Павел Юрьевич Покровский

Vulgata

Пролог

— Вы не понимаете. — Подследственный смотрит прямо в камеру. Взгляд его кажется равнодушным, но в глубине глаз появляются тревожные огоньки. — Мы выросли в ужасное время. В этом-то все и дело.

Пауза. Напряженную тишину нарушает только тихий гул аппаратуры, которая применялась для оперативной видеосъемки в две тысячи шестом году. Именно тогда была сделана запись, которую сейчас, девять лет спустя, изучает капитан полиции Николай Андреевич Спирин.

За кадром слышится его усталый голос:

— Что ты имеешь в виду, Саша? Объяснишь?

Подследственный целую минуту не издает ни звука. У него рыжие волосы, но на лице нет веснушек — напротив, оно поражает своей худобой и предсмертной бледностью.

Саше четырнадцать лет. Он устал.

Ему нужен наркотик.

Его потрескавшиеся губы кривятся в презрительной усмешке.

— Да чего тут объяснять? Вы все равно не поймете. Вы все такие хорошие, правильные. На словах.

— Кто — «вы»?

— Взрослые. Совки. Вас красивые слова говорить научили. И от всего оберегали. Вы знали только то, что вам позволяли знать. — Саша снова шмыгнул носом. Начал быстро-быстро моргать. Тон голоса повысился. — Только, понимаете, это вы виноваты, что мы стали такими.

— Кто — «вы»? Лично я?

Подросток рассмеялся.

— Ваше поколение. Вы же просрали страну. А нам, вашим детям, теперь расхлебывать.

За кадром послышался раздраженный вздох.

— Саш, а зачем ты мне все это говоришь?

— Вы спросили, зачем я сделал… то, что сделал. — Подросток метнул быстрый взгляд в сторону. Потер лицо ладонью. Ему хотелось закрыть лицо обеими руками, но он не решался. — Я и объясняю. Никогда, ни в одной стране мира дети не росли в таких условиях, как мы. Понимаете? В стране была разруха. Людей резали каждый день. Вы в детстве мультики смотрели. «Я на солнышке лежу», и все такое. А мы с пяти лет что видели? В новостях только трупы, заказные убийства, взрывы. В Чечне всякая херня творилась. Вы «Чистилище» смотрели? Мы все смотрели, хоть нам шесть лет было. А потом во дворе обсуждали. И смеялись. Нам было весело. Прикольно. Особенно девчонкам. Понимаете?

Мы были… сами по себе. Смотрели, что хотели, слушали, что хотели. В основном «Сектор Газа», конечно. Ну, там, рэп, блатняк. У меня отец очень блатняк любил. Да и матуша тоже. Я уж молчу про это дело. Вы знаете, когда я по телевизору в первый раз голые сиськи увидал? В три года! Причем родители рядом сидели. Знаете, что было? У меня встал. На мне тогда были, знаете, такие смешные детские колготки. И они спереди топорщились. А предки даже не заметили. Матуша захихикала, к отцу прильнула, а он ее обнял. А потом вдруг опомнились, отец повернулся ко мне, и строго так сказал: «Чего смотришь? Тебе еще рано». И потом они еще лет десять со мной сюсюкали, покупали мультики. Чего-то там мямлили про пестики и тычинки. Боялись травмировать мою психику. Вы хоть представляете, какими придурками я их считал?

— Они о тебе заботились.

— Че-то хреново получилось. Да я уже всю порнуху пересмотрел, и про секс все знал. В третьем классе уже девчонок тискал. Поймите — мы никакие не дети. Никогда ими не были. Мы все — уроды. Настоящие уроды. Монстры. А наши дети будут еще хуже. Вы знаете, что они говорят? Чем занимаются? Не знаете. Вот и мои родители не знали. Теперь, конечно, завоют, да уже поздно.

Подросток заерзал на стуле. Глаза его забегали, в них появилась злость и нетерпение.

— Долго еще? Заколебало. Дозу дайте.

— Потерпи еще немножко. Скоро закончим. Саша, ты все это собираешься на суде рассказывать? Про детство, 90-е и остальное.

Подросток снова презрительно усмехнулся.

— Мозги не полоскай, начальник. Суда никакого не будет. Я ж малолетка.

За кадром снова послышался вздох.

— Ну, проблемы у тебя будут. Ладно. Скажи все-таки, зачем ты ввязался в это дело? Ты хороший, умный парень. Из приличной семьи. Родители тебя любят.

Подследственный криво улыбнулся.

— Любят? Кого? Они ничего обо мне не знают. А ввязался я за бабло.

— Зачем тебе деньги? На героин?

— На героин. — Подросток выпрямился, глядя в камеру. Он гордился своей «взрослостью».

Николай Спирин нажал кнопку паузы. Лента остановилась. На экране телевизора застыло ухмыляющееся лицо Саши. Он казался наглым и уверенным в себе, а глаза кричали: «Помогите!».

— Если бы я тогда заметил, — пробормотал капитан. Он сидел на кожаном диване в кабинете для оперативных совещаний. В забранное частой решеткой окно били лучи утреннего солнца. На дворе стояла весна 2015-го года.

Съемка с допросом мальчика была сделана 22 декабря, девять лет назад.

Майор Кузнецов, сидевший за длинным столом, подпер рукой подбородок и задумчиво взглянул на Спирина.

— Что ты должен был заметить?

— Его глаза. — Спирин указал пультом на экран. — Видите? Он все время спрашивал: «Понимаете? Понимаете? Вы меня понимаете?». Одинокий, запуганный подросток. А я тогда злился, что он так нагло держится и на контакт не идет. Только и думал, как бы дело побыстрее раскрыть.

Спирин на секунду прикрыл глаза. На записи дальше видно, как Саша начинает дрожать всем телом. Потом он закричал, начал требовать дозу. Спирин тогда пообещал вколоть ему наркотик, если подросток расколется и выдаст ему имена производителей видеокассет, которые Саша привез на родительской машине в заброшенный ангар на окраине Чернозерска. Но Саша так и не раскололся. Спирин отправил его домой, а ночью парень повесился на простыне у себя в комнате.

— Сколько раз ты собираешься смотреть эту проклятую кассету? Десять? Сто? У тебя план стоит, все дела забросил.

Спирин повернул голову. Посмотрел на майора. Но ничего не сказал.

«Они снова здесь появились», — подумал он, поворачиваясь к экрану устаревшего лампового телевизора, к которому был подключен видеомагнитофон (цифровой камеры у отделения в 2006-м еще не было). — «И теперь масштабы их деятельности намного серьезнее».

— Сейчас поймать производителей и заказчиков будет намного труднее, — сказал он вслух. — Тогда они ничего не боялись, а теперь ушли в подполье. И легализовались. Ищи их теперь, свищи.

— Лучше бы ты убийством старухи занимался.

Майор взял лежавшую на столе папку, раскрыл, начал раздраженно перебирать листы.

— Дайте мне еще полгода.

— Месяц. Не больше. Весь отдел из-за тебя раком ставят.

— Два месяца. И «наружку».

— И прикрыть твою задницу? — Кузнецов закрыл папку и раздраженно отодвинул ее подальше. — Даю тебе последний шанс. Через неделю положишь мне на стол оперативный план. Все, что потребуется сверх сметы, будешь оплачивать из своего кармана.

Майор оставил Спирина одного.

Улыбнувшись про себя, капитан нажал на пульте кнопку перемотки.

Стоп. Вот оно.

Он снова пустил запись.

Капитан Савицкий (два года назад он ушел из рядов полиции в охранную фирму) тогда, в 2006-м, присел на корточки возле коробки с видеокассетами. Спирин услышал на пленке свой нетерпеливый голос:

— Давай лучше я.

Ему очень хотелось попасть на запись. Но Савицкий отмахнулся. Посмотрел в камеру.

— Леша, снимаешь? Производится изъятие материалов порнографического характера у несовершеннолетнего гражданина Александра Дмитриевича Кирсанова.

Крупный план. В кадре рука Савицкого. Рука ныряет в коробку, достает кассету. Оператор снимает обложку и название, отпечатанное на пишущей машинке на полоске бумаги, приклеенной к торцу каждой видеокассеты. Савицкий скучным голосом комментирует на камеру:

— Вещественное доказательство номер один. Видеокассета производства фирмы TDK. Все остальные идентичны. Всего шестьдесят три образца. Пишешь? Пленка высокого качества VHS. Продолжительность кассеты — один час, двадцать три минуты.

Савицкий положил кассету на пол, взял следующую.

— Вещдок номер два. TDK, VHS. Продолжительность один час, тридцать семь минут.

Третья кассета. Голос Савицкого:

— Вещдок номер три. Продолжительность два часа, три минуты.

Савицкий собирался отложить кассету, но Спирин вскрикнул:

— Стоп!

— Что?

— Видишь?

— Что?

— На задней стороне. Внизу. Слева.

Савицкий перевернул кассету, нахмурился.

— Да. Здесь какое-то слово, кажется, на латыни. — Он порылся в коробке свободной рукой. — И на остальных, судя по всему, тоже. Кажется, это название студии-производителя. Леша, сделай покрупнее.

Сейчас, девять лет спустя, Спирин напрягся. Наклонился вперед.

Сверхкрупный план. Внизу, на огненно-черной поверхности обложки видеокассеты, кровавыми буквами алело одно слово:

VULGATA.

Спирин остановил запись. Бросил пульт на диван. Нахмурившись, посмотрел в окно.

«Вот чего мы тогда не поняли. Что означает это слово, зачем им отметили эти видеокассеты, и — самое главное — зачем их производят здесь?»

Через минуту его взгляд стал отсутствующим.

Он просидел так очень долго.

A

— Вау! Посмотри вон на ту!

Денис вздрогнул и посмотрел налево. Резкий визгливый возглас заставил его отвлечься от предвкушения встречи с Настей, от воспоминаний о ее искрящихся зеленых глазах и нежной улыбке.

В тот жаркий июльский день юноша с букетом в руках поджидал девушку на автобусной остановке. Возглас издал один из школьников, которые стояли чуть в стороне от остановки. Оба щуплые, клетчатые рубашки висят мешком, а черные джинсы обтягивают тонкие, как палки, выгнутые дугой ноги. Денис даже подумал с неприязнью, не страдают ли парни полиомиелитом. И у того, и у другого волосы выкрашены в иссиня-черный цвет, прически будто из японских комиксов — в стиле вокалиста группы «Bring Me The Horizon».

Замечание первого подростка относилось к молодой мамочке, которая катила коляску с младенцем по тротуару на противоположной стороне улицы. На мамочке было легкое белое платье на бретельках, довольно короткое. Если честно, настолько короткое, что из-под него выглядывали черные трусики-танго и нижние половинки ягодиц. Мамочка была в туфлях на шпильках, и, толкая коляску, давала походку «от бедра», будто вышагивала на подиуме в Каннах.

Второй подросток восхищенно выдохнул:

— Порнозвезда!

Дениса передернуло.

Это был высокий плечистый юноша с типично славянской внешностью: соломенного цвета волосы, ясные голубые глаза, сглаженные черты лица. Выделялся на этом невыразительном лице только твердый, волевой подбородок. В характере Дениса странным образом сочетались безволие и непоколебимая твердость.

Весной ему исполнилось восемнадцать лет. Он учился на юридическом факультете Новгородского Государственного университета.

Там он встретил Настю.

B

История их знакомства была такая же, как и все прочие знакомства, вопреки людской вере, что каждая любовь уникальна. Развитие их отношений легче всего представить в виде кадров кинохроники, как если бы их увидел сторонний наблюдатель.

Кадр первый. Денис сидит за партой в университетской аудитории. Настя сидит за партой в соседнем ряду. Он читает учебник по ТГП, она болтает с подружкой, украдкой бросая на юношу мимолетные взгляды.

Кадр второй. Настя встает и начинает так соблазнительно потягиваться, выгибая спину, что Денис поневоле отвлекается от учебника и смотрит на нее секунд пять.

Кадр третий. Девушка тут же строит равнодушное и презрительное лицо. Ее подружка хихикает. Денис смущенно отворачивается.

Кадр четвертый. Вся последующая неделя. Настя крутится возле Дениса, виляя бедрами и бросая в его сторону призывные взгляды. Он, уже успевший подзабыть о ней, смотрит в другую сторону.

Кадр пятый. Настя и Денис стоят в очереди к гардеробу. Настя, с надеждой глядя на Дениса, прижимается ягодицами к его руке. Он стоит как дерево.

Кадр шестой. Настя в кругу подружек поносит Дениса последними словами.

Кадр седьмой. Настя у себя в комнате плачет в подушку.

Кадр восьмой. Денис ловит Настю на выходе из университета и предлагает проводить до остановки. Настя от неожиданности соглашается.

Кадр девятый. Идут до остановки. Ведут ужасно натянутый разговор.

Кадр десятый. Денис звонит Насте и приглашает в кино. Попадает на день месячных. Настя высмеивает его и говорит гадости.

Кадр одиннадцатый. Неделю спустя. Денис и Настя ходят по коридорам университета рука об руку. Их лица светятся счастьем. Они целуются у всех на виду.

Кадр двенадцатый. Первый поцелуй в парке.

Кадр тринадцатый. Первая ночь. Неумелые ласки.

Кадр четырнадцатый. Денис спускает в унитаз презерватив, полный спермы.

Кадр пятнадцатый. Что-то еще.

C

Их отношения длились бесконечно долго. Целых четыре месяца. На второй неделе пару уже начали спрашивать с плохо скрываемой иронией: «Вы, случайно, не жениться собрались?».

Когда один из худосочных подростков отпустил свое циничное замечание о женской красоте, Денис как раз мечтал о том, как они с Настей поженятся. Ему представлялся тихий, уютный брак, полный гармонии и нежности, глубокая духовная связь с возлюбленной. Представлял он себе и страстные ночи с бурными признаниями в любви. Каждое движение будет наполнено заботой об удовольствии партнера, и взаимные чувства превратят некрасивый физиологический акт в нечто, исполненное священного смысла.

Главным лейтмотивом этого брака будет нежность, нежность и верность.

Денис достал из кармана джинсов планшет. Уже полчетвертого. Любимая, однако, опаздывает. На целый час. Настя всегда опаздывала, но Денис не очень беспокоился по этому поводу. Он предпочитал думать, что причиной ее опозданий является желание как можно лучше нарядиться и накраситься для любимого, и ругать ее за это было бы свинством.

Но обычно девушка опаздывала всего на несколько минут. Ну, максимум на полчаса.

Денис начал мерить остановку шагами, то и дело вынимая телефон, чтобы взглянуть на часы. Пропустил два автобуса. Ему уже надоело все время поддерживать букет в вертикальном положении, и он опустил руку.

Подростки не садились ни на один из автобусов и, кажется, собрались поселиться на остановке. Усевшись на скамейку, они вертели головами по сторонам, провожая взглядом каждую проходившую мимо особь женского пола. Время от времени Денис слышал за спиной их возгласы:

— Вот это попка!

— Крутое порево!

Или:

— Фу, уродина!

— Хардкор! Жесть!

Через десять минут Денису уже показалось, что он находится в аду, а эти два недоумка — чудовища с картин Иеронима Босха, а может, Гойи. Их реплики оскорбляли его чувство прекрасного и сбивали романтический настрой.

Он позвонил Насте. На звонок она не ответила.

Юноша начал обзванивать общих знакомых, притворно-спокойным голосом спрашивая: «Не знаешь, где Настеныш?». Никто не знал. Ему давали номера ее подруг. Трое были недоступны («Какие барыни! — думал Денис. — Таскают по десять телефонов, и все отключены!»), одна валялась в постели с похмелья и ничего не соображала, пятая предложила Денису «заскочить к ней на пять минут».

Поколебавшись, он дождался автобуса и поехал к родителям Насти.

Девушка пару раз приводила любимого домой, и ее родители встретили Дениса хлебом-солью, но юноша чувствовал, что это была простая вежливость. Они еще не определились, как к нему относиться.

D

Дверь квартиры ему открыла мать Насти. Людмила была из тех симпатичных, милых женщин, которые одинаково хорошо смотрятся и в платье от Коко Шанель, и в домашнем халате. Не будучи особой, чья душа все время «требует безумств», она прожила двенадцать лет в счастливом браке с Вадимом Хрусталевым. Людмила родила ему троих детей. Настя была ее дочерью от первого брака.

Хрусталевы обедали на светлой, просторной кухне. Над круглым столом, накрытым ослепительно белой скатертью, к потолку была прикручена металлическая решетка, с ее прутьев свисали гроздья белого и красного лука. Слева от стола на стене висел плакат с изображением ложки и надписью: BE THE TYPE OF PERSON YOU WANT TO MEET.

Отец семейства встал из-за стола и пожал Денису руку. Вадим был приземистым, круглолицым мужчиной, чье лицо неизменно светилось добродушием. Насколько Денис знал, в конфликтных ситуациях такие люди склонны к проявлениям гнева. Вадим работал редактором на городском телевидении.

Юноша поздоровался с Женей, младшеньким Хрусталевых, и сел за стол. Женя, как всегда, посмотрел на гостя с выражением беззастенчивого любопытства. Мальчик был точной копией отца, но с подбородком матери.

— А где ваши девочки? — с легкой улыбкой спросил Денис.

— У бабушки. — Людмила поставила перед ним на стол чашку чая и вазочку с овсяным печеньем.

Денис вздохнул с облегчением. Обе младшие дочки Хрусталевых его смущали. Пятилетняя Диана постоянно плакала и на что-нибудь жаловалась. Очевидно, ее баловали. Из нее обещала вырасти недурная эмоциональная манипуляторша. Иногда она бродила по квартире в маминых туфлях, и каблуки при этом ужасно громко стучали по паркету.

Тане в апреле стукнуло одиннадцать, она только-только начинала оформляться, но одевалась уже почти как взрослая женщина. Носила топики, открывающие пупок, и лосины, через которые, что называется, можно было разглядеть каждую складку на нижнем белье. Девочка уже освоила походку от бедра и томные взгляды, а также некоторые другие приемчики, но применяла их еще очень неуклюже. Она вызывала у Дениса смешанные чувства. Он поневоле реагировал на нее, как на женщину, но в то же время ясно осознавал, что она всего лишь невинный ребенок, нахватавшийся по телевизору или из Интернета пошлостей.

Людмила села за стол.

— А цветы для кого? Для Насти?

— Не знаю, — вздохнул он. Положил букет на колени и взял чашку. — Теперь, боюсь, придется отдать их вам. Настя почему-то не пришла на встречу.

Последнюю реплику Людмила проигнорировала.

— Лучше Тане их подари. Дедушка ее через час привезет. Будешь ее первым кавалером.

Он поднял глаза и встретил ироничный, будто на что-то намекающий взгляд Людмилы. Она подмигнула. На губах ее играла загадочная улыбка.

Людмила повернулась к мужу, закрывшемуся от жестокого мира газетой.

— Хрусталев, отвлекись на минуту, чего расскажу.

— Ну? — Вадим сложил газету и положил ее на стол. Сцепил руки на животе. — Давай, повесели нас.

Он подмигнул Денису. Тот отвел глаза. Что случилось с людьми? Сегодня Всемирный День Нервного Тика?

Людмила обеими руками взяла чашку. Прихлебывая чай, со смехом рассказала:

— Таню одноклассник пригласил на день рожденья. Леша Григорьев, помнишь?

— Никого я не помню. — Вадим взял из вазы печенье. — Ты у нас на родительские собрания все время ходишь.

— Ну, что ты, кругленький такой, хорошенький мальчик. Таня его спросила, что ему подарить на день рождения. Леша ответил: «Поцелуй». А Таня носик вздернула, и ответила: «Ха! И всего-то?».

— Молодец, девка! — расхохотался Вадим. Вслед за ним рассмеялся и сын. Денис смотрел на них с застывшей улыбкой.

«На твоем месте, Леша, я заказал бы Танечке французский поцелуй. Уверен, она бы тебя уважила».

— «Наша Таня громко плачет, — процитировал Вадим, добавляя себе в чай варенье. — Уронила Таня мячик». Женя, ешь аккуратнее. Не чавкай.

— И что дальше? — спросил Денис, явно чувствуя, что Людмила этого ожидает. — Чем закончилась эта забавная история?

— Таня подарила имениннику поцелуй. Правда, в щеку. Так прямо мне и сказала: «Леша… как я его люблю! Даже хочется больно ему сделать».

— Даже так? Интересно.

— А вы знаете, какое сообщение Леша оставил ей в «Фейсбуке»? «Когда мы станем взрослыми, обязательно займемся сексом». Ой, я так смеялась! А Таня ему лайк поставила.

— Они такие милые, эти дети, — сказал Денис.

«Людмила, вы действительно такая наивная? Это самое «станем взрослыми» наступит не позднее, чем через два года».

Вадим смеялся с чуть меньшим энтузиазмом — сообразил, что Леша уже наверняка облапал его дочь от «А» до «Я».

— Послушайте. — Денис прочистил горло. — Все это очень здорово, но вы, случайно, не в курсе, куда Настя пропала?

— У вас сегодня свидание? — спросила Людмила. — А Настя нам ничего не сказала. Хрусталев, она тебе ничего не говорила?

— Да мне-то зачем она будет говорить? — Вадим снова закрылся газетой. Денис снова подумал, что не нравится ему.

Людмила, слегка нахмурившись, тряхнула головой и повернулась к юноше.

— Может быть, ее снова в суд дернули? — Настя подрабатывала в районном суде курьером. — Какое-нибудь срочное поручение. Нет?

— Но почему она никому ничего не сказала? Не позвонила?

— Может, она вне зоны действия сети или что-то еще. Позже созвонитесь. Слушай, а давай, ты ее здесь подождешь? К вечеру-то, наверное, объявится.

— Нет, спасибо.

Женя доел кашу и протянул тарелку Людмиле.

— Спасибо, мамочка, — сказал он. — Все было очень вкусно. Можно взять яблоко?

— Можно. — Людмила провела ладонью по непокорным вихрам сына. — Только тарелку оботри хорошенько. На, возьми кусочек хлебушка.

Женя улыбнулся матери — как показалось Денису, льстиво и неискренне. Зубы у мальчика были по-детски неровные, в верхней челюсти на месте зуба мудрости зияла некрасивая черная дыра, обнажавшая розовую, влажную десну.

«Прекрати», — одернул он себя.

Людмила повернулась к мужу. Немного ироничным тоном спросила:

— Хрусталев, ты про нас не забыл?

Денис, внутренне поморщившись (он обожал женщин, которые называют мужей по фамилии), посмотрел на Вадима. Точнее, на газету, за которой тот скрывался. Взгляд юноши наткнулся на набранный черным жирным шрифтом кричащий заголовок: ПОХИЩЕНИЕ ДЕТЕЙ: ЧЕРНОЗЕРСКИЙ МАНЬЯК СНОВА ВЫШЕЛ НА ОХОТУ.

Глава семьи опустил газету, окинул всех сидящих за столом насмешливо-сердитым взглядом, относящимся, очевидно, к тому, о чем он только что прочел в газете.

— Просто комедия! — сказал он жене. — Вот, послушай.

Вадим прочел вслух следующее:

— «В связи с экономическими санкциями, предъявленными российскому бизнесу ООН, и запретом на ввоз внутрь страны внушительного ассортимента мяса и морепродуктов, отечественные поставщики вынуждены искать альтернативные варианты. В частности, предлагается поставлять из Индонезии мясо крокодила. По словам потребителей, имевших счастье опробовать экзотический продукт, мясо нежное, калорийное и по вкусу напоминает курятину…». Представляете?

Вадим отложил газету на край стола и взял чашку. Снова окинул домочадцев и гостя красноречивым взглядом, говорившим: «О, времена! О нравы!».

Людмила пожала плечами.

— И что?

— Ты понимаешь, как это будет выглядеть?

— Брось ты! — Людмила посмотрела на сына. — Женечка, подтирай аккуратнее. Вот так, молодец. Умничка ты мой!

Вадим посмотрел на жену, как медсестры смотрят на безнадежно больного пациента. Денис чувствовал, как накаляется атмосфера. Хрусталевы подбирались к теме, которая была для них камнем преткновения; к вопросу, в котором они не сходились во мнениях. Назревал спор, а может, ссора. Женечка сразу напрягся, быстро-быстро переводя взгляд испуганных глаз то на отца, то на мать.

— «Брось»! Как это на тебя похоже!

— Вадик… Давай не сейчас, ладно? У нас гость.

Вадим повернулся к Денису.

— Очень хорошо. Ты что думаешь, гость?

— Я не знаю. — Денис потер лоб. Ему не хотелось разговаривать.

— Представь: ты приходишь в магазин. А там на прилавке ценники: «свинина», «телятина»… «крокодилятина». — Вадим нервно хохотнул. — Позорище. Народ-освободитель! Победитель фашизма! Ради этого наши деды и прадеды били немца, чтобы мы теперь… Теперь наш человек в магазине будет говорить у кассы: «Девушка, свешайте мне, пожалуйста, двести грамм крокодилятины».

Все сидевшие за столом рассмеялись. Даже Денис невольно улыбнулся.

— Если так дальше пойдет, через год русские будут есть человечину! И больше всего меня бесит то, что Путин, — Вадим постучал пальцем по лежавшей на краю стола газете, — пытается выставить эту мерзкую ситуацию как «возрождение российской экономики». Первый только про это и талдычит с утра до вечера.

— Я что-то слышал про то, что Первый канал, типа, проплачен, — сказал Денис. — Там один официоз гонят.

— Видишь, даже ты со мной согласен. А Люда отрицает.

— Ну, вы прямо тут против меня объединились, — немного обиженным тоном протянула Людмила. Чувствовалось, впрочем, что она наигрывает. — Я ничего не отрицаю. Просто я хочу сказать: ну откуда нам знать, что в самом деле происходит? Женечка, вытер? Иди пока в свою комнату. Рано тебе еще такие разговоры слушать.

Мальчик послушно слез со стула и направился в свою комнату.

Вадим продолжал, как ни в чем не бывало:

— Они говорят, что санкции ООН, мол, благо. Но они молчат о том, почему их вообще ввели. Из-за того, что мы проморгали Украину, наших братьев, и вообще проиграли всю внешнюю политику в Ближнем Зарубежье. Это прямой просчет руководства страны. Соловьев или кто-то другой — говорят об этом? Нет.

— Ой, давайте не будем, — взволнованно сказала Людмила. — Эта война… как ужасно. Я вчера после новостей весь вечер плакала. Опять жилой дом взорвали. Сколько еще матери там будут сыновей хоронить?

— Сколько? — Вадим усмехнулся, словно война на Украине была его личным поводом для гордости. — Да лет сто еще. Новая Столетняя война начинается.

Людмила с натянутой улыбкой обратилась к Денису:

— А ты, Денисушка, как?

Он вздохнул.

— Что — «как»?

— Если Путин решит ввести войска на Украину — готов защищать Родину?

Юноша поморщился.

— Да не будет никакой войны. Мы ведь продаем им газ? Как Россия может воевать с Украиной, если у нас с ними бизнес?

— Все это пустая болтовня, — заявил Вадим. — Все политики — просто болтуны! В любом случае, от нас уже ничего не зависит. Ставки сделаны, ставок больше нет. В Киеве все решает Америка.

— Ой, а я на прошлой неделе читала, к нам в Чернозерск какой-то американец приехал, — оживленным тоном сообщила Людмила. — Толстенький, маленький. Такой… пончик.

— Как раз во вкусе нашей дочурки. — Глава семьи рассмеялся. — Может, ему Таньку сосватаем? Ну ладно, и чем этот пончик промышляет?

— Журналист. Прислан он от какого-то университета американского. Писали, будет изучать нашу культуру.

— Здесь-то? — усмехнулся Вадим. — Много он тут наизучает! А насчет крокодилов…

Денис, кашлянув, поднялся из-за стола.

— Спасибо, все было очень вкусно. Мне пора идти. Извините.

Людмила пошла с ним в прихожую. Открыла входную дверь. Хрусталевы поставили стальную. Думали, она защищает от грабителей. Денис знал: стальная дверь, напротив, указывает, что в квартире есть что грабить. А замок грабители все равно вскроют. Или придут под видом сантехников, и Людмила сама впустит их в квартиру.

Из кухни послышался язвительный голос Вадима:

— «Крокодилов жрать будем — и державу подымем!». Так еще Петр Первый говорил!

Денис уже переступил порог, когда женщина спохватилась:

— Ой! А цветы-то! Забыл?

— Да бог с ними… Некогда… Тане отдайте… — пробормотал Денис, выходя на лестничную клетку.

Он вышел из подъезда и достал сигареты. Его руки дрожали.

Юноша закурил, сердясь на себя за свое глупое поведение. Не слишком умно в такой спешке покидать квартиру родителей своей девушки. А еще его испугало то, что он прощался так сбивчиво и невнятно. Значит, его волнение сильнее, чем он думал.

«Почему, черт побери, я так нервничаю?» — подумал он.

E

Чернозерск представлял собой провинциальное кладбище с горбатыми тесными улочками, по обеим сторонам которых жались друг к другу деревянные домишки с палисадниками. В последнее время окраину застроили двухэтажными коттеджами, в центре города воздвигся трехэтажный гипермаркет «Магнит». Жизнь текла так спокойно и ровно, что порой могло показаться, будто время здесь вообще не движется.

Денис снимал жилье в пятиэтажном доме на расстоянии одной автобусной остановки от «Магнита». Сам он был новгородец, но на лето переехал в Чернозерск, чтобы чаще бывать рядом с Настей.

Дома он принял душ и лег на диван, обессиленный переживаниями и тревогой. Проснулся в четыре утра. Уже рассвело. Бледное солнце бросало в окно снопы белесых лучей, которые, казалось, не разогнали ночную тьму, а превратили ее в застывшую над городом молочно-белую дымку.

До девяти утра юноша маялся, бродил по квартире. То включал, то выключал телевизор. Потом позвонил Хрусталевым. Настя не появлялась. Людмила сообщила об этом ровным тоном.

— Почему вы так спокойны? — спросил Денис.

— Насте уже приходилось ночевать вне дома. Может, встретила подругу и поехала к ней на квартиру. Она взрослый человек, и я не считаю нужным доставать ее своим нытьем. Я всегда старалась, чтобы моя дочь росла самостоятельным человеком и не боялась жизни. Какой смысл контролировать каждый ее шаг?

«А то, что она не пришла на свидание? Это что, в порядке вещей?».

— Вы правы, — признал Денис. — Но она могла хотя бы позвонить. Не мне, так хоть вам.

— Слушай, Денис, а ты всегда маме сообщаешь, куда идешь, где ты?

— Нет, конечно.

— Вот видишь. Почему Настя должна вести себя по-другому? Вы в этом возрасте все такие. И я такая же была. Захочет — позвонит.

— Вообще-то, Настя для меня кое-что значит, если вы не заметили. По-вашему, я должен быть спокоен, когда она пропадает неизвестно где?

— Если любишь — доверяй ей. Может, она специально пропала. Может, она хочет проверить твои чувства.

«Хороша проверка!».

— Ладно. Надеюсь, так и есть.

Людмила снова дала ему обещание сразу позвонить, если Настя объявится.

До полудня Денис смотрел на ноутбуке «Игру Престолов». Поджарил себе яичницу с ветчиной. Поел без аппетита. Потом прогулялся по городу. Юноша раздумывал, как себя вести, когда Настя вернется. Высказать ей в лицо все, что он думает о ее поведении, потребовать объяснений? Или проявить немыслимое великодушие и не сказать ни слова?

