячего картофеля из чугунка, после погибшей надежды отоспаться как следует и просушить шинели и телогрейки едва плелись. И было похоже на то, что им уже всё равно, куда ведёт их он, назначенный командир с сержантскими петлицами, для которого устав дороже людей… Лишь бы поскорее дойти до места, которое он выберет для обороны, поскорее бы ткнуться да и обживать свой окоп. Из него-то не выгонят. Чего тут пререкаться? Правда, окоп свой надо ещё отрыть. И отрыть поскорее. Потому что немцы могут и вернуться. И нечего завидовать тем, кто остался на Варшавке. Там им, может, похуже нашего. Тут хотя бы не бомбят. И пойдёт ли немец этим просёлком снова, ещё бабушка надвое сказала. А им только бы до завтрашнего полудня тут продержаться. До двенадцати ноль-ноль. А там можно сниматься и уходить на восток, к Шане. Кухню свою догоним. Смирнов со своими тоже подтянется. Смирнов у Сёмина доппаёк вытрясет. На всю братву. Так размышляли бойцы и курсанты, идя на позицию.

Позицию для обороны большака они выбрали в полукилометре от деревни, за сосняком, на краю ни то луга, выкошенного и потом, по осени, гладко выеденного скотиной, ни то поля, запущенного под пар с весны, но так и не вспаханного и успевшего уже затянуться травой. Внизу луговинку рассекала лощинка с небольшим болотцем, заросшим осокой и камышом. Дорога в той лощинке представляла собой сплошное месиво, но в самой прорве было выстлано свежей гатью – аккуратно подогнанными один к другому берёзовыми кольями. Не иначе как постарались немцы, протаскивая к Мятлеву свою артиллерию.

Вот за той лощинкой, куда уходила дорога, они и облюбовали на опушке в редколесье, в берёзах, будто выскочивших из лесу на чистое, место для своих окопов. Конечно, лучше было бы закрепиться у переправы. Установить там пулемёт, окопаться на флангах. Но в этом случае стрелять пришлось бы в сторону деревни, вдоль дворов.

– Отрывать в полный профиль! Для длительного боя! – приказал Воронцов, снимая вещмешок и отстёгивая чехол лопаты. – Окоп – по грудь. Бруствер – по ноздри!

Курсанты сразу переглянулись. Эту команду всегда подавал на полевых занятиях командир роты старший лейтенант Мамчич. Это была его фраза, которая заканчивалась так: «Три метра траншеи – это лучше, чем два метра могилы». Где он теперь, их ротный? Живой ли? И Воронцов, явно подражая Мамчичу, чтобы подбодрить товарищей, повторил громко:

– По ноздри, ребята! Закапываться как следует! Но не глубже. А то как будете вести огонь?

– Эх, товарищ командир, – мягко и не сразу, а с минуту-другую потюкав вокруг себя сапёрной лопаткой, возразил ему Зот, – какой нам противу его несметной силы длительный бой? А ежели он ещё и танки пустит…

– Зот Федотыч, как вам не стыдно! У нас на каждого по две противотанковых гранаты! – оборвал его Воронцов и налёг на лопату.

В глубине копать стало тяжелее. Раненая рука быстро уставала, и вскоре тугой пронизывающей болью стянуло не только левый бок, но и всё тело. Он то и дело давал руке отдохнуть, рубил землю правой и вскоре приспособился управляться ею одной. Вспомнил поговорку деда Евсея: «хромать не учатся». Грунт им попался податливый – песок. И снова перед глазами всплыло лицо деда и его слова, сказанные им напоследок, когда расставались на околице и когда они остались одни: «Земля – твоя Богродица Заступница, она тебя и укроет, и обогреет, и от лиха оборонит…»

Сперва Воронцов видел только сгорбленные спины пятерых своих бойцов, потом тёмные пятна спин стали расползаться, раздваиваться – это начали оформляться брустверы. И он подумал, что, когда закончат, надо сказать, чтобы наломали берёзовых веток и как следует замаскировались. Потянуло табачным дымком – закурил кто-то из бойцов, потому что ни Алёхин, ни Селиванов не курили.

– Два диска, командир, это, конечно, для серьёзного боя маловато, – услышал он над собой усталый голос Донцова.

Пулемётчик на корточках сидел возле его окопа и курил, жадно, самозабвенно потягивал из рукава.

– Вы что, уже зарылись?

Воронцов определил пулемётчикам позицию на фланге, немного поодаль от своего окопа, левее одинокой берёзы, чтобы дерево не послужило противнику ориентиром. Донцов оказался самым дальновидным: прихватил из деревни, видать, где-то на огородах, когда выходили оттуда, большую лопату с длинным черенком. Знал, что пулемётному расчёту копать надо много, не то что стрелкам.

– Заканчиваем, командир. Селиванов подчищает.

– Тогда вот что: хорошенько замаскируйтесь и подумай, где можно отрыть запасную.

– Зачем нам, товарищ сержант, запасная позиция? Если они снова попрут по этой дороге, воевать нам придётся недолго. Два диска я и из-за берёзки расстреляю.

– Выполняйте приказ, Донцов.

– Слушаюсь, – угрюмо ответил Донцов и сунулся в рукав.

Когда Воронцов наконец-то осилил окоп и опустился на колени на дно, его обступило тепло земли и такой уют долгожданного укрытия и пристанища, что он уже не смог больше сопротивляться слабости и боли и, уткнувшись головой в угол ячейки, закрыл глаза и мгновенно уснул.

Долго ли, коротко ли длился его внезапный и такой неодолимый сон, он, очнувшись так же внезапно, понять так и не смог. Может, пять минут, может, полчаса или весь час, а может, всего одно мгновение. Он вздрогнул оттого, что его обступила тишина, и вскочил на ноги. Как же он мог уснуть? Как же он мог? Позади, в березняке, копошились Донцов и Селиванов – выполняли его приказ, отрывали запасную позицию для пулемёта. А рядом с его ячейкой, за бруствером, на коленях стоял Зот, немного наклонив вперёд голову. Каска лежала у его ног. Зот был неподвижен. «Молится, что ли? – подумал Воронцов. – Или так спит. Опёрся о лопату или о винтовку и уснул. Ведь уснул же я сам, не выдержал усталости. Да и ранен Зот тоже». И Воронцов тихо позвал:

– Вы что, Зот Федотыч?

– Тихо, товарищ командир, – тут же отозвался Зот полушёпотом, в котором не было никакого сна, а было беспокойство человека, только что узнавшего самое худшее, что их всех могло ожидать здесь. – Похоже, идуть.

– Кто?

– А кто ж… По нашу душу.

Воронцов вытянул шею, напряг слух. В ушах и во всём теле гудела усталость.

– Слышите? Во-во! Голоса… Вроде как на коний кричат. Обоз, что ли?

– Слушай мою команду! – негромко, но так, чтобы услышали все, скомандовал Воронцов. – Приготовиться к бою! Достать взрыватели и вставить в гранаты! Без команды огня не открывать!

Зот подхватил каску, бережно насадил её на голову, на ярко белевшую в ночи повязку и побежал к своему окопу. Он бежал и проговаривал:

– Господи, Иисусе Христе, борони и помилуй…

Вот оно, началось… А он думал, что немцы полезут утром, когда хорошенько рассветёт. Идут. Недолго их ждали. Если простой обоз, вся надежда на пулемёт. И он высунулся из окопа и оглянулся на пулемётчиков. Те устраивались в своём окопе, торопливо маскировали бруствер. Что с ними будет, когда у Донцова закончатся патроны? Отходить? Как он сможет отдать такой приказ, если у них задание держаться до полудня?

– Слышь, командир? – просипел из соседнего окопа Зот. – А лаются-то вроде по-нашему.

– Ну и что? – отозвался Воронцов, вслушиваясь в звенящую тишину ночи и не различая в ней ни одного подозрительного звука.

– А то, что, может, это наши. Из окружения. Нас Нелюбин тоже вот так же, ночами…

– Передайте по цепи: без приказа не стрелять. Всем – замереть.

Вскоре на гати появились люди. Несколько человек, двое или трое. Потом к ним подошла ещё такая же группа. Остановились, стали переговариваться. «Видимо, разведка, – подумал Воронцов и оттянул затвор автомата. – Хорошо, что успели окопаться. Вся надежда теперь на Донцова… Всего два диска…»

Перебрались через гать. Стали быстро приближаться. Теперь они были уже хорошо видны. Шестеро. С оружием. Каски круглые, не немецкие. И винтовки длинные, с узкими штыками. «Неужели наши? Из окружения? А вдруг всё же переодетые?»

Когда их, залёгших в окопах и изготовившихся к стрельбе, и шедших по дороге разделяло уже шагов двадцать– двадцать пять, Воронцов поднял автомат и крикнул:

– Стой! Кто идёт?!

Движение на дороге сразу прекратилось и наступила тишина. В висках застучало с такой упругой силой, что казалось, удары крови перекрывают все внешние звуки. В это время справа, где темнели брустверы окопов Зота и Васяки, грохнул, глубоко расколов ночную тишину, одиночный винтовочный выстрел и тут же мягко клацнул затвор: стрелок дослал в патронник новый патрон.

– Не стрелять! – крикнул Воронцов и выругался.

– Свои! Свои! – закричали наперебой на дороге сразу несколько голосов. – Братцы, не стреляйте!

– Кто? – закричал Воронцов, придерживая на плече откидной приклад автомата, чтобы в любой момент послать туда, где залегли шедшие по дороге и откуда слышались теперь испуганные крики, очередь. – Кто вы такие? Назовите номер части и имена командиров! Быстро! Иначе приказываю открыть огонь!

С дороги снова ответили испуганными, заполошными голосами:

– Только, ради бога, не стреляйте! Мы – свои!

– Я из седьмой роты! – закричал один.

– Мой командир убит! Рюмин его фамилия! – выкрикнул другой.

Нет, немцы вели бы себя спокойней и отвечали бы точно, как тот, в сосняке. И Воронцов снова выкрикнул:

– Всем встать! Оружие положить на землю и отойти на пять шагов! Старший группы – ко мне, остальные – на месте! Донцов, держи их на мушке. При первой же опасности – длинной очередью!

От темневшей впереди группы отделилась одна фигура и двинулась навстречу. Не опуская автомата, Воронцов выбрался из окопа. Но далеко отходить от него поостерёгся и опустился на корточки здесь же, возле бруствера. Он отчётливо, как днём, видел рельеф прицельной планки и совмещённое с ним кольцо намушника, в котором двигалась, с каждым мгновением наплывая всё ближе и ближе, фигура в каске с поднятыми вверх руками. «Если у него есть оружие и если пальнёт, – думал Воронцов о своей участи, – то, может, в темноте всё же не попадёт, а я его точно срежу».

– Только не стреляйте, братцы! Сейчас разберёмся! – дрожащим голосом выкрикивал шедший навстречу. – Трое суток блукали! Всех командиров растеряли!

Воронцов привстал. Попробуй определи в такой темени, кто это, действительно свой, окруженец, или всё же враг? Руки, крепко сжимавшие рукоятку и металлический магазин автомата, дрожали. Но страха Воронцов не испытывал. Он заметил, что в нём произошла какая-то перемена. Ещё там, на дороге, когда прикрывали с Гавриловым и Макухой орудие капитана Базыленко, опасность уже не откликалась в нём ужасом. Навязчивая мысль о том, что вот сейчас он может погибнуть, умереть, которая прежде, особенно в первый день, постоянно клубилась в его мозгу, не то чтобы исчезла, нет, она не исчезла, но была загнана его отвердевшей волей куда-то в дальний уголок сознания, и оттуда уже не могла управлять им. Одновременно, там же, рождалась какая-то жестокость, природу которой он ещё не мог понять, но необходимость её появления уже чувствовал.

– Ефрейтор Карамышев, – послышалось из темноты. – Рота связи тысяча триста шестнадцатого полка семнадцатой стрелковой дивизии. Со мною пять человек. Боевое охранение. Следом идут остальные. Обоз. Раненые. Два орудия. – Ефрейтор закончил доклад и опустил руку.

«Нет, немец бы не дрожал так», – подумал Воронцов. В душе его рождалась внезапная радость: свои!

– Семнадцатой стрелковой, говоришь? Где занимали оборону? Кто командир дивизии?

– Оборону занимали под Спас-Деменском, – живо ответил ефрейтор. – Командир дивизии полковник Козлов. Нас пятеро. Следом идут остальные. Только не стреляйте. Сейчас подойдут, и разберёмся окончательно.

Воронцов обошёл ефрейтора, заглянул в бледное пятно лица. От стоявшего перед ним навытяжку пахло давно не мытым телом и страхом. «Должно быть, так же пахло и от меня самого», – подумал Воронцов. Но последнее, страх, он уже преодолел.

– Сколько вас и кто командир?

– Остатки полка. Тысяча триста шестнадцатого. С нами выходят артиллеристы. Всего шестьдесят пять человек в строю и шестнадцать раненых. Ведёт колонну командир полка майор Алексеев.

– Предъявите документы.

Большего от окруженцев он потребовать не мог. Ефрейтор тут же расстегнул шинель и вынул свою красноармейскую книжку. На ощупь книжка оказалась сильно потрёпанной и влажной. И запах эта книжечка имела тот же – бега и страха. «Хоть бы луна взошла», – подумал Воронцов и отпустил рукоятку автомата.

– У вас тут что, оборона? – спросил ефрейтор. – А мы думали, что на заградзаставу напоролись.

О заградительных заставах он кое-что слышал. Что будто бы в тылу у обороняющихся частей тонкой цепью был сосредоточен ещё один фронт, целью которого была борьба со шпионами и диверсантами, проникавшими в расположение наших войск как с немецкой стороны, так и с нашей под видом выходящих из окружения бойцов РККА, санитарных обозов, беженцев, раненых, командированных. У этих особых отрядов так же был приказ возвращать назад бойцов и целые подразделения, самовольно, без приказа покинувшие позиции. Однажды в землянке Воронцов слышал разговор офицеров-артиллеристов. Из того разговора он понял, что и за ними стоит заградотряд и что тот чернявый «особняк» в меховой безрукавке с его автоматчиками – это и есть тот самый заградотряд. Вооружены они были хорошо. У каждого, кроме новенького ППШ, на ремне висела такая же новенькая кобура с ТТ.

– А ты что, товарищ ефрейтор Карамышев, заградзаставы боишься? – усмехнулся Воронцов.

– А то ты не боишься…

Воронцов промолчал. Он и так много сказал. Он внимательно всматривался в красноармейскую книжку ефрейтора, но ничего, кроме чёрных чернильных пятен и штрихов, разглядеть не мог. Видя замешательство Воронцова, ефрейтор отстегнул от ремня и подал ему трофейный сигнальный фонарик. Включив фонарик, Воронцов старался разглядеть не только фотокарточку и печать на ней, но и лица бойцов, стоявших позади ефрейтора, словно пытаясь угадать в них не только их судьбу, но и свою собственную.

Документы связиста были в полном порядке. У кавалериста тоже, на первый взгляд, всё было в порядке. Что же делать? Почему ни капитан Старчак, ни ротный не дали никаких инструкций на случай подобных обстоятельств? Пропустить колонну в тыл? Пусть идут до ближайшего сборного пункта? Но с кем ему держать здесь оборону? Донцов и Зот Федотыч с Васякой такие же окруженцы. Но они уже окопались и в составе его группы приготовились к бою, чтобы выполнить приказ продержаться до полудня.

– Командир полка с обозом будут здесь минут через пятнадцать, – пояснил ефрейтор.

Воронцов вернул ему красноармейскую книжку. Фонарик же придержал. И напомнил пулемётному расчёту:

– Донцов, если что, длинными очередями… А ты, Алёхин, сразу бросай пару гранат. Пойдёмте, Карамышев, проверим документы у ваших людей.

Группа боевого охранения, которой командовал ефрейтор, находилась там, где её застал окрик Воронцова и выстрел Васяки.

– Всем приготовить красноармейские книжки! – скомандовал Карамышев. – Проверка документов.

– Какая ещё проверка? Какие, к чёрту, документы? – отозвалась темнота раздражёнными простуженными голосами.

– Куда ты нас привёл, Карамышев?

– К своим, – сухо ответил ефрейтор.

– Свои бы на кухню повели, пожрать бы первым делом дали.

– Заткнись, Кудряшов, – тем же спокойным тоном отозвался Карамышев. – У тебя везде одна и та же песня. Хорошо, что к берёзке не повели.

– А это ещё неизвестно!

– Вот тебе и вышли к своим!

– Прекратить разговоры! – И Воронцов скользнул узким зелёным лучиком по лицам бойцов – бледные, небритые, измождённые. – Когда отроете окопы, все получите по сухарю и одну банку тушёнки на десять человек.

– Какие окопы? Ты что, старшой? – напирал всё тот же, раздражённый, простуженный, от которого пахло застарелой сивухой.

– В полный профиль! Бруствер – по ноздри! Понял? – Воронцов выкрикнул это в один дых, понимая, что сейчас, чтобы остановить их, уже заглянувших в лицо смерти и увидевших впереди смутное избавление, нужно сказать что-то такое, во что бы они сразу могли поверить.

– Нам сказали, что нас теперь – в тыл, на переформировку.

– Какой тыл? Никакого тыла нет! Нет тыла, понятно вам?! – И Воронцов осветил их бледные настороженные лица.

Это были свои. Теперь он твёрдо знал – свои. Точно такие же лица он видел там, на шоссе, когда после ночного боя к ним в траншею спрыгивали бойцы старшины Нелюбина, вышедшие из прорыва. Тот, в сосняке, выглядел иначе. И смотрел уверенно, спокойно. Натренированный взгляд. А у этих документы можно было и не проверять. Но Воронцов, одной рукой придерживая автомат, другой собрал красноармейские книжки, а затем принялся тщательно изучать их. Спросил:

– Какое имеете оружие?

– Три винтовки, два автомата ППШ и один трофейный пулемёт, – с готовностью доложил Карамышев, уже осваиваясь со своей новой ролью в изменившихся обстоятельствах, которые, похоже, не обещали ни ему, ни его подчинённым ничего доброго.

– Боеприпасы?

– Патронов достаточно. А гранат нет. Так, может, штук пять-шесть на весь полк.

«Надо их оставлять, – решил Воронцов. – Одним здесь не удержаться. У них пулемёт. Много патронов».

– К «немцу» одна лента с собою и три в обозе. Пара сменных стволов.

Воронцов осветил трофейный МГ-34 с заправленной лентой, конец которой был намотан на короткий приклад. Спросил:

– Где это вы его прихватили?

– Там же, – ответил Карамышев, – где весь наш полк остался. Деревенька совсем небольшая, меньше этой. Ни то Суборь, ни то Суборово. Трижды контратаковали, хотели её у них отбить. Сперва один батальон полёг, потом другой. Лезли на арапа, без артподготовки… Подошла и наша очередь. Пошли. А они – из миномётов… И комбата нашего, и ротного, и всех взводных… Выползали потом, на карачках… кишки волокли… А наш взвод, представь себе, успел проскочить зону огня. Мы ворвались на окраину того проклятого Суборова и начали выбивать их из домов. А они что, гады, делали: залезут на чердак, выломают дыру в крыше и долбают оттуда из пулемётов. Вот одну такую огневую точку мы и прихватили.

– Полк-то кадровый, что ли?

– Один батальон. Остальные – ополченцы. Москвичи. Профессорско-преподавательский состав. В обороне стоят твёрдо. А в атаку на Суборово пошли, хотели роту в цепь развернуть – куда там! – бегут кучами. Как на трамвай. Мина ударит – пять-шесть человек готовы.

Тонкий серпик молодой луны высунулся из-за леса и наклонился над поляной. Сразу стало светлее вокруг. Ночь оказалась не такой уж бездонной, как казалось, когда они сюда только-только пришли. Оглядевшись по сторонам, Воронцов увидел свою жидкую оборону: пять одиночных окопов и немного в стороне сдвоенный пулемётный, где возле «дегтяря» замерли Донцов с Селивановым. Ефрейтор Карамышев и его бойцы тоже, видимо, уже разглядели их позиции.

– Вот что, Карамышев, у меня есть приказ переподчинять себе все отходящие через наш участок подразделения. Эту дорогу, которая имеет важное оперативно-тактическое значение, необходимо удержать. О сроках сообщу потом. А пока давайте окапывайтесь рядом с нами. Пулемётный расчёт – на правый фланг. Остальные – в линию.

Ефрейтор Карамышев молчал. Молчали и его бойцы. Никто из них не двинулся с места.

– С вашим майором я тоже буду разговаривать. У меня приказ: всех боеспособных останавливать, переподчинять и ставить в оборону.

– А что нам твой майор? – простуженно прохрипела темнота за спиной Карамышева. – Он не наш командир. Мы из другого полка и имеем свой приказ. Там – майор, тут – другой командовать взялся…

– Да замолчи ты, Кудряшов! Не лезь не в свои дела.

– Товарищ ефрейтор, почему у вас пьяные в дозоре?

– Мы имеем приказ от нашего комполка майора Алексеева двигаться впереди в качестве боевого охранения вплоть до соприкосновения с нашим фронтом. Мы должны известить его. Полк потерял боеспособность. Много раненых. Они нуждаются в срочной госпитализации. Я службу знаю. Я в армии с тридцать девятого…

– Хватит, Карамышев. С нашим фронтом вы уже соприкоснулись. Занимайте позиции. А раненых отправим в тыл с сопровождением.

– Но, товарищ командир, я боюсь, что у майора Алексеева будет другое мнение.

– Какое? Драпать дальше? К Москве?

– Боевое охранение целиком подчиняется командиру полка майору Алексееву. Других указаний я не имею. А службу я знаю.

«Да, конечно, – думал Воронцов, – я, курсант Подольского стрелково-пулемётного училища, и этот ефрейтор из роты связи разбитого полка не в силах решить судьбу фронта. Но отрыть на этой опушке свои окопы и держать их до полудня мы должны». Воронцов позвал Алёхина, и тот тут же прибежал, хлопая сырыми полами шинели.

– Алёхин, пойдёшь с ефрейтором в сторону деревни. Разыщи майора Алексеева и передай ему приказ занять оборону по фронту нашей группы. В случае несогласия предложите ему повернуть колонну в другом направлении. Повозки с ранеными и сопровождающими пропустим беспрепятственно. На каждую повозку – не более одного сопровождающего.

– Задачу понял, – ответил Алёхин.

Ефрейтор подобрал с земли ППШ, закинул его за спину и сказал своим бойцам:

– Ладно, ребята, я скоро вернусь. Доложу майору Алексееву наши обстоятельства. Пусть решает. А наше дело солдатское. Мы службу знаем.

– Да я вообще тут никому не подчиняюсь! – закричал простуженный.

– Обыщите его, – приказал Воронцов. – И заберите спиртное. А за неподчинение – расстреляю. По законам военного времени.

– Давай, Кудряшов, свою ляльку. Хватит тебе. А то уже и роги в землю…

Бойца обыскали. Полупустая фляжка полетела на землю.

– Кто из вас пулемётчик? – спросил Воронцов тем же решительным тоном.

– Я, рядовой Аниканов.

Боец в чёрном бушлате выступил из темноты. От него тоже несло перегаром. Но держался он молодцом.

– Давай, Аниканов, с пулемётом на правый фланг.

– Нам что, наше дело солдатское… – ответил он, ловко перекинул МГ через плечо и пошёл на правый фланг.

За ним, подхватив за ремень лежавшую у ног винтовку без штыка, побежал второй номер.

– Остальные – туда и туда. – И Воронцов указал на березняк. – Окапываться в линию. Приказ понятен?

Гремя оружием, бойцы побежали на фланги.

«Орда, – провожая их взглядом, подумал Воронцов. – И как они себя поведут дальше, ещё неизвестно…»

Алёхин с Карамышевым вернулись часа через два. Вместе с ними пришли ещё трое: высокий офицер в солдатской шинели, в фуражке с глянцевым козырьком и два автоматчика. Шинель на офицере была расстёгнута, и Воронцов увидел петлицы с двумя шпалами, а чуть выше нагрудного кармана блеснул орден Красного Знамени.

«Майор-то ничего себе, боевой», – мелькнула у Воронцова надежда и тут же погасла: договориться с таким будет непросто.

– Майор Алексеев, командир тысяча триста шестнадцатого стрелкового полка семнадцатой дивизии, – козырнул он и осветил сигнальным фонариком лицо Воронцова. – С кем имею честь?

Как младший по званию Воронцов должен был доложить первым, по полной форме. И доклад свой уже приготовил. Но всё сложилось иначе, и он только представился:

– Командир боевого участка сержант Воронцов. Шестая курсантская рота Подольского пехотно-пулемётного училища.

Некоторое время они молчали. Майор сделал вид, что то, что он только что услышал, особого впечатления на него не произвело. Он оглядел черневшие в ясной ночи бугорки брустверов и наконец заговорил своим низким калёным голосом:

– Вот что, товарищ сержант… – Он скользнул тёмными воспалёнными от недосыпания глазами по лицу Воронцова. – У меня в полку, если это можно теперь назвать полком, восемьдесят один человек. Шестнадцать из них – тяжелораненые. В строю, кроме меня, ни одного офицера. Люди до крайней степени вымотаны, измождены. Я должен позаботиться о них. Сколько отсюда до Медыни?

– Вы хотите добраться до Медыни?

– Я должен вывести остатки полка, сержант. Знамя, архив и прочее. И хотя бы сутки отдыха и кухня.

– Думаю, это невозможно.

– Сержант, вас в училище, видимо, плохо учили взаимоотношениям со старшими по званию.

– У меня, товарищ майор, приказ: переподчинять себе все отходящие группы. И я буду его выполнять. Война не всегда согласуется с уставами, товарищ майор.

– Мы не группа, а полк, – сухим калёным голосом перебил его майор, но в голосе его и интонации уже что-то надломилось.

– Я к вам и обращаюсь как к командиру полка. – Воронцов понял, что должен стоять на своём до последнего, что майор уже колеблется. – Более того, должен поставить вас в известность: позади нас заградзастава и они никого, кроме раненых, не пропустят.

Майор блеснул орденом. Известие о заградзаставе произвело на него впечатление. Заговорил он не сразу. Видимо, обдумал и взвесил многое. Усталость, которую он раньше умело скрывал, а теперь уже просто не мог преодолеть, чувствовалась и в осанке, и в голосе:

– Ты сколько воюешь, сержант?

– Почти неделю, – соврал Воронцов.

– Понятно. Сколько ты должен здесь продержаться?

– До полудня завтрашнего дня.

– Сегодняшнего дня, сержант, сегодняшнего. Смелый ты человек. На сумасшедшего не похож. Остаётся одно – храбрый. Но приказа ты не выполнишь. – И майор кивнул в сторону окопов. – И это – вся твоя оборона?

– Так точно.

– В таком случае, сержант… С нами отходит отдельный дивизион ПТО. Двадцать один человек при двух орудиях в конных запряжках. К каждому орудию по десятку выстрелов.

– Какие орудия?

– Прощай родина. Командует ими сержант Федосов. Поговорите с ним. Но я не уверен… Последние орудия… При них отличные наводчики, настоящие снайперы. Но мне они не подчинены. Надо разговаривать с Федосовым. Дивизион не наш, пристал по дороге. Я не имею права приказывать им.

– Товарищ майор, простите, но речь идёт не об услуге. – И вдруг Воронцова взорвало: – Чёрт возьми! Перед заградзаставой вы бы так не разговаривали! Товарищ майор!

Слышно было, как на правом фланге случали сапёрные лопатки, как тихо переговаривались бойцы и курсанты и как кто-то из нелюбинцев, должно быть, Зот, сказал:

– Наш-то с ним – чисто генерал…

Автоматчики и ефрейтор Карамышев стояли не шелохнувшись. Воронцов поправил на плече трофейный автомат и сказал уже спокойно:

– Товарищ майор, прошу меня простить. Но ваше боевое охранение по моему приказу уже окапывается на правом фланге. Мы пропустим только раненых и по одному сопровождающему на каждую подводу.

– Хорошо, – сказал майор. – Давайте ваш приказ. Кто его подписал?

– Приказ отдан в устной форме. Капитаном Старчаком.

– Кто такой?

– Командир боевого участка. Имеет приказ лично от командующего фронтом маршала Буденного. Слышите, там, правее нас? Это дерутся они, наша шестая курсантская и десантники капитана Старчака!

– Ладно, сержант, давай так: поменьше пафоса, побольше дела.

Месяц сиял над лесом, словно лемех хорошо поработавшего в земле плуга, помытый и заброшенный в небо до утра, до новой пахоты. Крупные, как осветительные ракеты, пушистые звёзды неподвижно стояли над поседевшей от мороза землёй. И эта седина преобразила окрестный мир, сделала его светлым, неузнаваемым. Но для тех, кто сошёлся здесь, на безвестном поле или лугу у лесной опушки, это преображение не стало радостью. Продрогшие, в мокрых сапогах и сырых шинелях, они стояли теперь и ждали своей участи.

– Какое, ты сказал, училище, сержант?

– Подольское пехотное, товарищ майор. – И Воронцов неожиданно вскинул к виску ладонь, как бы прося прощения этим непроизвольным жестом у старшего по званию и признавая его старшинство, которое, однако, не могло повлиять на выполнение приказа.

– И, наверное, первый курс.

– Так точно, товарищ майор! Ускоренный курс!

Майор покачал головой:

– Ускоренный… Понятно. Чтобы поскорее под пули, взводными командирами. Я своих лейтенантов всех там оставил. – И майор, блеснув орденом, мотнул рукой назад, в седую темень ночи.

Майор смотрел в лицо этому суровому, немного самоуверенному курсанту с сержантскими петлицами и как будто пытался что-то вспомнить. Уже через три дня непрерывных боёв у него в ротах не осталось ни одного лейтенанта. Взводами и ротами командовали сперва политруки и комсорги, а потом сержанты и красноармейцы из числа кадровых старослужащих. Он вздохнул, похлопал сержанта по плечу, подумал: «Мальчишка. Но какой храбрый!» В смутном свете ночного неба лицо сержанта казалось взрослее, чем его голос. Майор прислушался, полуобернувшись – его полк, сейчас больше похожий на санитарный обоз, приближался. Ездовые покрикивали на уставших, загнанных лошадей. Под солдатским шагом хрустела морозная трава. Кашель, матерщина, всхлипы и бормотанье, хриплое дыхание людей и лошадей… Вот весь его полк. Сохранил ли он способность стрелять в противника?

– Кто позади нас, сержант? Есть ли какое усиление?

– Никакого, товарищ майор. Только заградзастава, – сказал он и подумал: «Что это, я передаю ему командование участком?» – Наша задача, повторяю, продержаться до полудня и затем отойти к мосту через реку Шаня. Это за станцией, перед Медынью. При поддержке артиллерии, товарищ майор, мы вполне сможем выполнить поставленную задачу.

– При поддержке артиллерии… Сержант, ты всё-таки сумасшедший. Или просто не был в бою. Бредишь. Два орудия с минимальным боекомплектом. А знаешь, сержант, как они атакуют? Вначале авианалёт, потом обрабатывают из орудий и миномётов. А после всего этого пускают танки и бронетранспортёры с пехотой. На каждом бронетранспортёре – крупнокалиберный пулемёт.

– Я знаю, товарищ майор, как они атакуют. И знаю приказ – держаться до полудня. Так приказал капитан Старчак. Приказ не отменён, а значит, должен быть выполнен тем силами и средствами, которые мне приданы и на которые мне приказано рассчитывать. То есть на вас.

– После первой же атаки у меня в полку осталось всего два батальона и ни одного комбата. Все противотанковые орудия – кверху колёсами… Ладно, сержант, чёрт с тобой и твоим капитаном Старчаком. Раз судьба нам остаться здесь, то что ж… Умрём здесь.

Месяц светил и светил. Иногда казалось, что он движется. Чем ближе к рассвету, тем становилось холоднее. Воронцов потрогал нывшее, не дававшее покоя предплечье.

– Товарищ майор, – спросил Воронцов, – у вас есть врач или фельдшер?

– Есть. А что? Кто-то ранен?

– Рана так себе, пустяковая. Но нужна перевязка.

– Кому?

– Мне.

– Есть-есть, и прекрасный хирург. Из миномётной роты. Ополченец. Карамышев, приведи сюда Гутмана. С саквояжем. Скажи, Алексеев зовёт, командира боевого участка перевязать надобно срочно.

– Гутман? Немец? – насторожился Воронцов.

– Нет, он не немец – еврей.

«Пусть лучше будет еврей, чем немец», – подумал Воронцов.

Из книги немецкого историка и публициста Пауля Кареля «Восточный фронт»: «Наступление на Москву являлось, по сути дела, битвой за дороги. Летом они служили жизненно важными для армии артериями, по которым поступали боеприпасы и снабженческие грузы. Но теперь, с наступлением зимней грязи, когда все просёлки, не говоря уж о бездорожье, превратились в непролазное месиво, от дорог зависели не только поставки всего необходимого для передовых частей, но и сами действия танкистов и пехоты. Для наступающих непогода становилась серьёзной помехой, зато она играла на руку обороняющимся. Обойти прикрывавшие перекрёстки, доты и дзоты удавалось всё реже. Их приходилось брать, атакуя в лоб. Поэтому битва за Москву становилась битвой за каждый перекрёсток на пути к ней».

Из сводки о положении на Восточном фронте отдела по изучению иностранных армий Востока генерального штаба сухопутных войск Германии за октябрь 1941 г.

Сводка № 115 от 8 октября 1941 г.:

«Создаётся впечатление, что противник не имеет в своём распоряжении крупных сил, чтобы остановить продвижение немецких войск восточнее Вязьмы. В котле южнее Брянска усиливается давление противника в юго-восточном направлении в районе Сузёмка. Перед северным флангом противник, видимо, намерен отступать до рубежа р. Волга…

Силы противника, окружённые перед 4-й и 9-й армиями, оказывают, если не считать отдельных контратак, лишь локальное сопротивление…»

Сводка № 116 от 9 октября 1941 г.:

«Брянский котёл закрыт. Из него и из вяземского котла противник предпринимает попытки прорыва в восточном направлении. Слабыми силами, действующими в основном вблизи главных дорог, противник пытается сдержать продвижение передовых частей. Сведений о переброске крупных сил с востока или участков других фронтов пока не поступало…

По показаниям военнопленных противник располагает в районе Москвы лишь частями НКВД и милиции (артиллерии нет, тяжёлого вооружения мало)…

Перед восточным флангом 4-й армии ещё держатся слабые группы противника на участках вблизи важных дорог, а также на восточном берегу р. Жиздра, по обе стороны Козельска и западнее Калуги, у автострады под Гжатском – части трёх дивизий. Этими силами противник, вероятно, будет пытаться замедлить дальнейшее продвижение наших войск. Подтягивание новых сил с востока не наблюдалось, напротив, воздушной разведкой установлено интенсивное движение в тыл по железной дороге (в том числе и воинских эшелонов) и движение мотоколонн по автостраде в направлении от Москвы.