И самое главное, что смущало Дениса больше всего — неожиданное исчезновение без предупреждения. Настя не могла так поступить. Это на нее не похоже. Он всегда знал ее как чуткого и обязательного человека, способного думать о других, а не только о себе.

Два раза молодой человек чуть не попал под машину, когда переходил дорогу.

Гулял Денис около двух часов, и мысль его прояснилась, мышцы налились бодростью, на душе стало легче. Может быть, Людмила права. Если он по-настоящему любит Настю, то не должен подозревать ее в обмане. И потом, ее нет всего лишь сутки. Может, она действительно встретила кого-то из друзей, и ее уговорили поехать на вечеринку. Настя такая деликатная и податливая. Там перебрала, и до сих пор спит беспробудным сном… скажем, в ванне. Потом ее разбудят, окатив холодной водой из душа, и она вскочит, визжа и отмахиваясь руками. А друзья и подруги будут хохотать. Может, даже заснимут ее на веб-камеру.

Вернувшись, Денис обошел свою квартиру. Настя была здесь несколько раз. Вот в этом кресле в гостиной она сидела утром, одетая лишь в его рубашку, подогнув под себя одну ногу. Он сам сидел на диване, завернутый в простыню, как в римскую тогу, пил приготовленный ею кофе. Настя не доложила сахара, но он сказал, что кофе замечательный, хотя про себя и морщился от горечи. Они болтали о разной ерунде, потом начали спорить из-за «Пятидесяти оттенков серого». Денис доказывал, что это ересь, и в реальности никаких Кристианов Греев не существует. Настя убеждала, что это прекрасная книга и настоящая литература. Потом они оба встали, чтобы идти одеваться, и Настя упала, потому что отсидела ногу.

Вечером Денису начали названивать друзья из Новгорода. Все его ждали. «Чего ты там один киснешь?». Денис отнекивался, но в конце концов было решено, что за ним приедут на машине и силком приволокут на квартиру к Диме Котову, его лучшему другу, с которым они были знакомы еще со школы.

Дружба их всегда выглядела странной в глазах окружающих, особенно в глазах родителей Дениса. Дима не вызывал их доверия. Они не уставали повторять Денису, что между ним и Димой нет ничего общего, и это было правдой. Более непохожих людей трудно было представить. Дима любил вечеринки, всегда и везде был душой компании, чему весьма способствовала его склонность баловаться легкими наркотиками. Но домашнего Дениса, предпочитавшего вечерами сидеть дома с девушкой и смотреть фильмы, восхищало в друге вовсе не это.

Друг имел все качества, которых у Дениса не было. Дима всегда все делал быстро и с умом, везде успевал. Он знал все последние новости, все свежие сплетни, все новинки моды и компьютерных технологий. Никогда не смущался и не раздражался, ничему не предавал значения; со всеми был одинаково обходителен и всех открыто презирал. И умел выражать свое презрение так, что в ответ ему все выказывали уважение. В целом свете, казалось, не было человека, которого Дима не смог бы обаять; проблемы, которой он не смог бы решить быстро и эффективно.

За годы их дружбы Денис не раз спрашивал себя, почему Дима с таким уважением относится к нему. Однажды друг, будто прочитав его мысли, усмехнулся, и с оттенком печального цинизма в голосе сказал:

— Лучший мой друг — это ты. Не то что эти. — Он махнул рукой куда-то в сторону, имея в виду всех остальных друзей, и своих многочисленных девушек. — Ты классный, а это все так…

Денис это понял в том смысле, что друг отдыхает в его обществе душой, устав от общения с подобными себе «продвинутыми» парнями. Так Дьявол мог бы желать дружбы ангела.

Юноша почувствовал себя дурацки польщенным, но после этого признания их дружба стала еще крепче.

Однако, сейчас, метаясь по своей квартире, как раненный зверь в клетке, юноша с изумлением обнаружил, что ему не хочется сейчас видеть Котова. Впрочем, неудивительно: он никогда не рассказывал другу о своих отношениях с Настей. По простой причине: друг попросту бы его не понял.

Но Денис решил поехать, несмотря ни на что, даже на свою нелюбовь к вечеринкам. Ему сейчас нельзя оставаться одному в пустой квартире, наедине с тревогой и дурными предположениями, которые даже Людмиле кажутся беспочвенными.

F

Дима прикатил на черном «Фольксвагене». На заднем окне наклейка: голая девица, выгнула спину, груди выставляются вперед. Вместо сосков у нее две звездочки. Слева от нее надпись:

Bitty Boom!

Из салона на улицу рвалась музыка, якобы в стиле хип-хоп, но никакого отношения к этому жанру не имеющая. Поскольку настоящие MC, родившиеся в трущобах и прошедшие жестокую школу улицы, презирают песенки о сексе и вечеринках, которые бормочут под монотонный кач изнеженные сынки чиновников и бизнесменов.

Я нормальный парень,

Трахаюсь без передыху.

Эй, давай со мной, братан,

Машка, Наташка и Дашка,

Они на улице уже нас ждут.

Иди сюда, детка, я тобой не брезгую,

Мне реально похуй, где и с кем.

Хэй! Хэй! Хэй! Хэй!

— Привет, — небрежно бросил Дима, вылезая из салона. — Как жизнь?

— Только держись, — ответил Денис. Он стоял у подъезда в голубых, искусственно обесцвеченных джинсах и лимонно-желтой майке с надписью на груди: Spirit.

Дима и Денис стукнулись кулаками, потом обнялись, похлопывая друг друга по спине. В эту минуту оба — белые парни из хороших семей — копировали поведение чернокожих дилеров из Гарлема, и этот факт, несомненно, являлся величайшим достижением как дилеров, так и Гарлема.

— Как тебе Вика? Зацени.

Из салона вылезла раздетая в шорты и топик брюнетка. На руках она держала маленького котенка. Девушка улыбнулась Денису. Два передних зуба были чуть крупнее остальных.

Дима прижал ее к себе, потом начал вертеть ее так и эдак, демонстрируя Денису во всех ракурсах.

— Круто? А? У тебя такой нет!

Вика, как понял Денис, была хорошей девушкой, — то есть девушкой, скрывающей свое высокомерное отношение к окружающим. За два часа езды до Новгорода она не проронила ни слова.

Дима, как обычно, угостил Дениса последними новостями и забавными историями их жизни ночных клубов.

Минут через двадцать он оборвал себя на полуслове. Слегка нахмурившись, еще минут пять молча следил за дорогой. Темнеть еще не темнело, но солнце уже скрылось за сплошной стеной хвойного леса; один за другим зажигались уличные фонари; небо над горизонтом пылало багровым костром.

Дима повернулся к Денису и одарил друга внимательным, серьезным взглядом.

— Что?

— На тебе лица нет. Давай, колись. Что стряслось?

Поколебавшись, Денис рассказал о Насте и поделился своими тревогами по поводу ее внезапного исчезновения. Он, впрочем, старался в присутствии друга казаться более равнодушным, чем был на самом деле.

Внимательно выслушав, Дима кивнул.

— Можешь не париться. Со мной тоже такое случается… время от времени. А тебе мы сейчас поможем.

Он обернулся и сказал сидящей на заднем сиденье девушке:

— Викуль, у тебя там на полу между сиденьями должна быть упаковка пива.

Девушка без лишних слов нагнулась, поводила рукой под сиденьем. Нащупав там упаковку, сунула в нее руку — послышался сухой треск раздвигаемого пальцами пластика. Вика выпрямилась с синей банкой «Балтики» в руке. Чтобы открыть банку, ей пришлось выпустить котенка — он тут же спрыгнул с колен хозяйки и принялся волчком крутиться на сиденье, гоняясь за собственным хвостом.

Вика открыла банку. Послышалось шипение. Девушка передала банку Денису. Тот кивком поблагодарил ее.

Опустошив банку, он с удивлением обнаружил, что Дима прав: ситуация с Настей теперь воспринималась им немного легче. Хотя до конца юноша не успокоился.

* * *

Квартира Димы казалась размером с целое королевство, и казалось, что там собралось чуть не пол-Новгорода. Работал домашний кинотеатр, на огромном экране крутились музыкальные клипы из европейского хит-парада. Денис встретил нескольких одноклассников, но больше никого не знал. В зале танцевали, в спальне смотрели по телевизору «StarПерцев-2», в ванной и туалете занимались сексом. Денис выпил две бутылки пива, и почувствовал себя более-менее уютно. Его точила смутная тревога, но он не мог вспомнить, по какой причине. На кухне девица в красном платье, скрывающем недостатки ее фигуры, повисла у него на шее и предложила bitty boom! Юноша ответил, что у него есть девушка. «Дурной, что ли?» — выпалила девица и удалилась. Денис бродил по комнатам, пытаясь сосчитать их, но у него ничего не вышло. Парень в джинсах с ширинкой до колен и черной майке поймал его в коридоре и предложил «спайс». Денис покачал головой. Пробыв здесь полчаса, он совершенно потерял из вида Диму. Несколько раз ему казалось, что среди танцующих, курящих, пьющих, балдеющих он видит Настю. Девушки почему-то смотрели на юношу с загадочными улыбками на губах. Они переглядывались с лукавым видом. Причина этих переглядываний была та, что девица в красном уже обошла всех с сообщением, что среди них появился романтик. В ее устах это слово звучало как ругательство, и означало «импотент». Из спальни, проникая во все уголки квартиры, доносилась композиция, исполненная в старом добром стиле псевдо-хип-хопа: «Мне нужен СЕКС, ТОЛЬКО секс, БЫСТРЫЙ секс, ЖЕСТКИЙ секс!». Возбужденные девушки начали запрыгивать на столы и диваны, сбрасывая с себя одежду. Они целовались взасос и трясли друг перед другом формами, хвастаясь размерами и нежной упругостью юной плоти. Через шум, создаваемый грохотом басов, смехом и девичьим визгом, до слуха Дениса доносились отдельные реплики.

— Слов не говорит, цветов не дарит. Пора бросать пацана!

— Я когда кончаю, целю всегда в глаз. И вечно, мля, не туда попадаю.

— Лен, прикинь, мне в первый раз в жизни выпал шанс наконец-то прокатиться на мотоцикле с крутым парнем. И вышла, мля, полная херня!

— Жора? Это у которого волосатая попа?

«Если Настя действительно где-то зависла, — подумал Денис. — Надеюсь, там другая обстановка». В глубине души он знал, что другой обстановки на вечеринках не бывает.

Из толпы на него вдруг выпрыгнул Дима.

— Ну где ты шляешься? Что ты, как школьник, прямо! — резко бросил он, раздраженный тем, что Денис до сих пор не изменил Насте с какой-нибудь «чикой». В компаниях друг всегда превращался для Дениса в чужого человека; в то время, как Денис всегда и при любых условиях оставался собой, Дима менялся сразу и до неузнаваемости. Эта перемена происходила в нем неосознанно и совершенно естественно. Сейчас невозможно было представить, что этот парень в машине смотрел на Дениса с сочувствием и пониманием.

Он потащил юношу в одну из боковых комнат.

На диване сидели две незнакомые Денису девушки, Вика с котенком на коленях и свежим следом от пощечины на правой щеке, и два парня. Один был одноклассник Дениса и Димы. Денис стукнул кулаком об его кулак, далее последовали «обжимашки». Второй (накачанный парень с лицом пьяного Джеймса Хэтфилда) ограничился старомодным рукопожатием. У него была волосатая лапища. Он представился Жорой. «Был вчера на «Флагмане»?». Денис покачал головой. Диван был полностью занят, и он сел на полу у ног Вики. Ему хотелось спросить, откуда у нее пощечина, но передумал. Пощечину ей дал Дима, потому что Вика отказалась лечь под Дениса. Денис ей не нравился. Дима тоже. Она была влюблена в своего котенка.

На ноутбуке крутилась американская комедия. За сюжетом никто не следил. По кругу шла бутылка виски. Девушки начали обсуждать «Пятьдесят оттенков серого», жалели, что им не довелось пережить «настоящей любви».

— Че за фигню мы смотрим? — Дима встал, выключил фильм и поставил другой диск.

— Мне скучно, — заявила одна из девиц. — Поехали в караоке!

— Езжай. — Дима вернулся на диван. На экране замелькали первые кадры фильма для взрослых. Несколько минут никто ничего не говорил. Потом девица, желавшая ехать в караоке-бар, покачала головой:

— Я б никогда так не смогла. Вот так, на всю страну…

— Не звезди, — ответил Дима.

Он встал, выключил свет и прикрыл дверь, чтобы заглушить доносящуюся из других комнат музыку, смех и шум голосов. Потом снова сел на диван рядом с Викой. Попытался обнять ее, но девушка от него отодвинулась.

Прошла еще минута.

— Прикольно булки трясутся, — сказал Жора, глядя на экран.

Денис рассеянно следил за сюжетом, не очень понимая, что там происходит. Он начал сильно пьянеть. Фильм был русского производства. Юноша пытался вспомнить, какая статья УК устанавливает наказание за производство и хранение подобной продукции. Все-таки некоторым здесь еще не исполнилось восемнадцати.

— Во, — Дима наклонился вперед. — Щас будет прикольный момент.

— Вау! — услышал Денис. — Крутая телка! Ваще жесть!

Юноша посмотрел на экран.

Сначала он ничего не понял. Начал быстро-быстро моргать, чувствуя, что мгновенно трезвеет.

Все, кроме Вики, завопили и засвистели.

«Господи, — подумал Денис, выпрямляясь, — скажите мне, что я сплю».

На экране двое мускулистых парней «в два ствола» имели Настю.

«Нет. Это не она. Просто очень похожа».

Денис наклонился вперед и бессознательно сощурился.

Он был прав. Но только наполовину.

Внешне девушка на экране была точной копией его нежной, милой, скромной возлюбленной. Денис мог бы убеждать себя в случайном сходстве, если бы не заметил родинку на левом бедре, какая была у Насти. Он сам целовал ее много раз.

Но больше всего Дениса шокировало другое. Эта Настя не имела ничего общего с той, которую он знал. Она вела себя совершенно по-другому, и стонала так, как никогда не позволяла себе с ним. Совершенно чужой человек.

Денис встал и направился к выходу.

— Диса, ты куда? — послышался за его спиной удивленный и немного обиженный оклик Димы.

Он не ответил. Юноше хотелось побыстрее скрыться. Его сердце разрывали стыд, гнев, боль, отчаяние. Денису хотелось убить кого-нибудь, разнести к чертовой матери всю квартиру, а потом броситься вниз с балкона.

Он заперся в ванной. В ванне храпела полуголая девушка, зачем-то надевшая на голову мужские трусы (бойфренд прикололся), но Денис ее даже не заметил.

Юноша склонился над раковиной, и его вырвало. Прополоскав рот, он брызнул водой на лицо. Посмотрел на себя в зеркало. В его лице не было ни кровинки.

Ему хотелось поскорее вернуться к себе на квартиру, лечь в постель, уснуть и не проснуться. Но это значит, надо просить Диму, спорить, отвечать на вопросы. Нет, придется ночевать здесь. Нельзя, чтобы кто-то что-нибудь заподозрил. Да и глупо ехать в таком состоянии. Нужно где-нибудь прилечь. Все обдумать. Нет. Лучше завтра. Утро вечера мудренее. Просто лечь. Стоять или сидеть нет сил.

Все кровати, диваны и кресла были заняты. И на полу от храпящих тел яблоку было негде упасть. Спали даже в туалете.

В туалете. В сцене, которая разбила ему сердце, Настя играла девушку, после вечеринки заснувшую на полу возле унитаза. Два парня вошли помочиться. Настина героиня, проснувшись, воспользовалась ситуацией и предложила свои услуги.

Денис прикорнул под боком у незнакомой парочки, лежавшей в обнимку под столом в кухне. Заснул на удивление быстро.

И перед сном представлял, как избивает любимую до полусмерти.

G

— Диса, проснись!

Дениса почему-то объял ужас. Дима тряс его за плечо, и голос друга был полон тревоги и сочувствия.

Денис вскочил. Бледный Дима держал в руке его планшет.

— Извини, у тебя в кармане звонил, ты не просыпался. Короче, тебе какая-то баба звонила. Людмила, кажется.

— Что? — Денис всмотрелся в печальное лицо Димы. Ужас его нарастал.

— В общем, дурные новости, братан. Я не очень понял, в чем дело… Короче, твою девушку убили.

Денис безо всякого выражения смотрел на друга. Даже будь он Лоуренсом Оливье, не смог бы изобразить мимикой те чувства, которые вызвала в нем эта новость.

— Ты серьезно?

— Слушай, реально, по телефону сказали. Ее сегодня менты нашли. Уже в морг везут.

Денис вырвал у него из рук мобильник.

— Быстро заводи тачку и вези меня в Чернозерск.

— Да погоди ты… Давай сначала…

— Ничего не сначала. Едем. Или ты мне не друг.

* * *

К счастью, зимой Денис подрабатывал охранником в районной больнице, а значит, помогал медперсоналу, и знал, где находится мертвецкая.

Однако, знания его оказались бесполезными — здание криминального морга уже было закрыто. Денис попросил довезти его до отделения полиции. Когда выходил из машины, Дима пожелал ему удачи.

Денис не ответил.

В кабинет его сначала не пустили. Пришлось ждать своей очереди.

По коридору ходили какие-то люди в штатском, очень веселые и оживленные. Из кабинета вышел коротко стриженый парень в форме с погонами младшего сержанта. Девушка в блузке со стразами, уже около часа ходившая по коридору отделения, бросилась ему на шею: «Славик, с днем рожденья!». Они обнялись, и Славик сделал совместное селфи. Девушка уговаривала его засняться с табельным оружием. Во всем отделении царила атмосфера праздника, некоей расслабленности и утренней оживленности. Денис озирался вокруг с недоумением. Честно говоря, по фильмам и сериалам он представлял себе обстановку в здании полиции по-другому. Сотрудники должны всегда ходить в форме, при оружии, лица суровые и сосредоточенные. Может, сегодня какой-то особенный день? Например, за ночь не поступило никаких заявлений, потому-то все здесь такие беспечные. Да нет же, напомнил он себе: Настю-то убили.

Юноша встал, прошелся. Его внимание привлек настенный стенд, к которому прикрепили распечатки с фотороботами преступников. Никого из этих людей Денис не видел. Их лица поражали своей бездушностью и звериной жестокостью. Лица профессиональных боксеров к концу седьмого раунда. Под фотороботами висели снимки жертв преступлений. На одном из них был изображен отвратительно раздувшийся труп пожилой женщины. Ее ограбили, потом перерезали горло. Труп раздели и, открыв люк, сбросили в канализацию. Холодея, Денис прочел извещение о месте, где это произошло: улица Рахманинова, возле дома номер девять. Это был дом, в котором он снимал жилье. Ограбление с убийством было совершено два дня назад, в 21.35.

«Я же возвращался домой примерно в это время! Когда закрыл дверь квартиры, специально посмотрел, который час. Было полдесятого, и еще не стемнело. А через пять минут в нескольких шагах от моей квартиры уже совершали убийство! Просто с ума сойти можно!».

— Молодой человек!

Денис обернулся.

По коридору к нему шел мужчина в коричневом пиджаке, белой рубашке и синих джинсах. Невысокий, плотный, с темными волосами. На висках седина. Глаза сощурены, из-за чего Денис решил, что мужчина страдает близорукостью. Охватившего всех остальных веселья на его лице Денис не увидел.

— Спирин Николай Андреевич, уголовный розыск. — Он пожал Денису руку. — Таблетку от похмелья дать?

Денис нахмурился.

— С чего вы взяли, что она мне нужна?

Спирин усмехнулся.

— Вы себя в зеркало видели? Причем пили вы не водку — от нее сосуды лопаются, а у вас белки нормального цвета. Зачем пришли? Чистосердечное хотите написать?

Спирин снова позволил себе усмешку — она у него вышла усталая и циничная, и казалась несколько вымученной. Может быть, из-за того, что не соответствовала умному и печальному взгляду. Глаза казались запавшими, под ними залегли черные тени. Судя по всему, он не спал уже двое суток.

— Нет. Я по поводу убитой.

— Это которой? У нас их за последнюю неделю было, как собак нерезаных.

— Хрусталевой, — ответил Денис, слегка уязвленный резким тоном Спирина.

— Мать ее уже опознала. С трудом, правда. Девке же руки-ноги отпилили. Но голова на месте. А теперь извините. Мне еще нужно написать отчет о девочке, которую пьяные родители случайно утопили в ванне, когда купали ребенка перед сном. Всего хорошего.

Он направился к железной двери в конце коридора, за которой располагались камеры предварительного заключения. Денис несколько секунд стоял, глядя ему вслед, потом поспешил вслед за ним.

— Я хочу ознакомиться с материалами дела.

Спирин, не глядя на него и не сбавляя шага, пожал плечами.

— А кем ты ей приходился? Братом?

— Нет. Я любил ее. Мы встречались несколько месяцев… — Денис запнулся, понимая, как глупо и невыразительно звучат эти слова. Ну как объяснить этому странному, неприветливому человеку, что Настя для него значила? Какое значение имеет любовь в этом коридоре, в этом здании?

— Я все равно пока ничего не могу сообщить, — ответил Николай Андреевич. — Я вашу девочку к делу еще не пришил.

— К делу? — Денису понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, о чем идет речь. — Значит, Настя не единственная жертва? Это какой-то серийный убийца?

— Ага. Серийные убийцы. Их несколько.

— И что же…

— Повторяю еще раз: пока ничего сказать не могу. И вообще вряд ли смогу. Дело серьезное — хотя, должен признаться, в этом замечательном здании только я так думаю, — и касается не только твоей девочки. Лежит в сейфе, там много секретных материалов, о которых даже некоторые мои коллеги не знают. Чтобы предотвратить возможность утечки информации. Слава, например, не знает. Хотя откуда ты знаешь, кто такой Слава.

Они остановились у железной двери. Из коридора за ней доносились чьи-то пьяные выкрики. В ответ звучала грубая ругань дежурных охранников.

— Я знаю, — пробормотал Денис, глядя на красную после бритья шею капитана. — У него сегодня день рождения. Он в коридоре снимался на мобильный телефон с какой-то девушкой.

— Идиот, — процедил Спирин. — Ладно. К черту его. Суть в том, что…

Мимо них по коридору прошла женщина в форме с погонами старшего лейтенанта. Ее светлые волосы были собраны на затылке в пучок. Серые глаза смотрели ласково и немного насмешливо. Косметики на лице совсем немного, она почти незаметна. Такое… милое русское лицо. Бросив на Дениса мимолетный любопытный взгляд (эта сотрудница была единственной в отделении, кто обратил на Дениса хоть какое-то внимание, и юноше от этого стало немного легче), женщина поздоровалась с капитаном. Тот, сухо кивнув, снова повернулся к Денису и продолжил:

— Суть в том, — сказал он, — что дело касается не только убитой Анастасии Хрусталевой. Понимаешь? Ее смерть, как ни жестоко с моей стороны это говорить — только верхушка айсберга, отдельная глава в страшной книге.

— Понимаю. — Денис облизнул губы. — Беда только в том, что это все не книга. И потом, я не прошу показывать мне все материалы дела. Только те, что касаются человека, который для меня много значил.

Сказав это, Денис в ту же секунду осознал, что не вполне искренен. На самом деле его интерес к делу теперь уже не ограничивался эгоистическими соображениями. Ему хотелось найти убийц — кем бы они ни были. Хоть демонами преисподней.

Спирин покачал головой.

— Парень, — сказал он, — поверь — тебе вовсе не стоит на это смотреть.

Он повернулся к двери, намереваясь нажать кнопку звонка слева от двери, чтобы подать охраннику сигнал отпереть дверь изнутри. Денис смотрел на него, на лице появилось выражение отчаяния.

У него остался один-единственный выход. Но стоит ли говорить этому чужому холодному человеку, привыкшему к смерти, о том, что Денис увидел вчера на вечеринке у Димы Котова? Юноша сам не хотел даже вспоминать об этом. Боль, стыд и ярость жгли ему душу. Как, черт побери, его Настя могла сняться в такой дряни? И главное — когда она успела? И где? Ездила в Москву? И, главное, он сам ничего не замечал. Да они же были вместе чуть не каждый божий день! Настя ни разу не отказалась от встречи, не переносила времени свидания и не отменяла его в последнюю минуту. Если она и вела двойную жизнь, то очень ловко. Денис был уверен, что ее родители, как и он сам, тоже ни о чем не догадывались. И с ним Настя была такой чистой и нежной. Денис и подумать не мог…

Охранник за дверью загремел ключами и начал отпирать замок. Спирин сейчас уйдет, оставив его без ответа.

Какие-то доли секунды чаша весов в его сознании перевешивалась то на одну, то на другую сторону. В последний момент, когда дверь уже начала открываться, и Спирин шагнул в образовавшийся проем, юноша выдохнул:

— Вы не понимаете… — Он запнулся на мгновение, когда увидел, как при этих словах Спирин вздрогнул, замер и напрягся. — Дело не только в убийствах. Тут что-то еще.

Капитан обернулся. Нахмурившись, окинул юношу скептическим взглядом. Но на его лице Денис увидел кое-что новое. Неподдельный интерес. Усталости из-за двух бессонных ночей как не бывало. Впрочем, капитан пытался это скрыть.

— Что ты имеешь в виду?

Сделав над собой усилие, Денис с трудом сказал:

— Вчера мы с Настей должны были встретиться. Но она не пришла на встречу. Я…

— Такое уже случалось раньше? — перебил Спирин.

— Нет, что вы. Конечно, нет. Говорю же, мы любили друг друга. По крайней мере, я так думал, — прибавил Денис, с удивлением услышав злость в своем голосе. — Ну, вот. Она не пришла. Я позвонил всем нашим общим знакомым, думал, кто-то из них знает, где Настя. Никто не знал. Я поехал к ее родителям, Насти и там не было. Тогда я отправился домой. Как провел вечер, не помню… ничего особенного не делал. Ближе к ночи мне позвонил друг из Новгорода, он заехал за мной. Мы поехали к нему на квартиру. И там…

— Вы принимали наркотики, — с легкой насмешкой сказал Спирин, чуть наклонив голову вперед.

— Нет… По крайней мере, я их не принимал. И Дима, по-моему тоже.

— Дима — это твой дружок?

— Друг, — поправил Денис.

— Ладно. Расслабься. На мне микрофонов нет, разговор не записывается. Говори все, как было. Ты же хотел рассказать мне что-то важное?

Денис неуверенно оглянулся, провел ладонью по волосам. Момент отчаянной храбрости прошел, его вновь охватили сомнения. Но отступать было некуда. Приблизившись к капитану вплотную (юноша ощутил исходящий от его кожи приятный запах лосьона после бритья), Денис прошептал:

— Мы всей компанией смотрели кино, и Дима поставил фильм для взрослых. И в какой-то момент… в одной из сцен… короче, Настя была там.

— Играла в этом фильме?

— Да. А утром мне позвонила Людмила… это ее мама, и сообщила, что Настю убили.

Денис с облегчением замолк. Капитан задумчиво кивнул. Несколько секунд его лицо оставалось непроницаемым.

— Я дал важную информацию? — спросил Денис.

Впрочем, по реакции Спирина он и так догадался, что: да, более чем. Но капитан притворно равнодушным тоном ответил:

— Пока не знаю. В любом случае, показывать тебе…

Юноша почувствовал нарастающее в груди глухое раздражение. Он слишком много пережил за последние сутки, чтобы уйти несолоно хлебавши.

— Материалы дела вы мне обязаны предъявить по закону.

— Вовсе нет. Ты не близкий родственник.

— Ладно. Это уже не имеет значения. Потому что я не просто хочу знать, как ее убили и так далее. Я хочу знать об этом деле все. Хочу помогать вам в расследовании.

— Каким образом?

— Каким угодно. Я буду делать все, что вы прикажете. Скажете — прыгни с шестого этажа вниз головой, я прыгну. Я учусь на юрфаке, будем считать, что я прохожу здесь практику.

Капитан потер ладонью подбородок.

— Это не только от меня зависит. Я не могу сразу принять решение. Знаешь, что? Приходи завтра. Может, чего и придумаем.

Он отвернулся и шагнул в освещенный мертвенно-бледным светом люминесцентной лампы коридор. Юноша крикнул ему вслед:

— Вы возьмете меня. Я знаю, что дал вам наводку.

Капитан, не останавливаясь, бросил через плечо:

— Ты лишь подтвердил одну из моих версий. Но и за это спасибо. А пока — до свидания.

Дежурный закрыл за ним дверь, отсекая тусклый свет и пьяные выкрики одного из заключенных.

* * *

Не успел Денис ступить за порог своей съемной квартиры, как в кармане джинсов заиграла мелодия на мобильном телефоне. Чертыхнувшись, юноша сбросил ботинки, прошел в спальню и достал телефон. На дисплее высветился номер Димы.

— Да? — Денис сел на кровать. В спальне царила ужасная духота. Ему хотелось поскорее принять холодный душ. — Извини, что не ответил сразу. Я только что домой пришел.

— Ты что, весь день провел в ментовке?

— Нет. Немного погулял по городу. Мне нужно было подумать.

Пауза. Денис встал, включил вентилятор. В трубке послышался деликатный кашель.

— Ну, ты вообще как? Держишься?

— Как видишь. — Денис подошел к окну, открыл форточку. Ворвавшийся в комнату теплый сухой ветерок не много прибавил к потоку прохладного воздуха, который нагнетал вентилятор.

— Что удалось выяснить?

— Пока ничего. Опер, который ведет дело, отказался со мной разговаривать. Сообщил только, что убийство Насти связано еще с несколькими.

— Серийный маньяк?

— Возможно.

Снова неловкое молчание, которое удивило Дениса. Еще вчера он понимал этого человека с полуслова и был готов по первому зову бежать за ним на край света. А теперь не знал, о чем говорить, да и не хотел. Дима вдруг стал ему чужим. Наверное, за эти сутки, с момента, когда Дима сообщил ему о гибели Насти, что-то в нем самом непоправимо изменилось.

Они еще пять минут вели натянутый разговор о пустяках, после чего Дима пожелал Денису «не загоняться» (а чего ему «загоняться»? всего лишь убили его девушку), и отключился.

Под струями прохладной воды в душе Денис смог лучше проанализировать причины своей новоприобретенной холодности в отношении друга. Он не сказал Диме, что видел Настю в том фильме, и этот секрет отделял его от Димы невидимым барьером. Раньше у них никаких секретов — по крайней мере, настолько серьезных — друг от друга не было. Теперь же Денис никогда и ни в чем не сможет быть искренним, и их общение будет отравлено его скрытностью.

Впрочем, это касается не только Димы, но и всего остального мира: менее близких друзей, всех последующих девушек, которыми Денис попытается заменить Настю… его родителей. На миг юношу охватило ужасное, всеохватывающее ощущение, что он никогда больше не сможет быть с людьми… потому что они никогда не поймут его. Кому он сможет когда-нибудь рассказать о том, что видел свою девушку в таком фильме? Дело, конечно, не в том, что он увидел ее в эротической сцене — в конце концов, многие парни позволяют своим девушкам такие вещи, и даже гордятся тем, что связались с порнозвездой. Но он-то ничего не ведал! И именно поэтому Настя его обманывала.

Да плевать, почему! Она не должна была! Он-то перед ней был чист, как ласковый пушистый зайчонка. То, что она сделала, означает одно: что они по-разному смотрели на жизнь — тогда как он, Денис, питал иллюзию, будто они родственные души.

Денис выключил воду и начал вытираться оранжевым махровым полотенцем.

Его минутный гнев прошел. Он понял, что не может совместить в голове этих двух, таких разных девушек — Настю, которую он целовал и обнимал, и ту, которую увидел на экране ноутбука.