Силы противника, окружённые в котле западнее Вязьмы, под прикрытием арьергардных частей пытаются прорваться на восток…»

Глава двенадцатая

Последний бой 1316-го полка

К рассвету 10 октября 1316-й стрелковый полк в количестве шестидесяти пяти человек и взвод 45-миллиметровых орудий одного из ИПТАПов РГК[3] заняли оборону по фронту линии окопов группы Воронцова справа и слева от просёлка.

После перевязки Воронцову стало легче. И сразу неодолимо поклонило в сон. Чтобы не уснуть, он пошёл осмотреть окопы. С ним подхватились из своих ячеек и Алёхин с Зотом.

Линия окопов уходила теперь вправо и влево. Везде шла работа. В березняке, позади стрелков, окапывались артиллеристы. Торопливо зарывали в землю орудия, расположив их уступом, как делали это курсанты.

– Красота! – цокал языком Зот, оглядывая ожившую опушку. – Истинно ж сказано, что с хорошим командиром солдат – и противу смерти не сирота.

И по тому, как Зот посмотрел на Воронцова, он понял, что эти слова обращены к нему. «Эх, Зот Федотыч, Зот Федотыч, – мысленно отвечал Воронцов похвальному слову своего бойца, укрепились мы вроде бы и неплохо, и народу у нас побольше, и просто так уже нас не возьмёшь, но если немцы попрут серьёзной колонной, с бронетехникой, бой для нас не может быть успешным и продолжительным».

– Как рука, сержант? – окликнул его майор, когда они проходили мимо НП комполка.

От НП к артиллерийским позициям тянулся черный телефонный провод. Худощавый светловолосый сержант в распахнутом ватнике и в пилотке, круто и щегольски сбитой набок, возился возле телефонного аппарата в потёртом деревянном футляре.

– Але! Але! Суржиков! Чего молчишь, морда? – весело кричал сержант в телефонную трубку. – Эх, Суржиков, возьмусь я за вас! А вот увидишь, как!.. Пайку урежу! Понял? Але! Второй?

«Зачем им телефонная связь, – подумал Воронцов, – всё равно на прямой наводке стоят. Командовал бы прямо оттуда, от своих орудий». Но вспомнил, что и капитан Россиков во время боя всегда был рядом с ротным, следил в бинокль за передвижением немцев, засекал их огневые точки. Постоянно в ходе боя с их НП в тыл, к батареям, выскакивали связные и уползали как ящерицы, унося листки с координатами и приказаниями.

Вот и сержант Федосов, исполнявший обязанности командира сводного истребительно-противотанкового артиллерийского взвода, готовил свои орудия к бою по всем правилам военной науки, которую он знал, должно быть, не хуже офицеров. На вид ему было не больше двадцати. Ровесник Воронцова. Воронцов задержал на нём взгляд и подумал: «Если немцы пойдут колонной, без боевого охранения, то у артиллеристов есть надежда наломать им хребта в первые же минуты боя».

Он подошёл к НП майора Алексеева, оглядел аккуратно выложенный дёрном бруствер и сказал, поглаживая предплечье:

– Спасибо, товарищ майор. Доктор у вас действительно настоящий. После перевязки я совсем не чувствую боли.

– Гутман сказал, что вас необходимо срочно отправить в тыл. Рана ему не понравилась. Я не специалист по медицинской части, но у вас, сержант, нехорошее, бледное лицо и синяки под глазами.

– Это – усталость. А в тыл мы пойдём вместе. После полудня. Всем колхозом, товарищ майор. – И Воронцов попытался улыбнуться.

Станковый «максим» и несколько ручных пулемётов они установили вдоль просёлка, выдвинув их немного вперёд. Пулемёты должны были открыть огонь первыми, в тот момент, когда колонна уткнётся в гать. Дать несколько прицельных очередей, но потом по очереди отойти на запасные позиции – лощиной, через лесок, к позициям артиллеристов, занять окопы по флангам и закрыть орудия круговой обороной.

Зоту особенно понравился сержант Федосов. Он долго оглядывался на него, прислушивался к тому, как он разговаривает по телефону с командирами расчётов и сказал:

– Весёлый народ – артиллеристы! И война у них вроде другая.

– Это ж какая такая другая? – усмехнулся Алёхин.

– А не такая страшная. Посмотри, щит у орудия вон какой крепкий! Никакая пуля, поди, не берёт.

– Другая была бы, если б, к примеру, они с закрытых позиций стреляли. А то – на прямой наводке. Если сам промазал, то первый же снаряд оттуда – твой. Забыл, как наших на Извери побило?

– Ну да. И это правда. Что правда, то правда.

Когда совсем рассвело, Воронцов забрал из своего окопа гранаты, запасные рожки для автомата и перебрался на НП майора Алексеева. Его знобило. Спрыгнув в просторный окоп комполка, аккуратно подрубленный по углам и подчищенный, он тут же примостился в углу на каком-то ящике и сказал:

– Я должен полчаса поспать. Иначе не выдержу.

В ушах у Воронцова звенело. Отдалённо, с шорохом, рассыпалось битое стекло… Контузия всё же не прошла совсем.

Майор Алексеев даже не оглянулся на него. И только когда Воронцов уснул, по-птичьи уткнувшись лицом в колени, он приказал вестовому принести запасную шинель и укрыть сержанта.

Раненых они ещё затемно отправили на подводах в Мятлево. Сейф со штабными документами положили на телегу, где лежал лётчик с перебитыми ногами, которого полк подобрал на Угре, на переправе. Лежал, запутавшись в стропах, у самой дороги. Но знамя полка майор Алексеев оставил при себе.

– Полк не там, не в санитарных повозках, а здесь, в окопах, – пояснил он, провожая взглядом уходящий обоз.

На рассвете, обходя опушку леса, Воронцов заметил, с какой тоской в глазах окапывались в березняке бойцы. Каждый из них ещё час назад радостно думал: «Вышли, будем жить». А тут, на тебе, какой-то сержант с пятью штыками остановил их и потребовал окопаться и ждать противника. Вот тебе и вышли… «Нет, – думал он, глядя на окапывающихся стрелков, – бойцы старшины Нелюбина и в первый день выглядели иначе. Они хотели драться и дрались потом не хуже курсантов и десантников».

Совершенно иное впечатление производили артиллеристы. Они и держались от пехоты особняком. Сами везли своих раненых. И, видимо, не особенно-то подчинялись майору. Приказы отдавал сержант Федосов, юркий голубоглазый весельчак, чем-то похожий на Смирнова. Когда Воронцов доложил Федосову все обстоятельства, тот удивительно быстро согласился, словно только того и ждал, что бы израсходовать последний боекомплект. Тут же указал расчётам их позиции и приказал, не медля ни минуты, окапываться.

Люди майора Алексеева были угрюмы и, казалось, сосредоточены только на одном – поскорее закопаться, зарыться поглубже и понадёжнее в землю, чтобы выжить и на этот раз.

«Они словно что-то чувствуют», – подумал Воронцов, и ему стало не по себе.

Когда возвращался с осмотра обороны, стал свидетелем такого разговора.

– Степан Спиридоныч, оторвитесь на минуточку. Нет ли у вас, голубчик, чистой тряпицы? – послышалось из-за ближайшего бруствера. Комья земли там были навалены грудой, как попало, и сразу выдавали человека, не опытного на войне.

– Что за надобность, профессор? – отозвался другой голос.

– Да вот, батенька, оружие своё испачкал по неосторожности. Надобно протереть, привести в боевое состояние, а тряпицы подходящей нет.

– Что за спех, профессор? – отвечала ему спина в потной гимнастёрке. – Вот закончим окопы, тогда и почистите свою винтовку.

– Я думаю, очень скоро стрелять придётся. А моё оружие в таком, прямо надо сказать, небоевом виде, что… – Из окопа выглянул сутулый долговязый боец, расстегнул нагрудный карман, вытащил очки в тонкой, видимо, дорогой оправе с круглыми стёклышками, бережно надел их и, уже не щурясь, посмотрел на Воронцова. – Оружие у бойца, как говаривал наш лейтенант, должно всегда содержаться в чистоте и постоянной боевой готовности. Так ведь, Степан Спиридоныч?

– Это, профессор, в уставе записано.

– Я помню, что записано в уставе. Там всё же немного иначе: в совершенстве знать своё оружие, уметь отлично владеть им и содержать… И далее по тексту.

– То же самое, – устало возражала спина.

– Лейтенант изъяснялся короче и доходчивей.

– Да уж что может быть в этом деле короче и доходчивей устава.

– А стрелять, как видно, сегодня нам придётся. Или Бог и на этот раз отведёт? Как думаете?

– Да уж, видимо, не миновать. Погодите, что-нибудь придумаем. А свою протирку вы, профессор, что, опять потеряли?

– Потерял, батенька. Выбросил по рассеянности. Прошу прощения за такое упущения по службе. Готов понести наказание.

– Эх, беда с вами… Петраков! Слышите, Петраков? Будьте любезны, оторвите профессору от нашей простыни лоскут.

– Это ж нашто ему чистая материя? – отчаянным голосом ответил Петраков и тоже высунулся из окопа: непокрытая стриженая голова, потный, в грязных потёках лоб с белёсыми подпалинами, как у деревенского подростка, потрескавшиеся, спёкшиеся губы и тот же, что и у остальных, невесёлый взгляд.

«Этот, – заметил Воронцов, – окапывается со знанием дела, каждую лопату земли выкладывает грядкой, сразу формирует и бойницу, и покатый гребень».

– На протирку! Ружьё протереть!

– Ружьё… ружьё можно и рукавом протереть. А простыню я ещё вчера всю на бинты раздал. Профессору давно бы надо научиться свою протирку иметь. А не клянчить на каждом привале у всего взвода.

Увидев курсантов и Зота, бойцы притихли. Но стоило им миновать окопы ополченцев, разговор снова потёк.

– Командир боевого участка, – сказал бесцветным тоном Степан Спиридоныч.

– А говорят, простой сержант. Понятно? Сержант нами командовать будет! – Это оживился Петраков, который так и не дал профессору чистой тряпицы протереть его «ружьё».

– Не сейте панику. Нами как командовал майор Алексеев, так и будет командовать.

– А всё же, видно, у фронта нашего совсем дела плохи, раз обороной на главном направлении командуют сержанты.

– Вы бы, товарищ профессор, поменьше рассуждали, а лучше бы бруствер свой поправили. Нагрузили! Французский могильный курган времён нашествия Наполеона Бонапарта! За километр видно! Снайпер сразу вами займётся.

– Он, может, и сержант, небольшой чин, но вид и выправка соответствуют должности вполне.

– Ну как же, из училища. Курсант! Пока мы под Спас-Деменском держались, они в Подольске на полигоне в войнушку играли.

– Много мы под Спас-Деменском надержались…

– Слышь, профессор, – донимал Петраков долговязого профессора, – а курсант – это студент по-вашему? Или как?

– По-нашему так же, как и по-вашему, это – воин. Защитник Отечества. А вы, батенька, как лицо, долженствующее исполнять обязанности старшины, обязаны выдать мне тряпицу для, как её, этой самой протирки. Вы думаете исполнить свою обязанность или нет?

Они готовятся к большому бою. Они чувствуют его.

Линия окопов правого фланга заканчивалась на краю луга перед самым оврагом. Здесь зарывался в песчаный склон расчёт «максима». Точно так же поступил бы и старший лейтенант Мамчич: пулемёты с самыми надёжными расчётами – по флангам. И – никакого фронтального огня. Во всяком случае, в первые минуты боя. Только косоприцельный и фланкирующий.

Воронцов взглянул на пулемётчика, хлопотавшего над кожухом «максима». Уже немолодой, лет, может, тридцати, с покатыми плечами, в прожжённой на спине шинели без хлястика. На дне окопа, возле дальней стенки, рядком, одна к другой, три коробки с патронами. Крышка крайней откинута: лента сложена аккуратно, правильными складками во всю ширину коробки. Брезентовая лента неновая, в деле, как видно, побывала уже не раз. Лицо пулемётчика небритое, густая чёрная с проседью щетина на щеках и шее. Лицо серое, усталое, словно присыпанное дорожной пылью. Позади, за кустом орешника, на самом склоне, два бойца в гимнастёрках маскировали еловыми лапами и травой запасную позицию. Шинели их лежали на поваленной берёзе. Полы шинелей грязные, в бурой копоти, снизу то ли оборванные, то ли сожжены.

Чувствуют…

И чтобы подавить в себе тревогу, которая могла перерасти в страх, Воронцов решил поспать, хотя бы полчаса. Он знал, что короткий сон поможет ему избавиться от усталости, от непонятной тоски, которая навалилась на него ещё вчера вечером, когда они разделились на две группы и пошли в сторону сосняка, и от ноющей боли в плече, тягучей и глубокой, которая всё-таки не проходила.

Воронцов спал и не спал. Вначале его одолевал холод. Показалось, что вдруг коротка стала шинель. И тут же приснилось, что немец, сделав стремительный выпад навстречу, ловко обрезал её своим штык-ножом чуть ли не до карманов… Так что он вздрогнул и на мгновение приоткрыл глаза. Знобило и тошнило одновременно. Судорогой сводило поджатые к подбородку ноги. Колыхалось под горлом, душило приторным вибрирующим комком, который застрял и не проходил ни туда, ни сюда. Потом вдруг согрелся. И тошнота, и мучительные судороги сразу отпустили. Спал и не спал. Наверное, всё-таки спал. Потому что пришла Любка. Пришла, нагнулась к нему, что-то сказала, обвила жаркими, как июльский полдень на покосе, руками, окутала своим запахом. Он тоже хотел изловчиться, привстать и обнять её, но у него ничего не получалось. Слишком тяжёлым стало вдруг тело и ни в какую не слушалось его. И руки тоже не слушались. А Любка сказала: «Не надо меня обнимать». – «Почему? Ты же мне нравишься. И тебе нравится, когда я тебя обнимаю». Тогда она приложила палец к губам и сказала: «Вставай, пора. Я тебе покажу её», – и, полуобернувшись, с тайным смыслом кивнула головой куда-то вперёд, за бруствер, где всё сияло и переливалось необычайным светом. «Кто там?» – спросил он, задыхаясь от страха и восторга. «Богородица», – сказала Любка и улыбнулась, так что ему сразу стало не страшно смотреть туда, где всё сияло. «Я теперь умру?» – спросил он. Но Любка неожиданно исчезла. Исчез и свет за бруствером. И никто не ответил ему. Он хотел позвать Любку, но вдруг понял, что тут, в окопе, на НП майора Алексеева Любка могла только присниться…

Была у него девушка. Или женщина. Он теперь и не знал, как её назвать правильно. То, что между ними приключилось, любовью, должно быть, не назовёшь. Но ничего другого, похожего на любовь больше, чем то, что произошло у него с Любкой, в его жизни не было. Потому так волновали теперь воспоминания именно о ней, о Любке.

Ей в то лето было побольше двадцати. Тётка! Всё женское в ней расцвело, распустилось, наполнилось и ходило ходуном от первого же его прикосновения и взгляда.

Жениха Любкиного, Петьку Клестова по прозвищу Нос, призвали в Красную Армию. Служил он далеко, на Дальнем Востоке, в кавалерийском полку. До армии у них всё ладилось и шло к свадьбе. Но тут Любка осталась вдруг одна, как говорят в Подлесном, без призору.

А Саньке только-только исполнилось семнадцать. Дед Евсей, приметив, как Санька стал поглядывать на девок, сказал однажды за столом:

– Парень-то на усу лежит…

Отец промолчал. Мать дёрнула бровями и беспокойно посмотрела на дочерей. Те и вовсе ничего не поняли, уплетали картошку с огурцами так, что только косы трепались. И только брат Иван хмыкнул и подмигнул Саньке.

Косили тем летом на делянках. И его с братом отец оставил в лугах на Яглинке, в шалаше, ночевать, караулить недосушенное сено. Стали пошаливать лазинские, из соседнего колхоза. В Лазинках испокон веку народ жил лихой и завистливый. Собьёт мужик лужок-другой в дольках, баба траву подтрусит, высушит, сгребёт в копёшки, чтобы на другой день увезти ко двору, а утром – глядь-поглядь, а от копёшек одни подстожья остались, еловые лапки, подстеленные на случай дождя, да кое-где, вразброс, остёбки впопыхах неподобранного сена…

Еловыми лапками пахнет… Смолой… Как хорошо… Будто на родине. Что это, галлюцинации? Следствие контузии? Нет, Просто бойцы наломали в лесу лапок и выстлали окоп, чтобы, пойди дождь или снег, не топтаться в грязи. Родиной пахнет… Подлесным… Знойным летом, когда солнце растопляет смолу на елях, так что она даже капает на траву… Любка наклонилась, нахлынула, волосами щекочет… Это Любкой пахнет, а не смолой… Смолой только покойники пахнут, а Любка живая.