H

На следующий день в девять утра он снова сидел на скамейке в коридоре отделения, поджидая Спирина. Рядом с ним сидел парень, чей внешний облик находился в полном соответствии с современной модой: приталенный пиджак из блестящего атласа, расстегнутая на груди белая рубашка, зауженные брюки с ширинкой до колен (к тому же отвисающие на заду), в которых ноги кажутся кривыми и короткими, а под ними — зеленые кеды на толстой подошве. И плюс к этому — заливающая щеки и подбородок трехдневная щетина и длинные лохмы, закрывающие пол-лица! В общем, сочетание самых несовместимых деталей внешности, апофеоз европейской безвкусицы. Лично Денис не понимал, зачем тратить на тряпки столько денег, чтобы в конце концов выглядеть, как французский клерк.

«Ладно, — одернул себя юноша. — По крайней мере, этот модник не надел под пиджак футболку с принтом и аппликацией. И не нацепил на нос очки в стиле бухгалтера пятидесятых годов».

Но внимание Дениса он привлек вовсе не этим, а тем, что его голова была забинтована, как у раненого красноармейца.

Денис вежливо поинтересовался, что с ним случилось. Парень охотно объяснил, что вчера пошел к подруге на день рождения, и за столом они начали обсуждать «Пятьдесят оттенков серого». Завязался спор, и девушка в самый разгар дискуссии, очевидно, обозленная тем, что ей не поддакивают, пырнула парня ножом и рассекла ему кожу на затылке.

— Будешь писать на нее заявление? — спросил Денис.

Модный парень изумленно округлил черные бархатные глаза с пушистыми ресницами.

— Как можно? Это не по-мужски!

— А, — ответил Денис. — Ну правильно. Пусть бросается с ножом на любого, кто с ней не согласен.

В конце коридора показался Спирин. От следа вчерашней усталости не осталось и следа. Денис торопливо поднялся, но капитан, бросив ему: «Не сейчас», пригласил в кабинет модника. За дверью около десяти минут слышались их голоса. За это время успели появиться Слава и высокий мужчина в брюках и кожаной куртке. Оба посмотрели на Дениса, как на пустое место, и скрылись за дверью кабинета.

Наконец, парень вышел с какими-то документами в руках и, робко улыбнувшись Денису, направился к выходу. Через минуту открылась дверь. Вышел Славик. Он направился в сторону лестницы на второй этаж. Собравшийся выходить Спирин и высокий мужчина задержались на пороге. Оба улыбались.

— Сейчас стоим на крыльце со Славкой, курим, — рассказывал высокий мужчина. — Дворник рядом асфальт метет. Такой, знаешь, маленький старичок. У него еще волосы смешно торчат.

— Ну? — Лицо капитана светилось ожиданием забавной шутки.

— Короче, этот старикан подходит к нам, хитро так прищуривается и спрашивает: «Это вы здесь обычно курите?». Мы такие: «Ну, допустим». А он качает головой и говорит: «Я вчера тут мел, вокруг крыльца окурков набросано. Вас в людей стрелять учат, а вы окурком в урну попасть не можете».

Спирин расхохотался, словно ничего смешнее никогда не слышал. Смеялся он нарочито громко, с какой-то озлобленной веселостью, словно хотел убить окружающих своим смехом.

— Ладно, Палыч, ты лучше вот что скажи: результаты баллистической экспертизы по делу убийства в солярии готовы?

— Не знаю. Я забыл совсем.

— Замотался, Багиров. Стареешь.

— Ну, Славу пошли.

— Пошлю. Он все равно больше ни на что не годится.

— Слушай, чего ты к нему придираешься? Нормальный парень.

Спирин сощурился.

— Нормальный. Только нам не нормальные нужны. Нам нужны люди, готовые грызть железо.

— Опять за свое. Трындишь одно и то же. Ты со своим максимализмом всех задолбал уже. У нас в Чернозерске никогда ничего не происходит.

— А дело «Вульгаты»?

Мужчина в кожаной куртке закатил глаза.

— Я тебя умоляю! С чего ты взял, что производители связаны с похищением детей?

— Такова моя версия. Не хуже любой другой, между прочим.

— Ну давай, создавай проблемы на пустом месте.

— Где ты видишь пустое место? Сам подумай. В две тысячи шестом мы их раскрыли? Нет. И теперь не получается. Значит, клиенты серьезные, не студентики какие-нибудь. А зачем они начали все сначала? Да потому, что бизнес прибыльный. Жаба душит. А на простом кино особо не заработаешь. Дети продаются в разы дороже, тут миллионы долларов светятся. К тому же, ты сам сказал: у нас ничего не происходит. Значит, если появилась организация, то на ней все повязано: и сауны, и проститутки, и похищения с убийствами.

Высокий мужчина покачал головой.

— Да ну. Гастролеры это.

— Тебе хочется так думать.

— А тебе не хочется?

— Хотелось бы. Да боюсь, все обстоит несколько иначе.

— А я тебя уверяю, это не статья.

Спирин нахмурился.

— Все это пустые разговоры. Мы ничего не узнаем точно, пока не устроим большую облаву. Я уже не первый месяц уговариваю Кузнецова дать мне возможность организовать оперативный штаб. Объединить все территориальные подразделения и следственные отделы. Госнаркоконтроль и Управление по борьбе с правонарушениями на потребительском рынке тоже можно было бы подключить. Но ты же знаешь майора. Он карьерист. И никогда не подпишет ни одного документа, не перестраховавшись всеми возможными способами. А если и даст разрешение, будет больше беспокоиться о том, чтобы начальники других подразделений не присвоили победу себе.

— Знаешь, я тоже карьерист, — нетерпеливо ответил высокий мужчина. — И мне вовсе не хочется все утро обсуждать твои версии. Ты придаешь этому делу такое значение только потому…

Он осекся. Спирин спокойно смотрел на него.

— Только потому, что Кирсанов покончил с собой? Из-за меня?

— Я не это имел в виду.

— Нет. Именно это. И ты отчасти прав. Я виноват. Я не должен был обещать ему наркотик в обмен на информацию.

— Да ни в чем ты не виноват. — Высокий досадливо поморщился. — Никто не заставлял парня колоть себе героин. Если уж кто и виноват, так это его родители.

Капитан вздрогнул.

— Саша тоже винил их во всем.

Высокий мужчина положил руку ему на плечо.

— Забудь. Пацан так и не раскололся — несмотря на все твои обещания. Его уже ничто не могло спасти. И ничто не могло толкнуть его к смерти быстрее, чем собственная зависимость.

Они помолчали. Спирин вздохнул.

— Как я уже сказал, ты прав лишь отчасти. Я считаю, что организацией «Вульгата» нужно заняться всерьез.

— Мы не знаем, организация это или что-то еще. Ты занимаешься ею всерьез уже два месяца, и ничего не нарыл. Времени у тебя почти не осталось. Признай это.

Высокий мужчина вышел в коридор. Только теперь он заметил Дениса — тот поднялся и смотрел на обоих полицейских с выражением неуверенной надежды на внимание.

— Здравствуйте. Вы по какому вопросу?

— Это ко мне. — Спирин выступил вперед, пожал Денису руку. Тот сразу перестал чувствовать себя пустым местом.

Высокий мужчина усмехнулся.

— А, понятно. Один из твоих?

— Типа того, — ответил Спирин, покосившись на юношу.

Высокий мужчина тоже пожал ему руку.

— Багиров Станислав Павлович, — представился он.

— Денис.

Он улыбнулся.

Багиров хмыкнул.

— Ты уверен, что от него будет толк? Выглядит парень лоховато.

Развернувшись, Станислав Павлович направился по коридору в сторону выхода. Денис смущенно смотрел ему вслед.

Спирин хлопнул его по плечу.

— Не бери в голову. Бери в плечи. Пошли в кабинет. Не день же здесь стоять.

Вслед за капитаном Денис шагнул в тесное помещение с выкрашенными в бело-зеленый цвет стенами и потрескавшимся потолком. Напротив двери было забранное частой решеткой окно. На потемневшем от времени подоконнике стояла пепельница, уже успевшая до половины наполниться окурками, вперемешку с газетами и глянцевыми журналами лежало несколько папок, очевидно, с давно позабытыми делами. У окна стоял компьютерный стол. На нем стоял компьютер старой модели, в специальной нише под столешницей сверкал черным корпусом системный блок. Рядом на тумбочке стоял принтер, лежала нераспечатанная пачка бумаги.

Справа от двери располагались два рабочих стола. Один принадлежал Багирову, на нем царил идеальный порядок. Второй, как объяснил Спирин, принадлежал ему самому, и на этом столе горы папок напоминали руины разрушенного Сталинграда. За ним у самой стены притулился маленький журнальный столик, служивший приютом для электрического чайника, двух немытых чашек, банки кофе, сахарницы и пачки печенья.

Слева сразу за дверью стояла вешалка, на которой висел пиджак Спирина, несгораемый шкаф и стол, сидя за которым, «терпилы» писали заявления, а подозреваемые — чистосердечные признания. Весь угол занимал тяжеловесный сейф, зачем-то выкрашенный в серый цвет.

Когда Багиров со Спириным выходили из кабинета, они выключили свет. Сейчас Спирин снова щелкнул выключателем. Загорелась двойная люминесцентная лампа. Точнее, ее половина: одна из газовых трубок, помигав, приказала долго жить.

— Электрика убить мало, — прокомментировал капитан, с ненавистью глядя на погасшую трубку. — Еще на прошлой неделе вызывали. Он из запоя выйдет когда-нибудь, или нет? Двое детей на шее!

Спирин подошел к своему столу, присел на самый краешек.

— Присаживайся. — Он указал Денису на низенький стул напротив своего стола. Денис сел, втиснувшись в узкое пространство между шкафом и столом для «терпил». И сразу почувствовал себя маленьким и незначительным.

Несколько минут Спирин молча смотрел на него. Взгляд капитана был задумчив, словно он что-то решал для себя.

Денис, смущенный этим пристальным взглядом, вертел головой по сторонам, потом начал изучать висевший на стене календарь с символом года — козой с лихо закрученными рогами. Коза жевала ромашки и выглядела счастливой. Кто-то крестиками отметил на календаре дни, оставшиеся до отпуска — всего двадцать два.

Не выдержав, Денис перевел взгляд на капитана.

— О чем вы думаете?

Спирин пожевал губами.

— Решаю. Что мне с тобой делать? Ты ведь действительно помог мне вчера, и я перед тобой в долгу. Но и втягивать тебя в дела полиции не имею права. И потом, повторюсь: решение не зависит от меня одного. Окончательный вердикт — за майором. И то он сначала со следователем поговорит.

— Ну так пойдемте к нему. — Денис поднялся и сразу почувствовал себя лучше. — Как я понял из вашего разговора с Багировым, время на исходе. Дело плохо продвигается. Верно?

— Не с Багировым, а со Станиславом Павловичем, — поправил с суровой улыбкой капитан. — Если быть до конца честным, оно вообще не продвигается. Пока ты вчера не сообщил мне о том, что видел. Теперь все стало на свои места. Моя версия подтверждается. Я уверен, что доведу дело до конца. Я как раз собирался идти на ковер к Кузнецову, умолять его продлить срок предварительного расследования. Заодно обсудим и твой вопрос. Пошли.

«Заодно, — подумал Денис, следуя за капитаном на второй этаж. — Ну, спасибо».

По пути к кабинету начальника они снова встретили женщину в форме старшего лейтенанта. Сегодня она не собрала волосы в пучок, а распустила их по плечам, и выглядела еще симпатичнее. Снова приветствие с ее стороны, улыбка, и ответный сухой кивок Спирина. На Дениса сотрудница взглянула мельком, вчерашнего интереса в глазах уже не было. Наверное, она решила для себя, как и Багиров, что Денис — один из информаторов капитана. Или особенно назойливый «терпила». В общем, нечто малоинтересное и много раз виденное.

Остановившись у двери кабинета, Спирин велел Денису ждать за дверью. Сам, постучавшись, вошел внутрь. Денис около десяти минут слушал доносящиеся из кабинета приглушенные голоса. Разговор, судя по всему, был напряженным.

Потом Спирин пригласил юношу в кабинет.

Майор сидел за столом при полном параде. За его спиной на стене висел громадный портрет президента. На подоконнике в горшках цвели кактусы и диффенбахии.

Глазам Дениса предстал грузный, широкий в плечах и подбородках мужчина лет пятидесяти — то есть, ненамного старше Спирина, — с плоским лицом и покатым лбом. На всем лице и на черепе не было ни малейшей растительности. Кузнецов равнодушно оглядел Дениса с головы до ног, теребя в руках очки.

Юноша ожидал головомойки, но Кузнецов был на диво краток:

— Спирин, парня берешь под полную свою ответственность. Рапорт будешь писать каждый день. Чтоб волоска с его головы не упало. Все, ребята, свободны. Мне надо в областной суд позвонить.

Обратный путь прошел в неловком молчании.

Как только они снова оказались в кабинете оперативников, Денис спросил:

— Ну что? Он продлил сроки?

Спирин покачал головой.

— Итак, — сказал он. — Настало время кое-что уяснить. Ты будешь делать то, что я скажу — и никакой самодеятельности. Это ясно?

Денис кивнул.

— Следующее. Ты должен понимать, где оказался. Здесь тебе не дом родной и не юридический факультет. Сам я тебя за пивом и сигаретами гонять не буду, но если Багирову или еще кому вздумается сделать из тебя мальчика на побегушках — я мешать не стану. Ты здесь не нужен, никому не интересен. Ничего не знаешь и не умеешь. Никаких предложений, мнений от тебя поступать не должно. Если ты не дополучил в детстве любви и внимания — не жди, что получишь это от меня или еще от кого-то. Все ясно?

— Да, — сказал Денис. А про себя подумал: «Спасибо, господин Карл Густав Юнг».

Капитан встряхнулся.

— Эх! — сказал он. — Ладно. Любить — так королеву, воровать — так миллион! Садись, покажу тебе твою принцессу.

Капитан сел за компьютерный стол. Денис взял стульчик для «терпил» и приставил его сбоку. Сел.

Спирин взял папку.

— Сначала краткая предыстория. Девять лет назад в нашем городе появились товарищи, снимающие фильмы для взрослых. В частности, детскую порнографию. Снимали здесь, в Краснозерске. Мы накрыли одну из точек, где они хранили материалы. Десять коробок с видеокассетами, всего около семисот копий. Большая часть тиража уже была распродана через городской рынок и торговые палатки. Организаторов мы так и не взяли. Они легли на дно.

— А теперь снова объявились?

— Да. Но теперь все немного по-другому. Мы не взяли их тогда, а сейчас они стали хитрее и опытнее. В общем, у меня есть команда из десяти человек — таких же желторотых, как и ты. Они по моему заданию просматривают контент для взрослых в Интернете.

Денис кашлянул.

— И что они ищут?

— Ролики, снятые здесь, в нашем городе. Может, кто-то в каком-то ролике увидит знакомое лицо — друга, подругу или родственника. Или узнает помещение, в котором проводилась съемка.

— Есть результаты?

— Нет. Ты — первый местный житель, который увидел знакомое лицо.

— Я не местный. Квартиру снимаю. — Денис горько рассмеялся. — Хотел всегда быть рядом с любимой.

Спирин покосился на него.

— Не расстраивайся так. У всех нас есть свои скелеты в шкафу. В общем, сейчас мы будем искать материалы с твоей подружкой.

Юноша нахмурился.

— Вы думаете, убийство связано…

— Оставим это, — перебил капитан. — Как назывался фильм, который вы смотрели на вечеринке?

Денис, наморщив лоб, с трудом припомнил название. Спирин, услышав его, хмыкнул.

Они нашли в Интернете фильм и список актеров к нему. Настя снималась под псевдонимом Natasha XXX.

— Хотела на весь мир прославиться, — прокомментировал Спирин.

Он ввел это имя в строку поиска Google. Получил 1 564 765 ответов.

— Твоя девушка везде, — счел нужным сообщить Спирин, хотя Денис и сам прекрасно все видел. — На всех сайтах. Ее видели по всему миру. Поздравляю, стажер.

Они просмотрели несколько роликов. Кроме Насти, Денис никого из актеров опознать не мог. Одни ролики были сняты в комнатах, другие — в офисах, но Денису все эти места были незнакомы. Одно он знал точно: это не павильон. Плохое освещение и качество звука выдавали натурную съемку, причем непрофессиональную.

Через два часа они прекратили поиски. Спирин заварил кофе и сам сбегал в киоск за горячими пирожками.

— Ты заметил? — спросил он, подавая Денису сахарницу (они сидели за столом Багирова). — В фильме, где блеснула твоя дама сердца, у всех актеров псевдонимы или англоязычные, или на латинице.

Вошел дежурный. Взглянув на Дениса, как на редкое животное, доложил, что привели свидетеля по делу о краже драгоценностей.

— Направь его к Златогорову, — велел Спирин.

Дежурный, еще раз окинув Дениса подозрительным взглядом, скрылся за дверью.

— Думаете, эти фильмы предназначены для распространения за рубежом?

— Вполне возможно. Скорее всего, в Дании, Германии или Венгрии.

Снова вошел дежурный.

— Извините, Николай Андреевич. Вас Златогоров зовет к себе. Он никак не может прочитать список похищенных ценностей.

— А что? Читать разучился?

Дежурный кашлянул.

— Нет. Не может разобрать ваш почерк. Говорит, это не буквы, а китайские иероглифы.

Спирин встал, усмехнувшись.

— Видишь? — сказал он Денису. — Вот так и боремся с преступностью. Нет, надо мне все-таки на компьютере печатать…

Он вышел.

Денис около десяти минут терпеливо ждал. Капитан не возвращался.

Юноша встал, прошелся по кабинету. Через закрытое решеткой окно поглядел на залитую полуденным светом улицу.

Потом немного порылся в делах, которые лежали на столе Спирина. Убийство, убийство, убийство. Изнасилование. Кража. Похищение ребенка. Настиного дела не было. Спирин сказал правду.

Внимание молодого человека привлек обтянутый черной кожей блокнот. Покосившись на дверь, Денис взял его. Раскрыл на первой попавшейся странице.

Почерк у капитана, действительно, был малоразборчивый. Он писал резко и быстро, не заботясь о красоте букв. Стиль записей был очень странным.

Вот что он прочел:

ПРОКЛЯТИЕ ЖУРНАЛА PLAYBOY. (на заметку: может пригодиться в суде, сказать прокурору).

Определение, выдуманное журналистами, чтобы как-то объяснить цепь трагических смертей, преследующих «девушек месяца» (playmate), в разные годы снимавшихся для обложки «Плейбоя».

СПИСОК ЖЕРТВ МОДЕЛЬНОГО БИЗНЕСА.

1. Мэрилин Монро. Погибла 5 августа 1962 года в возрасте 36 лет в Брентвуде от смертельной дозы снотворного. Труп выглядел ужасно, лицо раздулось и покрылось пятнами.

2. Джейн Мэнсфилд. Погибла в автокатастрофе неподалеку от Нового Орлеана 29 июня 1967 года. В аварии ей отрезало голову.

3. Тоня Крюс — погибла 7 августа 1966 года.

4. Кэрол Уиллис — погибла в аварии в Лагуна-Бич 6 ноября 1971 года.

5. Клаудия Дженнингс — погибла в автокатастрофе 3 октября 1979 года.

6. Ив Мейер, 27 марта 1977 года. Авиакатастрофа. Два Боинга-747 столкнулись на взлетно-посадочной полосе.

7. Шерил Каберт. Самоубийство. 25 апреля 1989 года.

8. Сью Уильямс. Покончила с собой. 3 сентября 1969 года.

9. Уилли Рэй. Приняла смертельную дозу снотворного 13 августа 1973 года в Ванкувере.

10. Пейдж Янг, свела счеты с помощью лошадиной дозы снотворного 13 июля 1974 года.

11. Дебби Бустром. Застрелилась 29 июля 2008 года.

12. Тиффани Слоан. Покончила с собой в ноябре 2008 года.

13. Элиза Бриджес. Передозировка героина. 7 февраля 2002 года.

14. Дженнифер Лин Джексон. 22 января 2010 года. Переборщила с героином.

15. Анна Николь Смит. Ушла из жизни 8 февраля 2007 года. Передозировка анальгетиков и антидепрессантов. Ее нашли в собственной постели. Она полулежала. На губах и груди застыла хлынувшая изо рта в момент смерти ядовито-зеленая пена. Труп почернел. Хоронили в закрытом гробу, так как из-за судебных разбирательств с момента ее смерти до церемонии прощания прошел почти месяц, и тело уже начало разлагаться.

16. Линне Альстрид скончалась 18 января 1967 года от рака, в возрасте 30 лет.

17. Терри Такер, умерла от рака в возрасте 46 лет 16 декабря 1990 года.

18. Конни Крески. Смерть от рака легкого 21 марта 1995 года.

19. Бриджет Ролинс. Умерла от рака 12 февраля 2011 года.

20. Гейл Стэнтон. Скончалась в возрасте 42 лет от непроходимости кишечника 21 ноября 1996 года.

21. Кэти Лармут. Ушла из жизни 4 января 2007 года в результате сердечного приступа. 53 года.

22. Мисси Кливлэнд, 41 год. Трагически погибла из-за халатности врачей. Выписанные ими лекарства дали несовместимые с жизнью побочные эффекты. Дата смерти — 14 августа 2001 года.

23. Стар Сноу. Была задушена за три дня до своего 41-го дня рождения. 16 марта 1997 года. В последние годы жизни промышляла проституцией, страдала наркоманией и алкоголизмом.

24. Дороти Страттен. Изнасилована и убита своим бывшим продюсером и мужем Полом Снайдером 14 августа 1980 года (опять август! Просто беда с ним!).

25. Фрэн Джерард. 30 мая 1985 года. Причины смерти до сих пор неизвестны.

26. Лэнни Бэлком. Умерла 25 апреля 1991 года. Причины неизвестны.

27. Памела Брайант. 4 декабря 2010 года. Обстоятельства смерти держатся в строжайшем секрете.

Да, воистину, красота ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ!

(на заметку). Средняя продолжительность жизни фотомодели — 55 лет.

Комментарий в Интернете: Ольга, 46 лет, домохозяйка.

Ну и что такого? Все умирают! А эта история только добавляет пикантности и без того «горячему» журналу.

«Как гуманно!» — подумал Денис.

В коридоре послышался голос Спирина — он с кем-то поздоровался. Денис поскорее положил блокнот обратно, примерно так же, как он и лежал, и сел на стул.

Спирин, войдя, бросил на юношу быстрый взгляд.

— Ну что? — Он сел. — Все мои бумаги перерыл?

Денис открыл рот. Спирин рассмеялся.

— Ничего, ничего. Я и сам бы не стал сидеть и ждать. Обязательно заглянул в папки с делами. Да и в блокнот тоже. Нет, не говори ничего. Не люблю, когда врут. Вернемся к нашему разговору. Ты знаешь, что такое Вульгата?

— Так называется перевод Библии, сделанный с греческого языка на латынь. Если точнее — на вульгарный, или народный, диалект латинского языка. Сделал его святой Иероним в пятом веке нашей эры по заданию Вселенского Собора католической церкви. Собственно говоря, вся западная цивилизация читает Библию в переводах именно с Вульгаты. А почему вы спрашиваете?

Спирин взглянул на Дениса с уважением. Впрочем, ирония тоже никуда не делась.

— Неужели у нас еще остались начитанные молодые люди? Значит, еще не все потеряно. Итак, Вульгата — это Библия западного мира. Видишь ли, это слово было написано на всех кассетах, которые мы изъяли девять лет назад.

Денис взглянул на капитана округлившимися от изумления глазами.

— Зачем?

Спирин усмехнулся.

— Вот и я задался тем же вопросом. Это слово было отпечатано фотографическим способом со специальных матриц на обложках большей части продукции. На некоторых — с внутренней стороны. Но оно было везде.

— И что это значит? — Честно говоря, Дениса сейчас не очень интересовал этот вопрос. Ему хотелось поскорее узнать, что случилось с Настей.

— Сначала я думал, что это название студии, на которой производят фильмы. Мы все так думали. Но похоже больше на название какой-то секты.

Я собрал сведения о распространителях и покупателях — около сорока человек уже успели купить кассеты. Никто из них не состоял в секте. Почти все были крещеные, но церковь особо не посещали. Религиозную подоплеку отметаем.

— Сатанисты?

Спирин смерил его презрительным взглядом.

— Фильмов насмотрелся? Сатанисты — кучка жалких наркоманов из подвала. Им такое дело не под силу. Мы бы давно их взяли. Нет. Тут что-то другое. Новое. Я понял это сразу, как только ты сказал, что видел в фильме свою девушку.

— Что вы имеете в виду? Может, объясните наконец?

Спирин подошел к сейфу. Открыл его ключом, достал фотографии. Вернулся за стол. Бросил фотографии на стол перед Денисом.

— Вот. Любуйся.

Снимков было пять. Труп Насти: сверху, слева, справа, лицо крупным планом. Пятый снимок — отрубленные руки и ноги, лежат в углу.

— Боже, боже… — бормотал Денис, разглядывая снимки. На глаза его навернулись слезы. К горлу подступила тошнота.

Труп лежал на анатомическом столе, установленном в полутемной комнате. Настя была прикована к нему цепями. Денис заметил, что горло перерезано. Грудь и шея были черными от запекшейся крови.

— Смерть наступила вчера, примерно в полдесятого вечера. — Спирин сухо улыбнулся. — Думаю, ты в это время как раз развлекался на вечеринке. Бензопилой ей отрезали все конечности, а потом перерезали горло. Ножом, конечно, а не бензопилой.

Денис отложил снимки. Потряс головой.

— Не понял. Как вы нашли ее? Людмила не подавала заявление о пропаже без вести.

— Да мы бы и не приняли его. Девочки не было меньше двух суток. Мы обнаружили тело случайно.

— Случайно?

Спирин откинулся на спинку стула, закурил. Денис молча встал, взял с подоконника пепельницу, поставил перед капитаном. Тот поблагодарил кивком.

— В нашей работе так часто случается — расследуешь одно дело, натыкаешься на десять новых. Впрочем, в данном случае мы как раз наткнулись на то, что нужно.

— Не тяните резину.

— Ладно. Год назад к нам начали поступать заявления об исчезновении детей. Пропало пять ребятишек в возрасте от двух до восьми лет. Все они пропали в одном и том же месте — на перроне вокзала, когда мать оставляла ребенка на несколько минут. Мы задействовали транспортную милицию, но в поездах дети обнаружены не были. Моя агентурная сеть установила слежку на перроне. Мы вычислили похитителя, когда он в очередной раз подошел к одинокому ребенку, который ждал свою мать на перроне.

— А где была мать?

— Ей в туалет приспичило. В общем, похитителем оказалась тетка лет сорока в белом плаще.

— И что? Вы взяли ее?

— Да нет, конечно. Позволили ей совершить похищение. А потом проследили ее путь до самого дома. Ввалились к ней в квартиру. Вместе с женщиной там жила ее мать — старая перечница с тремя волосинами на голове, беззубым ртом и колючими черными глазками. Дамы на нас заорали. Женщина заявила, что сейчас вызовет полицию. Я сказал ей, что мы уже пришли. Оттолкнул ее и прошел в комнату. На стене слева от двери висел ковер, у самой стены стояло кресло, которому здесь явно было не место — сидя на нем, можно было увидеть только голую стену напротив. Я отодвинул кресло и отогнул ковер. За ним обнаружилась дверь. Мы ее открыли — дамы не успели ее запереть. Как думаешь, что мы обнаружили?

Денис сглотнул, глядя на свои судорожно сжатые руки.

— Комнату, которую я видел на фотографиях.

— Да. Там в углу сжался пропавший ребенок. Он с выражением ужаса смотрел на труп твоей подруги, прикованный к анатомическому столу. С ним самим этим вечером собирались сделать то же самое.

— Боже. — Денис запустил пальцы в волосы. — Это сделали женщины?

— Нет. Они только крали детей. И Настю твою каким-то образом заманили на квартиру. Как — мы теперь вряд ли узнаем. Пытали и расчленяли другие люди. Скорее всего, уголовники. Женщинам за каждого ребенка платили пятьсот долларов. Достойный гонорар за человеческую жизнь, не правда ли?

— Прекратите ерничать! Как можно иронизировать, когда мы говорим о таких вещах?

Выражение лица Спирина стало жестким.

— А ты хочешь сказать, лучше причитать и плакать? Если бы я ломал трагедию всякий раз, когда кого-то убивают, меня бы давно забрали с работы прямо в психушку. Надо думать, как добраться до убийц, а не оплакивать мертвых. Ты в деле или нет?

«Бессердечный урод!» — подумал Денис. Но кивнул.

— Очень хорошо. — Спирин взял пепельницу и потушил сигарету. — Убийства снимали на камеру. Знаешь, как это называется?

— Знаю. — Денис мрачно смотрел в угол. — Снафф-муви. «Правый сектор» делал их на Евромайдане.

— Почему же «делал»? Он и сейчас их делает. Пока наши и западные политики болтают о спасении человеческих жизней, но ничего не предпринимают. Ладно. В квартире мы обнаружили несколько десятков дисков с этими фильмами. Но записи с Настей там не было. Только дети.

Я не понимал, насколько это серьезно, до тех пор, пока ты не сказал мне, что она была порноактрисой. Видишь ли, обычно порнографы не связываются с производителями подобных фильмов. Получить пожизненное ведь никому не хочется. Хотя доход снафф дает огромный — один фильм стоит пятьсот тысяч долларов. Люди, которые организовали здесь поток этой продукции, уже наверняка заработали по десять миллионов долларов на нос.

Так вот. Судя по всему, наши «клиенты» все-таки связались с уголовщиной. А это, брат, очень плохо.

Денис поднял голову.

— Я должен увидеть хотя бы один из этих фильмов. Хочу ясно представлять, с чем мы имеем дело.

— Исключено. Будь ты даже штатным сотрудником, я бы тысячу раз подумал, прежде чем показать тебе эти материалы. Никто из наших, кроме меня, их смотреть не хочет.

Денис усмехнулся.

— Да? А я думал, опер должен быть ироничным.

— Речь вовсе не о чувствах. — Спирин наклонился к Денису. — Пойми — смотреть их опасно. Как только ты просмотришь хотя бы минуту отснятого материала… с этого момента твоя жизнь будет висеть на волоске. Ты хотя бы понимаешь, какие страшные люди этим занимаются? Кроме меня, никто не хочет лезть в это дело. И правильно делают. А ты еще молокосос. Нет, рисковать тобой я не имею права. Да и майора боюсь. Если он узнает…

— Вы врете. — Денис наклонился вперед. — Никакого майора вы не боитесь. Вы вообще никого не боитесь.

— Не важно. Ты не должен видеть эти материалы. Да и зачем тебе?

Этот вопрос на минуту поставил Дениса в тупик. Он отвел глаза, и словно задумался, но взгляд его был сосредоточенным. Потом он вскинул голову и, глядя Спирину в глаза, взволнованно сказал:

— Настя.

Капитан молча смотрел на юношу.

Денис глубоко вдохнул, потер переносицу.

— Когда я увидел ее… во мне все будто умерло. Я понял, что моя жизнь уже никогда не станет прежней.

Спирин, изогнув бровь, посмотрел на юношу с неподдельным интересом.

— Да? Очень интересно. И что же?

Денис опустил взгляд и увидел, что его руки дрожат. Он стиснул их и снова поднял глаза.

— Когда я увидел Настю на этих фотографиях, которые вы мне показали, то понял: красота не спасет этот мир. Наоборот: мир погубит красоту. Настя была прекрасным цветком, который нужно было беречь. И такие цветы этот мир вырывает с корнем, потому что на их фоне яснее видит все свое уродство, ложь и несправедливость. Еще вчера я был счастлив и хотел жить вечно, потому что жизнь казалась прекрасной сказкой. Но теперь… стоит ли жить до старости? В таком мире?

Спирин, нахмурившись, внимательно выслушал Дениса. Юноша с удивлением понял, что ему легко говорить такие странные вещи этому совершенно чужому человеку. Он не ощущал неловкости, а в глазах Спирина хоть и не было сочувствия, но не было и насмешки.

Капитан встал.

— Подожди меня здесь.

I

Он вернулся с пластиковым пакетом, на который была наклеена полоска бумаги с серийным номером. В пакете лежал диск.

Они снова уселись перед компьютером. Спирин поставил диск и открыл нужную программу.

— Чтобы тебе было понятнее, что мы сейчас увидим, расскажу все по порядку. Я рассказывал тебе о похищении детей, но эта история только доказывает, что наши «клиенты» совершенно обнаглели. Раньше они, как обычно в таких делах, брали на главные роли детей-беспризорников с улицы. Ты знаешь историю с «Мосфильмом»?

— Нет.

— Никто не знает. — Спирин улыбнулся. Как показалось юноше, немного горделиво. — Пара бывших уголовников, получивших от Путина амнистию в начале нулевых, собрали на улице двенадцать мальчишек, сбежавших из детдома. Пообещали снять их в кино и пригласили на кастинг. Причем кастинг этот устроили прямо в одном из павильонов «Мосфильма». Мальчиков попросили раздеться до трусов, и в таком виде прочесть вслух страницу из книги. Все это сняли на камеру. Девять из них прошли отбор. Трое оставшихся ревели от горя, а «счастливчики» плясали от радости. «Неудачники» снова оказались на улице, а прошедшие отбор — в публичном доме для геев, где их посадили на наркотики, а потом заставляли отрабатывать дозу. А на «Мосфильме», как потом оказалось, даже ничего и не знали об этом «кастинге», и свидетелей этого дела ни одного не обнаружилось. Забавно, правда?

Денис нахмурился.

— Вообще-то не очень.

— Да? Ну, бог с ним. Примерно такая же схема была разыграна в Чернозерске. Пятеро ребят сбежали из местного детдома. Жили на улице, промышляли воровством. Один из них неделю назад принес мне вот этот диск. Сказал, что на нем заснят его друг. Ваня. Месяц назад каких-то двое мужчин проводили кастинг на частной квартире. Ваню взяли, а его нет. Ваня очень радовался. Их пообещали сделать звездами, снять в настоящем кино. Пообещали большой гонорар. Все это мальчик рассказывал мне, вытирая слезы. «Они казались такими добрыми», — говорил он. На вид пацану было не больше одиннадцати. Исхудавший, неопрятный, с дикими голодными глазами.

Ваню и других ребятишек добрые дяди увезли на «газели». Больше мальчик никого из них не видел.

За три дня до того, как он пришел ко мне, они с друзьями обчистили квартиру одного нувориша. Среди прочего, украли несколько дисков. Решили их посмотреть. Для этого ночью забрались через окно в кабинет директора детдома. У него в кабинете стоял цветной телевизор с подключенным к нему DVD-плеером. С огромным плоским экраном. Поставили вот этот диск — он хранился в коробке из-под третьей части «Гарри Поттера». И вот что они увидели.

Спирин открыл файл.

Запись длилась почти час, и во время ее просмотра Денис испытал такой шок, что просто прирос к стулу, не в силах пошевелиться.

На экране появилась та самая комната, о которой рассказывал капитан, и которую Денис видел на фотографиях.

Раздетый до трусов мужчина с длинной черной бородой, как у Карабаса-Барабаса, в шапке Санта-Клауса мучил переодетого в Пьеро Ваню. Сначала он заставил мальчика делать минет. Потом изнасиловал его. В течение получаса методично избивал, с особой тщательностью ломая руки и ноги. Мальчик громко и пронзительно кричал, а под конец начал издавать ужасные хрипы. На протяжении всего фильма за кадром звучала странная, уродливая музыка, будто лишенный слуха бездарный музыкант пытался играть то ли на свирели, то ли на флейте — разобрать было невозможно. Мелодия была безумной, лишенной гармонии, построенной на диссонансе и совершенно нелепом сочетании нот. Ритм то ускорялся, то отставал, и все не в такт; он казался каким-то задыхающимся, дерганым. В этой музыке Денису послышалась злобная веселость, издевка над всеми светлыми чувствами; она, будто возвращаясь к дионисийским мистериям древности, насмехалась над добром, красотой и справедливостью. Над самой жизнью.

Напоследок камера сверхкрупным планом показала, как умоляющему о смерти ребенку перерезали горло. Хлынула кровь. Камера задержала на ней внимание, потом появилось лицо палача с накладной бородой. Он подмигнул.

Затемнение.

J

Через десять минут Спирин и Денис вышли из отделения и направились к стоявшей у тротуара «Ладе». Капитан сообщил Денису, что ездит на ней исключительно из патриотических побуждений. Юноша не ответил. Он был бледен.

Назвав Спирину свой адрес, он всю дорогу молча смотрел в окно. Капитан остановил машину у его дома. Денис повернулся к нему.

— Вы привлечете к ответственности того типа, в доме которого нашли диск?

— Если получится. — В глазах капитана Денис впервые увидел усталость. — На коробке нет отпечатков его пальцев. Адвокат может доказать, что диск ему подбросили и так далее.

— А мальчик сможет опознать тех двух мужчин, которые проводили «кастинг»?

— Не знаю. У нас есть фоторобот, составленный с его слов, но что толку? У нас на них ничего нет. А мне майор для расследования этого дела дал два месяца.

— И когда истекают эти два месяца?

— Через десять дней.

Некоторое время они молча смотрели на улицу.

— Дайте мне сигарету, — попросил юноша.

Спирин посмотрел на него, но не стал читать нотаций. Поднес огонек зажигалки. Денис благодарно кивнул. Спирин тоже воспользовался случаем. Они опустили стекло каждый со своей стороны. Дымили и смотрели на собачников, выведших на прогулку питомцев, да на девушек, полураздетых по последней моде.

— Хреново, что у тебя нет машины, — сказал Спирин, щурясь от дыма. — У парня должна быть машина.

Денис удивленно посмотрел на капитана. Менее уместной фразы сейчас нельзя было и придумать.

— Родители хотели купить, — ответил он наконец. — А я отказался. Сказал, что хочу на все в этой жизни заработать сам.

Спирин промолчал.

— Ты уверен, что мать Насти ничего не знала о ее… деятельности? — спросил он минуту спустя.

— Уверен, — без раздумий ответил юноша. — Вы хотите ее допросить?

— Если так, то в этом нет смысла. Я хочу провести обыск в комнате девушки. Завтра утром. Ты пойдешь со мной.

— Это не самая лучшая идея, — осторожно заметил Денис. — Я собираюсь пойти на похороны.

— Это отличная идея. Ты ведь был раньше в этой комнате?

— Да.

— Тогда ты поможешь мне найти одну вещь. Будем надеяться, она там есть.

— Что именно?

— Узнаешь, когда найдем.

Капитан взял пепельницу. Потушил сигарету.

— Ты даже не представляешь, как правильно поступил, поехав на ту вечеринку. Ты увидел Настю в этом фильме и рассказал об этом мне. Еще один правильный поступок. Возможно, ты спас много жизней. Так что не время теперь миндальничать.

Потом он произнес фразу, смысл которой Денис в тот момент не понял:

— Тебе сейчас просто необходимо заняться делом.

Он докурил сигарету и бросил окурок в пепельницу.

— Когда вы обнаружили, что они снова принялись за дело?

— Полгода назад. Мы накрыли небольшую группу из трех студенток. Они у себя на квартире показывали стриптиз на веб-камеру. Только для клиентов из Западной Европы. Деньги им перечисляли на электронные кошельки в платежной системе Web Money, после чего средства выводились на кредитные карты. Работали двадцать четыре часа в сутки, посменно. На хате мы обнаружили и порноматериалы. Два десятка CD, на некоторых — снафф. Девушки уверяли, что ничего не знали о содержимом дисков, и я им поверил. Людей, описание которых дал нам мальчик из приюта, они никогда в глаза не видели. С ними работал другой человек. Мы изъяли веб-камеру, жесткий диск компьютера. На нем обнаружено еще несколько сюжетов, в сыром виде, без монтажа.

— Негусто.

— Теперь они работают по-другому. Основная часть материалов — контент в Интернете. Но эти два десятка дисков дали толчок. Спустя девять лет я опять увидел эту надпись. Vulgata. На этот раз ее выжигали лазером на самих дисках. Тогда я понял: опять начинается. Только в две тысячи шестом была простая разминка. Детей они тогда не убивали. Теперь все всерьез.

Денис через ветровое стекло молча смотрел на подъезд своего дома. Перевел взгляд и увидел люк, в который позавчера сбросили труп пожилой женщины. Вздрогнув, он сказал:

— Мне кажется, это кодовое слово. Что-то вроде двадцать пятого кадра.

Спирин достал мобильник. Взглянул на часы.

— Нечего гадать. Мне пора возвращаться. Писать рапорт для майора. — Он усмехнулся. — Доложу, что сегодня ни один волосок с твоей драгоценной головы не упал. Да, еще. О наших делах никому не рассказывай.

— Само собой.

— Ты не понял. Даже в отделении. Особенно Славе.

— Вы, я вижу, Славу не очень-то жалуете.

— Да, не очень-то. — Спирин сузил глаза. — Слава — бандитская крыса. Да, да, не смотри так. Он работает на одну из бандитских группировок. В свои молодые годы уже имеет двухэтажный особняк за городом, у озера, и ездит, и каждый год меняет марку автомобиля. Сейчас у него «порше». Здорово, правда? Чем конкретно он занимается у нас в отделении — я не знаю. Или просто сливает информацию, или собирает компромат на неугодных оперов, или фабрикует фальшивые уголовные дела. А может, что-то еще. В общем, ты понял. Ни слова, ни звука. А теперь иди.

Капитан открыл дверцу. Денис вылез из салона и направился к подъезду.

Спирин крикнул ему вслед:

— Обязательно займись делом! — В голосе его звучало неподдельное участие. — Не вздумай вспоминать Настю!

K

Денис лег спать в девять вечера, раньше обычного времени, но не смог заснуть. Навалилась горечь, злоба и тоска. Почему Бог допустил смерть Насти? Почему именно он, Денис, должен был пережить ужас потери дорогого человека? Почему, почему, почему…

Юноша вспомнил, как отправлялся на свидание в тот день. Как прихорашивался перед зеркалом. Как покупал цветы.

Денису очень хотелось заплакать, но он не смог. Слезы вроде наворачивались на глаза, но горечь и тоска так и не выплеснулись наружу, а застряли где-то в горле, тяжестью легли на сердце. «Почему мужчинам запрещают плакать?» — думал Денис, ворочаясь сбоку на бок. — «Стать полностью бесчувственными нам, впрочем, тоже не позволяют. Выходит ни то, ни се. В итоге у большинства из нас к двадцати пяти годам остается одна эмоция — копящаяся внутри, поглощающая все остальное мрачная злоба. Кому это нужно?».

Конечно же, он начал вспоминать Настю. Не мог иначе. И воспоминания эти были отравлены видениями девушки на экране ноутбука, занимающейся сексом с двумя мускулистыми ублюдками. В туалете. И ее расчлененного трупа на столе в темной комнате. Это все было так ужасно, что с трудом укладывалось в голове. Чем он, Денис, всегда стремившийся жить честно, заслужил такое? Видимо, стараться быть хорошим человеком бесполезно. Потому что придут плохие люди и разрушат твою жизнь, в каком-то злобном безрассудстве уничтожат все, что тебе дорого.

Весь их роман предстал юноше в новом, циничном свете. И почему он решил, что их любовь — какая-то особенная? В сущности, их отношения были довольно скучными, банальными и предсказуемыми. В чем, в общем-то, нет ничего удивительного, поскольку люди только на словах мнят себя «уникальными и неповторимыми», в жизни же стараются как можно больше походить на других. Людям не хватает смелости сделать что-нибудь неординарное, даже в любви. Все рано или поздно выливается в мещанскую пошлость. Единственное, что отличало их «лав стори» от миллионов других — они понравились друг другу сразу, с ходу. Можно было назвать это любовью с первого взгляда. Денису не пришлось несколько месяцев корчить из себя невесть кого и натужно выдавливать из себя всякие «ужимки и прыжки», прежде чем девушка, наконец, очнулась бы от какого-то непонятного сна и соизволила заметить его существование.

Потом они встречались, Денис дарил Насте плюшевые игрушки. Она была ласковой и нежной, легко относилась к мелочам, прощала мелкие промахи. Иногда, конечно, посмеивалась над Денисом, и он привык считать, что она умнее его (сейчас он начинал думать, что это были не его мысли, а Настя и другие женщины за всю жизнь попросту сумели внушить ему эту идею). В общем, все как у всех.

И у нее была тайная жизнь, о которой он не знал. Тоже довольно обыденная вещь.

И, в общем, Денису казалось, что их отношения с трудом можно было назвать «любовью». Роман этот протекал будто по заранее написанному кем-то сценарию — причем, сценарист отнюдь не являлся умным, глубоким и оригинально мыслящим человеком. И слишком много было посторонних мелочей, от которых зависели их чувства. Любовь их будто постоянно висела на волоске. Будь Денис чуть менее натренированным, модным, не имей он наработанных навыков ухаживаний, поцелуев и секса — и никакой «великой любви» не состоялось бы.

Еще Денис вдруг осознал с убийственной четкостью — будто кто-то пырнул его ножом из-за угла, — что превосходство Насти над ним объяснялось не тем, что она действительно была сильной или особенно умной, а тем, что он сам был так наивен и так доверчиво отдал ей свое сердце. Настя не пользовалась этим, не издевалась над ним. Но будь он другим, скажем, каким-нибудь «крутым парнем на мотоцикле» (вот уж еще один банальный и предсказуемый типаж!), или олигархом, или хладнокровным бандитом, Настя занимала бы рядом с ним приниженное положение. И, возможно, наслаждалась бы этим.

Как и всякий мужчина, Денис задумался: кем же являлась его девушка? Была ли она вообще какой-то? Есть ли вообще у женщины некие определенные свойства личности, или ее характер так же изменчив, как женские формы, которые, в зависимости от позы, становятся то больше, то меньше.

«Взрослею» — подумал Денис. На губах его появилась новая, горькая и циничная ухмылка. Он провалился в тяжелое полузабытье.

* * *

— Ну что? Пересрались, уроды? Говно за собой оставили?

— Егор Валентинович, вы чего? Все же по уму сделано.

— По УМУ? У тебя, Сережа, и до тюряги мозгов не было, а на зоне последние выбили.

— Егор Валентинович…

— Володя, не надо. Я уже сорок пять лет Егор Валентинович.

— А что, по-вашему, мы сделали не так?

— А ты сам не догадываешься? На войне, видно, тоже мозги выбивают. Девчонку зачем укокошили?

— Следы заметали.

— Какие еще, на хрен, следы?

— Девушка встречалась с продюсером. Сказала, что хочет выйти из бизнеса.

— И что? В первый раз, что ли? Пообещали бы увеличить гонорар, организовать контракт с западными модельерами. В общем, наплели что-нибудь. Всех же обламывали. И эту обломали бы.

— Егор Валентинович, она ни в какую. Уперлась рогом, и все тут.

— Упираются копытом, Сереженька, а не рогом. Ладно. Ты-то, Володя, куда смотрел? Этот на нарах сидел, а ты за Родину воевал. Не дурак.

— Мы действительно не могли иначе. Посулы, угрозы, шантаж — на эту сучку ничего не действовало. Она сначала расплакалась, потом закричала, что выдаст все наши тайны, пойдет в полицию.

— Что она могла выдать? Она что-то знала?

— На сто процентов мы, конечно, не были уверены. В любом случае, девчонка видела и слышала достаточно.

— Да неважно, что она видела и слышала! Понимаешь ты это? Вижу, что не понимаешь. В крайнем случае, вы должны были сунуть ее в машину, надеть мешок на голову, и выбросить в овраг, как обычную проститутку. А не пилить ее на куски. Ты понимаешь, что значит ваша самодеятельность? Теперь у Спирина есть зацепка. Он может связать нашу деятельность с похищением детей.

— У Спирина уже не осталось времени. Он уже давно превысил все разумные сроки предварительного расследования.

— Ты плохо его знаешь. Ему плевать на сроки. Он доведет дело до конца. Дай только повод. Вот что я не пойму, Володя: почему ты начал действовать так грязно? Тебе надо быть осторожней, у тебя жена и ребенок. Кстати, он в каком сейчас классе?

— Второй год отучился.

— Ух ты, маленький совсем. Видишь. А ты с ума сходишь. Эту дурочку надо было убрать втихаря, без шума и пыли, а не кино с ней снимать.

— Америкос же сказал: нужны еще два. Вот, один сняли, остался последний.

— Ага, ясно. Совмещаешь приятное с полезным? Говорю же, с ума сходишь. Тебе это начинает нравиться? Да? Во вкус вошел. Чего молчишь? Володя, сейчас ответственный момент. Еще пара недель — и товар уйдет за кордон. И мы в дамках. Сейчас нельзя лажать. А вы… Так, ты чего притащилась? Кто тебя впустил?

— Никто меня не впускал. Я сама пришла. Могу я хотя бы раз в сутки увидеть любимого мужа?

— Лиза, ты же видишь, у меня деловое совещание.

— Да-а-а? И о чем мы совещаемся? Ха-ха! Опять кого-то укокошили?

— Господи, ну что ты несешь…

— Ой, а то я не знаю. Доброе утро, мальчики! Боже, что я говорю — доброй ночи! А почему, Володя, ты такой побледневший? В пол смотришь, как собачонка побитая. Егорушка тебя отругал, да? Ты на ковер написал? Ха-ха! Ну иди сюда, мамочка тебя пожалеет. Хочешь, сисю дам пососать? Ха-ха!

— Уже нажралась, дура. Смотреть на тебя тошно.

— А что мне еще делать? Все меня бросили, никто не приласкает. С американцем твоим, что ли, целоваться? Он, по-моему, и пизды-то не видел никогда.

— Так, все, хватит. Вышвырните ее отсюда.

— Ой, а вы все такие смешные. Притаились здесь, тихо-тихо, как мышки. «Вышвырнуть»! Я что тебе, вещь? Володя, что ты меня трогаешь? Уберите лапы!

— Лиза, не дури. После поговорим.

— А мне разговоров не надо! Я дела люблю!

— И сделаем.

— Что?

— Все.

— Нет, ну что?

— Что захочешь.

— Я ничего не хочу. Ничего не знаю. Я как ты скажешь.

— Потом, потом…

— Мне не надо потом! Мне надо сейчас! Немедленно! Я…пусти, гнида!

— Уф! Слава богу. Насилу выволокли. Сумасшедшая. Ну что, Володя, Сережа, вы все поняли? Больше чтоб никаких осечек! Достаточно с нас того, что Спирин накрыл квартиру для съемок.

— Вот об этом я и хотел бы поговорить. Где теперь снимать? И кто будет снимать?

— Место найдется. А снимать придется самим. Подключать киношников теперь слишком опасно. Может, они уже под колпаком у капитана. Хотя навряд ли. Но рисковать лишний раз не стоит. На кону огромные бабки. И, так сказать, деловая репутация. Не смейся, Сережа.

— «Самим»! Может, и щенков на вокзале ловить тоже мы будем?

— Какой вокзал, идиот? Там теперь, наверно, менты сутками дежурят. Не удивлюсь, если еще и эфэсбэшники. Нет. Нужно все сменить. Место, время суток, способ похищения. Все нужно хорошо продумать. А времени нет. Проклятье! Ладно. Дальше. Самое важное. За Спириным — следить. Что, где, когда и с кем.

— Он заметит слежку.

— Уж постарайтесь, Сережа, чтобы не заметил!

— Да на кой черт нам сдался этот Спирин? Он ведет расследование практически в одиночку. Ни Кузнецов, ни следователь его особо не поддерживают.

— Это не имеет значения. Спирин лучший сотрудник отделения, и он всегда так работает. Нашей ошибкой было то, что мы крали детей на вокзале, это его территория. В следующий раз работайте на другом конце города. Все ясно?

— Более чем.

— Володя, я на тебя надеюсь. Будем считать убийство девчонки досадной случайностью. Издержки производства, так сказать. На этот раз сделай все без сучка и задоринки. Все, идите.

— Лизу позвать?

— Ни в коем случае. Я занят, и точка. Займите ее чем-нибудь. Лучше пригласите ко мне Билла. Пока Лиза беднягу с потрохами не съела.

L

В девять утра Денис вышел из подъезда. Солнце уже бросило снопы света на зеленый газон, который тянулся под окнами первого этажа, мягко подсвечивая траву, отчего она казалась ковром, выстланным из чистых изумрудов. Но асфальт еще не прогрелся, дул прохладный ветерок. Юноша, одетый лишь в белую футболку и голубые джинсы, поежился.

Спирин уже ждал его в машине. Мотор работал вхолостую.

Бросив на лицо Дениса беглый взгляд, сказал:

— Читал Гончарова? «Жизнь — это долг, а не удовольствие». Тебе сейчас необходимо с головой окунуться в бурную деятельность. И меньше всего сейчас нужно оплакивать Настю, думать, почему это случилось именно с тобой, почему мир так устроен и бла-бла-бла. Лучше почаще думай о близких людях. О родителях.

— Родители даже еще не знают, что произошло. Я им не звонил. Да и как о таком расскажешь? Придется врать.

Спирин покосился на него.

— Что? Они старомодны?

— Да. Они не из тех, к кому можно прийти и сказать: «Я подсел на иглу». Они не понимают… Да, впрочем, ерунда. Вы правы.

Спирин повернул машину налево, решив срезать путь через дворы.

— А вам есть, для кого жить?

— У меня дочь. Она живет в Старой Руссе. Я сам оттуда.

— Вы ее навещаете?

— Она уже взрослый человек, — холодно ответил Спирин. — У нее своя жизнь. Она сама решает, кого хочет видеть, а кого нет.

Снова тягостное молчание. Денис обругал себя. Сколько раз он говорил себе, что не стоит лезть к людям в душу! Ничего хорошего не выходит. Все только ощетиниваются. Но Спирин такой непонятный человек. Так и подмывает расспросить его.

Они остановились у Настиного дома. Спирин согласился, что перед ответственной миссией стоит покурить.

Мужчины опустили стекла.

— И все же, почему они это делают?

Спирин напряженно оглядывал улицу. Кажется, он никогда не расслаблялся.

— «За бабло».

Его губы скривились в странной усмешке, значения которой Денис не понял.

Он тряхнул головой.

— Но те же деньги можно заработать другим путем. Как можно убивать ради них детей и снимать это на видео?

Спирин раздраженно стряхнул пепел.

— Чтобы заработать деньги другим путем, нужно уметь хоть что-нибудь делать, а не только убивать и насиловать. И потом, в легальном бизнесе такие бабки не заработаешь.

— И это причина?

— А тебе этого недостаточно?

Спирин яростно взглянул на юношу. Увидев выражение его лица, сказал уже мягче:

— Меня удивляет, когда такие вопросы задает человек двадцать первого века. Такой вопрос мог бы задать какой-нибудь позитивист двести лет назад. Но уже давно появился дедушка Фрейд и все нам объяснил.

— Что он объяснил?

На губах Спирина снова появилась циничная усмешка.

— Ты не можешь понять, зачем люди творят зло? Но ты исходишь из неправильных предпосылок. Сразу вводишь в систему координат неверные данные. Ты исходишь из того, что человек — разумное существо, полное положительных намерений, полностью управляющее своим поведением. Но это не так. И ты — тому подтверждение. Твою девушку убили, и ты сразу возненавидел весь мир. Ты мгновенно изменился в худшую сторону. Можешь ты управлять этим процессом?

Денис промолчал.

— Твои чувства совершенно не зависят от твоих благих намерений. Ты хочешь быть хорошим, но не можешь, как бы ни старался. С твоим сознанием что-то произошло, и ты это совершенно не контролируешь. Прежнего Дениса уже не вернуть. Так с чего ты решил, что другие люди обладают свободой воли? Психологи давно доказали, что человек испытывает большую часть своей жизни только три эмоции: страх, печаль и раздражение. Подхлестываемый ими, человек несется по жизни сломя голову, совершая гадости и глупости. И хваленый «мыслительный процесс» человека только раздувает эти чувства до чудовищных размеров. Даже любовь ввергает человека в бездну отчаяния, что уж говорить о страхе или ярости?

Ты думаешь, Ваня оказался в той комнате, потому что его привели туда обманом? Самое ужасное в том, что он наверняка заранее, когда его уже вели туда, знал, что его там убивать будут. Сначала мальчику наобещали златые горы, потом он начал что-то подозревать, но не решился высказать свои подозрения напрямую. Потом его припугнули. Как его туда доставляли? На машине. Думаешь, Ваня не мог выпрыгнуть из нее по дороге? Или, пока его сажали в машину, не мог крикнуть: «Люди, помогите, убивать везут!»? Мог, уверяю тебя, и знал точно, что это нужно сделать. А знаешь, почему не сделал, не крикнул, не выпрыгнул? Просто постеснялся. Неловко как-то. Немужественно, что ли… Он вошел в роль жертвы, и не мог выйти из нее по ходу пьесы. Был вынужден отыгрывать ее до конца. Не управлял ни собой, ни ситуацией.

Денис с ужасом взглянул на него. Капитан смотрел на него с усталой грустью.

— Да я даже уверен, что его по дороге прямо спросили: «Мальчик, а ведь мы тебя убивать везем. Ничего?». А он только тупо кивал головой, или заискивающе улыбался от страха. Боялся обидеть своих убийц. А они смеялись и спрашивали: «Тебя сколько раз убить, мальчик? Один раз? Два раза? Десять?». А мальчик только жалко улыбался, не в силах выдавить ни слова.

— Он до последнего надеялся, что это все розыгрыш, — угрюмо ответил Денис.

— Я тебе о том говорю, что и ты, и я, окажись на его месте, повели бы себя точно так же. Наше счастье в том, что мы не оказались в такой ситуации. Скажу даже больше. Если бы ты ехал в той машине, и у тебя спросили: «Вот мы тебя убьем, а ничего, если мы потом убьем твою Настю?», знаешь, что бы ты ответил? «Ну, ладно, убивайте».

— Но…

— Или вот, например, когда ты учился в школе, над тобой не издевались?

— Нет.

— Ага. Значит, ТЫ издевался над кем-то?

— Нет. Я…

— Просто стоял и смотрел, как кого-то бьют?

— Слушайте…

— Вот что я тебе скажу, стажер. Ты спрашивал, почему люди творят зло. Я тебе отвечу, почему. Потому что они ТУПЫЕ БЕСПОМОЩНЫЕ ТВАРИ, НЕ УМЕЮЩИЕ ВЛАДЕТЬ СОБОЙ!

Денис молчал. Через минуту спросил:

— Вы думаете, мир катится к гибели?

— Думаю. — Спирин открыл дверцу со своей стороны. — Если сомневаешься, внимательнее наблюдай за детьми. Пойдем. Нам пора.

M

У двери квартиры уже стоял, прислонившись к обшарпанной, исписанной непристойностями стене, обитый лиловым бархатом гроб с позолоченным крестом на крышке. Пока Спирин звонил в дверь, Денис смотрел на него и думал: наверняка соседи полюбопытствуют, как умерла Настя, всеобщая любимица, скромная девочка. Неужели Людмила скажет им правду? Да, впрочем, какая разница? Все равно вынюхают. Скорее всего, Хрусталевым придется съехать. Он посмотрел на дверь. Постучал пальцем по металлической поверхности. Людмила хотела уберечься от воров, но железная дверь не спасла ее дочь от ужасной мучительной смерти. Жизнь всегда смеется последней.

Людмила открыла. Денис ожидал, что на ее лице отразится изумление, когда она увидит, кто явился вместе с капитаном полиции. Но она скользнула по лицу юноши равнодушным взглядом и, кажется, поначалу даже не признала его. Денис вдруг подумал, что он, возможно, был не единственным ухажером Насти. Может быть, в эту квартиру за последние месяцы входили десятки молодых людей с букетами.

Ему стало тяжело. Неужели такие грязные мысли теперь все время будут его преследовать?

Спирин показал удостоверение и прямо сообщил, что намерен обыскать комнату девушки. Людмила безразлично кивнула.

Капитан прямиком отправился в Настину комнату. Денис сначала, из соображений приличия, пошел на кухню. Там были Людмила и дети. Денис задал несколько банальных вопросов о самочувствии, предложил свою помощь. Людмила отвечала односложно, хриплым голосом. Предложила чаю. Денис отказался. Потом, извинившись, направился в зал, где нашел Вадима. Он сидел у телевизора, тоскливо глядя в экран. Показывали «Смак». Иван Ургант помогал гостю стряпать и между делом отпускал свои шуточки туповатого восьмиклассника.

Раньше Вадим недолюбливал Дениса, но сейчас обрадовался его приходу. От него юноша узнал больше. Вадим шепотом сообщил, что жена всю ночь кричала и выла, как раненый зверь. «Нет! Нет! Нет!» — одно и то же слово». Потому и охрипла. Он пытался успокоить ее, но Людмилу его слова и объятия только раздражают.

Потом Вадим сокрушенно покачал головой.

— Все это в голове не укладывается, Дениска. Как она могла погибнуть? Такая юная, чистая, нежная. За что ее так? Мою любимую девочку…

Вадим спрятал лицо в ладонях. Его плечи затряслись.

— Лучше бы они меня убили, — прошептал он сквозь сдавленные рыдания. — Зачем мне теперь жить?

Денис сидел рядом, глядя на свои сжатые в кулаки руки. Он не знал, что сказать, и испытывал странное чувство вины, будто сам убил Настю. Ему казалось, что вся семья Хрусталевых винит его в том, что он плохо о ней заботился. «Как член в нее совать, это пожалуйста, а присмотреть за ней хорошенько не смог!». Хотя, если подумать, когда Настя пропала, он первый поднял тревогу. А родители щелкали клювом. И Людмиле хваленое «сердце материнское» ничего не подсказало. Беспокоиться, когда никакого повода для тревоги нет, и узнавать последней об истинной беде ребенка — вот удел матерей.

— Я найду их, — выдавил он. — Обещаю.

Вадим не слушал, убитый своим горем. «Смак» закончился. Началась реклама. Рекламировали детское питание «Агуша».

— Мне нужно идти, — пробормотал юноша, поднимаясь. Неловко похлопав Вадима по плечу, направился в Настину комнату.

— Что вы делаете? — шепотом спросил юноша, переступив порог.

Спирин не ответил. Выдвинув верхний ящик комода, он сосредоточенно рылся в Настином нижнем белье. Капитан не забыл надеть желтые медицинские перчатки.

— Не стой столбом, — сказал он. — Оглядись хорошенько и скажи, если увидишь, что здесь не в порядке.

— Да все, вроде, в порядке, — пробормотал Денис, оглядываясь, но ничего не видя. Он подошел к накрытому черной тканью трюмо. Отогнул покрывало. Может, Настя оставила на зеркале какое-нибудь послание?

Оставила. В верхнем левом углу на поверхности зеркала губной помадой было нарисовано сердце, пронзенное стрелой. У Дениса сжалось горло.