Брат в ту ночь рассказывал ему, как накануне он со своими дружками-погодками ходил в соседнее село Ивановское, как подрались там с местными парнями из-за гармошки, а на самом деле из-за девчат, и как он потом, после драки, умыв разбитый нос, заночевал у медички Тани. У брата к девчатам отношение было лёгкое. И у них к нему – такое же. И за что они его так, по-кошачьи, любили? Иван собою не особенный какой красавец. И ростом не взял. Санька на голову выше его. И ноги с кривинкой, как у деда Евсея. Дед всегда, указывая пальцем на Ивановы ноги, говорил: «Во! Нашего кореню!» Но – гармонист! Развесёлая душа! Как это в частушке Смирнова? «Гармонист, гармонист, положи меня под низ…» Вот так. Да, что и говорить, имел Иван к нежному полу особенный подходец. Вот и курочил девок напропалую.

– Ты, братень, с ними не особо церемонься, – наставлял Иван и его. – Приголубил, придавил как следует и – вперёд, «на штурм Зимнего дворца». Ты – живая душа, она – живая душа, и тоже это дело любит. Ещё как любит… А размажешь с первого раза, так для неё размазнёй и останешься. И не захочет она дела с тобой любовного иметь. – И вдруг спросил, разом преодолев сон и уже не растягивая слова: – А ты, братка, девку-то хоть раз пробовал?

– Да так… – И он хотел было рассказать Ивану, как недавно в сенцах целовался с Веркой Горюновой, как ощупал её всю, и как сжала она его руку коленками и не отпускала, пока её не окликнула бабка Проска с огорода. Но передумал – ещё засмеёт. Разве ж это – пробовал?

– Понятно. – Иван хрустнул ветками подстилки, устраиваясь поудобнее. – Вот что, братка, пора тебе это дело осваивать. Не в теории. Не в юношеских, так сказать, фантазиях. Книжки там, стихи, Шекспир и прочее… От этих книжек – только в штаны дрочить.

Иван притих. Слышно было, как он сосредоточенно кусал жёсткую сенинку. Что-то соображал. И вдруг сказал:

– А Любка тебе нравится?

– Ну, так… Смазливая, пухлая.

Любка – да… Про таких в деревне говорили: соспела. Подлесские мужики так и провожали, так и охорашивали ее восхищёнными взглядами.

– Она ж на тебя сегодня глаз положила, – решительно, будто вспомнив о самом важном, сказал вдруг Иван.

– Да ладно тебе придумывать, – засмеялся он. – Это она с тобой заигрывала.

– Слушай, что я тебе говорю. Со мной… Это у неё только для видимости. Трепалась со мной, а сама на тебя глаз давила. Эх, молодой ты ещё, братка, глупый, – вздохнул Иван и засмеялся какому-то своему воспоминанию. – Ты не всему верь, что, к примеру, тебе девка говорит. Между её «нет» и «да» иголку не просунешь. А о самом главном она тебе и вообще никогда напрямую не скажет. Такова натура женщины. Цело-мудрие! Понял?

– Понял.

– Что ты понял?

– Что изначально женщина непорочна. В этом суть. Так, что ли?

– Так в книжках твоих пишут. А в жизни… – Иван хмыкнул, и подстилка под ним, показалось Саньке, хрустнула тоже насмешливо.

– Я сказал: цело-мудрие. Ну, из чего это слово состоит? Ну? У тебя же «пятёрка» по русскому! «Цело» и «мудрие». Женское слово. Это, братень, надо чувствовать. Как девку – по запаху. В книжках своих ты про это не вычитаешь. Так-то. Ты, к примеру, знаешь, что девка, когда ей охота, пахнет по-другому?

– А как?

– Как… Балбес ты, Санька. Что ты об этом у меня спрашиваешь? Вот с Любкой всё и узнаешь как да что…

Санька замер. Слушал брата, и в горле у него пересыхало. Что-то он смутно понимал. А чего-то не понимал. Стучало в висках, напрягалось, жгло внизу живота. Хоть в ключик беги остужаться…

– Она сейчас одна, между прочим, – напирал Иван. – Тоже заночевала. Слышь, братень? Или ты уже спишь?

– Да не сплю я. Уснёшь тут…

– Что? Заиграло ретивое? – Иван, довольный, засмеялся. – Не ночевала, не ночевала, а тут вдруг – заночевала…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Я ж тебе сказал: у меня на эти дела… Заночевала. И тоже небось сейчас не спит, ворочается. Как и ты, балбес.

Иван умолк. Но молчал недолго. Закинул руку за голову, пошуршал сухими листьями, зевнул и сказал, как о давно решённом и почти обыденном:

– Давай дуй к ней. Одна нога здесь… Ну? Пока не уснула.

– А что я ей скажу?

– Скажи что-нибудь. Мол, это самое… – И Иван сердито хрустнул подстилкой. – Да ничего не говори. Как будто она сама не догадается, зачем пришёл.

– Ну как же, Вань? Вот подойду к шалашу…

– Заныл… Что скажу, что скажу… – вздохнул Иван. – Тогда дрочи до двадцати лет!

– А вдруг она с матерью ночует?

– Одна. Это точно. Скажи, знаешь что? Скажи, что… попить пришёл.

– Попить… Родник в лощине.

– Ну, ты, Санька, всё же настоящий балбес. По всем статьям. Хочешь девку попробовать по-настоящему, не в той лощине воду надо искать! Понял? Иди, делай, как я сказал.

И Санька послушно встал и поплёлся по лугу. И чем дальше уходил от своего шалаша, тем осторожнее становился его шаг. Он даже раз-другой оглянулся, но возвращаться назад уже не посмел. Миновал перелесок, понизу заросший малинником и таволгой. Вышел на чистое. И сразу услышал косу. Кто-то ещё косил. Неужто Любка? В самой глубине лощины тяжело, с потягом, с натужными задержками, посвистывала в мокрой, тугой траве коса. Санька замер, прислушался и понял, что косец уже устал, тянул на последней жиле, но, видимо, – ни спать, ни есть – таки решил добить последний клок. Любка! Это в её характере. Ухватливая, завистливая. И – точно. Белел, как одуванчик, её платок в углу узкой, как просека, лощины. В темноте он казался огромным. Санька перевёл дыхание и шагнул к ней в лощину и, переступая высохшие, ещё не увядшие ряды, подумал одурело: «Сейчас хапану прямо там…»

Видать, заслышав его шаги и даже, может быть, узнав их, Любка ойкнула, опустила косу и медленно повернула голову. А, оглянувшись и увидев его, так и присела то ли от страха, то ли от того, что не верила своим глазам.

– Сань! Ты, что ли? Ой, лешак! – Голос звонкий, решительный, немного с хрипотцой – устала.

– Я, – отозвался он и не узнал своего голоса.

– Напугал как! Я даже сикнула. – И засмеялась. – Подкрался… Ты чего это ко мне крадёшься? А? – И снова в смех.

«Ну и ну, – подумал он, – днём бы она такого, наверное, не сказала. И не смеялась бы так. Чего это она так смеётся?..» И, странное дело, это её откровение сразу сломало все преграды. Теперь он не боялся ни её, ни себя самого.

– Ну? Чего ты, Сань? – уже тихо, почти шёпотом, позвала она.

Он молча перешагнул ряд и остановился вплотную к ней, коснулся её тёплого плеча. Любка стояла к нему вполоборота. Она всё ещё держала в руках белое косьё. И коса лежала в траве тоже – белая.

– Что ты тут делаешь? А?

– Пришёл.

– Ты ведь ко мне пришёл? Правда? Ко мне? – Она едва справлялась со своим сбившимся дыханием, то и дело облизывая сухие губы.

– К тебе, – ответил он, радуясь тому, что многого, как и обещал брат, говорить не пришлось, и жадно обнял её.

Платье её было влажным и тёплым. Даже подоткнутый подол тёплым.

– Погоди-ка, я сейчас… Умоюсь хоть. А то потная вся, нехорошая.

– Ты хорошая.

– Нет-нет, я сейчас…

Любка ловко, одним движением, развязала наглухо повязанный вокруг головы и шеи платок, отчего её лицо сразу стало худеньким, тонким, смуглым, почти невидимым в темноте, и толкнула его в спину, к шалашу.

– Иди туда, – сказала она шёпотом, как будто между ними уже что-то было. – Я только до родника и назад.

И она вскоре пришла.

Он стоял на коленях перед лазом внутри шалаша и с нетерпением ждал её. В шалаше оказалось ещё темнее. И всё же они смогли разглядеть друг друга. На Любке уже ничего не было. Лицо и руки её, смуглые от загара, казались прозрачными и потому неосязаемыми, а всё остальное – ослепительно-белым, так что вся она будто сияла и сиянием своим заполнила всё пространство шалаша. Они оба дрожали. И, дрожа, он никак не мог стянуть с себя рубаху. Она помогла ему, бросила рубаху в тёмный угол, откинулась, поймала его за шею и притянула к себе. И он почувствовал её. Но всё произошло так быстро, что он ничего не успел понять. Никакой тайны, которую он так ждал и о которой так мечтал, не открылось ему.

– Ой, ты что? Уже всё, да? – засмеялась она, ещё крепче прижимаясь к нему.

Её слова и её смех не были насмешкой над его неопытностью.

– Сань? – шептала она.

– Что?

– У тебя что, это в первый раз? Да? Ну, скажи, скажи, я у тебя – первая?

И погодя:

– Сань, а почему ты меня не называешь по имени?

– Любка…

– Нет, не так.

– Любка, – настаивал он.

– Ну, как хочешь.

И она принялась целовать его и щекотать, и валять по подстилке. Подстилка кололась сухими цубылками, и Любка ойкала и смеялась. Он пытался отстранить её, чтобы ещё посмотреть на её сияние. А она прижималась к нему, отбрасывала его руки за голову, обвивала горячими ногами, душила распущенными волосами. Вздрагивала, шептала, постукивая зубами. И её, и его снова начинала бить дрожь.

– Давай-давай, собирайся с силёнками. Я хочу, чтобы ты меня ещё потерзал. А то скоро уже утро.

И он собрался с силёнками. И это была уже другая сила, которой он владел впервые. И Любка сразу же почувствовала её, охнув, откинувшись на подстилку, забилась головой о прутья шалаша, выгибаясь своим сияющим телом в таких неистовых судорогах, и так громко и сладко застонала, что он даже испугался: что это с нею такое? Вот тебе и тётка…

От неё пахло женщиной. Запах этот его пьянил. Он грезил им и потом, без неё. И тосковал по ней. Его ровесницы, которых он, случалось, тискал где-нибудь на речке или на ферме, куда они приходили помогать матерям ухаживать за колхозной скотиной, не пахли так, как пахла Любка…

И теперь он, отгородившись от войны воспоминаниями и шинелью, которую кто-то заботливо и, видимо, из жалости накинул на него, нестерпимо тосковал по Любке. Он не хотел открывать глаза. Как бы обнял он её сейчас! Как бы прижался к ней! Ах, как бы он теперь её любил! Любка…

…Уже стало светать, и засочился сквозь реденькую крышу бабьими руками построенного шалаша нежный, как девичья щека, свет утренней зари, когда он, едва справляясь с одолевавшей его дремотой, приподнялся на локте и посмотрел на Любку. Любка спала, разметавшись во сне. Полные губы её вздрогнули и открыли ряд белых зубов. Прозрачная слюнка собралась в уголке рта. Он потряс головой. Туман не проходил. Он поцеловал её в пухлые губы. Слюнка скользнула вниз. И Любка всхлипнула, улыбнулась и открыла глаза. И Боже, целый мир, неведомый доселе, вспыхнул вдруг вокруг и засиял!

Когда он прокрался в свой шалаш, Иван тут же прекратил свой богатырский храп и спросил заспанным голосом:

– Ну? Рассказывай, братень, кто из вас двоих сверху был?

– Чего? – вздрогнул он, не ожидая, что брат не спит.

– Кто, говорю, целкой был? Кто – кого? Ты – её или она – тебя?

– Пошёл ты!

Иван замеялся, повернулся на другой бок и тут же захрапел.

То ли от братнего храпа, то ли от пережитого ночью он так и не сомкнул в то утро глаз…

Но насмешки брата на этом не прекратились. Когда на покос приехали родители и сёстры и мать увезла в Подлесное первый воз, а Варя и Саша принялись подбирать сырые, отволгнувшие за ночь и по этой причине отброшенные в сторону клоки сена, Иван подмигнул Саньке и вдруг брякнул отцу:

– Слышь, тять, Санька-то наш, братень мой молодший, нынче в сваты ходил.

Отец бросил налаживать косу и внимательно посмотрел на сыновей. Сперва на старшего, а потом на него, «молодшего». Так было всегда.

– И далёконько? А, сынок? – спросил отец, видимо, уже о чём-то догадываясь, и снова принялся расклинивать косу. Ударит молотком, а коса звенит… Ударит, а она – как живая…

– Да нет. По соседству, – хохотнул Иван и посмотрел на соседний покос, где уже кружила весёлая, ладно прибранная Любка. Словно ситцевое облачко, порхала она над рядами, подхватывала траву лёгкими грабельками, и они у неё в руках, выбеленные и выглаженные, поблёскивали, словно паутинка на солнце.

– Эх, какова! Бабочкой вьётся! – опять засмеялся Иван. – Сань, Сань, погляди-погляди на свою кралю. Сегодня мы и впятером за нею не угонимся…

Отец снова посмотрел на них, теперь уже в обратном порядке. Потом на Любку. Потом снова на него. И закурил. Коса была уже готова. И сказал:

– Воины, ти вашу… Вот воротится с кадровой Петька Нос, он тебе, Санька, яйца-то оторвёт. А тебе, Ванька, как поноровщику.

Иван опять хохотнул, весёлым глазом посмотрел по сторонам, далеко ли сёстры, и сказал:

– Да ладно, тять, не отбивай охоту. Пускай поозорует. От Любки не убудет.

Санька весь пылал от стыда и злости на Ивана. Какое он имел право, вот так, просто… Он готов был кинуться на брата с кулаками. И если бы не отец, драки было бы не миновать.

– Поозорует… С девкой озоровать – это не морковку в чужом огроде дёргать. Любка без отца росла. Или это для вас ничего не значит?

– Да ладно тебе, тять, – начал заступаться то ли за Саньку, то ли за себя самого смущённый словами отца Иван. – Что она, ребёнок, что ли? Несовершеннолетняя? К ней уже, может, вся деревня переходила!

Отец резко вскинул руку над Ивановой головой. Ударить не ударил, но кулак, увесистый, как цыганский чайник, так и завис над темечком брата и какое-то время покачивался в грозном раздумьи. Иван на всякий случай зажмурил глаза и втянул голову в плечи.

– Ты, сынок, больше такого не говори. А то обоих поучу. Ходоки…

Они, оба, опустили головы. Иван глядел в одну сторону. Санька – в другую. А хотелось взглянуть на Любку, хотя бы одним глазком, на её лёгкое порхание над разбитыми рядами на соседней дольке. Слышно было, как она ходила там хозяйкой, хрустела кошениной. И не смотрел, а видел, какое от неё исходит сияние. Никто этого не мог видеть. Только он. И напрасно такое сказал Иван – полдеревни… Ведь только он, Санька, видел Любку такой сияющей. И разве не к нему она сегодня пришла и ходит около, шурша своими лёгкими граблями?

Отец посмотрел на соседнюю дольку, на сыновей, вздохнул, обращаясь к старшему:

– Ты, что ль, надоумил? Инструктор, ти вашу… Доброму б вон лучше брата поучил. А то косит – как барана стрижёт. Рядами да клоками.

Рядами… Как барана… Неожиданный упрёк отца обидел Саньку. Он всегда считал, что косит хорошо. Не так, конечно, как отец. Но и не хуже Ивана. И в косьбе брат ему не учитель. Косить Саньку учил дед Евсей.

Днём Санька видел, как отец разговаривал с Любкой. Случилось это так. Отец закашивал последний ряд внизу, возле самого родника. А Любка, как будто нарочно, пришла набрать воды.

– Люба! – окликнул он. – Много ль вам с матерью ещё косить?

– А что? – радостно отозвалась Любка.

Она так и встрепенулась вся и замерла. И не надо было обладать особой проницательностью, чтобы понять: что-то у них с Санькой есть, Иван сказал правду.

– А то, что моя бригада без дела мается, ти их…

– Ой, спасибо, дядь Гриш. Мы с матерью и сами управимся.

– А то гляди. Подмогнём по-соседски.

– Да нет же, говорю, управимся. – И приветливо засмеялась. – Мне тут и одной на упрёшку осталось, не больше.

И Санькино сердце ёкнуло, слыша такое: значит, ещё одну ночь Любка будет ночевать здесь, на Яглинке, в своём шалаше. И он присел за кустом, чтобы ни отец, ни Любка не увидели его.

Отец докосил, вернулся к шалашу, повесил косу на берёзовый сук и сказал:

– Шабаш. Завтра вывезем домой последнее.

Это означало, что он оставлял их на покосе ещё на одну ночь.

– И гляди, ребятёнка ей не сострой, – сказал ему отец и больно прихватил за ухо. – А то… С налёту… Коршун… Ти вашу!