Спирин возник за его спиной. Хмыкнул.

— Твоего имени нет. Не факт, что послание предназначено тебе.

— Неважно. — Денис сглотнул ком. — Она знала, что умрет. По крайней мере, предполагала, что с ней случится что-то ужасное, и она может сюда больше не вернуться. И перед уходом нарисовала сердце, потому что в случае ее смерти тот, кому оно предназначалось, обязательно сюда придет.

— Только она не учла, что в случае ее смерти зеркало накроют. — Спирин вернулся к комоду.

Денис некоторое время, как завороженный, смотрел на сердце. Настя в этот момент будто стояла рядом с ним, живая, любящая и отважная.

Мир губит людей с любящими сердцами.

Эта мысль прозвучала в его голове, произнесенная голосом Спирина. Но капитан находился рядом и не говорил ни слова. Он задвинул верхний ящик и выдвинул нижний. Там лежали сорочки, ночные рубашки, постельное белье. Денис ожидал, что капитан и здесь начнет рыться. Но тот, раздраженно бормоча под нос, задвинул ящик и выдвинул последний. Чертыхнулся, увидев стопки старых любовных романов в бумажных обложках.

— Что мы ищем? — спросил Денис. Он нервничал и ощущал вину перед призраком усопшей. Если верить поверьям, душа Насти еще витала в этой комнате, пропахшей духами и косметикой.

— У твоей девушки напрочь отсутствовал вкус к литературе. — Спирин выпрямился. Огляделся. — Надеюсь, не ты подарил ей эти книжонки?

— Может, объясните, наконец, ради чего мы сюда вломились?

Спирин подошел к Денису. Взял его за плечи. Встряхнул.

— Думай, парень! Ты знал, чем занимается твоя девушка?

— Нет.

— Значит, она от тебя многое скрывала. Так или нет?

— Ну…

— Так?

— Да.

— Значит, как можно охарактеризовать ее характер?

Через несколько секунд Денис сказал:

— Скрытный.

— Именно! — Спирин отпустил его. — А что почти всегда имеется у скрытных девочек?

Денис округлил глаза.

— Дневник? Но Настя никогда…

— Так. — Капитан наморщил лоб. Закрыл глаза. — Давай подумаем. Она романтична и любит сказки. В дневнике было то, что ты не должен был прочесть ни при каких условиях. Стол? Нет. Кровать? Может… Да, возможно. Подсоби-ка, друг. Мы же друзья?

Денису происходящее нравилось все меньше. Капитан вел себя странно. Он говорил все громче, явно забываясь, его охватывало непонятное нервное возбуждение.

Вдвоем мужчины отодвинули от стены диван. Спирин встал на колени и отогнул низ висевшего на стене ковра.

— Есть!

Денис открыл рот. В стене почти у самого пола была выемка. Там лежала тетрадь на девяносто шесть листов. Когда Спирин вынимал ее, из-под плинтуса выбежал и скрылся под диваном огромный рыжий таракан.

Спирин смахнул с обложки паутину. Недолго думая, вытащил из брюк рубашку, сунул тетрадь за пазуху и накрыл ее рубашкой сверху. Застегнул пиджак.

— Уходим, — сказал он, сняв перчатки. — Бедная женщина забыла запереть за нами дверь. Можно уйти незамеченными.

«Сумасшедший дом», — подумал Денис, когда они выбежали на лестничную площадку и тихонько прикрыли дверь квартиры.

— Вы не собираетесь никак оформлять свою находку? — спросил он, еле поспевая за сбегающим по лестнице капитаном.

— Нет.

— Но тогда дневник нельзя будет использовать в суде как улику.

— Я и не собираюсь. Надеюсь, он поможет нам нарыть более весомые доказательства.

— А почему вы Людмиле ничего не сказали?

— Ты думаешь, Настя хотела, чтобы ее мать знала о существовании этой тетради? Вот и я не имею права показывать ее. Никому. Или ты хочешь, чтобы записи о частной жизни твоей любимой, ее сокровенные мысли зачитывал на суде какой-нибудь прокурор?

Денис покачал головой. Они вышли из подъезда и направились к машине.

— Ты все еще не понял? Чем меньше людей будут знать, что написано в этом дневнике, тем лучше. Мы не имеем права подставлять Людмилу. Слушай меня. Я тебя научу работать!

— В отделении тоже никто не знает про обыск?

— С тех пор, как к нам заслали Славика, я не доверяю ни одной живой душе в нашем отделении. Очень хорошо, что мы добрались до дневника первыми.

Денис ахнул.

— Вы думаете, они тоже будут его искать?

— Не исключено. Поэтому завтра мы, уж не обессудь, вдвоем отправимся на похороны. Посмотрим, явятся ли они туда.

Они сели в машину. Спирин вытащил дневник.

— Нам надо остаться. — Денис облизнул губы. — Проследить за домом.

— Этим займутся мои агенты. — Спирин начал торопливо листать тетрадь. — Это не царская работа. Так. Что тут у нас? Цветочки, котятки, сердечки. Как трогательно!

— Дайте-ка сюда тетрадь.

— Не будь ребенком. Так… наконец-то записи. Школа, школа, школа. Стихи. Господи, девочка, ты разбиваешь мне сердце. Неужели ты ничего… Ага.

— Что там? — Денис затаил дыхание.

— Последняя запись от восемнадцатого июля. Сделана за день до смерти.

Денис снова протянул руку, чтобы забрать у капитана тетрадку, но тот посмотрел на него с такой яростью, что юноша отшатнулся.

Спирин начал читать.

Читал он около двадцати минут. За это время Денис успел нервно выкурить две сигареты. Мимо машины прошла группа мальчишек лет восьми. Один из них толкал толстого краснолицего мальчишку и кричал на всю улицу:

— Слышь, ты! Я…, ща возьму нож и тя зарежу! Реально, зарежу. Че, не веришь?

Другой, подняв лицо к небу, напевал:

— Тема лох! Тема лох! Тема ло-о-о-ох!

Стайка со злобным смехом прошла мимо машины Спирина. Денис провожал их задумчивым взглядом.

Наконец, Спирин кончил читать.

— Прекрасно, — резюмировал он, протягивая тетрадку юноше.

Денис схватил ее и с волнением начал читать.

N

18.07.15.

Сейчас уже полшестого вечера. Мама готовит ужин. Отец вернулся с работы полчаса назад. Я слышу, как они смеются, а сама плачу. Я думаю о том, как люблю их обоих. И еще — что я, может быть, больше никогда их не увижу. Я ругаю себя за глупые мысли, и от этого плачу еще больше. Мне больно и одиноко. Я совсем одна в целом свете.

Денис? Он такой наивный и беззащитный. Мальчик, а не мужчина. Он не сможет помочь мне. Я не имею права впутывать его в эту историю. И потом, придется рассказать ему ВСЕ. А этого я никогда не сделаю. Просто не смогу. Я вся дрожу от ужаса, когда думаю, что Денис сможет узнать правду. Он не поймет. Даже я сама себя не понимаю.

Как я могла во все это ввязаться? О чем я думала? Не могу вспомнить. Самое ужасное в том, что я НЕ УВЕРЕНА, что мне что-то угрожает. Наверное, я все-таки во всем ему признаюсь. Денис позвонил мне сегодня утром. Мы договорились встретиться завтра. Утром я пойду к ним и со всем покончу. Приду на свидание уже свободной. И расскажу обо всем, как о свершившемся факте. Да. Просто поставлю перед фактом. Денису придется смириться. Он из тех, кто сможет смириться. А если нет… Если он разлюбит меня… Нет, об этом лучше не думать. Я говорю себе, что жить без него будет выше моих сил, но знаю, что это вранье. Я смогу. Но это будет очень больно. Но лучше все-таки сделать все, как нужно. Я стану свободной.

Да и почему бы ему не простить меня? Ведь все будет кончено. Как говорится, дело прошлое. Наверное, я еще навру. Скажу, что освободилась не за несколько часов до встречи, а год назад или даже раньше. Опять вранье. И так всю жизнь только и будет — вранье, вранье и вранье. Господи, помоги мне.

Мне так стыдно. Другим девушкам не стыдно. Они даже гордятся. А я какая-то старомодная лохушка. Они надо мной смеются, а я им завидую. Такие они все смелые и уверенные! Им сам черт не брат. Палец в рот не клади — руку откусят. И никого они не любят. Зачем я люблю своего парня? От этого только хуже.

Но он все же будет козлиной, если не простит. Хотя поначалу будет злиться. Потому что любит. Я тоже злюсь на него, когда он все делает неправильно. А я наломала дров выше крыши. Пусть злится, бесится, крушит мебель. Я, пожалуй, даже обижусь, если он не сломает хотя бы какой-нибудь задрипанный стульчик.

Да нет. Он скорее всего, побледнеет, заплачет, но не скажет ни слова. Развернется и уйдет. И больше я его не увижу.

Господи, что же мне делать? Может, в монастырь уйти? Не зря же я все время повторяю «господи». Нет, я слышала, монахини все лесбиянки. И потом, это немодно. Это не КРУТО. А вот то, что сейчас лишает меня радости и счастья, было супермодно и КРУТО. Но я скорее умру, чем сделаю что-то немодное. Надо мной будут смеяться, а этого я, как независимая девушка, не вынесу. Лучше страдать, но быть в теме. Слез моих никто не видит, и я горжусь этим, потому что это значит, что я сильная. А то, что я такая же, как все — видят все, и этим я тоже горжусь, хоть и хочу от всех отличаться. У меня есть супермодный свитшот с пайетками, какого больше ни у кого нет, он подтверждает мою индивидуальность, и этим я тоже горжусь. Куда ни глянь — у меня всюду одни поводы для гордости. Ха-ха! Почему же я так несчастна?

* * *

Начать, думаю, нужно с ТОГО САМОГО ДНЯ.

Я училась в девятом классе, и была в нем единственной девственницей. Надо мной смеялись. Спасибо маме с папой! Нет, я не должна их ругать. Ладно, идем дальше. Я уже прям чувствую, мне реально становится легче.

То, что я была девственницей, означало, что мои отношения с мальчиками ограничивались поцелуями, «сухой ездой» и минетом в машине. Оставался только «мусульманский метод». Мне про него девочки рассказывали. В мусульманских странах женщинам запрещается заниматься сексом до свадьбы. Поэтому они практикуют только анальный секс или вагинальный без разрыва плевы. Формально они чисты перед Аллахом.

Шучу, шучу, конечно. В общем, я жила себе спокойно, поджидая момента встречи с Единственным, который будет достоин чести сделать меня женщиной. Но Единственный что-то никак не появлялся. Наверное, не знал, где я живу. Ха-ха! Опять я шучу. Наверное, от стыда и страха. Не знаю.

Короче, так я и жила. Родители не могли на меня нарадоваться, а сверстницы смотрели, как на убогую, будто у меня одна нога или что-то в этом роде. Впрочем, я сейчас это понимаю, а тогда я ничего не замечала. Старалась не замечать. Я действительно верила, что мне позволят остаться достойной девушкой, дождаться этого самого Единственного. А ждать я была готова сколь угодно, хоть до двадцати пяти. Вот идиотка!

У Даши тогда был день рождения. Даша — это моя заклятая подружка. Мы сидели за одной партой. Еще была Ленка. Мы везде ходили втроем, не разлучаясь ни на минуту, даже в туалет вместе таскались. Пока Даша, скажем, сидела на унитазе, мы стояли за дверью кабинки и болтали с ней через дверь. Вот какая дружба была. Нас называли «святая троица». Мы часто ночевали друг у друга, до трех ночи болтая о всяком разном. О том, как мы ненавидим мальчишек, какой красавчик (или урод — по настроению) Леонардо Ди Каприо, и что девушке любовь не нужна, а главное женская дружба и т. д.

В общем, мы собирались отмечать днюху. Посидим, выпьем шампанского — такой шел разговор. Позволим себе по куску обалденного торта. Я жутко волновалась, выбирая для Даши подарок. Три дня бегала. Остановилась на хороших духах и букете маргариток. Даша как-то заикалась, что хочет планшет, но я все-таки была не такая богатая.

Я не почувствовала никакого подвоха, когда Лена сообщила, что у Даши появился ухажер-студент, и отмечать мы будем у него на квартире. Даже восхищалась. Как здорово! Мне сообщили, что его самого с нами не будет, и я даже не спросила, почему.

Квартира оказалась просто шикарной, была обставлена итальянской мебелью. Я ходила по ней и ахала. Хотя внутри зародился червячок сомнения. Откуда у студента такие хоромы? Наверное, мажор какой-нибудь, думала я.

В гостиной уже накрыли стол. Стояла бутылка шампанского. Я хотела вручить Даше подарки, а они с Ленкой вдруг округлили глаза и схватились за головы.

— Мы ж торт купить забыли. Вот дуры! Насть, подожди, мы сейчас, мигом!

Я не успела и рта открыть, как они оделись и выскочили из квартиры. И зачем-то заперли меня снаружи.

Я посидела на диване, полистала журнал. Подружек не было уже полчаса. Я начала беспокоиться. Внутренний голос почему-то твердил мне, что надо бежать отсюда. Но как? Дверь-то на замке! Впрочем, не запри они меня здесь, я бы все равно осталась. Стол накрыт, подарки куплены. Уйти было бы как-то неловко.

Когда в замке повернулся ключ, я выбежала в прихожую, сияя улыбкой. Любимые подруги наконец-то вернулись! Сейчас будем веселиться!

Но то были не они.

Вначале я решила, что переступивший порог квартиры толстый коротышка с залысинами по обеим сторонам черепа — «бойфренд» Даши. Хотя студенты в дорогих шерстяных костюмах с искрой не ходят.

Потом следом за коротышкой ввалились четверо мускулистых увальней в кожаных куртках, и мои сомнения развеялись окончательно.

«Ленка! Даша! — пронеслось в голове. — Не может быть!».

Может. И было.

* * *

Потом подруги, с притворным смущением отводя глаза, рассказали мне, с чего все началось.

Они гуляли по улице.

Наравне с ними рядом с тротуаром притормозил красный «мерседес» с тонированными стеклами. Водитель — это был один из увальней — опустил стекло:

— Э, девчонки, притормозите!

Девчонки, переглянувшись, захихикали и остановились.

— Прокатиться не хотите?

Они снова переглянулись. Даша пожала плечами.

— Хотим!

«Мерседес» остановился. Другой увалень выскочил из машины, обошел ее и открыл перед девочками заднюю дверцу. Их этот жест растрогал. Какая галантность!

Они сели на заднее сиденье, рядом с коротышкой. Машина тронулась с места.

Коротышка предложил девочкам шампанского со льдом. Они согласились. Все трое выпили за знакомство, закусили бутербродиками с черной икрой. Потом коротышка предложил девочкам поехать к нему на квартиру, чтобы познакомиться поближе.

Девушки переглянулись. Даша с лукавой улыбкой повернулась к коротышке.

— Мы сами не можем. Мы честные и принципиальные девушки, понимаете? Мы считаем, что секс дозволен только с любимым человеком. И потом, это незаконно. Но у нас на примете есть одна знакомая, мы можем привести ее к вам на квартиру. За хорошую плату, разумеется.

Коротышка с улыбкой кивнул. Достал бумажник. Вытащил несколько купюр грязно-зеленого цвета.

— Столько хватит?

Хватило. Они меня продали. За семьсот с чем-то долларов. Не так уж и дешево, в общем-то.

Двое увальней скрутили меня и потащили в зал. Третий на полную громкость включил музыку. Четвертый встал у двери, отрезая путь к спасению.

Я не сопротивлялась. Первая моя мысль была не о себе, а о маме. Она не должна была узнать, что со мной сделали. Поэтому я вела себя смирно, чтобы меня не били и не оставили синяков.

Коротышка изнасиловал меня в задний проход. Было больно и мерзко. Все закончилось быстро. Коротышка встал, застегнул брюки.

— Мы уходим. Дверь запирать не будем. Ты лежи, как лежала. В квартире установлены камеры видеонаблюдения. Мы за тобой следим. Шевельнешься — убью. Ясно?

Я что-то промычала. Коротышка наклонился ниже.

— Что? — издевательским фальцетом переспросил он, якобы имитируя мой голос. — Не слышу!

— Да! — закричала я, все еще уткнувшись носом в ковер. Я стояла на коленях, опираясь на локти, платье сзади было задрано, и ягодицы находились выше головы. Страшно неудобно. Я слышала, как мой отец на кухне в разговоре с друзьями называл это «позой креветки».

Коротышка на этот раз не стал притворяться, будто не понимает меня.

— Тебе ведь понравилось? — спросил он.

— Да, — плача, ответила я. Я очень боялась, что меня начнут бить.

— Ты ведь плохая девочка, да?

— Да.

— Что «да»?

— Я плохая девочка, — прошептала я.

— Ты плохая девочка, которая любит трахаться. Да? Скажи!

— Я плохая девочка, которая любит трахаться, — послушно повторила я.

— Да? А я думаю, что ты сука, которая любит долбиться в жопу.

Увальни заржали.

— Что молчишь? Молчание — знак согласия. Повтори, что я сказал.

Сгорая от стыда, я убитым голосом выдавила:

— Я сука, которая любит долбиться в жопу.

— Честно? Ты меня не обманываешь?

— Нет.

Он допрашивал меня таким способом еще минут пять, заставляя наговаривать на себя ужасные вещи. К концу экзекуции я уже считала, что сама этого хотела, во всем только моя вина. Потому что я грязная шлюха, не заслуживающая любви и доброго отношения. Я действительно начала так думать! Я даже так чувствовала. Как мало времени требуется, чтобы растоптать человеческую личность!

Под конец коротышка спросил меня:

— Тебе, наверное, одного раза было мало? Еще хочешь?

— Да. — Я была готова сказать что угодно, лишь бы он убрался.

— А ты хочешь, чтобы мы то же самое сделали с твоей мамой?

Я похолодела и ничего не ответила.

— Не слышу.

— Нет, — одними губами ответила я.

Коротышка схватил меня за ухо и ткнул лицом в ковер.

— Отвечай! Плохо будет.

— Да! — сквозь рыдания ответила я. Внутри меня будто все умерло. Ниже падать было некуда.

Наконец, они ушли. Дверь квартиры оставили чуть ли не нараспашку. А я почти час простояла в той же позе, в какой они меня оставили! Анус жгло огнем, ужасная пульсирующая боль. На ковер капала кровь, во всей комнате стояла отвратительная вонь. Все еще играла музыка. Пел Стас Михайлов. «Все для ТЕБЯ, рассветы и туманы, для ТЕБЯ, моря и океаны…».

Наконец, я осмелилась встать. Все тело затекло, в промежность будто били молотом. Мне казалось, сломаны тазовые кости. Я огляделась, будто в бреду. Увидела на столике вазу с цветами и бутылку шампанского.

Я боялась выходить из квартиры. Но вдруг в голове будто вспыхнула лампочка: коротышка может вернуться! Меня охватила паника. Страх переборол страх, и я пулей выскочила оттуда, забыв сумочку.

Домой ноги не несли. Мама с порога по глазам увидела, что со мной что-то не так. Я пробормотала: «Живот болит», и поскорее прошмыгнула в свою комнату.

* * *

Всю неделю я не могла сходить в туалет. Даже просто присесть не было мочи. Я плакала от боли. Но на людях держалась. Даже шутила. Близкие не должны были ни о чем догадаться. А в глубине души я превратилась в бесконечно несчастного человека. В пятнадцать лет для меня все было кончено. Никогда уже я не стану прежней. Никогда не буду искренне и беззаботно смеяться. Даже пища потеряла вкус.

Среди людей я была теперь абсолютно одинокой, и чувствовала каждую секунду, что мне ни с кем и никогда нельзя больше тесно сходиться, нельзя никому доверять. Я боялась, что мне сделают больно, а доброта людей вызывала во мне ужас.

Никто из них не знал, что со мной случилось, какая я на самом деле. Эта мысль мучила меня все время.

Мне хватило духу вызвать подружек на серьезный разговор. Они извинялись, каялись. «Насть, мы и не думали…». А сами смеялись за моей спиной. На деньги коротышки накупили шмоток, приоделись. Потом перед всеми хвастались обновкой. Я боялась, что они кому-нибудь расскажут.

Мне пришлось перейти в другую школу.

* * *

Вы думаете, на этом все кончилось? Нет! Это произошло СНОВА. На этот раз поймали на улице и затащили в машину. Снова привезли на ту квартиру. На этот раз я отбивалась, и меня оглушили ударом железной трубы по затылку. Коротышка изнасиловал меня во второй раз, но допроса больше не устраивал.

Я написала заявление в прокуратуру. Через два дня мне на мобильный позвонил коротышка и обещал закатать в асфальт. Я все-таки сходила к прокурору еще раз. Он поставил на стол диктофон и прокрутил запись, где я сама говорю, что «люблю…»… в общем, вы поняли, и что «хочу еще раз». Они все записали! У меня не было никаких шансов.

* * *

В новой школе я сама ни с кем не искала дружбы. Но люди липли ко мне со всех сторон. Не знаю, почему. Может, они подспудно чуяли мою слабость, и знали, что мной можно легко попользоваться?

Та девушка с самого первого дня настойчиво искала моего расположения. Я не ожидала от ее настойчивости ничего хорошего, избегала и чуть не пряталась от нее. Звали ее Сусанна. Сусанна Ремешкова. Очень современное имя, не правда ли?

Была она красавица, и даже больше — КРУТАЯ. Раскованная, смелая, языкастая во всех смыслах этого слова. Против нее у меня не было никаких шансов. Через месяц настойчивых ухаживаний я все-таки начала с ней дружить. Иногда мы лизались.

Теперь я точно знаю, почему Сусанна так набивалась мне в подруги. Зло всегда ищет жертву, вот в чем дело. И всегда находит ее, и неизменно соблазняет и губит. А вот хорошие люди мерзавцев никогда не поднимут наверх, на свой уровень. Интересно, почему?

Мы с Сусанной сидели у нее дома. Родителей отправились в гости. За окном лил дождь. Мы выпили по банке пива. Было тоскливо. От нечего делать подруга показала мне порнографические журналы, которые ее брат прятал на антресолях. Они были на немецком языке. Ее брат служил в ГИБДД.

Мы похихикали. Потом снова расположились на диване в гостиной. Как и с чего мы начали разговор, переменивший мою жизнь — не помню.

Кажется, я не выдержала и ляпнула что-то вроде:

— Ты такая крутая.

Сусанна спокойно кивнула. Я продолжила:

— И шмотки у тебя самые классные. Во всем городе ни у кого таких нет.

Я, помнится, еще сказала, что она-де выглядит взрослой, независимой девушкой, и от мальчиков у нее нет отбою. У нее такие хорошие манеры, она так хорошо держит себя и т. д.

— Хочешь быть такой же? — Сусанна понимающе кивнула. Я сказала:

— Такой же не получится.

Она рассмеялась.

— Не дури! Получится — не с первого, так со второго раза.

В последующие полчаса я с восхищением и трепетом слушала ее рассказ.

Начиная с восьмого класса, она уезжала на каникулы к родственникам в Москву. Там завела себе женщину-менеджера и начала подрабатывать фотомоделью. Снималась в эротических фотосессиях для календарей и мужских журналов. Когда Сусанне исполнилось восемнадцать, ее менеджер предложила ей попробовать себя на поприще порноактрисы. Снималась она в Венгрии.

— Жила я там в двухкомнатной квартире, в царских условиях. В первый же день заполнила анкету, где указала, что я буду делать, а что нет. Я была без комплексов, поэтому делала все. Зарабатывала пять тысяч в месяц. Расценки следующие: вагинальный контакт перед камерой — 200–400 долларов, минет — столько же. Мужчинам платят в два раза меньше.

— А почему это им меньше? — удивилась я.

— Дискриминация! — засмеялась Сусанна. — Знаешь, мне их даже жалко. Работы больше, платят меньше. Режиссер говорит — кончишь через три секунды. И он кончает! Зато за анал им платят 600 долларов, а женщине — 300.

— И что? — спросила я. — Не противно?

— Нет. Мне даже нравится. Разнообразие в сексе, у всех большие. — Мы обе рассмеялись. — И потом, мне нравится сниматься. Все подруги мне завидуют. Я это воспринимаю как искусство. Все как в большом кино — актерская игра, пластика, эмоции.

— А родители… как? Знают, чем ты промышляешь?

— Отец, конечно, не знает. Мне не жить, если узнает.

— А мать?

— Сказала: «Езжай! И мне поможешь с деньгами».

— Так и сказала?

— Слушай, не все же такие пришибленные, как твоя мама. Моя сама в молодости была порноактрисой и стриптизершей. Там же, в Венгрии — она тогда была социалистической. У нее любовник есть нашего с тобой возраста. И я, если увижу в продаже фильм со своим участием, куплю на память. Буду детям показывать. Чтобы воспитывать их в правильном ключе, понимаешь?

— Какая ты бесстрашная! — восхитилась я. — А завязать когда собираешься? К тридцатнику?

— Да нет. Еще годик, и хорош. После школы в педагогический поступлю, выучусь на учителя младших классов. Выйду замуж. Может быть, отправлюсь покорять Москву. Хочу себя попробовать в большом кино.

«Да, — подумала я. — И получишь «Оскара».

* * *

Этот разговор ничего не изменил бы в моей жизни, если бы я одним осенним днем не увидела на автобусной остановке объявление: ТРЕБУЮТСЯ ЖЕНЩИНЫ НА РАБОТУ С ДОСТОЙНОЙ ОПЛАТОЙ. Ниже был указан телефон.

Эти объявления были развешаны по всему городу — на автобусных остановках, столбах, стенах домов. Одно даже висело на дереве. Я позвонила. Мне назначили собеседование.

Я пришла в назначенное время. Солидный офис, секретарша, ноутбук с принтером, ксерокс — все дела.

Собеседование проводили два мужика. Один лысый, с черной курчавой бородой, второй — тощий очкарик в пиджаке с заплатками на локтях. Они объяснили мне, что приехали из Москвы, и собираются снимать здесь кино. Лысый с бородой был продюсером, второй — сценарист и режиссер. Он потом признался мне, что окончил престижную киношколу. К ним приходили читать лекции самые маститые режиссеры современности. Вся съемочная группа была с его курса.

Что за кино, мне не сказали прямо, но я и так догадалась, когда сказали, что фильм будет длиться около пятидесяти минут, и там будут откровенные сцены.

Потом мне назвали расценки. Они были ниже венгерских. Но мне было все равно, чем заниматься. Я связалась с этим бизнесом только потому, что в моей жизни был тот случай. После того, что случилось, все мои попытки построить что-то светлое и хорошее неизменно проваливались. Зато, когда я ступала на путь порока, меня там всегда будто ждали с распростертыми объятиями! Будто сам Господь хотел, чтобы я пошла по скользкой дорожке.

Мое равнодушие меня и сгубило. Как и строгое воспитание. Порноиндустрия — символ всей Жизни. Она осыпает золотом грубых и тех, кто идет в нее по своей воле. Но тех, кто попадает туда без четкой цели, нежных сердцем (как сейчас любят говорить, «излишне нежных») — она губит.

Иногда мы ездили на съемки в Москву, но чаще снимали в Чернозерске. Содержали нас отнюдь не в царских условиях. Пару раз вообще оставили без гонорара.

Я помню первый съемочный день. Это было бы ужасно, если бы не было так смешно. Все снимали с одного дубля, свет поставили кое-как. Абсолютный непрофессионализм. Молодой парень занимался на диване любовью со мной и старой жирной теткой в чулках. Ей было, наверное, лет семьдесят. Морду она накрасила, как дешевая проститутка, а по всему телу были желтые пятна — по-моему, это склеротические бляшки или что-то в этом роде. Причем по сюжету парень должен был больше заниматься ею, а я там была как сбоку припека. Кошмар! И ведь кто-то же, думала я, будет это смотреть и мастурбировать. Я слышала, есть такие, любители старых жирных баб. Есть целый жанр в нашем искусстве специально для таких любителей. Называется «Толстушки». Или «Зрелые тетки с большими сиськами».

Второй эпизод принес мне успех. Он назывался «Парень продал свою девку». Снимались вместе с одним старшеклассником. По сюжету, мы женаты и снимаем квартиру, а денег, чтобы за нее заплатить, почему-то нет. И мой муж предлагает за деньги отдаться его однокурснику. Я сначала возмущаюсь, потом сдаюсь. На глазах у мужа однокурсник занимается со мной сексом, и под конец мне начинает нравиться, а мой муж, видя это, сникает, а в конце с униженным видом берет деньги.

Это была моя звездная роль. После я со смесью стыда и удовольствия читала отзывы в Интернете. «А девочка ничего, любит ласку. Я был бы не прочь с ней попрыгать»; «Да за такое надо Оскара давать!».

Одноклассницы мне завидовали. Теперь я тоже была КРУТАЯ. Никто надо мной не смеялся. Все вдруг начали обходиться со мной ласково, восхищались мной. А парни узнавали на улице и подмигивали.

Вся эта идиллия продолжалась около года. Потом я встретила Дениса, и моя жизнь снова наполнилась сомнениями и спорами с самой собой. Подушка вновь мокла от ночных слез. Если бы я знала, что встречу его, я бы никогда не стала этим заниматься. Я понимала, что должна уйти из бизнеса. Но не решалась сделать это, потому что Денис не делал мне предложения. Я не была в нем уверена.

И теперь решилась только потому, что в последние два месяца начали происходить странные вещи.

На квартирах, где проводили съемки, появлялись подозрительные люди. Они о чем-то переговаривались с режиссером и продюсером. Спорили, ругались. Однажды съемки прервали, и эти бандиты привели раздетых детей, долго их рассматривали вместе с режиссером. Говорили о деньгах.

Потом исчезла актриса, с которой я успела подружиться. Она сказала, что с нее хватит. Она не может больше работать в таких условиях. Никаких контрактов мы не подписывали, так что свою работу воспринимали как хобби. Никаких проблем возникнуть не могло.

Она спокойно объяснила все режиссеру. Он сказал, что вопросы решает продюсер. И впрямь. Продюсер всегда покрикивал на режиссера, а тот, как побитая собачонка, только выполнял приказы. Все как в большом кино. Продюсер согласился отпустить актрису при условии, что она отработает еще два полных съемочных дня. А потом отошел в угол и позвонил кому-то.

На следующий день она не пришла. И на следующий. А потом я прочла в газете, что ее нашли мертвой. Но обстоятельства ее смерти полиция скрывала. Я уверена, что это связано с детьми, которых при нас отбирали для съемок. Моя подруга имела неосторожность задавать про них вопросы. У меня хватало ума не лезть не в свое дело.

Я так поняла, что наш продюсер связался с людьми из криминального мира, и параллельно со съемками нашего «большого кино» занимается еще чем-то. Чем-то незаконным и опасным, о чем лучше не заикаться.

О чем лучше даже не думать.

И то, и другое спонсирует один и тот же человек — мне объяснили, что обычно так не делают. Однажды спонсор явился на съемки. Меня ему представили. Это был коротышка! Я стояла перед ним и заискивающе улыбалась, дрожа от ужаса. Смотрела на его ухмыляющуюся физиономию и вновь переживала боль, стыд, отчаяние. А он меня даже НЕ УЗНАЛ. Я для него была пустым местом. И тогда, и сейчас.

Нет, ноги моей больше там не будет! Завтра же я отправлюсь к продюсеру и освобожу себя. Нас. Мы с Денисом уедем отсюда и заживем счастливо. У нас будет свадьба, дети, мы будем самой красивой и любящей парой на свете. Жизнь обязательно возместит мне страдания, которые мне пришлось пережить. Я знаю — Бог есть. Неужели Он не нам не поможет?