И теперь, вспомнив всё это, Воронцов ещё раз вздохнул о Любке и подумал с каким-то безразличием к себе и ко всему вокруг, что, в сущности, он всё испытал в жизни, всё у него уже было и что, если с ним что случится, если его тоже убьют…

Он открыл глаза. Рука ныла даже в тепле. Доктор долго копался в его ране, промывал её, протирал какой-то жидкостью, намазал вокруг пахучей мазью, приложил марлевый тампон и туго забинтовал. Алёхин подсвечивал фонариком и отворачивался. Воронцов успел разглядеть рану. Теперь, когда опухоль спала, стянуло и края раны. Оставалось совсем небольшое отверстие, заполненное чем-то синюшным, чужим. Только на выходе рвануло посильнее, на три стороны. Словно вошла одна пуля, а выходили все три. Синюшная звёздочка там была пошире. Ни кости, ни сухожильев не задело.

Закончив перевязку, доктор спросил:

– Молодой человек, и надолго вы нас тут задержали?

Воронцов сделал вид, что не расслышал его вопроса.

Майор Алексеев, сухощавый и высокий, чем-то напоминавший ротного, навалившись грудью на бруствер, смотрел в бинокль за лощину. Он давно заметил, что там, в кустарнике, где должна была окопаться засадная группа боевого охранения с двумя пулемётами, что-то происходило.

– Товарищ майор? – Воронцов вскочил на ноги с таким виноватым видом, будто проспал бой.

Ноги его отекли, затяжелели, так что он какое-то время не мог распрямить их.

– Спокойно сержант. Не высовывайся. Мои ребята, похоже, кого-то обнаружили. Сигналят.

Ещё ночью, когда они расставляли людей и определяли позиции для пулемётов, когда вырубали березняк для того, чобы расчистить сектор обстрела для артиллеристов, он понял, что ходом боя будет руководить майор. Пусть будет так. Он и не стремился переподчинить себе полк со взводом 45-миллиметровых орудий. Лишь бы продержаться до полудня. Лишь бы выполнить приказ.

Как только окончательно рассвело, в стороне Варшавского шоссе загрохотало. Иногда отчётливо были слышны длинные пулемётные очереди и частые удары мин. Затем всё это слилось в единый вибрирующий непрерывный гул. Там, за лесом, начался новый день. Воронцов вслушивался в звуки боя и пытался понять, что там происходит: то ли немцы пошли на прорыв, то ли наши контратакуют. Если немцы прорываются там, то этот просёлок им ни к чему. Надежда ещё оставалась.

– Танки бьют, – сказал майор.

Воронцов задержал дыхание. Да, это стреляли танки. Часто, обвально. И в какое-то время танковую стрельбу перекрыли резкие выстрелы зениток. Значит, дело дошло до края. В бой вступили зенитки. Бьют по наземным целям. А какие на земле цели для зениток? Только танки.

– Там идёт сильный бой. И если они сюда полезут, то это произойдёт в ближайший час, не позже.

– Ты прав, сержант. И, похоже, они уже идут. Боевое охранение отходит. Шпарят прямо по чистому, чёрт бы их побрал… Неужели не успеют?

От сосняка по лугу, пересекая его на угол, низко пригибаясь, бежали несколько бойцов с винтовками. Видимо, обходить чистину лесом им было уже некогда. И немного погодя за сосняком, внизу, в стороне деревни, послышался рокот моторов.

Воронцов машинально оглянулся на позиции артиллеристов и не сразу сумел разглядеть орудия, так тщательно их замаскировали.

С артиллеристами они договорились действовать следующим образом: поскольку снарядов мало, они должны остреляться наверняка, один снаряд – одна цель, а затем переместиться за овраг, чтобы последними выстрелами прикрыть возможный отход пехоты. Лошадей отогнали в овраг, и ездовые держали их наготове.

Едва успели спрыгнуть в свои окопы бойцы боевого охранения, как из сосняка выскочили три мотоцикла. Натужно газуя в глубоко прорезанных сырых колеях, они помчались к гати. В колясках сидели пулемётчики.

– Они ничего не заметили. – И майор Алексеев перевёл дыхание и оглянулся на Воронцова. Калёный голос его впервые задрожал.

«Только бы выдержали нервы у пулемётчиков», – подумал Воронцов и приготовил автомат. И, будто угадывая его беспокойство, майор сказал уже спокойным тоном:

– Пулемётчики у меня – народ бывалый. Если мы выманим их на чистину. Если они выйдут сюда, бой будет другим.

Майор тоже оглянулся на позиции орудий, стоявших на прямой наводке, подтянул ремешок на каске и улыбнулся Воронцову напряжённой улыбкой.

Мотоциклисты сходу сунулись в лощинку. Передний мотоцикл затянуло в колею, развернуло, и он едва не опрокинулся. Мотоциклист выбросил вперёд ногу, что-то закричал. Проскочил гать и остановился поперёк дороги. Ехавшие следом вывернули на обочину и тоже остановились. Третий направился прямо через гать, провалился колесом в яму и застрял. Двое автоматчиков спрыгнули с задних сидений и принялись раскачивать застрявший в грязи мотоцикл.

– Подольше бы они там провозились.

До них было метров сто пятьдесят. Из винтовки их можно было снять в два счёта. Но колонна ещё не появилась. Моторы взрёвывали где-то на переезде.

– Ушаков! Хромин! – тем же спокойным голосом позвал майор связных. – Ползите, братцы, на фланги и передайте, чтобы без приказа никакого огня. Ни-ни без приказа. Давайте, ребятки. Ужом ползите. Заметят – всем нам крышка.

За бруствером исчезла сперва пола одной шинели, потом другой, более замызганной, блеснули гвоздики в два ряда на подошве Хромина, а затем неслышно, как весло в воде, ускользнул и исчез в примятой траве приклад винтовки.

Второй связной, Ушаков, должен был передать приказ комполка стрелкам правого фланга, а затем, оврагом, пробраться к пулемётчикам и сказать им о том, чтобы открывали огонь не раньше первого выстрела артиллеристов.

Тем временем немцы вытащили мотоцикл из грязи, завели его и вытолкнули на берёзовую гать. Они стояли вокруг него и, видимо, решив отдохнуть, о чём-то совещались. Они весело размахивали руками, указывали куда-то ниже лощины. Наверное, решали, искать им объезд или воспользоваться готовой, хотя и не очень надёжной, гатью. Доносились их смех и кашель.

«Если вышлют вперёд пешую разведку, обнаружат нас раньше, чем колонна выйдет под выстрелы орудий», – подумал Воронцов.

Но вот из сосняка показался танк. Это был приземистый Т-IIIна узких гусеницах. Он выбрасывал вверх струю выхлопных газов, покачивался, попадая гусеницей то в одну колею, то в другую. Следом за ним шёл второй, лёгкий, с короткоствольной пушкой. Потом появились несколько бронетранспортёров на полугусеничном ходу с бронированными кузовами-гробами.

Приполз сержант Федосов. Обвалился в окоп вместе с комьями земли, сразу склонился над телефонным аппаратом, проверил связь.

– Ну, Федосов, теперь всё зависит от твоих орлов. – Майор не отрывался от бинокля. – От твоей запевки вся песня наша пойдёт. Два танка и три бронетранспортёра. На каждом из «гробов» – крупнокалиберный пулемёт и до отделения пехоты. Плюс три пулемёта на мотоциклах. Но они – уже наша забота. – И майор оглянулся на Воронцова.

На танках тоже сидели автоматчики. Федосов смотрел на танки окаменевшим взглядом пронзительных голубых глаз. Он что-то шептал в трубку и смотрел на листок, вырванный из записной книжки. Листок был испещрён цифрами.

– Федосов, два выстрела – два танка. Другого варианта у нас просто не существует. – Калёный голос майора стал ещё твёрже.

– Знаю, знаю, товарищ майор. Задача уже поставлена. Наводчики у меня надёжные. Должны всё сделать как надо.

Воронцов не услышал, когда он отдал команду. Увидел только, как сержант крепче прижал к уху трубку и сунул за пазуху листок с цифрами. А может, он вовсе и не отдавал никакой команды, и командиры орудий действовали самостоятельно, заранее зная, что делать каждому из них.

Орудия ударили почти разом. Оглушительно, словно вдруг небо над окопами раскололось и обрушилось. Две фиолетово-белые фосфоресцирующие трассы, почти сливаясь в одну, ушли за гать, в глубину лощины. И тут же, как немедленное и неотвратимое эхо, там, внизу, послышался затяжной взрыв, а затем ревущий гул вспыхнувшего бензина. Танк, шедший во главе колонны, вздрогнул, и из недр его вырвался багрово-чёрный клуб и, сметая с корпуса автоматчиков, которые лепились на его броне серо-зелёными скорченными фигурками, окутал всё вокруг, на миг накрыв и гать, и голову колонны с рассыпавшимися по обочинам дороги пехотинцами, и дальний сосняк. И тут же, пронизывая эти клубящиеся чёрные с красной изнанкой вихри огня и дыма, застучали сразу несколько пулемётов. Это шарахнулись с дороги «гробы», и их пулемёты стреляли вслепую вперёд, по опушке. Пули защёлкали по берёзам, зашаркали по брустверам. Видимо, пулемётчики всё же заметили окопы впереди.

– Огонь! – закричал майор Алексеев.

Так принял свой последний бой 1316-й стрелковый полк. Немцы, застигнутые врасплох, кинулись было к ближайшему перелеску, надеясь укрыться там и организовать оборону, но оттуда длинными очередями ударили «максим» и два «дегтяря».

Второй танк попятился, сделал несколько выстрелов в сторону артиллерийских позиций. Но в следующий мог и его настигла спаренная трасса бронебойно-зажигательных снарядов. Из люков чёрными жучками выскочили танкисты и побежали к лесу, прямо на пулемётные струи.

– Левее один ноль-ноль! – кричал в трубку сержант Федосов. То и дело он выглядывал через бруствер, ошалелыми глазами окидывал поле боя, где густо разгорались танки и расползались по луговине бронетранспортёры. – Осколочными! Три выстрела на ствол! Беглым – огонь!

Снова оглушительно и почти разом бухнули орудия, унеслись вперёд трассы, будто пропахивая по позвоночникам и затылкам пехотинцев.

– Так, Суржиков, порядок! Первому – правее два ноль-ноль! Второму на тридцать метров меньше. Осколочными! Один выстрел на ствол! Залпом – огонь!

Майор Алексеев внимательно наблюдал в бинокль за ходом боя и изредка приговаривал, едва шевеля бледными губами:

– Ну, вот вам и Москва! И пахота, и сев одновременно. Добро, Федосов. Ещё пару снарядов по крайнему «гробу». А то уползёт в сосняк. Какой бой! Эх, какой бой, ребята!

Бой длился минут десять – пятнадцать, не больше.

– Всё, товарищ майор, отыграли, как по нотам. – И Федосов положил трубку на рычаг.

Воронцов менял запасной рожок. Он стрелял короткими, экономными очередями. Выбирал очередную цель и посылал в неё по три-четыре патрона, пока очередной немец не падал на землю или не исчезал в дыму.

Часть автоматчиков успела перебраться через гать и болотце и, не видя другого выхода, кроме атаки в лоб, ринулась вперёд, к окопам. Командовал ими высокий офицер в камуфляжной куртке и кепи с длинным козырьком. Автоматчики пробежали ещё шагов двадцать, залегли и стали перекатываться вперёд короткими перебежками. Они вели плотный огонь и в какое-то время, когда на фланге умолк «максим», видимо, меняя ленту, заставили стрелков убраться с брустверов. Мотоцикл с пулемётом вырвался вперёд, но был изрешечён автоматными очередями возле самых окопов и опрокинулся. Уцелевший пулемётчик пытался вытащить из-под опрокинутой коляски пулемёт. Но его добили из винтовок Зот и Васяка.

Орудия продолжали вести беглый огонь.

Сержант Федосов вдруг уронил пилотку и ткнулся лицом в бруствер. Воронцов кинулся к нему, перевернул на спину. Пуля попала ему в левую бровь. Из свежей ранки торчала острая косточка.

– Отвоевался, – сказал связной Хромин. – Не тряси его, сержант, не разбудишь.

А из окопов уже поднялись бойцы. Они бросились преследовать отходящую группу автоматчиков. Немцы кинулись к лесу, но оттуда их отсекли пулемётным огнём.

Немного погодя всё было кончено.

Горели танки, дымили горящей резиной бронетранспортёры. Пахло бензином и горелым металлом. Бойцы, оставив свои окопы, бродили возле гати, обшаривали трупы, снимали ранцы, подбирали оружие. Слышались одиночные выстрелы. Крики. Что там происходило, Воронцова уже мало интересовало. Он сидел на бруствере и устало смотрел то в поле, то на убитого сержанта Федосова. «Неужели добивают раненых», – подумал он, когда снова услышал крики и одиночные резкие удары мосинских винтовок. Вспомнились одиночные выстрелы помкомвзвода Гаврилова.

– Всё правильно, – сказал майор Алексеев.

Воронцов не знал, что ответить командиру полка. Он даже не посмотрел в его сторону. Должно быть, устало думал Воронцов, майор знает о войне нечто такое, о чём он только догадывается и что, возможно, ему, Саньке Воронцову, ещё предстоит узнать.

Прибежали артиллеристы. Подхватили с бруствера тело своего сержанта и молча понесли в березняк. На дне окопа, выстланного еловыми лапками, среди комьев грязи и обрывков каких-то верёвок осталась лежать его пилотка. Воронцов поднял её, положил на бруствер, где во время боя стоял, умело и азартно корректируя огонь своих орудий, сержант Федосов.

– Жаль, – сказал майор Алексеев. – Жаль, чёрт возьми… Какой был бой! Лучший бой моего полка.

– Как выдумаете, они ещё сунутся? – спросил Воронцов, глядя в поле.

– Я думаю, что нам надо отойти на новую позицию и окопаться там.

Бойцы тем временем возвращались из лощины, тащили к окопам оружие и боеприпасы, какие-то ящики, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет с белыми свастиками на боках. «Ручные гранаты», – догадался Воронцов.

Один из таких ящиков несли Зот и Васяка.

– Товарищ сержант, вот гостинцев вам принесли. – И Зот бросил на бруствер брезентовую сумку-патронташ, из кармашков которой торчали три сменных рожка для автомата.

– Спасибо, Зот Федотыч. Наши все целы?

– Селивана слегка царапнуло. Перевязали уже. А пулемётчика ихнего, Аниканова, так и разорвало снарядом. Вместе со вторым номером. Раскидало по берёзкам. Страшно глянуть, товарищ сержант. А вы-то что не весёлый такой?

– Федосова убило. Командира артвзвода.

– Вот беда… – покачал головой Зот и спросил: – Какой нам теперь приказ будет?

– Отходим в лес. Передайте всем: окапываться в лесу, на новых позициях.

Не прошло и получаса, как из-за сосен вынырнула «рама», снизилась над дымящейся лощиной и лугом и, едва не задевая крыльями верхушек берёз, взмыла вверх, нудно завывая моторами, прошла вдоль брошенных окопов, набрала высоту и ушла в сторону шоссе.

– Нюхнула, – ворчали бойцы.

– Сейчас появятся.

– Вряд ли. В другой раз они морду под обух не подставят.

Самолёты появились буквально через несколько минут. Две пары пикировщиков прошли стороной, развернулись и сбросили бомбы на окопы, на опушку леса и на позиции артиллеристов. Ездовые в это время подали первую запряжку, орудие поставили на передок и успели отъехать в глубину леса. А второе только-только выкатили на дорогу. Бомба попала в передок. Накрыло весь расчёт. Раненые ездовые и наводчик катались по окровавленной, перепаханной осколками земле. Пока самолёты не улетели, никто к ним ползти не осмелился.

– Шестнадцать убитых и девять раненых, – подсчитал майор Алексеев потери своего полка. – Ещё одна такая атака или бомбёжка – и воевать будет некем.

И тут прибежал один из связных и доложил:

– Товарищ майор, артиллеристы уехали!

Несколько минут назад, когда улетели самолёты и бойцов снова вывели на прежние позиции, майор Алексеев послал связного предупредить артиллеристов, чтобы срочно возвращались и устанавливали уцелевшее орудие на прямую наводку. И вот связной вернулся один.

– Как «уехали»? Ты что, Хромин? Где ты был? – И комполка рывком выпрыгнул из окопа навстречу связному, схватил его за плечи, с силой встряхнул. – Да я тебя за это расстреляю!

– За что, товарищ майор? Я им всё сказал, что вы велели. А они: мол, всё одно снарядов нет. И погнали коней.

– Ладно, Хромин. Извини. Всё равно без Федосова…

Весть о том, что теперь им придётся обороняться без артиллерии, быстро облетела окопы. И бойцы приуныли.

– А что, землячки, видать, пора последний табачок разделить. У кого есть на закрутку?

– На закрутку нету, на половинку есть!

– Ссыпай в кучу.

– Не ссать, ребята! Вон, профессор сапоги гуталином начищает!

– Последний парад…

В окопах засмеялись реденьким, нестройным смешком.

Время шло. Воронцов беспокойно поглядывал на часы. Стрелки приближались к одиннадцати. В двенадцать сниматься. «Если они подойдут около двенадцати, – подумал он, – не оставлять же нам позиции у них на виду. Раньше двенадцати уходить нельзя. А может, на шоссе уже всё изменилось и этот просёлок для обороны никакого смысла уже не имеет?»