O

Закончив читать, Денис некоторое время сидел с мрачным видом, глядя в одну точку.

— Я оставлю его себе, — сказал он наконец.

— Уверен, что стоит это делать?

— Уверен. У меня должно остаться на память о ней что-то, кроме фильмов, которые смотрят мои пьяные друзья со своими телками. — Денис провел рукой по волосам. — Господи, просто в голове не укладывается… Что теперь будем делать?

Спирин снова внимательно посмотрел на него.

— В последний раз напоминаю, что тебе не обязательно лезть в это дело. Это…

— Опасно для жизни, да, спасибо. Я понял. Не тупой. Только за последние два дня я кое-что понял. Вы видели железную дверь, которую поставила Людмила?

— Да.

— Она думала, эта дверь защитит ее семью от всех бед мира. Но ошиблась. Потому что защититься невозможно, хоть за семью замками прячься. Безопасности не существует.

Капитан кивнул и завел мотор.

— Значит, решено. Едем.

— Куда?

— В гости к моему хорошему знакомому.

* * *

По дороге Спирин сообщил Денису краткую информацию об этом человеке.

Его звали Виталий Васильевич Озеров. Он владел заводом по производству кваса, акционером нескольких других предприятий, в частности, строительной фирмы «Русская деревня». Также до 2010 года имел несколько коммерческих ларьков, через которые распространял порнографию. Его три раза пытались привлечь за распространение этой продукции, но всякий раз отпускали за недостаточностью улик — несмотря на то, что часть товара Озеров хранил у себя дома.

В 2003 году Виталий Васильевич баллотировался на выборах мэра города. Он организовал митинг в центральном городском парке, куда явился в компании двух пьяных проституток, одетых только в чулки и нижнее белье. Их головы украшали милицейские фуражки. Митинг разогнали, несмотря на протесты молодежи. Как раз тогда на Озерова завели второе уголовное дело, и ему пришлось отказаться от участия в выборах.

Свою нынешнюю, третью жену он устроил на главные роли в местный драматический театр имени Островского. В прошлом она была манекенщицей и порноактрисой.

Спирин выехал на загородное шоссе. По обеим сторонам дороги тянулись ряды типовых двухэтажных коттеджей. Некоторые еще не достроили, повсюду громоздились накрытые пленкой груды кирпичей, бетонные трубы, мешки с цементом и негашеной известью. Коттеджный поселок имел собственный сервер в Интернете. Жилье стоило от двухсот пятидесяти тысяч до двух миллионов рублей.

— Он вас знает? — удивленно спросил Денис, когда они поднимались по ступенькам крыльца, обложенного плиткой цвета аквамарин.

— У меня есть на него компромат, — ответил Спирин. — Фотографии, где Озеров занимается греческой любовью с несовершеннолетним. Подделка, разумеется. Подарил один из его конкурентов. Но еще один суд Озерову не нужен.

— Вы их у себя держите?

— Я знал, что Озеров мне понадобится. — Спирин пожал плечами. — А иначе до него не добраться. Расслабься.

Хозяин дома встретил их в гостиной, одетый в белые шорты и футболку, помахивая теннисной ракеткой. Сообщил, что как раз собирался ехать в частный клуб поиграть с партнерами на корте и обсудить кое-какие дела. Озеров казался дружелюбным и расслабленным, но даже от Дениса не укрылось его скрытое напряжение и нервозность.

Он предложил гостям выпить. Спирин отказался.

Они сели в кресла, Виталий Васильевич — на диван. Он развалился в притворно развязной позе, положил ногу на ногу.

— Ну, капитан? Что на этот раз?

— Успокойся. Я не про твою душу. Мне нужно имя.

— О, господи. — Озеров закатил глаза. — Как я это люблю! Ну?

— Коротышка, — сказал Спирин. — Человек, который спонсирует производство серии порнофильмов, помеченной латинским словом «Vulgata».

— А зачем он тебе? — небрежным тоном спросил Озеров. — Облажаешься с ним, как со мной.

— Не так уж я и облажался. Тебе пришлось свернуть торговлю. А сажать мне тебя не надо — ты и так у меня на крючке.

— Ой, надолго ли? Такого ублюдка в полиции долго держать не будут.

— Ничего страшного, — с улыбкой ответил Спирин. — Уйду в бизнес. Ну, так что?

С минуту они смотрели друг на друга. Денис с тревогой следил за ними обоими.

Озеров со вздохом поднялся.

— Я, пожалуй, все-таки выпью.

Он направился к мини-бару, налил в стакан виски, бросил туда кубики льда.

Даже Денис заметил, как дрожала его рука, в которой Озеров держал стакан.

Вернувшись на диван, он сделал большой глоток, опустошив разом полстакана, и снова вздохнул.

— Не нервничай. — Спирин смотрел на Озерова с большим интересом.

— Я не нервничаю.

— Тогда начинай.

Глядя в стакан, Виталий Васильевич глухо сказал:

— Тебе не следует впутываться в это дело.

— Так. — Спирин устроился в кресле поудобнее. Его лицо выразило живейший интерес. — Это еще почему?

— По кочану. Не лезь в это дело, и все.

— В деле замешаны наркотики? — спросил Денис.

Спирин даже не взглянул в его сторону. А Озеров взглянул — с презрением.

— Это и так ясно, — сказал он. Повернулся к Спирину. — Кто этот недоумок?

— Стажер.

— Так я и поверил.

— Не важно, во что ты веришь. Он со мной.

— Ты, Спирин, вообще охренел! Такого салагу в свои дела впутывать! У тебя мозги есть или нет?

— Меня никто никуда не впутывал, — сказал Денис. — Я… сам.

— Ну и дурак.

— Его девушка мертва. По вине твоих друзей, — сказал Спирин. — Кто и зачем вкладывает деньги в производство этих фильмов?

Поиграв желваками, Озеров ответил:

— Его имя — Егор Валентинович Камышев.

— Очень хорошо. Кто он?

— Точно не знаю. Какая-то важная шишка в городской администрации. У него есть свой бизнес. Он через суд скупает и продает под строительство жилья участки земли.

— Здесь?

— Нет, на Луне! Конечно, здесь. Но не только. В Валдае, под Малой Вишерой, еще где-то.

— Как он получает землю?

— Шантажирует бизнесменов. В прокуратуре на них липовые уголовные дела заводят. Они продают Камышеву участки за символическую цену — скажем, один рубль, — а потом он их продает за два-три миллиона, хотя они столько не стоят. Земля оформлена на имя его двоюродной сестры, и купля-продажа идет через нее. Но де-факто владелец — Камышев.

— Очень интересно. — Спирин, переглянувшись с Денисом, побарабанил по колену пальцами. — Очень интересно. Зачем он ввязался в порнобизнес?

— Порно — только вершина айсберга. Тут дела покруче.

— Какие дела? — Капитан спокойно и твердо смотрел на собеседника. — Убийства на камеру?

Озеров досадливо поморщился.

— Вот видишь. Сам же знаешь! Зачем спрашиваешь?

— Затем, что хочу знать еще больше. Кому они их продают?

— У них несколько клиентов. Есть серьезные люди. Депутаты, чиновники. Но имен я не знаю. Кажется, большая часть продукции идет за рубеж.

— Камышев не пытался навязать тебе партнерство?

Озеров облизнул губы.

— Лично сам — нет. Но приходили его люди. Двое. Имен их я не запомнил. Один, кажется, Серегой назвался. Бывший уголовник. Выпущен на свободу по путинской амнистии в 2001-м году. Второй — военный в отставке.

— Это они? — Спирин вынул из внутреннего кармана пиджака распечатку с фотороботом. Протянул Озерову.

Тот, нахмурившись, внимательно разглядел их.

— Слушай, вроде они. Но точно не скажу. Сам понимаешь, живое человеческое лицо и фоторобот — разные вещи.

— Ладно. — Спирин забрал у него распечатку и спрятал ее. — Чего они хотели?

— Чтобы я купил их фильмы и продал через свою компанию. Я отказался. Мне пожизненный срок не нужен.

Хозяин дома избегал смотреть Спирину в глаза.

— Ты чего-то не договариваешь.

— Мне кажется… я даже уверен, что за Камышевым стоит кто-то еще. Съемки спонсируются кем-то из иностранцев.

— Ладно. — Спирин встал. Вслед за ним поднялся Денис. Хозяин проводил их до дверей.

— Мой тебе совет, капитан — не связывайся с этим дерьмом. Зачем тебе лишние проблемы?

— Затем, что я капитан уголовного розыска. Забыл?

— Ой, не мели ерунды. Ты не хуже меня знаешь, что основная задача полиции — вовсе не борьба с преступностью. Полиция создана, чтобы государство могло держать собственный народ под контролем. На крючке, как ты любишь выражаться.

— Я разберусь.

Они уже успели дойти до ворот, когда Озеров крикнул им вслед:

— Эй, Спирин! Как насчет фотографий?

Спирин, обернувшись, махнул рукой. Крикнул:

— Считай, что их уже нет!

На обратном пути капитан начал рассуждать вслух.

— Итак, что мы имеем? Твоя девушка решила порвать с карьерой мировой порнозвезды, и отправилась на встречу с продюсером. Вероятно, на одной из квартир, но не обязательно. Там вместе с лысым дядькой ее ждал кто-то из людей Камышева. Скорее всего, Серега. Ну, может быть, на пару с бывшим защитничком Родины.

— Думаете, это кто-то из них двоих… насиловал мальчика?

— Почти наверняка. Людей, связанных со снаффом, не может быть больше трех-четырех. Больше — опасно, такую группировку уже трудно контролировать. А для Камышева и тех, кто за ним стоит, утечка информации смерти подобна. Вся жизнь псу под хвост пойдет. Потому они и Настю твою не пожалели.

— Она же ничего не знала. И не давала им понять, что знает.

— Для такого дела она знала и видела достаточно. А они не были уверены, что Настя будет молчать. Конечно, ее убийство — глупость. Ребята просто перепугались.

— Мне от этого намного легче, — пробормотал Денис.

Спирин, бросив на него быстрый взгляд, покачал головой.

— Ничего, стажер. Еще привыкнешь к моим рассуждениям.

— Вы согласны с Озеровым? В деле замешаны иностранцы?

— Я не знаю, согласен ли я. Версию надо проработать. В городе всего две гостиницы. Проверим, есть ли там иностранные граждане. Если хоть один найдется — уже подозрительно. Зачем англичанину или немцу приезжать в Чернозерск? Вывод напрашивается один: чтобы оплачивать съемки фильмов с реальными убийствами. — Спирин расхохотался. — Хотя вряд ли. Скорее всего, заказчиков и в стране нет.

— И что делать?

— Искать исполнителей. Если удасться установить их личности, можно узнать, выезжали ли они в последнее время за границу. Если да — то в какую страну. Рано или поздно мы их прищучим. Вопрос только в том, когда именно. Счет, как видишь, идет на людские жизни. Так что…

Спирин на некоторое время погрузился в мрачные размышления. Они пересекли черту города.

— Мне все никак не дает покоя это слово. Vulgata. Я все время об этом думаю. Уже во сне его вижу. Что это за чертовщина?

P

На пороге кабинета они столкнулись со Славиком. Тот, смерив Дениса подозрительным взглядом, спросил у Спирина:

— А это еще кто?

— Дед Пихто, — ответил капитан. — Куда собрался?

— Кузнецов велел ехать на опознание.

— А кто откинулся?

— Хрен его знает. Какая-то алкоголичка.

— Хорошо. Только возвращайся побыстрее. Ты мне будешь нужен.

Слава кивнул и, снова покосившись на Дениса, прошептал:

— Мне Багиров сказал, парень твой в расследовании участвует?

— Нет, он просто важный свидетель.

Слава покачал головой.

— Стас за твоей спиной болтает всякое. Типа, ты какого-то рохлю взял напарником. Говорит: «Спирин совсем сбрендил. Мы бы это дело в два счета раскрыли. А с этим придурком он дождется, что его погон лишат».

— Большое спасибо, — холодно ответил Спирин. — Всегда мечтал узнать, что говорит по тому или иному поводу Багиров. Я очень тонут его заботой обо мне. Может, теперь ты позволишь мне войти?

— А, да. — Слава вышел в коридор, уступая дорогу. Хлопнул Дениса по плечу и криво ухмыльнулся. — Без обид, ладно?

— Какие уж тут обиды… — пробормотал Денис.

Спирин жестом велел юноше сесть за свой стол. Сам сел на стул для терпил. Закурил.

Вошла женщина в форме старшего лейтенанта. Ее светлые волосы снова были собраны на затылке в пучок.

— Ой, Николай Петрович, вы здесь? Очень хорошо! Дайте мне, пожалуйста, заключение эксперта по делу об изнасиловании. Я хочу сделать копию.

— Ты опоздала. Оно уже ушло в прокуратуру.

— Блин, неужели теперь Котову телефон обрывать?

— Да ты не дозвонишься. Его на месте никогда не бывает. Все по колониям мотается с проверками. Лучше сама лично съезди. Завтра. С утра.

— Ой, меня, наверное, Кузнецов не отпустит…

Они обсуждали свои дела, а Денис из своего угла смотрел на старшего лейтенанта, с удовольствием и смущением любуясь простой, лишенной гламурного лоска, неброской красотой ее лица. Он почему-то в эту минуту не слышал, что она говорит, и не запомнил ни слова из этого разговора, только слышал ее голос: она говорила тихо и спокойно, речь ее, тем не менее, была бойкой и оставляла впечатление живости мысли. При первой встрече юноша решил, что ей лет двадцать пять; теперь он понял, что ошибся: она приближалась к тридцатилетию. Ошибка Дениса, впрочем, была вполне простительна: в ее поведении не было ни малейшей манерности, она держалась прямо и естественно, но без болезненной гордости светской кокетки; иными словами, являясь человеком зрелым и опытным, сохраняла в своей душе что-то детское, и оттого казалась моложе.

Наблюдая за лейтенантом, Денис не мог избавиться от одного, самого главного впечатления: эта женщина была женщиной. Он не столько понял это, сколько почувствовал. Юноша сердцем мгновенно узнал о ней все: что она добра и отважна; способна самостоятельно выполнять самую тяжелую работу, и попросит о помощи только в случае крайней необходимости; делая в сто раз больше, чем так называемые «независимые леди», вечно жалующиеся на усталость, успевает еще и проявлять по отношению к окружающим сердечную заботу; умна и проницательна именно потому, что не считает себя умной и проницательной; всегда прелестна, не замечая этого и не думая об этом. В то же время нельзя назвать ее рохлей; она не только не позволит никому сесть себе на шею, но и не даст никакому, самому прожженному «донжуану» навешать себе лапши на уши.

Иными словами, лейтенант представляла собой идеал характера, который настолько редко встречается в жизни, что в него почти невозможно поверить. Когда видишь таких людей, испытываешь настойчивое желание потрогать их, чтобы убедиться, что они действительно существуют.

Денис, несмотря на свои восторги, все же не мог не испытать некоторого недоумения: такой женщине, думал он, совершенно не место в убойном отделе полиции. Он был прав — лейтенант оказалась здесь по решению высшего руководства, временно, из-за нехватки кадров; ранее она работала в детской комнате милиции и в отделе криминальной статистики и аналитики при городской администрации.

— Ну ладно, Николай Петрович, я пойду, разберу завалы. А то опять придется в отпуск работу брать. Завтра увидимся на совещании, да?

— Непременно. Ой, Маш, подожди, я забыл тебя познакомить с новым помощником, — с легкой иронией сказал капитан, и кивнул на юношу. — Это Денис… как по отчеству?

— Батькович. — Юноша встал и через стол протянул руку, ощущая на губах невольную улыбку. — Очень приятно.

— Мария Дмитриевна, — представилась она, пожимая его руку и одаряя Дениса простой и сердечной улыбкой. — Можно просто Маша.

— Никаких «Маш», — сказал Спирин. — Старший лейтенант Вилкова — и точка. Нечего тут.

Она вышла. Денис провожал ее взглядом. Спирин, взглянув на него, усмехнулся.

— Вот видишь? Уже и забыл про Настю. Стоило ли беспокоиться?

Денис внимательно вгляделся в лицо капитана.

— Она вам не нравится, — заметил он. — Только не говорите мне, что… старший лейтенант Вилкова тоже замешана в каких-то махинациях?

— Я этого и не говорю. — Спирин достал из пачки сигарету. — У нее роман с вором в законе, он сидит в новгородской колонии. Она навещает его каждую неделю, шлет посылки. И уже год предпринимает попытки возбудить пересмотр его дела.

— Господи. — Денис закатил глаза. — В этом отделении есть хоть один человек, которого вы не считаете плохим?

— Хороших людей не бывает.

— Полностью хороших — нет. Но и абсолютно злых тоже. В каждом человеке есть и добро и зло.

— Ошибочка, милый друг. — Спирин поднял палец и покачал им из стороны в сторону. — Если в человеке есть хотя бы десять процентов зла, он уже не добр. Зло — как заразная болезнь. Читал Шекспира? «Бывает так, что в человеке, хоть добродетелей его не счесть, один изъян ничтожный губит все». Если ты умный, добрый, благородный, но при этом ленивый — считай, что ты только ленивый, и ничего больше. Если в тебе, как ты говоришь, есть и плохое, и хорошее, значит, ты только плох.

— Ну, знаете. А презумпция невиновности?

— Либеральные бредни.

— А вы кто? Ультрапатриот?

— Нет. Я все-таки еще не совсем идиот. Я умеренный консерватор.

— И смертную казнь ввели бы?

— Будь моя воля — ввел бы. И лично расстреливал.

— Боже! — Денис вскочил, в волнении прошелся по кабинету. — Как мне повезло, что дело расследуете именно вы!

— Ты даже не представляешь, насколько. Вспомни, что ты чувствовал, когда я показал тебе фотографии убитой Насти. Не забыл еще, что эти подонки с ней сделали? С ней и с детьми? Сам же рвался найти их и своими руками разорвать в клочья.

Денис ладонями потер лицо.

— Так. На сегодня с меня хватит. Поеду домой. Будут какие-то новости — позвоните. Хорошо?

— Хорошо. Если не забуду. Тебя подвести?

— Нет. Возьму такси. Увидимся завтра на похоронах.

Он вышел. Спирин задумчиво покачал головой.

Он достал из сейфа пластиковый пакет с диском. Сел к компьютеру.

Бесстрастный объектив камеры показывал, как двое мужчин избивают восьмилетнюю девочку, насилуют ее, мочатся ей на лицо, испражняются в рот, предварительно зажав нос. Потом отверткой ей выкололи оба глаза.

Она была еще жива.

Руки капитана сжались в кулаки.

Q

Денис шел домой через парк. На лужайке женщина с ребенком гонялись за мужчиной, который убегал от них, то и дело прячась за деревьями. Все трое счастливо смеялись.

Какое-то время спустя (Денис не мог определить точно, он в последние два дня потерял ощущение времени) юноша обнаружил себя сидящим на кровати в своей спальне, утирающим слезы.

Еще какое-то время спустя оказалось, что он сидит за столиком в незнакомом клубе. Перед ним початая бутылка виски и наполненный до половины стакан. Рядом — блюдце с салатом, на тарелке дымится картофельное пюре, придавленное сверху отбивной из курицы. Но к еде он не притрагивается. Берет стакан и опрокидывает в желудок, добавляя к уже выпитому.

Полутемный зал заполняет вкрадчивый, тягучий лаундж. Некоторые девицы уже сбросили лифчики. По этому признаку Денис определяет, что уже около десяти вечера. По лицам и телам танцующих скользит лазерный луч. Сначала он белый, потом желтый, оранжевый, красный, фиолетовый. Он все время меняет окраску.

Денис мутным взглядом смотрит на дергающихся, изгибающихся в танце существ. По тому, как человек танцует, думает он, можно узнать его. В танце нельзя скрыть, кто ты. Эти танцуют раскованно, откровенно… и бездушно. Движения их некрасивы. Они какие-то… животные. Да и как еще можно танцевать под такую музыку?

Он снова наполнил стакан. Потом наступило затемнение.

Когда оно окончилось, Денис понял, что стоит на коленях перед унитазом в клубном туалете. Унитаз наполнен его рвотой — прозрачной и мутной. Рвота пахнет желудочной кислотой — но не очень сильно. Слава богу, он сегодня ничего не ел!

Его вырвало во второй раз. Потом он сидел на грязном полу, прислонившись к перегородке между кабинками. Денис чувствовал, что просто не может подняться. Входили и выходили какие-то люди, откуда-то в мужском туалете взялись девушки. Они курили, хихикали, обсуждали парней. Кажется, собирались продинамить каких-то «мудаков», которые угостили их коктейлями. На Дениса никто не обращал внимания. Он превратился в безликий труп. Труп, которому очень больно. Он пришел сюда, потому что вид счастливой семьи пробудил в его сердце прежние мечты о семейном счастье с Настей. Мечты, которым не суждено сбыться. Он надеялся залить горе алкоголем. Но вышло обратное. Его боль только усилилась, и он стонал, как животное, которое режут на скотобойне.

Снова затемнение, и вот он уже на танцполе. Пьяно дергается в танце, сжимая в объятиях незнакомую девушку. Она тоже пьяна, а может, под наркотиком. Потом они оказываются в туалете. Слюняво лижутся, его руки шарят у нее под юбкой, а девушка сжимает его промежность. Его рецепторы убиты алкоголем, и он ничего не чувствует. Снаружи кто-то барабанит в дверь кулаками. Женский визг: «Откройте, суки! Я из-за вас обоссалась!».

Снова провал в памяти. Денис опять танцует, уже с другой. Откуда-то появляется ее парень. Драка. Приходит охранник. Их обоих вышвыривают за дверь. Они продолжают драться. Приезжает полиция.

Наутро Денис просыпается в камере. Он лежит на полу под нарами. В луже блевотины.

Зажигается свет. Слепящий, резкий. Голова взрывается болью. Денис стонет. Дежурный гремит ключами. Открывается дверь. Кто-то входит в камеру. Денис косит глаза. Видит перед собой два начищенных до блеска черных ботинка.

— Ну что, дружок, — звучит смутно знакомый голос. — Поздравляю.

Вошедший поворачивается к двери.

— Помогите мне поднять его.

Вместе с дежурным обладатель смутно знакомого голоса поднимает Дениса на ноги и поддерживает его. Денис поднимает глаза. Перед ним Спирин. В его глазах насмешка и сочувствие.

— Нам сегодня на похороны. Не забыл?

Денис пытается вспомнить. Морщится. Какие похороны?

— Я кого-то убил? — спрашивает он. Его голос скрипит, как ржавая петля.

— Настя! — орет Спирин. — Твоя девушка! Убита! Соображай!

Эти слова вновь пробуждают в нем воспоминания. Возвращается боль.

Спирин тащит его в туалет.

— Полюбуйся на себя!

Денис поднимает глаза. В зеркале видит свое лицо. Красные глаза. Одутловатые щеки. Черты лица обострились, и то, что он видит, больше напоминает волчью морду. В волосах у него засохла рвота. И на лбу. И на подбородке, на шее, на воротничке рубашки. Господи, да он весь, с ног до головы, перепачкан этой гадостью!

Спирин давит рукой на его затылок, наклоняет, словно пытается целиком запихнуть в раковину. Открывает холодную воду.

— Умывайся.

Денис кое-как отмывает лицо от вонючей желто-зеленой корки. Потом его ведут в душевую, где он битый час трет кожу мочалкой, чуть не раздирая до крови кожу. Рвоту удается смыть, но кислый едкий запах остается. Этот запах въелся в его тело. Пройдет неделя, прежде чем запах исчезнет.

Пока он отмывался, Спирин, предварительно забрав у него ключи, съездил к нему на квартиру и привез оттуда чистую футболку и джинсы.

Денис переоделся, потом Спирин вывел юношу на воздух. Разгоралось летнее утро. Стекла машин горели на солнце.

— Господи. — Денис с наслаждением вдохнул свежий воздух. — Как вы узнали, что я здесь?

— Когда тебя загребли, спросили, кто может тебя забрать из КПЗ. Ты выкрикнул мое имя.

— Извините. Я вовсе не хотел…

— Не стоит. Мне дежурные сказали, ты всю ночь орал какую-то чушь.

— Чушь?

— «Хардкор! Жесть!»… что-то в этом роде. Они тебя насилу успокоили.

Они сели в машину. Спирин протянул Денису банку кока-колы.

— Вот для чего она полезна, — сказал он.

Стекла были опущены, и в салон врывался свежий ветер. По пути юноша выпил всю банку. Когда капитан остановил машину у его дома, юноша с удивлением обнаружил, что ему стало легче. Голова не болела, сознание прояснилось.

Он пригласил Спирина зайти. Тот согласился.

Пока Денис повторно принимал душ, Спирин подогрел на плите кастрюлю с супом и вскипятил чайник.

— О нет, — простонал Денис. — Только не это!

— Тебе надо поесть, — мягко, но настойчиво сказал капитан.

Он заставил Дениса съесть тарелку супа и выпить чашку кофе.

Перед выходом юноша надел солнцезащитные очки, чтобы на кладбище никто не увидел его налитых кровью глаз.

Он нес закрытый гроб вместе с Вадимом и двумя могильщиками. Мужчины опустили гроб в свежевырытую могилу. Денису казалось, что на него все смотрят, замечая, в каком он состоянии. Из-за этого юноша не смог полностью отдаться скорби, которая полагается в таких случаях. И до самой смерти ему будет стыдно и мучительно вспоминать об этом.

Каждый из присутствующих бросил на крышку гроба горсть земли. Людмила подошла к краю могилы и срывающимся, фальшивым голосом сказала:

— Ну, прощай, родная! С богом! Прости нас за все.

Могильщики начали засыпать могилу. Людмила некрасиво разрыдалась. Вадим ее обнял. Денис неуклюже похлопал по плечу. Спирин, скривившись, отвернулся.

Когда могилу засыпали с горкой, Людмила и Вадим воткнули в землю крест, расправили ленточки. Дети положили под него конфеты и печенье. Откуда-то появился брат Людмилы с подносом. На подносе стояли рюмки с водкой, лежали кусочки лососины. Каждый взял рюмку и кусочек рыбы. Последнюю рюмку поставили под крестом на могилу.

Подозрительных незнакомцев на похоронах не было.

* * *

Потом сидели в машине, глядя, как автобус с окнами, закрытыми черными занавесками, отъезжает от ворот кладбища. Спирину названивали на мобильник, но он сбрасывал звонки.

— Они не появились, — резюмировал Денис. — У Людмилы пока тоже. Что же нам делать? Ждать?

— Некогда ждать, — ответил Спирин. — У нас осталась неделя. Забыл?

— Майор не может не продлить срок расследования. Неужели ваше начальство спустит на тормозах такое серьезное дело?

— А чем, черт возьми, Органы занимались все эти двадцать лет? — раздраженно крикнул Спирин. У него начали дрожать руки, лицо и шея покраснели. Он снова приходил в странное нервное возбуждение. — Спускали на тормозах важные дела и занимались всякой херней, чтобы нагнать план раскрываемости. Только в России существует этот чертов план! А в Советские времена они сажали невинных людей в тюрьмы. Когда Чикатило искали — сколько людей осудили, посадили и расстреляли?

— Вы преувеличиваете, — сказал Денис, следя за капитаном с плохо скрываемым беспокойством. Со Спириным творилось что-то непонятное. — Есть честные, совестливые опера.

— Да. И все важные дела уводят у них из-под носа. Или мешают работать. Потому что настоящая работа длится годами, а раскрываемость снижается. Пойми, парень — полиция сейчас сталкивается с преступлениями, с которой советская милиция не сталкивалась. Опыта не было, навыков борьбы тоже. В девяностые борьба с организованной преступностью была полностью проиграна. Пока мы учились, преступники шли дальше, брали в свои руки власть, совершенствовали методы совершения преступлений.

— И внедряли своих людей в Органы. Да?

— Видишь. Сам все понимаешь. И потом, если вокруг все продажны, или думают только о количестве раскрытых преступлений, или дела доводятся до судов, а суды их спускают на тормозах — даже самые честные, стойкие и принципиальные сыщики сломаются.

Денис промолчал. Спирин достал пачку сигарет, попытался вытащить одну, но выронил ее. Чертыхнулся.

— Что с вами? — спросил Денис.

— Ничего. Не обращай внимания.

— Ладно. У нас осталась неделя. Что вы предлагаете?

— Если Магомет не идет к горе, гора идет к Магомету.

— В смысле?

— Есть два пути. Первая — «советский вариант». Мы с тобой крадем ребенка, прячем его и выходим на связь с помощниками Камышева. Предлагаем сотрудничество за хорошую плату. Они приходят, снимают на камеру убийство ребенка, а мы берем их тепленькими на месте преступления. Мы разом получаем и убийц, и вещественные доказательства. Дело в шляпе!

— Вы же это несерьезно.

— Думаешь, так никогда никто не делал? Ладно. Остается «вариант 90-х». Ты же хотел помочь расследованию?

— Да.

— Значит, будем ловить на живца.

Денис побледнел. После минутного молчания уточнил:

— Мне нужно внедриться в их среду?

— Грубо говоря, тебе нужно предложить продюсеру свои услуги. Через них ты свяжешься с «клиентом». Потребуешь встречи. Скажешь, что хочешь немного подзаработать, и вызовешься выполнять грязную работу — красть детей. Постараешься вытянуть из них как можно больше информации о том, чем они занимаются. Это важно — тебя напичкают микрофонами, разговор будет записываться.

— Я согласен.

Спирин, окинув юношу пристальным взглядом, вдруг улыбнулся. Лицо его выражало муку. На лбу выступили капельки пота.

— Забудь все, что я наплел. Работа под прикрытием — самая опасная. Не всякий опытный опер на нее согласится. Я не имею права…

Лицо капитана исказила судорога. Он распахнул дверцу и выскочил из машины. Пробежал несколько шагов и упал на землю.

— Господи! — Денис вылез из машины. — Что с вами?

Спирин бился в конвульсиях. Глаза вылезли из орбит, ртом пошла пена. Из горла рвался наружу странный, глухой, нечеловеческий стон.

Денис побежал к нему, на ходу вытаскивая мобильник. Вызвал «скорую». Потом убрал телефон в карман и опустился на колени рядом с извивающимся на земле телом.

Он подобрал лежавшую в траве ветку березы, обломал ее и попытался вставить в рот Спирину. Юноша видел — в кино так делают. Но ему никак не удавалось не то что разжать челюсти больного, но даже остановить его мотающуюся из стороны в сторону голову.

Однако, припадок закончился так же быстро и внезапно, как начался. Еще около десяти минут Спирин лежал на траве, глядя в небо. Он тяжело дышал.

— Сейчас приедет «скорая», — сказал ему Денис. — Вам помогут.

— Не надо… «скорой», — Спирин сел, огляделся мутными глазами. — Мне просто надо отлежаться.

Денис помог ему подняться и довел до машины. Усадил на пассажирское место.

— Вам не стоит сейчас вести машину.

Спирин кивнул. Расстегнул воротничок рубашки, откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Денис сел за руль.

— Куда ехать?

— Малая Псковская улица, сорок девять.

Когда они выехали на шоссе, Денис спросил:

— Почему вы не сказали мне, что у вас эпилепсия?

— Надеялся, что пронесет.

— Как часто у вас случаются приступы?

— Два, три раза в год. Но этот что-то рановато — последний раз был всего три месяца назад. Наверное, я слишком нервничаю в последнее время. А может, болезнь прогрессирует. Эпилепсия может прогрессировать?

— Я не знаю. Слушайте, вам нельзя служить в розыске.

— Нельзя. Я даю взятки врачам на медкомиссии.

— Майор знает?

— Нет. Слава богу, ты первый в отделении, кто видел меня в таком состоянии.

— Вы должны уйти с работы.

— На кой черт мне уходить с работы? — Спирин раздраженно взглянул на Дениса. — Что, я сразу вылечусь? И потом, в сорок пять лет поздновато обучаться новой профессии, ты не считаешь?

Денис свернул с шоссе на Набережную улицу, которая пересекалась с Малой Псковской.

— Вы из-за своей болезни все еще ходите в капитанах?

— Нет. Просто я считаюсь худшим сотрудником отделения. За пять лет раскрыл только четыре дела. Правда, это были очень важные дела, за которые другие не решались браться. И потом, я имею неприятную склонность говорить начальству правду в глаза. И делаю только то, что считаю нужным.

Помолчав, Спирин добавил:

— Мне много раз угрожали расправой. Не начальники, конечно — те люди, против которых я заводил уголовные дела. Десять лет назад какие-то молодчики избили меня до полусмерти. На мне не было живого места. Я два месяца лежал в больнице. Мне вводили пищу внутривенно, потому что я не мог глотать.

— После этого у вас начались приступы?

— Нет, приступы у меня с детства. Но после черепно-мозговой травмы они усилились.

Денис повернул на Малую Псковскую. До дома Спирина оставалось два квартала.

— Из-за этого от вас ушла жена?

Спирин усмехнулся.

— Жена ушла от меня, потому что я эгоистичный козел, который думает только о работе. Наша встреча была одной из тех неприятностей, которые всегда приходят не вовремя. Сейчас, спустя годы, я понимаю, что моя любовь к ней была всего лишь сексуальным влечением. Ее чувство ко мне выражалось насмешками и поучениями о том, как надо жить. Она все время пыталась вывести меня из себя, потому что ловила от этого кайф.

Как только мы в первый раз переспали, мое «чувство» к ней сразу пошло на убыль. Но она все-таки женила меня на себе. Я сто раз говорил ей, что из этого ничего хорошего не выйдет. Но она отмахивалась — чего слушать какого-то там мужчину? Сама она головой совершенно не думала. Ее подгоняло время и тот факт, что все ее подруги уже выскочили замуж за всяких придурков. Не думаю, что жена понимала, какой я человек. Впоследствии, она, конечно, разочаровалась, и виноват в этом оказался я, а не ее глупость и трусость.

Да и я к третьему году брака уже не любил ее. К тому времени у нас родилась дочка, и мы жили вместе ради нее. Потом все равно развелись — слишком поздно. Жена нашла свое счастье — такую, знаешь, милую посредственность с залысинами и в нелепых очечках. Я пару раз переспал с женщинами, но в брак вступать зарекся. Дочка со мной не хочет общаться, потому что мать настроила ее против меня. Впрочем, не думаю, что я очень хороший отец. Но раз в неделю мне бы хотелось если не увидеть ее, то хотя бы услышать по телефону ее голос.

— Как-то все грустно очень, — сказал Денис.

Спирин кивнул.

— Да. Но так оно и бывает.

R

Спирин жил в одноэтажном деревянном доме, обшитым снаружи рифлеными листами алюминия, выкрашенными в серый цвет. Тонированные оконные стекла отражали горящую в солнечных лучах улицу. Низкую оградку заросшего сорняком палисадника выкрасили в сине-зеленый цвет.

В доме Денис с радостью увидел русскую печь, которую Спирин, по всей видимости, сложил сам. На полу у печи лежала небольшая вязанка дров.

Капитан, уже почти оправившийся, усадил Дениса на диван в зале, а сам отправился на кухню. Пока его не было, юноша с любопытством огляделся. Главным украшением комнаты был плоскоэкранный телевизор с плазменной панелью. Телевизор был подключен к цифровой приставке В углу стоял шкаф со стеклянными дверцами. В нем на полках стояли книги — в основном, русская классика. Денис подошел, взял с полки «Войну и Мир». Вдруг вспомнил, что так и не прочел ее до конца, хотя пытался неоднократно.

Просматривая книгу, юноша забылся, и не заметил, как в комнату вошел капитан. Вытирая руки кухонным полотенцем, он через плечо Дениса заглянул в книгу.

— Мне всегда было интересно, в чем секрет толстовского стиля?

Денис захлопнул книгу и поставил ее обратно.

— Он использует длинные периоды. Это создает ощущение силы.

— Да? Ты так думаешь?

— Так думал Чехов.

— А я думаю по-другому. Толстой использует в русской речи английский синтаксис. Потому что русского синтаксиса в литературе тогда не было. Дворяне говорили по-французски. Толстой решил стать новатором, и ввел английскую структуру предложения. Вот, например: «В комнату вошел князь со светлым выражением на плоском лице». Это чисто английская форма.

— Вы еще и в этом разбираетесь?

— Если долго и упорно думать, можно разобраться в чем угодно. А вот эту читал?

Спирин постучал пальцем по корешку «Преступления и Наказания».

— Нет. А вы?

— Не один раз. Ты знал, что следователям и оперативникам рекомендуют для чтения эту книгу?

— Неужели? И зачем?

— Учиться у Порфирия Петровича раскалывать «клиентов». Ладно, пошли на кухню. Еда стынет.

На кухне их ждала жареная картошка с селедкой. Главным украшением стола служила запотевшая от холода бутылка водки.

— Ну? — Капитан поднял стопку. — Помянем твою зазнобу.

Они чокнулись. Выпили.

Капитан закурил, облокотившись на спинку стула. Прикрыл глаза.

— Моджахеды в Афгане делали снафф, — сказал он. — Нас было двести человек военнопленных. Мы сидели в яме. Афганцы сливали туда помои, мочились нам на головы. Мы ловили мочу ртом, потому что умирали от жажды.

Два месяца мы ждали, пока власти соизволят поменять нас или выкупить. Но про нас, кажется, забыли.

Вместо них явились американские журналисты. Они хотели снять кино про афганскую войну.

Моджахеды устроили показательный спектакль. Сто человек наших вытащили из ямы. Среди них был Коля Белов, мой друг. Мы с учебки вместе были. Нога в ногу ходили.

Остальные сто остались в помойной яме. Как же мы ненавидели тех, кого освободили! Как завидовали им! Как проклинали судьбу!

Спектакль назывался «Захват военнопленных». Сотню русских выпустили в какую-то деревню. Дали им автоматы с пустыми магазинами. Моджахеды стреляли в них по-настоящему, но старались не убить, а только ранить. Этот показательный бой америкосы снимали на камеру.

То, что происходило дальше, тоже снимали. Раненых пленных поместили в лазарет, подлечили, накормили. Все для того, чтобы показать всему миру — афганцы белые и пушистые, милосердно относятся к русским. Американцы все сняли и уехали.

Спирин замолчал. Ему было трудно продолжать.

— Что дальше? — спросил Денис.

— Давай еще выпьем, — вздохнул Спирин.

Они опрокинули еще по стопочке. Капитан пригладил волосы.

— Американцы оставили афганцам оборудование для киносъемки. И моджахеды сняли свой фильм.

Всех, кого они накормили и вылечили, после отбытия американцев избили и изнасиловали. Потом их пытали. Кому-то отрезали пальцы, кому-то — яйца. Мы сидели в вонючей яме, сжимаясь от ужаса и плача от бессильной ненависти, слушая вопли своих товарищей. Почти все были еще мальчишки. Им всем перерезали глотки. И все это снимали. Насколько я знаю, этот фильм до сих пор имеет большой успех на Ближнем Востоке. А может, и в Штатах.

— Спасибо. — Денис отодвинул тарелку. — Все было очень вкусно. Кажется, нам пора.

— Да. — Спирин поднялся и начал убирать со стола. — Извини, что испортил тебе аппетит.

— Ничего страшного. Вы из-за этих воспоминаний так уцепились за это дело?

— Не только. Есть еще кое-что.

Спирин тяжело вздохнул.

— Девять лет назад в нашем городе порнография открыто продавалась в газетных киосках, на вокзалах. Никому до этого не было дела. Я инициировал, разработал и осуществил операцию по аресту всей продукции. Тогда мы впервые взяли партию, отмеченную маркой «Vulgata», и этого хватило, чтобы Камышев прикрыл бизнес на долгие годы.

Одним из распространителей был подросток. Он работал за дозу. Мы арестовали товар. Он как раз сидел на складе, охранял коробки с видеоматериалами. Я допросил его. Но это был не совсем обычный допрос. Дима так и не назвал имен своих работодателей. Зато мы потратили много времени на пространные разговоры о потерянном поколении 90-х и проблеме отцов и детей. Я отпустил парня домой, и он повесился на простыне у себя в комнате. Ломка его доконала.

— Вы не можете его забыть?

— Это моя беда. Я никогда ничего не забываю.

— Я помогу вам, — сказал Денис. — Я готов работать «крысой». И даже подпишу бумагу, что всю ответственность беру на себя.

— Не дури. Пожалей мать.

— У вас нет другого выхода. Кузнецов вам помогать не хочет. Сослуживцы заняты… раскрываемостью. С вами только я — единственный человек, видевший вас в минуту слабости.

— И теперь ты решил меня шантажировать? — Спирин сел, обхватил голову руками.

Он молчал. Молчание длилось нестерпимо долго.

— Да! — Капитан встал, тряхнул головой. — Я отвезу тебя домой. Потом в отделение. После совещания позвоню и мы обсудим твое предложение.

— И обсуждать нечего. Я сделаю то, что задумал — с вами или без вас.

Помолчав, Денис добавил:

— Мы должны спешить. У меня дурное предчувствие.

Они вышли из дома. Спирин хотел повесить на дверь замок, но они с Денисом переглянулись и оба рассмеялись, вспомнив железную дверь Людмилы. Безопасности не существует! Кто захочет проникнуть в дом и ограбить его — проникнет и ограбит, хоть рой вокруг дома ров и запускай туда аллигаторов.

«Зачем же я все-таки суюсь в пекло? — подумал Денис, когда они со Спириным направлялись к машине. — Наверное, я просто ищу смерти. Хочу отправиться в могилу вслед за Настей. И на моей могиле оставят рюмку водки, печенье и конфеты».

Они сели в машину. Через дорогу от дома капитана на тротуаре стояли две девочки. Одна из них держала в руке планшет, и они обе смотрели на нем видеоролик, почти соприкасаясь лбами. Судя по тому, как девочки то и дело разражались визгливым, злым смехом, они смотрели какую-то мерзость, от которой нормальный человек заплакал бы.

S

Мальчик шел по улице, погруженный в свои мысли. Мимо прошли две женщины. Они обсуждали порнофильм. Их разговор заставил его оглянуться.

— Короче, ее там вдвоем пользуют, потом она берет в рот…

Мальчик проводил их долгим взглядом. Женщинам было лет под тридцать, обе в обтягивающих джинсах. Мальчику недавно исполнилось одиннадцать. На его взгляд, женщины были очень даже ничего. Наверное, взрослый мужчина сказал бы то же самое.

Женщины, почувствовав взгляд, выпрямили спины и завиляли бедрами. Но, оглянувшись, увидели пацана и расхохотались.

Мальчик, решив, что понравился им, пошел дальше с глупой улыбкой на лице.

Он был полным и краснощеким. Леша Григорьев, одноклассник Тани, младшей Настиной сестры. Именно ему Таня обещала поцелуй, а в скором времени — секс.

Он бесцельно бродил по улицам города, томимый смутными жгучими желаниями, в которых взрослые боятся себе признаться. Но дети в них полностью отдают себе отчет.

Полгода назад мальчик открыл для себя новый захватывающий мир.

Они с другом пришли в гости к однокласснице, которая была старостой их класса. Девочка училась второй год и была на год старше остальных. Ее формы уже почти развились. Она спала с взрослыми мужчинами.

Одноклассница поставила им диск с «эротикой». Это было не ванильное порно, которое любят женщины, а одно из тех «произведений искусства», где гениталии актеров показывают сверхкрупным планом чаще, чем лица.

Оба мальчика были ошеломлены, восхищены, шокированы. Пока они, не отрываясь, таращили глаза в экран, девочка спокойно пылесосила ковер в соседней комнате.

Потом все трое, как ни в чем не бывало, сидели на кухне и пили чай. Девочка угостила друзей шоколадными конфетами, которые ей дарили ухажеры — коробками с этими конфетами у нее была завалена вся комната. Все трое злословили об одноклассниках и весело смеялись. Оба мальчика делали вид, что не увидели сегодня ничего нового, и им такие зрелища не в диковинку.

Мальчики шли домой вместе, и по дороге дали волю эмоциям. Они были готовы бесконечно обсуждать то, что увидели. Они будто заново родились.

После этого оба, не сговариваясь, начали использовать свои ноутбуки и планшеты не только для общения в чатах и компьютерных игр.

Они скачивали порноматериалы из Интернета тоннами. Просто бредили этим новым миром, который воспринимали как реальный.

Даже ночью, когда Леша ложился в постель и закрывал глаза, в его сознании мелькали кричащие заголовки.

БРАТ С СЕСТРОЙ, ПОКА РОДИТЕЛЕЙ НЕТ ДОМА!

МАМА С СЫНОМ! ЭКСКЛЮЗИВ!

ПАПОЧКА НАКАЗАЛ ДОЧКУ!

УЧИТЕЛЬ МУЗЫКИ ДАЕТ ЧАСТНЫЕ УРОКИ ДВУМ БЛОНДИНКАМ! ДЕВОЧЕК ЖДУТ ПЯТЕРКИ!

ПАРЕНЬ ПРОДАЛ СВОЮ ДЕВКУ!

В последнее время Леша подсел на порномультики, которые показывали любимых с детства сказочных героев с новой, весьма любопытной стороны. Сегодня после школы он смотрел ролик про диснеевскую Русалочку, ее отца и краба Себастьяна.

Мальчик не заметил, как стемнело. Небо из голубого стало темно-синим. Над верхушками берез уже поблескивала зеленоватая, бесстыдно яркая Венера.

Он свернул в темную подворотню.

Вчера друг позвонил ему. Рассказал, что смотрел ролики, которые сняли в Ираке. С настоящими казнями.

Леша как раз подумывал о том, что на это стоит взглянуть, когда страшный удар по затылку повалил его на землю.

Мальчик попытался подняться, но не вышло. Затылок жгло огнем. Волосы слиплись от крови.

Сильные, жесткие руки обхватили его со всех сторон. Кто-то, матерясь, надел мальчику на голову мешок.

Его потащили в машину.

Люди, схватившие его, переговаривались между собой. Один матерился по-русски.

Второй — по-английски.

T

Заявление о похищении мальчика пришло утром в понедельник. Оно значило, что у Спирина с Денисом нет недели. У них нет даже двух дней.

И план их рухнул. Камышев уже нашел нового «ловца».

Спирин не спал двое суток. Через военкомат была установлена личность отставного военного. Его звали Владимир Китаев, он жил на Петровском проспекте, 216. Официально числился безработным. За ним установили наружное наблюдение. Удалось заснять на фотоаппарат его встречу с подельником — Сергеем Кириленко. Встреча происходила в кафе «La Carte». Они сидели за столиком два часа, разговаривали. Немного поиграли в бильярд. Пофлиртовали с официанткой. Потом сели в машину и поехали в гостиницу «Россия».

Там они поднялись в номер сорок восемь. В номере сорок восемь проживал американский гражданин, который зарегистрировался как Билл Кейси Младший. Тридцать девять лет. Место рождения — Ойл-Сити, штат Пенсильвания.

На российской таможне Кейси предъявил аккредитацию журналиста, пишущего о культуре стран Восточной Европы. Но в Интернете не нашлось ни одной статьи, написанной этим человеком. И вообще никаких сведений о нем найти не удалось. Ни по общим каналам, ни по специальным. Информация была полностью засекречена.

— Ищите лучше, — говорил Спирин Маше. — Должно что-то быть.

— Но ничего нет! Мы посылали запрос даже в Министерство Юстиции и Федеральное Казначейство Соединенных Штатов. Они спросили нас, правильно ли мы ввели данные. Поскольку в их информационных базах об этом человеке нет ни слова. Его просто не существует.

— Господи! — Спирин схватился за голову. — Только не говорите мне, что в нашей гостинице поселился агент какой-то американской спецслужбы.

— Я этого и не говорила, — сухо ответила Маша. Ее пальцы снова запорхали по клавиатуре.

— Можно найти какую-то информацию, — пробормотала она. — Например, год, когда он закончил высшую школу. Но вас это, наверное, не очень интересует?

— Меня интересует все. Работайте.

Спирин вышел из кабинета, хлопнув дверью. Его вызвали на опознание трупа. Кроме дела о «Вульгате», он был вынужден заниматься еще несколькими, при этом еще успевал ездить в прокуратуру — выпрашивать разрешения на совершение оперативных действий. Казалось, он умудряется находиться в нескольких местах сразу.

— «Работайте»… А мы чем занимаемся? — старший лейтенант раздраженно передернула плечами.

Денис остался ей помогать. Помощь его заключалась в том, что он заваривал кофе, которого Мария Андреевна выпила уже четвертую чашку, и спокойно выслушивал ее жалобы на Спирина. Юноша чувствовал себя не менее измотанным и раздраженным, чем она. Дело вышло из-под контроля. Где-то прятали похищенного ребенка, которого любила (и которому хотела сделать больно) младшая сестра Насти. И вдобавок Спирин оставил его сидеть здесь, в обществе нравящейся женщины, перед которой Денис не мог показать себя героем. В кабинет по разным делам заходили сотрудники, в том числе Слава и Багиров. Все они косились на Дениса, и в глазах их без труда читалось: «Какого черта здесь торчит этот недотепа?».

Они с Вилковой просидели у компьютера еще два часа, но ничего не добились.

— Все, хватит! — Она выгнула спину и потянулась, зажмурившись от удовольствия. — У меня уже глаза гореть начинают. Хочешь кофе?

Денис кивнул. Маша включила чайник. Начала ходить по комнате, постукивая ногтем по подбородку. Денису очень хотелось сказать что-нибудь в утешение, но он ничего не мог придумать. Юноша старался не смотреть на женщину в форме. Но она словно притягивала его взгляд. Он видел ее, даже если смотрел в другой конец комнаты.

Между ними установилось какое-то странное взаимопонимание, по крайней мере, его иллюзия, сопровождавшаяся осторожным и бережливым отношением друг к другу. Маша как-то сразу, с первых минут, взяла совершенно верный тон в общении с Денисом. Может, она выяснила, что он потерял дорогого человека, а может, просто заметила в его лице то, что не заметили ее коллеги-мужчины. Но разговаривала она с ним без насмешки, глядела с сочувствием, и делала вид, что не замечает его робкой неуклюжести.

Денис же не мог избавиться от этой неловкости. Причиной ее была доброта Маши: Денис не мог понять, чем заслужил такое отношение. Он вообще заметил, что симпатии и антипатии Маши были довольно странными. Она, например, так же сочувственно относилась к Спирину, хотя он держался довольно холодно. Багирова же, самого к ней дружелюбного, частенько осаживала и посмеивалась над всеми его мелкими промахами.

Они сели за стол Спирина. Маша взяла чашку.

— Тебе нравится капитан? — спросила она. — Что ты о нем думаешь?

Денис вздохнул.

— Он сложный человек. Но интересный. Вы давно его знаете?

— Года два. Когда я сюда устроилась, меня познакомили со всеми, в том числе с Николаем Андреевичем. Сначала он меня пугал. Своей… как бы это сказать понежнее?

— Бесчеловечностью?

Встретившись глазами, они рассмеялись.

— Да, этого хоть отбавляй!

Денис открыл рот, но тут же закрыл его. Он с ужасом понял, что чуть не спросил, знает ли Маша про эпилепсию.

Она допила кофе и отставила чашку.

— Я слышала, у тебя нет колес. Хочешь, подвезу, когда Спирин отпустит?

— Если отпустит, — ответил юноша, смущенно опуская глаза. — Сейчас приходится работать круглые сутки.

— Но нас это не касается, верно? Пусть Спирин сам разбирается. У него нет никакого права командовать.

— Да, наверное.

Денис почти возненавидел сам себя, понимая, что предает друга. Человека, который отнесся к нему с пониманием.

Но, глядя в эти глаза, Денис чувствовал, что теряет силу воли. Он не мог обидеть женщину. По крайней мере, вот эту.

В кабинет влетел Спирин.

— Ну что, голубки, уже спелись? — Он смерил обоих брюзгливым взглядом. — О похищенном мальчике уже и не вспоминаете? Похвально!

Маша откинулась на спинку стула.

— Слушайте, Николай Андреич, вы тоже кое-что забыли. Мы не только менты, но и люди. Только вы лишены всех человеческих желаний. Скажите, зачем так жить? Вы же себя губите.

— Я был на войне, Машенька. — Спирин сел за стол, взял ручку и листок бумаги и начал что-то быстро писать. — Во мне тогда что-то сломалось. Что-то, что уже не починить. И потом, я не умею так ловко совмещать приятное с полезным, как некоторые.

Вилкова изогнула левую бровь.

— Я ошибаюсь, или вы на что-то намекаете?

— Ты не ошибаешься.

За все время разговора капитан ни разу не оторвал взгляда от листа бумаги.

Маша посмотрела на Дениса. «Видал, какой?» — говорили ее глаза. Он неловко улыбнулся.

Она снова повернулась к капитану.

— Вам надо жениться.

— Мне надо застрелиться, — ответил он, продолжая писать. — Право, я слишком хорош для этого мира. А то, что ты считаешь мои слова оскорблением, тогда как именно ты задумала совратить моего мальчика, лишь знамение нашего бездуховного века. Читала «Гамлета»? «В наше время добродетель должна просить прощенья у порока за все добро, которое она ему приносит». Уже доказано, что честность, верность, доброта и скромность порождены комплексами, а все худшее в человеке — следствие его превосходства. Добродетель развенчана, растоптана и оплевана. Порок торжествует, а мальчик похищен.

— Николай Андреич, — сказала Маша, — я вас люблю, как не знаю что. Но понимаю, почему жена от вас ушла. Никогда не говорите с женщинами на такие серьезные темы.

— Никогда. Кстати, я тебя не люблю.

— И вот так всегда! — вздохнула Маша. — Ладно. Притворяйтесь монстром. Я-то знаю, какой вы на самом деле. Вы же не откажетесь отпустить мне Дениса пораньше?

— Ни в коем разе. Это мой мальчик. Я его открыл. А жена ушла от меня потому, что истинная незаурядность отпугивает женщин так же, как их привлекает ложная. Теперь давай, наконец, поговорим о деле.

Капитан отодвинул исписанный листок на край стола, отложил ручку и сложил руки на груди.

— Итак, мы следим за Китаевым, Кириленко и янки. Час назад люди из команды наружного наблюдения под видом сантехников проникли в номер американца и установили там «жучки». Прямо сейчас они пробуют установить номер его мобильного телефона и сеть, к которой он подключен. Возможно, через оператора удастся отслеживать его звонки и СМС. Но, если Кейси действительно тот, кем я его считаю, он может предвидеть наперед все наши шаги. Зачем в нашем городе объявился такой серьезный товарищ — понятия не имею. Может, наши кинодеятели связались с наркоторговлей. А может, и нет. В любом случае, мы все должны быть настроены очень серьезно. Где они прячут похищенного мальчика, мы до сих пор не знаем. Не знаем также, жив он или уже сыграл свою звездную роль. — Спирин грустно усмехнулся. — Все сотрудники отдела должны быть постоянно на связи. Никакой расслабухи. И никакой личной жизни. — Он строго посмотрел на старшего лейтенанта.

Та, вздохнув, обернулась и печально посмотрела на Дениса. Тот попытался выразить взглядом то же самое.

Вилкова вышла, покачивая бедрами. Денис проводил ее взглядом.

— Знаешь, как она ходит по улице? — спросил Спирин. — В форме. Любит щегольнуть. При этом виляет бедрами, как ресторанная певичка.

— Вы меня осуждаете?

— Нет. Напротив. Ты просто следуешь моему совету. Было бы хуже, если бы ты каждый вечер вспоминал Настю и плакал, глядя на счастливые пары. А мне бы пришлось каждое утро вытаскивать тебя из клубов, избитого, обобранного и запачканного блевотиной. Гораздо приятнее смотреть, как ты позволяешь окрутить себя женщине, чьи слабые места мне известны.

Спирин подошел к забранному решеткой окну. Сцепив руки за спиной, посмотрел на окутанную вечерним сумраком улицу.

— Что-то назревает, — тихо и задумчиво сказал он, — что-то ужасное. Ты чувствуешь тревогу? Она пропитывает воздух, как дурной запах. Я говорю даже не об этих преступлениях. О стране в целом. Россия будто спит, но очень тревожно спит.

— Это все из-за экономического кризиса.

— Нет. Не только. Дело в том, что происходит внутри страны. Нам нужны перемены. Серьезные перемены. А их нет. Русские устали. Вся надежда на новое поколение. — Спирин с улыбкой посмотрел на Дениса. — Думаешь, Россию поднимут герои? Нет. Простые и честные парни, которые хотят одного: жить, любить и честно трудиться. Такие, как ты.

— Ну, с этим все в порядке. Среди молодежи сейчас все больше патриотов.

Спирин скривился.

— Ерунда. То, что молодые размахивали флагами на митингах в честь присоединения Крыма, ровным счетом ничего не значит. Для вас это просто еще один повод выпить пива и позапускать фейерверки. Вспомни, какие настроения были еще два, три года назад. Все презрительно называли свою страну «Рашкой» и говорили, что отсюда надо валить. А теперь все, видите ли, за одну ночь стали патриотами! Ничего, кроме смеха, это у меня не вызывает. Патриотизм — это каждодневный, упорный и добросовестный труд, а не размахивание флажками на всенародных праздниках под песенки попсовых артистов. Мне страшно представить, сколько пивных бутылок, презервативов и гигиенических прокладок осталось на городских площадях после всех этих патриотических митингов. А сколько девушек залетело! Ух! Детдома этой осенью ждет массовое пополнение.

— Вы уж слишком цинично настроены, — заметил Денис.

— Нисколько. Те же люди, которые свистели и улюлюкали на празднике в честь присоединения Крыма, через год гадили возле памятников ветеранам Великой Отечественной и фотографировались голыми на фоне вечного огня. Нет, до настоящего патриотизма молодому поколению еще далеко. Мысли их все еще те же: как бы выпить, потрахаться и найти местечко потеплее, «где делать ничего не надо».

Денис промолчал. Отвечать было нечего.

Капитан снова выглянул в окно.

— Что-то назревает…

U

Трое мужчин собрались в полутемном подвале загородного дома. Центр подвала занимал покрытый зеленым сукном бильярдный стол. Мужчины лениво ходили вокруг него, переговариваясь тихими голосами, и время от времени кто-то из них бил кием по шару. В углу стоял мини-бар, бутылки весело поблескивали в приглушенном желтым торшером свете лампы в сто ватт. Ее хватало только на то, чтобы освещать бильярдный стол. Остальная часть подвала терялась в полумраке. Игроки почти не видели лиц друг друга. Зато слышали друг друга отчетливо.

— Что с пацаном? — спросил высокий мужчина с ежиком светлых волос. Его голубые глаза блестели, как холодная сталь. Голос звучал глухо, но внушительно. Скулы были так резко очерчены, что ими, как говорится, можно резать бумагу. Это был Владимир Китаев.

— Вроде, уснул. — Сергей Кириленко покосился на маленькую дверь, которая находилась под лестницей, ведущей из жилой части дома в подвальное помещение. — Мы ему Герыча дали. Сказали, что снотворное. Когда проснется, ломаться будет.

Кириленко был длин и худ. Его угольно-черные глазки поблескивали, как у злой голодной крысы. Он постоянно нервно озирался и передергивал плечами, будто от холода.

— Камышев с тебя шкуру снимет за такие шутки, — процедил Китаев. Наклонился, занял стойку и резко выбросил вперед кий. Наконечник стукнул по шару, тот ударил другие два, и один из них закатился в лузу, находившуюся на другом конце стола по диагонали от рабочей руки игрока.

Билл Кейси (подельники называли его именно так, не зная его настоящего имени и профессии) стоял в стороне, опершись на кий, и поглядывал на них через стекла очков. Он был маленького роста и начинал лысеть. По обеим сторонам гладкого черепа, имевшего сходство с бильярдным шаром, торчали паклей два клока жестких рыжих волос. На нем были брюки и рубашка с закатанными рукавами (наверху, в доме, он оставил на кушетке пиджак с искрой). Кейси казался безобидным чудиком, но его глаза, казавшиеся порой стеклянными, смотрели прямо и безжалостно. Он превосходно говорил на русском без акцента и мог наизусть прочесть вслух всего «Евгения Онегина», но в доме Камышева предпочитал говорить по-английски. Сам Кейси объяснял, что не любит говорить по-русски, будучи не в силах преодолеть «естественное отвращение любого нормального человека».

— Алекс укусил мой палец, когда я угощал его. — Кейси улыбнулся, но взгляд остался холодным, и лицо его в этот миг выглядело устрашающим. — Плохой мальчик, так? Глупый русский мальчик. Но он очень жирный мальчик.

Он, как и многие американцы, не выговаривал слова, а будто выплевывал их, как непрожеванную пищу. Голос его был скрипучим, квакающим, с самодовольными интонациями закомплексованного подростка.

Кириленко с отвращением посмотрел на него.

— Ты понимаешь его болтовню? — спросил он у Китаева, передернув плечами.

— Через слово.

— У меня нервяк, когда он рядом. На кой хрен он здесь?

— Следит, чтобы все шло по плану. Осторожнее с ним. Он-то, сука, весь наш базар понимает.

Кейси лицом изобразил картинное изумление. С широкой улыбкой обратился к Китаеву:

— Почему ты назвал меня сукой? Я не сука. Я кобель. Как ирландский сеттер, понимаешь меня? Да?

— Мне по херу, кто ты! — завизжал Кириленко. — Заткнись!

Кейси, со своей застывшей улыбкой, подошел к столу.

Наклон. Позиция. Удар. Стук.

Шар в лузе.

Кейси выпрямился. Поднял кий над головой и потряс им, словно викинг, торжествующий победу над побежденным врагом.

— Я заработал очко. Вау! Загнал трахнутый шар прямо в задницу тупого ниггера. Отличная игра, парни, да?

Китаев, пробуя кончик кия пальцем, усмехнулся.

— Билл, ты как дитя малое. Подожди, игра еще не закончена.

Кейси перестал улыбаться. Поправив на носу очки, он подошел к Китаеву. Сощурившись, наклонился к нему и ткнул в живот пальцем. Китаев возвышался над ним, как Голиаф над Давидом, но янки определенно ощущал себя рядом с ним уверенно.

— Игра не кончается, пока не убит последний фазан. Так говаривал мой дедушка, а он был очень умный человек. Он был умен, как трахнутый Альберт Эйнштейн, и хитер, как лисица. Дед был охотником. Он любил стрелять фазанов и ниггеров. Все время стрелял их. А они бежали, бежали и бежали, да?

— Ну, — ответил Китаев, спокойно глядя на американца сверху вниз.