Ровно в половине двенадцатого на дороге между гатью и сосняком появился конный разъезд.

– Гляди-ка, братцы, копытники! Неужто наши?

– Немцы. У них тоже кавалерия есть.

– Кавалерия… Разведка это. Конная разведка.

– Значит, они уже здесь, на подходе.

Майор Алексеев припал к биноклю. Окликнул пулемётчика:

– Разумовский! Видишь цель?

– Вижу, товарищ майор.

– Дай-ка парочку коротких и одну от души. Только помни, что патронов в обозе нет.

Пулемётные очереди опрокинули напряжённую тишину. Конники сразу повернули и пришпорили лошадей. И только они скрылись в соснах, как оттуда донёсся хлопок, от которого у многих похолодело внутри. И тут же, с затягом, завывая и будто примериваясь, где бы упасть, пролетела мина и легла в березняке.

– Следующая будет с недолётом, – сказал связной Ушаков, и губы его стали белыми.

Так оно и произошло. Немцы установили в сосняке миномёты и производили пристрелку. Где-то сидел корректировщик и управлял огнём.

– Сержант, вот что, народ мой плохо переносит миномётный обстрел. Давай на правый фланг, к своим. Держи там. Смотри, чтобы не побежали. После такого боя полк уже не может отступать. Будем держаться!

Третья мина разорвалась в трёх шагах от бруствера. Истончая на излёте свой воющий звук до пронзительного визга, хрустнула напротив НП, и сразу стало ясно, что в соснах сидели опытные миномётчики, а корректировщик прекрасно изучил линию обороны полка и передавал точные координаты.

– Держи свой фланг, сержант! – крикнул комполка вслед Воронцову.

Он прополз метров пятнадцать, поймал интервал между взрывами, вскочил и сделал короткую перебежку. Но тотчас из сосняка застучал пулемёт и струйки трассирующих пуль скользнули над самой головой и защёлкали в березняке. «Так, взялись за нас основательно, – подумал Воронцов, старательно прижав голову к земле. – Дальше – только на животе…» И торопливо пополз вдоль окопов.

– Куда ж ты, твою-то мать, дуром прёшь! Убьют! – рявкнул на него пожилой боец и сверкнул из-под сдвинутой набок каски ошалелыми глазами.

Воронцов прополз ещё немного, стараясь подальше отползти от окопа, из которого его только что отматерил пожилой, обросший чёрной бородой боец, и прильнул всем телом к сырой земле, пахнущей не то листвяной прелью, не то толовым дымом. Руки дрожали. Где его окоп, он не знал сейчас. Надо было поднять голову и оглядеться, чтобы хотя бы определить, где он находится и куда надо ползти. Но в следующее мгновение сразу четыре мины, частой неровной очередью разорвались на линии обороны полка. Послышались крики раненых. «Добрались, гады», – подумал Воронцов, прислушиваясь к воплям раненых. Особенно невыносимо рыдал один, где-то позади, где он только что проползал:

– Уй-й, ребяты-ы!.. Не мог-г-у! Добейтя-а-а!

С трудом он заставил себя оторваться от земли и пополз дальше. Он полз, и ему казалось, что ползёт он в неверном направлении, навстречу минам. Что окоп его и окопы Зота и Васяки находятся совершенно в другой стороне. Автомат, который все эти дни он так оберегал от ударов и грязи, тащился по земле. Он волок его за ремень, лишь бы не потерять.

Но направление он всё же удержал верное. Окоп его был пуст. Он ящерицей юркнул в него, подобрал ноги, сжался в углу. Отдышался. Вынул из-за пазухи гранату, сунул её в нишу.

До полудня оставалось всего несколько минут.

Мины рвались уже повсюду. Земля ходила ходуном. Оставалось ждать, когда всё это кончится и надеяться, что ни одна из мин не попадёт в его окоп.

Воронцов стоял на коленях в своём тесном ровике и судорожно сжимал в кармане медную тёплую пластинку складня. Он пытался вспомнить молитву Краснова. Хотя бы какую-нибудь фразу. Но любая фраза распадалась после очередного взрыва мины и приходилось начинать всё сначала. Ничего не получалось. Он вдруг испугался, что, если ничего не вспомнит, то этого обстрела ему уже не пережить.

Две мины, одна за другой, разорвались совсем рядом, смели маскировку с бруствера. Осколки, шипя и фырча, словно живые, злые твари, пронеслись над головой. «Куда они полетели, – ошалело подумал Воронцов, и вдруг понял, что они прилетали за ним, Санькой Воронцовым, что главная их цель – он, и только он один. – Но почему тогда они пролетели мимо? Мимо… Да потому, что они не нашли его окопа». Он ещё крепче сжал створку медного складня и торопливо зашептал первое, что пришло в голову. Ещё одна мина ударила вблизи и сыпала его комьями земли. Но и эти осколки второпях не заметили его окопа.

– Да воскреснет Бог, – всхлипывал он, уткнувшись лбом в угол окопа и стуча зубами. – И расточатся… расточатся враги Его. И да бежат от лица… от лица Его… Его ненавидящие…

Немцы скоро пойдут в атаку. Они скоро пойдут… Сейчас обработают минами наши окопы и пойдут. Точно так же они атаковали и на шоссе. Теперь мысль его была более собранной и точной. И память легче добывала из своей глубины слова молитвы:

– И расточатся враги его! И да бежат от лица его! – Лихорадочно, упорно выкрикивал он и чувствовал, как на зубах хрустит песок.

Они сейчас пойдут. Надо подниматься. Подниматься… Встать на ноги и посмотреть, что там творится. Встать…

– Встать! – закричал он и не услышал своего крика, а только звон разбиваемого стекла, как будто его колотили сейчас по всему полю перед окопами и над самими окопами и осколки стекла летели на головы бойцам, стучали по каскам и оружию…

Миномётный обстрел длился с полчаса. Мгновенно всё затихло. И тут же на правом фланге застучал станковый пулемёт. Длинными очередями с короткими, торопливыми паузами. Значит, уже пошли. И Воронцов стряхнул оцепенение. Он сразу забыл о молитве, будто и не было её в нём, и, схватив автомат, высунулся из окопа.

Пока шёл миномётный обстрел, немецкие кавалеристы, числом до взвода, обошли их правый фланг, спешились и кинулись в атаку. К счастью, пулемётчики, в самом начале обстрела предусмотрительно перебравшиеся на запасную позицию, вовремя обнаружили опасность. Кавалеристы, ещё не успевшие развернуться в цепь, всей гурьбой выскочили прямо на них. Пулемётчики открыли огонь из «максима», а подоспевшие бойцы и курсанты забросали ручными гранатами тех, кто всё же успел спуститься в овраг и пытался закрепиться в промоинах и за деревьями.

После неудавшейся атаки новая серия мин обрушилась на окопы. За нею вторая, тертья. И ветер не растащил ещё по лугу толовую копоть и вонь, как над окопами, над дымящимися воронками пронеслось:

– Командира убило!

– Бра-атцы-ы! Майора!..

Жутким, загнанным эхом отозвался этот крик в каждом окопе, в каждом ровике, где ещё дрожала жизнь. И столько ужаса было в тех возгласах, извещавших остатки полка о гибели их командира, что на мгновение стрельба затихла.

Воронцова пружиной выбросило из окопа. Пробегая вдоль опушки, он невольно обратил внимание на то, что многие окопы опустели. Только в одной из ячеек он увидел долговязого пожилого бойца, того самого, профессора, который так бережно надевал очки и просил у своих товарищей, окопавшихся рядом, тряпицу протереть затвор своей винтовки перед боем. Профессор торопливо увязывал свой сидор. Неподалёку лежал убитый. Лежал он лицом вниз, раскинув руки, головой к лесу. Воронцов бежал и лихорадочно искал глазами живых. «Почему все окопы пусты? Почему бойцы не стреляют? Где остальные? На запасных позициях? Но почему не стреляют оттуда, с запасных?» Он подбежал к НП и упал на колени. На дне развороченного окопа копошились два бойца. Сапёрными лопатами они торопливо разгребали землю в углу просторного окопа, который после прямого попадания стал ещё шире.

– Всех! Всех наповал! – Боец огляделся по сторонам и снова принялся за работу, бормоча глухим западающим голосом: – И майора, и Хромина, и Ушакова. Всех.

– Где майор Алексеев? – закричал Воронцов.

– Тут они все. Не видишь, что ли? – И перед Воронцовым выпрямился другой боец, грузный, лет тридцати, глаза злые, мутные, шинель расстёгнута. – А ну-ка, начальство, в сторонку прими…

Бойцы выкопали в углу небольшое углубление и сложили туда две пары ног, ещё какие-то обрубки, комья слипшейся окровавленной одежды, обрывки красной материи. И стали всё это торопливо закапывать.

– Где планшетка майора Алексеева? Где знамя?

– Пошёл ты, – ответил второй злым голосом и оттолкнул Воронцова лопатой. – Не видишь, что ли? Похоронить надо командира и ребят.

Подбежал профессор, положил на бруствере винтовку и принялся помогать копавшим. Лопаты у него не было, землю он загребал руками.

– Всё, профессор, уходим. – И боец сунул лопату в чехол, подхватил винтовку.

– Стоять! – закричал Воронцов. – Кто вам позволил самовольно покидать позиции? Всем – назад!

– Ты что, сержант, охренел?! Ты кто тут такой? – Боец стоял к нему вполоборота, тяжело косил мутным глазом. – Шёл бы ты отсюда подобру…

– Да куда же вы, Маховский? – вмешался профессор и бережно поправил очки. – По чьему приказу мы отступаем? Где пункт сбора? Или вы действительно – самовольно?

– Какой, к чертям, пункт сбора? Пункт сбора… Вон он, ваш пункт сбора! – И боец кивнул на убитых.

– А вы, Степан Спиридоныч? Вы тоже, голубчик, решили бежать? – И профессор повернулся к другому бойцу, который всё это время тщательно отряхивал шинель и старался не смотреть ни на товарищей, ни на Воронцова.

– Разве можно им противостоять, профессор? Нас мало. Никакой поддержки. Разве не видите? Это безумие, профессор! Безумие! – Боец, которого профессор называл Степаном Спиридонычем, говорил не поднимая глаз. В голосе его было отчаяние и какой-то непреодолимый надрыв.

– Так что можешь оставаться здесь, профессор. Вместе с этим полоумным. – И боец ещё раз смерил их мутным взглядом и с силой вырвал из жилистой руки профессора полу своей шинели.

– А я сказал, что никто отсюда без приказа не уйдёт, – уже спокойно сказал Воронцов. – Всем занять свои ячейки и приготовиться к бою. Всем по местам, сказал я!

– Заткнись, сержант! Ты нам не командир! – И боец в распахнутой шинели злобно оскалился и вдруг кинулся на Воронцова, сбил его с ног и придавил к земле. – Сволочь! Вам всем на наши жизни наплевать! Куда ты нас сунул? Под миномёты? А где твои миномёты? Г-гад! А ну, вяжи его, ребята! Против силы не устоишь. Сдадим его, и нам это зачтут. Жизнь одна…

Воронцов пытался поймать рукоятку автомата, но вдруг почувствовал, как железные пальцы сдавили его горло. Всё произошло настолько быстро и неожиданно, что Воронцов не успел сделать ничего. Силы стали покидать его. Кто-то закричал, но уже в отдалении, словно с другого фланга, так что ни слов понять, ни узнать, кто кричит…

– Сержант! Сержант! Живой? Надо же, подлец, что удумал! Немцам нас хотел сдать. А вроде хороший боец был.

– А ну-ка, Васяка, поверни его набок, – послышался голос Зота. – Может, ему блевануть надо. А то захлебнётся.

– Дайте фляжку. У кого есть вода или водка?

Похоже, что последние слова принадлежали Алёхину. Голос приблизился вплотную. «Алёхин… Значит, и я живой. Но что это было?» Он поднял голову и увидел над собой лица своих товарищей. Все они были здесь и с надеждой смотрели на него: Селиванов, Алёхин, Зот, Васяка и Донцов. Поодаль стояли профессор, ефрейтор Карамышев и ещё несколько бойцов.

– Всем по местам! – захрипел он, давясь и кашляя.

– Ну вот, отжился наш командир. Что будем делать, товарищ сержант? – спросил Зот и помог ему сесть. – Народ-то разбежался. Как командира убило, сразу и началось… Кто куда. Паника…

– Сколько сейчас времени?

– Без четверти час, – сказал профессор и опустился на колени. Лицо его было бледным, сутулые костистые плечи сотрясала частая дрожь.

– Крёстный твой, товарищ сержант, – кивнул на него Зот. – Это ж он бугая того с тебя штыком снял. Вот тебе и интеллигенция. Как поросёнка зарезал…

Зот высморкался, похлопал профессора по сгорбленной дрожащей спине.

– Никогда не думал, что так просто можно убить человека, – вдруг сказал профессор. – Фашиста я, по всей вероятности, не убил ни одного. А вот своего соотечественника – извольте видеть…

– И правильно сделал, папаша. Так что не казнись.

– Всегда такой основательный, рассудительный… Не было с ним никогда такого… Никаких разговоров о плене или трусости… Никаких мотивов. – Профессор поправил очки и попросил: – Степан Спиридоныч, голубчик, нет ли у вас тряпицы? Штык, знаете ли надобно…

– Уходить надо, – сказал Донцов. – Из полка последние вон уходят. Не удержим мы их уже.

И в это время на правом фланге снова заработал «максим». Лопнули две гранаты.

– Немцы! – вскрикнул Васяка и сунулся головой вниз.

– А-а-а! – И Донцов рывком перекинул ручной пулемёт на другой бруствер, выпустил очередь.

– Алёхин! Селиванов! Бегом на левый фланг! Уводите всех, кто там остался! Отходим в лес! Место сбора – дорога. – И Воронцов потрогал гранату, висевшую на ремне.

– Никого там уже нет. Мы ушли последние.

Они выскочили из окопа и, припадая к земле, побежали к лесу. И тут же со стороны оврага поднялась частая стрельба. Немцы, зашедшие стыла, уже зачищали окопы правого фланга. С расчётом «максима» она расправились в первую очередь и теперь шли свободно, во весь рост.

– В лес! В лес! Скорее!

Профессор, бежавший впереди Воронцова, споткнулся и ничком сунулся в траву. Воронцов нагнулся к нему, чтобы помочь встать, и увидел, что пуля попала ему прямо в висок.

– Наповал! – крикнул кто-то из бегущих следом.

– Уходим! Уходим, командир! Ему уже ничем не поможешь! – И Воронцова с силой толкнули в спину.

Они пробежали по лесу ещё с километр и, когда автоматная стрельба осталась далеко позади, повалились под орешиной, чтобы хоть немного отдышаться. Лежали молча. Только хрипели и сплёвывали тягучую надсадную слюну. Зот заговорил первым.

– Вот такая война мне нравится, – откашлявшись, сказал он. – Постреляли и – ходу!

– Так мы всю Россию сдадим, – неожиданно возразил ему Васяка. – Тебе бы только бегать. А чего тут бегать? Как вон дали – и башня долой!

– С артиллерией воевать не страшно.

– Где она, наша артиллерия?

– Ничего, ребята, наша артиллерия себя ещё покажет, – сказал Воронцов. – В тылу у нас мощный укрепрайон. Слыхали, что ротный говорил? И наша задача была продержаться до полудня. Мы приказ выполнили. А значит, наши ребята там, под Малоярославцем, уже зарылись в землю и ждут.

Никто ему не ответил. Никто не возразил. Но никто не сказал и ни единого слова согласия. Воронцов и сам сокрушал себя сомнениями по поводу того, что здесь, на этом просёлке, задержав немецкую колнну на несколько часов и положив остатки полка, они сделали сколько-нибудь значительное для фронта дело. Однако как командир должен был сказать людям другое.

Когда бежали, несколько раз меняли направление движения и потеряли дорогу. Вскоре отыскали её. Но тут же на них наскочил конный разъезд. Четверо всадников на гнедых конях. У скакавшего впереди на груди автомат и бинокль. Остальные с карабинами.

– Немцы!

Всадники тоже заметили их, сразу придержали коней. Передний, с автоматом, поднял руку в чёрной перчатке и, коверкая слова, закричал:

– Эй, Иван, давай плен! Горячий похлёбка и баба! Шталин капут!

Донцов сбросил с плеча пулемёт, залёг прямо у обочины и дал несколько очередей. Рассыпались за деревьями и остальные. Кавалеристы тут же ответили частой пальбой из карабинов и исчезли за деревьями. Охнул Селиванов, ухватился за бок:

– Ребята! Кажется, я ранен!

– Селиван, куда тебя? Братцы, Селивана ранило!

– Бок… Тут… немеет…

Селиванова перевернули на спину, расстегнули шинель.

– Ой-ёй-ёй, беда! – замотал головой Зот, увидев рану.

Разрывная пуля попала Селиванову в живот.

– В точности как лейтенанта нашего, – сказал Васяка и трясущимися руками стал разрывать упаковку индивидуального пакета, которую вытащил из кармана шинели Селиванова.

Зот посмотрел на бинт, на Селиванова и сказал:

– Бесполезно перевязывать. А, товарищ сержант?

– Дай сюда! – Донцов вырвал из рук Васяки бинт.

Селиванов быстро терял силы. Бледной, окровавленной рукой он загребал листву, словно искал, за что бы ухватиться.

Они кое-как перевязали Селиванова. Срезали две толстые орешины, связали носилки. Воронцов снял свою шинель, свернул вдвое и положил под низ. И тут все увидели разорванный рукав его гимнастёрки и под ним тугую перевязку.

– Командир вон тоже, оказывается, ранен, а мы и не знали, – сказал Зот. – Где это вас?

– На Угре. Кладите его. Надо уходить.

К вечеру снова пошёл дождь. Он пошуршал в необлетевшей листве берёз, зазвенел комариным звоном на поверхности луж в колеях и серым туманом, будто изморосью, покрыл шинели на плечах и спинах идущих на восток бойцов и курсантов. Вскоре дождь начал густеть и перешёл в снежную крупу. Крупа осыпалась на уставшую землю, заполняла следы на дороге, налипала панцирем на мокрые шинели, на гимнастёрку Воронцова, на его дрожащие плечи, иссиня-белым застилала плащ-палатку и неподвижное лицо Селиванова. В какое-то мгновение Воронцов, шедший рядом с носилками, заметил, что Селиванов перестал щуриться и слизывать с губ крупинки снега. Снег падал на его бледное лицо, на лоб и щёки, на открытые глаза и уже не таял.

– Стойте, – остановил их Воронцов. – Опускайте.

– Что, отошёл? – устало спросил Зот.

– Остыл уже. Отмучился.

– Мёртвого несли.

– То-то, чую, дрожать перестал. И полегчал вроде. Покойники всегда легче становятся.

– Молча помер, даже мамаушку родимую не позвал. А я, дурак, бинта ему пожалел. – И Зот снял каску.

– Что будем делать, командир? Прикопаем? Или так оставим?

– Копайте могилу.

– А это правильно. Похоронить надо. А то душа в лесу маяться будет. А похороним, она и отлетит на небо.

Когда Селиванова положили в неблубокий ровик, похожий на окоп для стрельбы лёжа, и торопливо забросали сырыми, вперемешку со снегом, комьями земли, Васяка спросил:

– Ребят, а какое сегодня число?

– Тебе-то зачем? – Зот палочкой счищал с лопаты землю и недовольно покосился на земляка.

– Да так. Хочу запомнить.

– Нам это ни к чему.

Из «Военного дневника» Франца Гальдера:

«8 октября 1941 года, 109-й день войны.

Обстановка на фронте утром:

Группа армий “Центр”: На восточном фланге 2-й танковой армии давления противника по-прежнему не ощущается. Западный фланг армии, который подвергается контратакам противника, надёжно прикрыт. В результате неблагоприятной погоды наступление через шоссе Орёл – Брянск приостановилось. Войска готовятся продолжить наступление. В районе севернее этого шоссе войска противника отходят в восточном и северо-восточном направлениях. Таким образом, здесь в нашей большой системе окружения всё-таки остаётся брешь. Окружение группировки противника в районе Вязьмы завершено и обеспечено от возможных ударов противника извне с целью деблокирования окружённых соединений.

Правый фланг 4-й армии уже далеко продвинулся в направлении Калуги.

9-я армия, обеспечив себе сильный заслон с Ржевского направления и с востока, по-видимому, окончательно устранила угрозу своему флангу и тылу.

Обстановка на фронте вечером:

Перед северным флангом 9-й армии и южным флангом 16-й армии противник, по-видимому, отходит на заранее подготовленный рубеж Ржев-озёра в районе Валдайской возвышенности. Каким образом он намеревается установить отсюда связь со своей оборонительной позицией, прикрывающей Москву, пока не ясно. Противник попытается подтянуть к Москве ещё кое-какие силы, в первую очередь – с севера. Однако этих наспех собранных войск вряд ли будет достаточно для предотвращения сильной угрозы Москве, созданной нашими войсками, так что при более или менее правильном руководстве и сравнительно благоприятной погоде окружение Москвы должно удаться».

«9 октября 1941 года, 110-й день войны.

Обстановка на фронте:

Группа армий “Центр”: Давление противника на западный фланг танковой группы Гудериана всё время усиливается. Следует обратить на это серьёзное внимание и бросить сюда танковые части для ликвидации угрозы. Конечно, в результате этого наступления от Орла на Тулу ещё более задержится. Противник не оказывает давления на восточный фланг группы армий! Бои против окружённой группировки противника в районе Вязьмы носят прямо-таки классический характер. Вне котла 4-я армия наступает своим правым флангом на Калугу, а 9-я сосредоточивает силы на северном фланге для удара по району Ржева.

Генерал Богач: Данные воздушной разведки. Переброски резервов не обнаружено. Очень интенсивное движение эшелонов на железных дорогах (подвоз снабжения или эвакуация) с юга на Москву.

Обстановка на фронте вечером:

Усиливающееся давление противника с запада на фланг танковой группы Гудериана серьёзно сковывает действия наших войск.

4-я армия, наступающая южнее котла в районе Вязьмы, успешно продвигалась в течение дня, но вечером натолкнулась на упорное сопротивление противника.

Севернее котла под Вязьмой наши войска перегруппировываются для дальнейшего флангового наступления на Калинин».

Из сводок о положении на Восточном фронте отдела по изучению иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск Германии за октябрь 1941 г.

Сводка № 117 от 10 октября 1941 г.:

«…Б. Группа армий “Центр”.

Из обоих котлов противник продолжал вести упорные атаки с целью прорыва на восток. На московском направлении противник бросает в бой все имеющиеся резервы, главным образом отдельные батальоны и полки, а также прочие гарнизонные войска. Пока отмечено лишь несколько целых соединений. Силы, отведённые с фронта южнее цепи озёр, используются как для создания новой оборонительной группировки в районе Ржева, так и для непосредственного прикрытия Москвы.

2-я танковая армия: противник, окружённый южнее Брянска, и сегодня продолжал оказывать давление в юго-восточном и южном направлении, главный удар наносился по участку 293 пд. По показаниям пленных, здесь прорывались на юг через шоссе части 13-й армии. Положение восстанавливается…

Перед Восточным фронтом 4-й армии противник у главных дорог усиливается отдельными батальонами и полками, а также курсантами военного училища. Единственным целым соединением является 17-я танковая бригада, появившаяся под Медынью. Пока подтверждается предположение, что противник больше не имеет крупных резервов…»

Сводка № 118 от 11 октября 1941 г.:

«…Б. Группа армий “Центр”.

…Под Медынью прорвано внешнее кольцо обороны вокруг Москвы…

…Силы противника, окружённые западнее Вязьмы, продолжают ожесточённые попытки прорыва, главный удар наносился южнее Вязьмы. Количество пленных постоянно растёт».

Из дневника командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Феодора фон Бока: «11/10/41. “Карманы” на севере и юге от Брянска и у Вязьмы всё больше “съёживаются”; противник, в особенности это относится к “карману” у Вязьмы, предпринимает отчаянные попытки вырваться из окружения. В одном месте русские после артиллерийской подготовки пошли на прорыв сомкнутыми колоннами.

Наступающий на московском направлении танковый корпус Кунтцена взял Медынь; танковая группа Рейнхарда заняла Зубцов…

Вечером разговаривал с Браухичем, который одобрил план относительно дальнейшего развития наступления группы армий.

Для окружения Москвы он мысленно наметил линию, которая проходит вокруг города примерно в сорока пяти километрах от городского центра. На это я сказал, что у меня нет войск для осуществления окружения по такой широкой дуге; кроме того, это оставляет противнику слишком большую свободу действий. Взамен я предложил более тесное окружение. Кстати сказать, фюрер запретил нам входить в Москву».

Глава тринадцатая

Шаня

Только под утро они вышли к реке и после короткого привала побрели вверх по течению. Воронцов шёл впереди. За ним Алёхин, Зот с Васякой, и замыкали колонну Донцов и ефрейтор Карамышев. Степана Спиридоныча они потеряли в лесу. А Карамышев всё время бежал рядом, не отставал.

Они шли на север. Где-то там, где гудело и порыкивало моторами шоссе, должен находиться мост, который, как сказал Старчак, будет до последнего удерживать передовой отряд. А значит, там он встретит своих ребят. Тех, кто остался живой. Там он доложит капитану Старчаку и старшему лейтенанту Мамчичу о выполнении задания и о потерях. Задание-то – выполнено. Выполнили они приказ капитана Старчака. Не пропустили противника по просёлку, по обводной дороге. Даже танки остановили.

Шли, засыпая на ходу и время от времени натыкаясь друг на друга сонным, пылающим лицом – в холодную сырую шинель идущего впереди. Так и продвигались слепым маршрутом, пока их не остановил окрик:

– Стой! Кто идёт?

Из предрассветной вязкой темени выступила фигура часового. Часовой стоял на взгорке, прямо над ними, и казался огромным в своей плащ-палатке, как скала, наполовину покрытая снегом.

– Свои, – отозвался Воронцов и не почувствовал облегчения.

– Какие ещё «свои»? Свои все уже ушли к Медыни. – В голосе часового чувствовалось желание им поверить, и он, должно быть, верил, что пришли действительно свои, но обязанность предписывала иное. – Какой части?

– Подольское пехотное… Шестая рота.

Часовой молчал. Он нависал над ними чёрной скалой и молчал.

– Кто командир роты? – наконец спросил он.

– Старший лейтенант Мамчич, Леонтий Акимович. Кто тут из наших? Мне нужно к командиру роты или отряда.

– Пойдёмте.

Часовой повёл их по едва заметной тропе вверх.

– Стой! Кто идёт? – снова окрик из темноты. – Климов? Ты? Какого хрена? Опять кого-то ведёшь?

– Веду, – отозвался часовой. – Ещё шестерых.

Спустились в траншею. Траншея свежая, ещё не подчищенная. В ней пахло теплом земли. И шедшим следом за часовым сразу захотелось где-нибудь тут же притулиться и уснуть.

– Не вздумайте закурить, – предупредили их в траншее уже другие голоса.

– Я им закурю, – незло засмеялся часовой, видимо, тоже почувствовав их состояние, – по уху прикладом…

Воронцов хотел было что-то сказать часовому, но усталость была настолько сильна, что и языком шевельнуть стоило неимоверных усилий.

– Туда, – приказал часовой.

Вскоре они остановились перед землянкой, вход в которую был завешен шинелью.

– Товарищ лейтенант! – позвал часовой.

Шинель вздрогнула, и из чёрного зева землянки выбрался человек в новенькой шинели, которая здесь, в траншее, вместе со своим щеголеватым, затянутым в скрипучие ремни владельцем, нелепо пахнущим одеколоном, казалось пришелицей из другого мира. Лейтенант, видимо, только что побрился. Он был застёгнут на все пуговицы, как перед построением полка. Он взглянул на них и спросил:

– Откуда?

– С Извери. Шестая рота, – ответил Воронцов.

– Доложите по полной форме, – оборвал его лейтенант, скрипнув ремнями.

– Товарищ лейтенант, группа боевого охранения в количестве пяти человек прибыла в пункт назначения для выполнения дальнейших распоряжений. С нами также ефрейтор тысяча триста шестнадцатого полка Карамышев. Документы имеются. Старший группы сержант Воронцов. – И Воронцов отнял ладонь от каски.

– Как он оказался среди вас? Почему в боевой группе посторонний?

– Он не посторонний. Полк держал оборону вместе с нами. Точнее, мы – вместе с полком. Командир полка майор Алексеев убит. Остальные кто убит, кто рассеян. Ефрейтор Карамышев после того, как группа выполнила приказ держать дорогу до полудня десятого числа, отошёл вместе с нашей группой.

– Ладно, товарищ сержант. Хотя бы внятно и понятно. Шестеро, значит. Кто ещё был с вами?

– В составе группы был курсант Селиванов. Он погиб. Левее нас на юг должна была действовать ещё одна группа.

– Кто ею командует?

– Сержант Смирнов. – И у Воронцова мелькнула мгновенная надежда. – Вам что-нибудь о них известно, товарищ лейтенант?

– Вопросы пока буду задавать я. На левом фланге вы, таким образом, действовали двумя группами?

Воронцов молчал. «Что это, – думал он, – недоверие, проверка или желание показать свою власть и подчинить своей воле?»

– Ну? Отвечайте же? – В голосе нетерпение и раздражение.

– У вас хороший одеколон, товарищ лейтенант, – сказал Воронцов и почувствовал, как скулы у него закаменели.

Кто-то из стоявших за его спиной сдавленно прыснул. И Воронцов подумал: «Вот тебе и вышли к своим».

Лейтенант переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак. «Нет, – думал Воронцов, – это не особисты, не заградзастава. У часового под плащ-палаткой петлицы наши, курсантские, ППУ».

– Повторяю: мы, обе группы, имели приказ удерживать просёлочную дорогу на станцию Мятлево до двенадцати ноль-ноль десятого октября. Я руководил действиями северной группы. Приказ нами выполнен. Отошли восточнее в тринадцать ноль-ноль. Потеряли одного человека убитым. Документы и оружие убитого вынесли.

– Драпанули, значит?

– Я повторяю, мы отошли в тринадцать ноль-ноль. Бой приняли в составе стрелкового полка и взвода ИПТАП.В бою уничтожено два танка, три бронетранспортёра и до ста человек живой силы противника. Сведений о второй группе не имею. Каждая из групп действовала автономно.

– Ну да, – буркнул лейтенант, скрипнул ремнями и начал осматривать бойцов Воронцова.

Взошла луна. Она отражалась на снегу, и предрассветная мгла сразу просветлела, будто отстоявшаяся вода. Лица бойцов, лейтенанта и часового в этом сиянии белели, как береста.

– Товарищ лейтенант, я так понял, что вам что-то известно о нашей южной группе?

– Кто ею командовал?

– Я уже сказал: сержант Смирнов.

– Они вышли к нам тремя часами раньше. Двое. Сержант Смирнов и старшина. Оба ранены. – Лейтенант махнул рукой в сторону окопов, сверху затянутых плащ-палатками и потому почти незаметных на склоне горы. – Они сейчас там, отдыхают. Климов, – обратился он к часовому, – проводи и сержанта Воронцова с его людьми. Подъём в пять ноль-ноль. Оружие должно быть готово. Гранаты есть?

– Две на всех, – ответил Воронцов.

– Негусто.

– Мы вышли из боя.

– Не уверен, – угрюмо сказал лейтенант.

– Что нам предстоит?

– Утром узнаете.

– Я должен знать заранее. Чтобы знать, кого брать с собой, а кого оставить здесь.

– На задание пойдут все. Даже раненые, если они есть. Хорошо, сержант, останьтесь. Климов, проводи остальных.

Теперь, оставшись вдвоём, они сразу почувствовали себя иначе. В голосе лейтенант уже не было того металла и категоричности.

– Мост будем рвать, – сказал он. – Таков приказ.

– Какой мост? А вы разве не мост охраняете?

Лейтенант усмехнулся.

– До моста отсюда полтора километра, – сказал он, – вчера днём нас оттуда вышибли. С большими потерями. Это – чтобы ты понимал общую обстановку. Наши, третья рота, ушли к Медыни. Ваши – тоже. А нам поставлена задача отбить мост, заложить взрывчатку и взорвать его. Поскольку вы вышли в наше расположение, а проверить вас, кроме как в бою, мы не можем, отпустить тоже не можем, то пойдёте вместе с нами. Тем более что у нас не хватает бойцов в группе захвата и прикрытия. Подрывники не наши. Спецы из десантной бригады. Наша задача – убрать охрану и, пока десантники будут закладывать взрывчатку, удерживать мост. Вот так, сержант. Сейчас своим ничего не говори. Утром скажешь. Оружие, повторяю, должно быть готово. Боеприпасами обеспечим.

Лейтенант, похоже, был не совсем уверен в успехе предстоящей операции и делился с Воронцовым подробностями только потому, что, скорее всего, рассчитывал на опыт человека, побывавшего в боях. Воронцов молчал. Лейтенант ждал. Это невозможно было не почувствовать.

– Когда вы из училища?

– Вчера утром, – тут же ответил лейтенант. – Сразу на мост, в бой. Там чуть не угодили в окружение.

Уже успел повоевать, а одеколоном пахнет, как сирень на плацу.

– Ладно, сержант, идите и вы, – не выдержал молчания лейтенант. – Времени на отдых осталось мало. А вы, я вижу, с ног валитесь.

Воронцов отыскал своих в тесном окопчике, похожем на начатую траншею. Все уже спали.

– Завтра утром атакуем, – сказал он, устраиваясь между Зотом и Алёхиным.

– Что? – во сне буркнул Зот. – Куда? Куда они побежали? Сволочи…

– Ничего. Ничего, ребята, спите спокойно. Завтра утром горячую кашу подвезут, – горько усмехнулся он сам над собой, потому что никто его не слышал.

Уткнувшись в распах шинели, в своё скудное тепло, Воронцов попытался сосредоточиться, прислушаться к звукам канонады и понять, где шоссе, где мост, а где Медынь, в направлении которой им предстояло отходить после проведения операции. Но ничего не смог различить в сплошном гуле пространства, окружившего их окоп. Война гудела повсюду. И мост, и Медынь могли быть в любой стороне. «Чёрт бы его побрал, этот проклятый мост», – подумал он, вздохнул и на вздохе уснул мгновенным потерянным сном, как спят усталые дети.

Спать им пришлось недолго.

Ещё не рассвело как следует, а лейтенант уже повёл их вдоль речки Шани вверх по течению. И только уже в пути они встретились с группой Смирнова. Обнялись молча, пошли.

– Где твои люди, старшина? – спросил Воронцов старшину Нелюбина.

Старшина только рукой махнул и даже не посмотрел на него. Смирнов потрогал запёкшийся на подбородке рубец и сказал:

– Подошли… Миномётами… как дали… пулемётчики и диска расстрелять не успели. Всех накрыло.

– Тихо вы! Шестая рота… – скрипнул зубами лейтенант, пропуская их вперёд.

Воронцов вдруг вспомнил этого лейтенанта. Он командовал вторым или третьим взводом третьей роты. Лучший строевик в училище.

Остановились. Воронцов наскочил на идущего впереди Климова. На Воронцова – старшина Нелюбин.

– Что там, товарищ командир? – шепнул старшина, бледнея.

– Мост.

– Я так и знал. Дошли, значит. – Старшина вздохнул. – Вот теперь покурить бы, затянуться по-хорошему, а там… Там и на мост можно.

Впереди гудела дорога. Несмотря на ранний час, немцы шли по шоссе нескончаемым потоком. И Воронцов, глядя на эту бесконечную гудящую колонну, подумал, что наши, видимо, уже оставили и Медынь и, может, уже отошли к Ильинскому, на основной рубеж. Остановят ли эту махину там? Должны остановить. Если не остановят, то всё, что сделали здесь, на Извери, на шоссе и просёлке, они, все их усилия и жертвы, окажутся напрасными. И гибель Денисенко, и смерть майора Алексеева, и Селиванова, и людей старшины Нелюбина, и пулемётчика Аниканова, и артиллериста Федосова, – всё напрасно, бессмысленно.

– Э, товарищ командир, где ж тут нам подступиться, – недоумённо прошептал старшина Нелюбин и снова оглянулся на Воронцова.

Они укрылись за густым кустарником в нескольких сотнях метров от моста. Вперёд ушла группа из трёх человек. Разведка. Воронцов вытащил из-за пазухи бинокль и начал разглядывать переправу. Утренние сумерки уже сошли, воздух стал прозрачным, почти дневным, и он, сквозь наплывы буро-зелёной листвы, отчётливо увидел отрезок дороги. Но шоссе с западного берега на восточный шли крытые машины. Потом потянулись тягачи с тяжёлыми гаубицами, с десяток подвод процокали подкованными копытами лошадей одинаковой гнедой масти с сивыми подрезанными хвостами, на телеги были нагружены какие-то ящики, снова грузовики, два лёгких танка, точно таких же, один из которых вчера на лощине уделали ИПТАПовцы, бронетранспортёры, «гробы» и другие, поменьше.

– Дай-ка, сержант, – толкнул Воронцова лейтенант и кивнул на бинокль.

– Что, своим ещё не обзавелись? – И Воронцов протянул бинокль лейтенанту и подумал, испытывая некоторое удовлетворение: «Вот ещё чем отличается на войне бывалый солдат от новичка».

Вскоре на дороге утихло. Колонна прошла.

– Слушай мою команду! – Лейтенант повернулся на спину. – Атакуем двумя колоннами. Первую поведу я. Шестая рота – со мной. Иванкин, ты со вторым отделением переправишься на другой берег и атакуешь окоп с охраной на той стороне. Там у них должен быть второй пулемёт.

Второе отделение спустилось к реке. Вскоре подали условный сигнал – переправились. Всё пока тихо.

Теперь они двигались двумя группами параллельно.

Немцев на мосту было немного, человек пять, не больше. Два пулемёта. Часовой. Невысокого роста, коренастый, в камуфляжной накидке. Он стоял на левом берегу и смотрел куда-то в глубину дороги на противоположном берегу.

Часового надо было снимать в первую очередь.

Подполз один из подрывников, высвободился из лямок туго набитого взрывчаткой вещмешка, сказал как о давно решённом:

– Лейтенант, часового вы взять не сможете. Я пойду. Дело знакомое. А вот взрывчатку пусть возьмёт Климов и, как только можно будет идти, пусть сразу несёт под мост, к первой свае. Я его буду дожидаться там. А тем временем вы займитесь пулемётами.

Десантник уполз, исчез в прибрежных зарослях, тихо растворился. Осталось ждать. Замерли и на другом берегу.

Но всё пошло не так, как планировали.

Погодя со стороны моста послышался короткий свист, и тут же тишину резанула пулемётная очередь. Десантник снял часового, подал сигнал. Но его заметил один из пулемётчиков.

– Вперёд! Гранаты к бою! – крикнул лейтенант и первым вскочил и побежал к мосту, держа над плечом ТТ.

Тут же заработал и второй пулемёт. Лейтенант с размаху упал и перекинулся набок, выронив в снег свой ТТ. Воронцов, бежавший следом, перепрыгнул через него и увидел, как трассирующие очереди скоблянули склон справа, по которому бежали трое курсантов, и всех троих сразу разбросало с криками и стонами в разные стороны, как группа, атаковавшая другое пулемётное гнездо, тоже попала под кинжальный огонь и тут же залегла, сразу потеряв инициативу и возможность что-либо предпринять. Кричали раненые.

– Что делать, сержант?

Воронцов оглянулся. Рядом с ним лежал Зот. Руки его прыгали, и он никак не мог вставить в магазин новую обойму.

Воронцов приподнял голову, осмотрелся. Хуже положения ещё не было. Только разве что на поле, под миномётами… Можно было, конечно, подползти к пулемёту, обойти его левее, от кустов, и забросать гранатами.

– Зот Федотыч, у тебя граната есть?

– Есть одна. – Зот сразу всё понял и сказал: – Не докину. Далековато.

Пули секли поверху. Видимо, пулемётчик их, проскочивших сюда, пока не заметил и выкашивал тех, кто остался на склоне.

– Отсюда не надо. Ползи вон туда, стороной. Подползёшь насколько сможешь и бросишь.

– Не докину я, товарищ сержант, – сглотнул слюну Зот, и острый кадык его испуганно прыгнул под плотной седоватой щетиной. – Что-то нет надёжи, что сделаю всё как надо.

– Дай сюда! Ну?

Воронцов выхватил из дрожащей руки бойца ребристую Ф-1 и, придерживая автомат на локте, пополз в сторону кустов. Пулемёты стреляли не переставая. Группа, шедшая по ту сторону реки, стала откатываться. Им было труднее. Ни овражка нигде, ни кустика. Чистый луг. И на этом, чистом, четыре бугорка уже лежат неподвижно, и один копошится и пытается сползти вниз. Другие рывками перебегают к лощине, заросшей ольхами. Если добегут, там могут спастись. Если не добегут… Пулемёты ведут непрерывный огонь. Почему лейтенант решил ждать утра? Ночью подобраться к ним, снять охрану и заложить взрывчатку было бы куда легче. «Эх, лейтенант, лейтенант… А может, они кого-то ждали? Может, надеялись, что по мосту пойдут наши? Или было намерение ударить от Медыни? Ведь наступали же они с десантниками на Юхнов. И почти дошли. Если бы им были приданы танки, то дошли бы и до Юхнова…»

Воронцов прополз уже метров сорок, когда на дороге послышалось урчание моторов. Из-за деревьев выпрыгнул «гроб», за ним лёгкий танк. Танк тут же развернулся, съехал на обочину. Из-под приземистой башни затрепетало белое пламя, застучал крупнокалиберный пулемёт. А из «гроба» под прикрытием пулемётного огня выпрыгнули автоматчики и тут же развернулись в цепь. «Дежурное подразделение, – догадался Воронцов. – Как они быстро всё наладили! Эти знают что делать и быстро разберутся с нами…»

Воронцов остановился и некоторое время наблюдал за тем, что происходило у моста. Четверо или пятеро бойцов и курсантов успели добежать до обрыва берега и спрыгнули вниз. И тут же оттуда, из-под уреза, открыли огонь. Но большинство остались неподвижно лежать на склоне, где застали их первые пулемётные очереди и где их догнали потом последующие, когда группа начала отход.

Всё. Надо уходить. Воронцов сунул гранату в карман и пополз, забирая левее, к перелеску. «Уходить… Скорее… Пока не заметили».

Пулемёты вскоре прекратили огонь. Лишь внизу, в пойме, куда ушла цепь, наперебой лаяли автоматы. Им изредка отвечали одиночные винтовочные выстрелы. Но вскоре и они смолкли. И те и другие. «Всё, добили последних…»

Воронцов дополз до перелеска, перескочил через невысокий земляной вал и залёг в малиннике. Он понимал, что сейчас надо замереть и не двигаться. Тогда не обнаружат. Вряд ли они будут рыскать по окрестности. Покончат с теми, кого загнали под берег, постреляют по кустам и уедут. Но прежде чем уехать, всё вокруг обшарят в бинокли. У них у каждого фельдфебеля бинокль. Если ребята успели разбежаться, если не увязались в перестрелку, то кто-нибудь, может, и спасся. Если добежали до леса… Лес, вон он, совсем близко. Он осмотрелся. Нет, укрытие он выбрал правильно: заросли малинника были самым надёжным местом. Листва пожухла, но не везде ещё опала. Сколько ему лежать здесь, на снегу? Может, час, Может, два. А может, всего несколько минут.

Дорога снова гудела моторами, лязгала гусеницами. Со стороны моста доносились голоса, чужая речь, весёлый смех людей, которым сопутствовала удача. Там кого-то приветствовали или кого-то подгоняли нарочито бодрыми, возбуждёнными голосами. Смеются, сволочи… Неужели кого-то захватили в плен? Всё у них хорошо. Едут и едут, конца и края нет им…

Захотелось пить. Он медленно привстал на коленях, огляделся. Тихо. На склоне уже никого не видать. Только убитые лежат. Три, четыре, там ещё двое и там… Всех положили. Эх, лейтенант, лейтенант, мост белым днём хотел захватить…

Воронцов выполз на опушку, вытащил бинокль и стал осматривать пойму. Хоть бы лужу какую найти поблизости… Нет никакой лужи. Одни убитые. И на этом, и на том берегу. Вот тебе и рванули мост…

Он попытался распознать среди убитых кого-нибудь из своих. Ближе всех к речке лежал лейтенант. Воронцов запомнил то место, где того убило. «А выше вроде бы кто-то из курсантов, Алёхин или Степан. Нет, это не они. Который справа, похож на Васяку. Нет, у Васяки была винтовка, а у этого в руке ППШ. Зота нигде нет. Зота бы он сразу узнал. Зот успел спрыгнуть вниз, под обрыв. Может, и ушёл Зот Федотыч…»

С шорохом посыпался снег. И Воронцов испугался: если пойдёт сильный, часа через два уже будут хорошо видны следы. Тогда уйти незамеченным будет труднее. Выследят, как зайца по первой пороше…

Он переполз открытое пространство. В ольхах отдышался. Встал. Запрокинул голову и, держась рукой за ольховый сук, несколько секунд ловил ртом мохнатые снежинки, пытаясь утолить жажду. С дороги его уже не могли заметить. И он отсюда тоже не видел ни шоссе, ни этого проклятого моста.

«Неужели никто не ушёл? Алёхин… Старшина… Донцов… Со Смирновым, со Стёпкой и поговорить не успел. Васяка, земляк… Зот Федотыч что-то почувствовал». Воронцов вспомнил его испуганный взгляд.

Эх, лейтенант-лейтенант… Ничего-то ты не продумал. Даже местность не разведал как следует. Не провёл наблюдения. Полез на арапа… Немца лихостью не возьмёшь. Он и сам лих. Погубил ты нас, лейтенант. И сам теперь лежишь, коченеешь на снегу. Вот тебе и побрился с одеколоном…

Он постоял ещё немного. Надо было искать брод. Переправиться через Шаню и идти на Медынь. «Там должны быть наши. Должны держаться. Не могли они так быстро оставить Медынь. Воронки вон сколько дней держали, – уговаривал себя Воронцов, – а там всё же – город. Есть где закрепиться».

Наконец он нашёл родник. Настоящий, бьющий из недр земли родник с перламутровой прозрачной водой, которая глубокой жилкой вытекала из-под куста крушины. Воронцов разгрёб листву и увидел сердце самого родника. Родничок был совсем небольшим, но удивительно живым, неиссякаемым. Он пульсировал равномерными ударами, гонял жёлтые и прозрачные песчинки по утрамбованному дну. Воронцов лёг на корни и начал жадно пить. Напился. Полежал, разглядывая хороводы прозрачных песчинок, их упорядоченные движения. Ещё приник. В висках стучало. Руки дрожали от напряжения. Плечо совсем не болело. Он достал из сидора фляжку и наполнил её. «Всё, надо уходить».

Он пошёл с километр вниз по реке, осторожно пробрался мимо окопов, в которых они провели часть минувшей ночи, так и не успев как следует выспаться. В окопах было пусто. Их тоже уже заметал снег. «Если кто-то и уцелел, – подумал Воронцов, – то вряд ли вернётся сюда». Потому что именно отсюда начался их гибельный марш к мосту. И всё же он постоял немного, затаившись за толстой ольхой. Слушал, как падает снег и плещет внизу на перекате вода, как посвистывают в ивняке маленькие птички, видать, гнездившиеся там и приготовившиеся к зимовке на этом, в общем-то, вольном и красивом берегу над речкой. Нет, никто больше не вернулся назад от моста. Все остались с лейтенантом…

Ни мосточка, ни кладей Воронцов нигде не встретил. Не было их, видимо, и ниже по течению.

На первой же отмели он торопливо разделся догола, одежду, автомат и патронташ с двумя полными рожками и двумя пустыми, которые он на всякий случай не выбрасывал, увязал в шинель, взвалил на плечо и вошёл в воду. По Шане уже плыла, сцепливаясь и образуя облачные острова, голубовато-жёлтая шуга. Она липла к его ногам, к животу и спине, обжигала и подгоняла вперёд. Воронцов торопливо, почти бегом выбрался на другой берег, развязал узел с одеждой и принялся растирать покрасневшую и немевшую кожу чистой фланелевой портянкой, пару которых он бережно хранил в вещмешке. Повязка на предплечье лежала плотно, как будто только что наложенная, и не кровоточила. Вскоре всё тело загорелось, закололо тысячами иголок. Он быстро, как в казарме, оделся, подхватил автомат, ощупал карманы: всё лежало на месте – и пластинка складня Краснова, и немецкий десантный нож, и граната, которую ему так и не удалось бросить в пулемётный окоп. Он побежал к опушке леса вверху. Бежал он прямо и, если бы сейчас его взяли на мушку, то пуля точно бы поразила цель. Но никто в него не выстрелил. Никто его даже не окликнул. Он был здесь один.

Впереди была Медынь. За Медынью – село Ильинское. Воронцов шёл туда, на восток, всё время держась на расстоянии от гудящей, враждебно рокочущей дороги. И здесь тоже, в этом лесу, наполненном листвой и снегом, он был совершенно один. Живой. Неубитый. Хотя многие из его товарищей, с кем он несколько дней назад прибыл сюда, на Изверь, были уже мертвы. Он знал, что где-то есть и живые, неубитые, как и он, и что он рано или поздно догонит их. Он настолько жив, что может в любую секунду остановиться и сесть, чтобы отдохнуть, перевести дыхание, достать из сидора фляжку с водой и отпить несколько глотков, которые придадут сил и помогут забыть ужас пережитого. Он так и поступал, находил место поукромнее, садился и распускал лямки сидора.

Снег шёл всё сильнее и сильнее. Иногда Воронцов останавливался, чтобы прислушаться и вернее держать ориентир. Левее, примерно в километре, гудела, лязгала, перекликалась на чужом языке и хохотала над слезами поруганной земли дорога. А здесь с тихим довоенным шорохом падал на землю снег. На землю, на пожухлую траву, на деревья. С берёз и ив то и дело срывались отяжелевшие от снега листья, падали вниз, уже не кружась. Снег засыпал их, но они просвечивали изнутри жёлтым, ещё живым светом…

Примечания

1

ПТО – противотанковое орудие. Летом и осенью 1941 г. по решению Ставки было сформировано 72 противотанковых артполка. В каждом числилось по 16–20 орудий. Кроме 37-мм, 45-мм и 76-мм орудий, противотанковые артполки укомплектовывались зенитными орудиями, которые были особенно эффективны в борьбе с танками противника. Полки создавались по сокращённому штату, вместо ранее существовавших артиллерийских противотанковых бригад. В каждом полку было сначала пять, а впоследствии четыре батареи по четыре орудия в каждой.

2

Имеется в виду река Изверь, пересекающая Варшавское шоссе к востоку от Юхнова и к западу от Мятлева. Левый приток реки Угры.

3

РГК – резерв Главнокомандования.

Content

Сергей Михеенков
Примкнуть штыки!

Глава первая Приказ № 257

Глава вторая Первая атака

Глава третья Атака на Дерново

Глава четвёртая В окопах

Глава пятая Окруженцы

Глава шестая Примкнуть штыки!

Глава седьмая Бросок на Угру

Глава восьмая Дорога назад

Глава девятая В боевом охранении

Глава десятая Воронцов, Смирнов, Селиванов…

Глава одиннадцатая Боковой дозор

Глава двенадцатая Последний бой 1316-го полка

Глава тринадцатая Шаня

Примечания