— Ты, Китаев, — продолжал Кейси, — большой, но очень глупый. Я уважаю тебя, но ты очень глупый. А Сережа еще глупее. Мы играем в бильярд, ты думаешь. На деньги. На большие деньги. Ты получишь деньги. Он получит деньги. Для вас игра закончится. А для меня — только начнется, я знаю. Большим мальчикам — большие игры, понял, что я сказал? Мы играем бильярд здесь, в маленьком городе. Но это не игра. Это только репетиция Большой Трахнутой Игры. Мы наводим прицел, но фазаны еще спят в своих норах. Когда они проснутся, они будут уже мертвы. Мы будем делать бифштексы и котлеты, понимаешь? — Кейси руками показал, как это делается. Китаев смотрел на него, как на пустое место.

Кириленко, нервно облизывая губы, переводил взгляд с одного на другого.

— Что он говорит? — спросил он.

Бывший военный не ответил. Они с Кейси смотрели друг другу в глаза.

— Я вижу, Китаев, ты меня понял. Мы сыграем здесь, потом будем играть в других маленьких городах. После всего — сыграем бильярд в большом городе. Все шары будут в лузах. Мы имеем бизнес-план, так? И мы имеем корректную организацию этого бизнес-плана. Эта Россия покрыта зеленым сукном, она — наш бильярдный стол. У нас есть шары. — Кейси, хихикнув, тронул себя за мошонку. — У нас есть большие деньги. Мы умеем играть. Я уважаю русских. Но русские не умеют играть.

— Мы выиграли все войны, в которых участвовали, — сказал Китаев. — Мы завоевали шестую часть суши.

— Это был предел достижений русских. Русский президент играет хорошо, но он играет на ничью. Борис почти проиграл его собственную страну. Он заключал международные договоры, когда он был пьяным. Однажды дипломаты Соединенных Штатов имели намерение подсунуть Борису документы, предписывающие отдать всю территорию Российской Федерации под власть и контроль Соединенных Штатов Америки. Борис, будучи пьяницей, почти поставил свою подпись на этих документах. Ваши разведчики помешали нашим планам, вовремя подсунув на подпись президенту совсем другие бумаги. Подписывание этих документов не имело какого-либо значения и не меняло статуса территорий Российской Федерации. Этим можно было подтереть задницу, наконец. Такой у вас был президент, но он пришел не из пустоты. Он пришел из народа, выражал волю народа. Воля русского народа — и тогда, и сейчас — представляла собой полное безволие, желание отдаться Североамериканскому блоку, как проститутка отдается нелюбимому мужчине за деньги. У ваших женщин мышление проституток. Они все мечтают отдаться иностранцу, и не имеют желания спать с русскими. У вас нет идеологии, корректного политического и экономического курса. Так, отсюда нужно сделать ваш проигрыш. Это честная игра, а в честной игре всегда побеждает сильнейший.

Китаев несколько секунд молча смотрел на расплывшееся в улыбке одутловатое лицо Кейси.

Потом выхватил пистолет и приставил дуло к голове низкорослого рыжего мужчины.

— Знаешь, что я думаю, Билл? — Теперь жестокая усмешка обезобразила и его лицо. — Не буду я тебя слушать, а возьму-ка и прострелю тебе башку. Ты как? Согласен?

Американец побледнел, но улыбаться не перестал. Он торопливо заговорил высоким голосом:

— Ты военная персона. Ты провозглашал присягу о верности президенту и государству. А теперь участвуешь в нашей игре. На стороне нашей команды. Ты крадешь, пытаешь, насилуешь и убиваешь детей твоих соотечественников за деньги, которые тебе платят большие боссы.

Бывший военный опустил пистолет.

— Верно, — сказал он, — но я — худший. Не надо мерить по мне всех остальных. А теперь давайте поговорим о деле.

Кейси кивнул. Поправил на носу очки. На его покатом гладком лбу выступили капельки пота, но он не стал вытирать их.

Все трое снова вернулись к столу. Кириленко поставил на бильярдный стол бутылку виски и стаканы. Мужчины выпили.

— Итак, — начал Китаев, — Спирин установил за нами слежку. Номер Билла в гостинице прослушивается.

— Я нашел все «штучки», — перебил Кейси. — Микрофоны — на внутренней стороне абажура лампы в спальне, под раковиной на кухне, один микрофон даже был прикреплен к бачку унитаза. Миниатюрные видеокамеры агенты Спирина спрятали за зеркалом в ванной, под потолком в гостиной, и еще в нескольких местах, где их может найти только профессионал высочайшего класса.

— Молодец. — Китаев снисходительно кивнул. — Но мы тоже времени даром не теряли. Сережа, что ты нарыл? Чем можно заткнуть пасть «убойному» отделу?

— Я до хрена чего нарыл. Во-первых — Вячеслав Пащенко. Засланный «казачок». Стучит кому надо обо всем, что происходит в отделе. Подделывает документацию. Плетет интриги против самых принципиальных оперов и следователей. Уничтожает улики и базы данных. В общем, все как полагается.

Китаев покачал головой.

— Если предать огласке это дело, отдел надолго покроется позором, а Кузнецова уволят. Ладно. Дальше?

— Багиров. На него нет компромата. Ну, разве что к любовнице ходит. Но это так, ерунда… Вилкова. Любится с «законником».

— Все мелочи, мелочи, — покачал головой Китаев. — На этом далеко не уедешь. Ну, про Спирина я даже спрашивать не буду.

— А зря.

— Что? И на старуху нашлась проруха?

— Дело в том, что наш капитан — припадочный.

— Припадочный? Эпилептик, что ли? Не гони.

— Зуб даю! Я сам видел запись в анамнезе. Он обращался к врачу еще в 2005-м году.

— И что это нам дает?

— Ты подумай сам — даже майор про это дело ни сном, ни духом. Проблемы у Спирина определенно появятся. Его могут заставить подать рапорт об увольнении.

Китаев поднял глаза к потолку. Постучал себя пальцем по подбородку.

— Нет, это слишком ненадежно. Этим капитана не припугнешь.

— Зачем его пугать, Володя? — встрял Кейси. — Мы снимем фильм. Последний хороший фильм с русским мальчиком. И дальше — летим домой! Летим домой! — Он развел руки в стороны, изображая летящий самолет.

Китаев взглянул на него с презрением.

— Это ты летишь домой! Мы-то остаемся. Пока Спирин в деле, нам жизни не будет.

Все трое тяжело задумались. Из-за двери под лестницей, послышались слабые стоны.

— Мальчик просыпается, — сказал Билл.

Эту английскую фразу Кириленко понял. Он хлопнул себя по лбу.

— Мля, есть же еще кое-что! Помнишь ту девчонку, которую мы убрали, чтобы не жужжала?

— Да мало ли кого мы убрали!

— Ну, не ту мымру, конечно. Красотку. Настю.

— Ну?

— У нее трахаль был. Так он, падла, ее убийством заинтересовался, и теперь вместе со Спириным работает.

— Это новость. Видишь, а ты говорил тогда — лох какой-то.

— Так вот. Кажется, они подружились, и этот парень для капитана очень важен. Номинально он как бы стажируется, а на самом деле — не имеет никакого права участвовать в расследовании. Если с парнишкой что-то случится, ответственность за это ляжет на Спирина. Он никогда себе этого не простит.

Китаев с Биллом переглянулись.

— Звони Камышеву, — сказал Китаев.

V

Денис снова шел домой пешком через парк. На этот раз никаких счастливых семей он не увидел. Только супружескую пару в майках и велосипедных шортах. Прислонив свои велосипеды к скамейке, они пили из пластиковых бутылочек минералку.

— Солнце в глаза светит, — сказал муж.

— Возьми мои очки, — холодно ответила жена.

— Мля, че я, бабские очки буду носить, что ли? — огрызнулся муж.

Спирин отпустил его домой отоспаться с условием, что Денис вернется в отделение ко времени ночного дежурства. Он дал ему свой блокнот и попросил прочесть записи, касающиеся дела. «Может быть, у тебя возникнут какие-то дельные мысли или предложения».

Дениса это предложение озадачило. Капитан давал ему возможность заглянуть в свои сокровенные тайны. Юноша не понимал, чем вызвано такое доверие. Возможно, и сам капитан не отдавал себе отчета в мотивах своего решения.

Дома он устроился на диване, подогнув под себя ноги. На журнальном столике рядом с диваном, лежали на тарелке бутерброды с ветчиной, в чашке дымился ароматный кофе. Юноша раскрыл блокнот и на час погрузился в чтение.

* * *

Мне удалось встретиться с двумя людьми, участвовавшими в съемках порнофильмов в моем городе. Оба через некоторое время после нашей встречи покончили с собой.

Первая встреча произошла 14 мая 2009 года. Милая красивая девушка, восемнадцать лет. Не замужем, детей нет. Я встречался с ней не как оперативный работник, а как некий сетевой блоггер, якобы известный в узких кругах. Поклялся никому не называть ее имени, поэтому здесь его тоже писать не стану.

Она подсела за мой столик в кафе. Элегантно одета. За все время разговора ни разу не сняла темные очки. Объяснила, что в последнее время постоянно плачет, и не хочет, чтобы кто-то увидел ее красные глаза.

История этой девушки такова.

— Мне было четырнадцать лет. Обычная счастливая школьница. Родители, учителя, друзья — все меня любили. Был парень. Не одноклассник, конечно — их я всех ненавидела. Студент. С ним был хороший, качественный секс.

Они подловили меня прямо на улице. Предложили сняться в ролике. Всего один раз, говорили они. Мы хорошо заплатим. Будет весело.

Эта идея и впрямь показалась мне забавной. Жизнь дается один раз, думала я. Нужно все попробовать. Лишь намного позднее я поняла, что, если жизнь дается один раз, это значит, что многих вещей пробовать не нужно.

Но я попалась на удочку. Деньги. Вот что меня привлекло. А также возможность похвастать своим подвигом на вечеринках. Вот две вещи, которые губят людей — алчность и мания величия. На этих двух вещах стоит все наше общество. Так что я была как все.

Меня привезли на квартиру. Познакомили с партнерами. Их было двое. Молокосос моего возраста и жирный бородатый мужик лет сорока семи. Они должны были играть моего отца и брата. Я должна была соблазнять их обоих.

Мы немного пообщались, обсудили с режиссером сцену. Все как в большом кино, восхищалась я. Я даже не подозревала, насколько я была права. Действительно. Все. И мечта, и обратная сторона мечты.

Логистика процесса была ниже всякой критики. Режиссер стремился снять с одного дубля, но пришлось делать не меньше двух десятков. То пропадал свет, то на площадку заходили посторонние. Все орали, и никто друг друга не слушал. Полный хаос. Наверняка те же люди работали на съемках современных российских блокбастеров.

Еще проблем добавлял наш непрофессионализм. Мы, все трое, дрожа от страха и неловкости, деревянными голосами пытались произносить идиотские реплики. И уже через минуту начинали хохотать, как ненормальные. Самое интересное заключается в том, что в окончательную версию вошел именно тот дубль, где мы смеемся и играем хуже всего!

Чуть ли не на следующий день ролик попал на YouTube. Я мигом отрезвела, читая ужасные комментарии в Интернете. До меня вдруг дошло, что это могут увидеть мои родители, друзья, любимый человек. Я никогда не испытывала такого стыда и ужаса.

Денег я не получила. Продюсер сказал, что я должна сняться еще в одном ролике. Квартира, на которой его снимали, была грязная, там воняло помоями. Кажется, даже тараканы бегали. В таких условиях я играла тупую студентку, которая отдается преподавателю, чтобы сдать зачет. На этот раз я очень сильно волновалась, и согласилась принять наркотик, запив его водкой.

Денег я снова не получила. Вместо этого мне сунули драгоценности, которые, как я позже выяснила, оказались фальшивыми.

Я не стала требовать платы. Мне хотелось только одного — никогда больше не иметь дела с этим бизнесом. Но они не собирались меня отпускать. Начали шантажировать, грозились показать материалы родителям. Всем, с кем я здороваюсь на улице. Теперь я снималась бесплатно. Чтобы заглушить боль унижения и страх разоблачения, продолжила принимать все более тяжелую наркоту. Эти уроды снимали и снимали. Сколько они сняли этих сюжетов… Десятки. А может, сотни. Я занималась этим постоянно, каждый божий день. Родители и близкие ничего не подозревали, не замечали во мне никаких перемен. Странно, правда? Странно и страшно. Впрочем, в чем их винить? Я так умело их обманывала. Как шпионка какая-то.

Она глотает кофе. Поправляет очки, нервно оглядывается. Боится, что за ней следят?

Я спрашиваю, что с ней. Девушка не слышит. Кажется, она на некоторое время потеряла контакт с реальностью. Потом вздрогнула, и задумчиво сказала:

— Знаете, странное дело. Говорят, что семья — это люди, которые всегда тебя поймут и поддержат. Но я знаю — точно знаю, что мои родители никогда бы меня не поняли. То, что со мной произошло… такие вещи просто за гранью их понимания.

Я в ответ сказал то, что мне говорить не следовало.

— Многие самоубийцы имели семьи. И сводили счеты с жизнью прямо у себя дома.

Он вздрогнула еще сильнее, схватила чашку. Опрокинув в себя остатки кофе, продолжила:

— Я была вся в их власти. Они вытворяли со мной, что хотели. Имели всей съемочной группой, заставляли заниматься проституцией. Вы даже не представляете, с какими страшными людьми они связаны. Имен их я называть не буду. Боюсь. Но очень влиятельные люди. Губернаторы. Чиновники. Военные. Наркоторговцы.

Она наклонилась ко мне через столик, прошептала:

— Там было два мужика, которые всем заправляли от имени какой-то важной шишки. Один — высокий, глаза голубые. Очень тяжелый взгляд. Второй — длинный, с постной рожей, матерится через слово. Они обсуждали планы на будущее. Знаете, какие планы?

Я покачал головой. Она с кривой улыбкой сказала:

— Похищение детей.

Я спросил, зачем они собираются похищать их. Для пересадки органов каким-нибудь нуворишам? Девушка скорбно рассмеялась.

— На самом деле, такие вещи — миф. Не знаю, в чем дело, но без специального медицинского оборудования это технически неосуществимо. Нет, что-то другое.

Некоторое время мы молчали. Потом она закончила свою печальную повесть:

— В общем, недавно я узнала, что у меня СПИД. Шансов никаких. Вакцину ищут уже тридцать лет, и ни одного пациента еще не вылечили. Все эти Фонды — полная туфта. Да, наверное, это и к лучшему. Я устала жить в постоянном страхе и унижении, сгорая от стыда. Я почти не сплю, ломки в последнее время просто сводят меня с ума. Я даже хочу умереть.

Я спросил: если она так хочет умереть, и ее желание исполняется, почему она все время плачет? Это была самая трогательная форма сочувствия и заботы, на которую я был способен.

— Я плачу, потому что теперь уже никогда не стану матерью. Слушайте… можно я пойду? Я устала.

Я предложил подвезти. Девушка отказалась.

Через две недели она приняла смертельную долю снотворного. Если верить церкви — даже на том свете ей не найти покоя.

Одни только муки.

Бог наказывает нас не за то, что мы совершили Зло. Он карает нас за то зло, которое другие совершили с нами. Эта девушка была виновата в том, что ее унижали и мучили, и она не захотела терпеть это дальше.

Не таковы ли мы все?

* * *

На моем пути слишком часто встречаются люди, которые после общения со мной сводят счеты с жизнью. Или я тоже являюсь разносчиком Зла и так влияю на людей, или меня все время тянет к тем, кто готов умереть? Не знаю.

Вторая встреча произошла 23 июня 2011. Имени этого парня я опять-таки не назову. Он согласился дать свидетельские показания по делу «Вульгаты».

Ему двадцать семь. Мускулистый, загорелый, с тонкой бородкой. Карие глаза. В общем, красавец. На безымянном пальце левой руки — перстень с изумрудом.

Он сидел, скрестив руки на груди, и высокомерно смотрел на меня. Нахамил официантке и объявил, что платить буду я.

В его голосе слышны капризные, визгливые нотки. Он дергается от каждого звука.

Во время разговора неофициальный свидетель не проявлял никаких признаков суицидальных наклонностей.

В этот бизнес его втянул приятель. Парню нравилось то, чем он занимается. Платили ему исправно. Он даже сделал «карьеру» в Европе. У него был приличный банковский счет. Почти все деньги он тратил на машины, девочек, шмотки и кокаин.

— Если у тебя все так хорошо, — сказал я, — зачем тогда ты согласился со мной встретиться?

Помявшись, парень признался, что хочет бросить индустрию.

— Мне надоело все время кончать. Понимаете? Я боюсь стать импотентом. В последнее время у меня постоянные нервные срывы. Я почти не сплю. С трудом выношу людей. Даже близких. И потом… если я не уйду сам, меня вышвырнет продюсер. Я уже считаюсь старым. У них появились другие мальчики.

— Ты боишься, что не выдержишь конкуренции?

— Они все только и думают, как бы выбить меня из седла! — взвизгнул он. — Они все мне завидуют! Потому что я — бог! Понятно? Я лучше всех!

Его лицо побагровело, губы задрожали. Он был готов заплакать.

Но вместо этого несчастный неврастеник, иссушенный порочной жизнью, вскочил и выбежал из зала.

Через два дня он затеет ссору во время съемок и пырнет ножом молодого актера, которому обещали больший, чем ему, гонорар. И вечером того же дня, разогнавшись на полной скорости, направит свой «мерседес» к краю обрыва.

W

До полуночи еще оставалась уйма времени. Денис побродил по пустой квартире. Внезапно его охватило жгучее желание позвонить родителям и сказать им, как он их любит, как счастлив, что они у него есть.

Это было странно, и юноша не мог понять, с чего возник этот порыв. Он никогда так не думал об отце с матерью, хотя знал, что любит их. Но их отношения никогда не были такими, когда говорят другу другу подобные вещи. Да и вообще в русских семьях такие напыщенные речи произносить не принято.

«Это все от одиночества, — подумал Денис. — И усталости. В последнее время я узнал о мире и людях слишком много плохого. А еще недавно был так счастлив. И думал, что счастье будет длиться вечно».

Но даже в основании его утерянного счастья таилась ложь.

Он сел за стол и раскрыл ноутбук. Нашел файлы с фотографиями Насти. Долго рассматривал их. И с болью и отчаянием обнаружил, что ему уже не хочется плакать.

Девушка на фотографии уже начинала казаться ему чужой, далекой. И даже неприятной. Денис напрягал все душевные силы, вглядываясь в застывшие черты, но никак не мог пробудить в сердце прежних чувств. И еще была странность: он видел лишь отдельные детали — нос, глаза, губы, подбородок, — но никак не мог разглядеть Настино лицо в целом, как ни старался. То лицо, которое он видел раньше, не было ее лицом. Это была фантазия, созданная его воображением, которая, словно грим, накладывалась на лицо девушки, которую он не знал и не понимал.

Сейчас юноша со стыдом и смущением видел, что Настя была, в общем-то, не так уж и хороша. Он словно очнулся от прекрасного сна и очутился в другом — кошмарном. И в этом кошмаре юноше бросились в глаза все недостатки внешности девушки, которая сейчас уже лежала под землей. Точно так же, как раньше он гордился любовью к ней, сейчас ему стало стыдно, что он любил ее.

В подавленном, раздраженном состоянии Денис закрыл ноутбук. И позвонил. Не родителям, которые наверняка уже легли спать. Спирину.

— Я приеду прямо сейчас, — сказал он.

— Хорошо. — Капитан выдержал паузу. — Я понял, где они прячут мальчика.

— Неужели?

— В доме Камышева. Больше негде. Все остальные их убежища нам известны.

— Мы можем провести там обыск?

— У меня на руках нет судебного решения. Но за домом следит Вилкова. Будем надеяться, что они не станут убивать мальчика прямо в доме, а повезут в другое место. Там мы их и накроем. А может, перехватим в дороге.

Денис с облегчением выдохнул.

— Слава богу! Я уж думал, никакого выхода.

— Погоди вздыхать. Дождись, когда — и если — мальчика вернут матери. Тогда можно будет открывать шампанское.

Они помолчали.

— Ладно. Я выезжаю. Ждите.

— Жду с нетерпением.

Денис облизнул губы.

— Э-э-э… Маша пасет дом Камышева одна?

— Да.

— А разве Слава не должен быть с ней?

— Он сказал, Вилкова его отпустила. Знаешь, я не удивляюсь. В таких делах толку от него ноль. Ты заглянул в мой блокнот?

— Само собой.

— И что? Есть идеи?

Юноша провел рукой по волосам.

— Пока нет.

— Жаль. Но все равно спасибо. Думай долго и упорно, и поймешь все на свете. Захвати блокнот с собой.

— Разумеется.

* * *

Такси стремительно мчалось через ночь, разрезая мрак лучами фар. Таксист пытался развлекать пассажира разговорами, но Денис не слушал. Работало радио.

«ВИА ГРА» пели «Цветок и нож».

Такси выехало на улицу Калинина, которая под перпендикулярным углом врезалась в улицу Желябова, на которой находилось отделение полиции. Эта тихая улочка была, как всегда, пустынна, все фонари разбиты. Окна деревянных домишек бессмысленно таращились в ночь. Лишь кое-где из дома на улицу выливался через занавески приглушенный свет торшера.

Таксист болтал без умолку, и Денис, хоть и был погружен в раздумья, первым заметил, как им навстречу из-за поворота выехал черный «ниссан». Взвизгнув тормозами, машина косо встала поперек дороги.

— Осторожно! — закричал юноша.

Таксист в последний миг успел затормозить, и авто остановилось, развернувшись задом, в каких-то сантиметрах от «ниссана».

Из него выскочили Китаев и Кириленко. Оба в кожаных куртках. Лица скрывали черные маски с прорезями для глаз и рта. Руки затянуты в кожаные перчатки. В руках пистолеты.

Таксист выругался. Это были его последние слова в жизни. Китаев подбежал к машине и через стекло в упор выстрелил в водителя три раза. Последний выстрел был контрольным. Денис, крича не своим голосом, закрыл лицо руками, защищаясь от полетевших в салон осколков пробитого пулями стекла. Несколько осколков вонзились в его ладони и запястья, один рассек основание большого пальца. В следующую секунду его окатило горячей кровью и ошметками мозга водителя.

Кириленко распахнул дверцу с его стороны.

— Вылезай, сука!

Денис выбрался из салона. Кириленко направил ствол ему в лицо.

— Пожалуйста, не надо, — прошептал Денис. За спиной послышался голос Китаева:

— Смотри, не пристрели его. Ты ж у нас нервный.

На затылок юноши обрушился тяжелый удар рукояткой пистолета. Его ноги подогнулись, асфальт бросился в лицо.

Родители, Настя, Спирин, похищенный мальчик — все скрылось за черно-багровым занавесом.

X

Он очнулся и сразу ощутил жгучую боль в затылке. Когда его глаза привыкли к полумраку, Денис огляделся.

Он сидел на полу в тесной комнате, ранее служившей кладовой. Здесь не было ни садовых инструментов, ни забытого хлама, но в воздухе до сих пор витал запах хлорки.

Руки Дениса были связаны за спиной, и уже онемели. Если он просидит здесь достаточно долго, их придется ампутировать. Кружилась голова. Тошнило. В волосах засохла некая масса, испускающая кисло-сладкий запах. В первые секунды Денис решил, что его рвало, пока был без сознания, и он снова перепачкался блевотиной. Но спустя секунду с отвращением и ужасом осознал — это мозги таксиста.

Паника обожгла холодом каждую мышцу его тела. Юноша часто заморгал, на глаза навернулись слезы. Пресс стал жестким, дыхание давалось с трудом.

Зачем они схватили его? Что им нужно?

Вся жизнь промелькнула у Дениса перед глазами. Материнские руки, смех друзей, Настина улыбка. Первая школьная любовь. Та девушка сама первая с ним познакомилась. Денис был горд и счастлив, потому что девушка многим нравилась, все парни в классе мечтали о ней и сочиняли всякую похабщину. Денис встречался с ней три месяца. Однажды гуляли в парке, дама сердца попросила его остановиться.

Глядя в глаза, сказала:

— Извини. Ты был таким красивым, но стеснительным, и девушки у тебя не было…

— Я не понимаю, — сказал Денис.

Она подняла глаза и, еле сдерживая смех, призналась:

— Мы с подругой поспорили на шоколадку, что я затащу тебя в постель. Нет, не подумай чего, ты мне нравишься, но… я люблю другого.

Единственным источником света в кладовой была щель под дверью. Слышались шаги, смех, глухие голоса и странные звуки, будто щелкали костяшками домино. Через минуту юноша сообразил — это стук бильярдных шаров. Они играют в бильярд. Судя по голосам, их там четверо. Трое мужчин и одна женщина. Один из мужчин говорит по-английски.

В темноте рядом с ним кто-то пошевелился. Денис вздрогнул. Вгляделся.

Мальчик. Сидит на полу, прислонившись к стене, и смотрит в угол пустым взглядом. Из уголка рта по подбородку течет слюна.

«Он под наркотиком».

Мальчик сидел у противоположной стены. А совсем рядом с Денисом сидела старший лейтенант Вилкова. Она тоже таращилась в угол, и взгляд ее был еще более пустым. Во лбу зияла аккуратная круглая дырка с ровными краями, покрытыми пороховой гарью. Форменная юбка Маши задралась, открыв взору любопытных темные чулки на застежках. Трусиков на ней не было. Между ног текла кровь. Кто-то женской шпилькой пригвоздил к ее груди кусок картона. На нем кровью огромными кривыми буквами намалевали:

МЕНТОВСКАЯ СУКА.

«Чья кровь? — подумал Денис. — Не моя ли?».

За дверь послышался стук каблуков. Он стал громче, каблуки застучали у самой двери. Полоску света внизу перерезали две длинные тени от женских ног.

— Не ходи туда! — сказал кто-то.

— Ой, Володь, можно, я позырю, а? — Язык женщины заплетался. Голос звучал капризно. — Мне жаба американская сказала, мальчик красивый.

— Меня Камышев убьет. — Голос Китаева тоже зазвучал у самой двери. Тени от его ног пересеклись с тенями ног дамы. Он встал рядом с ней.

Дама перешла на интимный полушепот:

— Но он же не узнал о нас с тобой, верно?

Она пьяно засмеялась. Китаев что-то ответил — голос его звучал ласково, нежно, твердо.

Чмокающий звук сочного поцелуя. Денису вспомнились Настины губы. Сладковатый запах ее парфюма. Боль в затылке стала сильнее.

Китаев с дамой несколько минут страстно перешептывались. Из глубины помещения послышался гнусавый голос американца:

— Володя, не дай ей сделать тебя дураком. Она тебя не любит. Эта конфетка любит только деньги Камышева.

— Тебя не спросили, очкарик! — закричала конфетка. — Завидно, что ли? Да ты сам на меня глаз положил! Знаешь, Володь, как он на меня облизывается. А руки распускать не решается. Боится, я в суд на него подам! За изнасилование!

Она снова расхохоталась и с хлюпаньем отпила чего-то из бокала.

— И не думал так, миз Камышева, — весело отозвался американец. — Жена, дети. Нет, нет.

— Ну и дурак, — сказала женщина. Обратилась к любовнику: — Пожалуйста, отопри дверь.

— Зачем тебе? Аппетит испортишь.

— Мне ску-у-у-чно!

— Уважь ее, Вова, — сказал Кириленко. — Сегодня полнолуние. Бабы в полнолуние с ума сходят.

Любовники еще несколько минут шепотом препирались. В конце концов Китаев сдался. Денис услышал, как в замке повернулся ключ. Напрягшись, он прижался к стене. Женщина вошла, и одновременно с этим Китаев за ее спиной включил свет. Сам он внутрь не зашел, остался дежурить за дверью.

Денис заморгал от резкого света. Когда глаза привыкли, он увидел перед собой красивую рыжеволосую девушку лет тридцати, хотя она могла оказаться и старше. Ее сногсшибательную фигуру любовно облегало красное атласное платье. Она была низкого роста, но казалась высокой благодаря туфлям на высоком каблуке.

— Привет, — сказала она. — Меня Лиза зовут. А тебя как?

Ее фиалковые глаза ласково смотрели на пленника из-под полуопущенных длинных ресниц, которым с помощью разных косметических ухищрений придали иллюзию объема. Она поигрывала бокалом с мартини. И улыбалась.

Денис молча смотрел на нее. Он знал, что ей нельзя доверять, но ее красота заставляла его поддаваться. Ему очень хотелось, чтобы Лиза оказалась доброй.

Но выражение ее лица изменилось. Она резко спросила:

— Ты немой? Или глухой?

Денис облизнул губы, начиная нервничать. Он не понимал ее. Неужели она такая черствая? Он сидит на полу связанный, с проломленной головой. Рядом труп женщины и мальчик, которого посадили на наркоту и собираются пытать перед камерой. Лиза действительно рассчитывает, что у них состоится милая беседа?

Может быть, она сумасшедшая? Денис взглянул на ее лицо. Нет, не похоже. Пьяна, конечно, но не до такой же степени, черт побери! Просто не замечает ничего, кроме своих чувств, и говорит будто сама с собой — словно, кроме нее, в этом чулане и во всем мире больше никого нет.

Лиза прислонилась к стене плечом. Отпила из бокала, с насмешкой глядя на юношу сверху вниз.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она. Голос ее дрожал от возбуждения.

Денис молчал.

— Ты меня боишься. Да?

Она погладила его по волосам.

— Бедненький ты мой, — с притворной жалостью сказала Лиза. — Ручки связали, заперли в чуланчике. Такой красивый, чистенький мальчик. Ну почему ты такой немой? Поговори со мной. Мне скучно.

«Перебьешься», — подумал Денис, угрюмо глядя в угол и остро ощущая свою беззащитность.

Лиза наклонилась — так, что он мог видеть ее грудь в вырезе платья, свисающий между грудей крестик, ощущал аромат духов.

Рукой с бокалом она обняла юношу за шею. Сначала поцеловала его в щеку, потом в губы.

«Боже, — подумал Денис, безуспешно пытаясь отвернуть лицо, — если я смогу пережить это, я переживу все, что угодно».

Его охватило ощущение, что он находится в сюрреалистическом кошмаре, от которого можно проснуться только на том свете.

Лиза выпрямилась, наблюдая за его реакцией. Денис кривился, упрямо отказываясь смотреть на нее.

Девушка запрокинула голову и расхохоталась. Смех ее был резким и бездушным. Он казался несовместимым с красотой ее лица и тела, и потому звучал еще ужаснее.

— Ну, чего ты? Девушке на первом свидании вообще-то положено говорить комплименты. У нас свидание. Хочешь, я буду твой девушкой?

— Нет, — ответил Денис.

— Наконец-то. Заговорил! Да, я такая. У меня даже мертвый заговорит.

— Может быть, попробуешь разговорить его? — со злостью спросил Денис, подбородком указывая на мальчика.

— Да он под кайфом, его хрен разбудишь. Жалко, конечно. Я бы помучила его разговорами. — Лиза снова разразилась несовместимым с красотой смехом. — А у тебя девушка есть, немой?

— Была, — ответил Денис в бессмысленном стремлении поразить Лизу. — Ее убил твой любовник.

— Он не любовник. Он мой любимый человек, ясно? Да, впрочем, что ты понимаешь? Ты ж еще маленький. Наверное, до сих пор у мамки сиську просишь.

Она снова расхохоталась — на этот раз в восторге перед собственным остроумием.

Лиза присела на корточки. Ее смеющиеся, пьяно блестевшие глаза оказались совсем рядом, на уровне лица юноши.

— Ты знаешь, где мы?

— В доме Камышева.

— А знаешь, кто он?

— Бизнесмен.

— «Бизнесмен»! — передразнила Лиза карикатурно-грубым голосом, больше похожим на мычание. — Камышев — мой муж.

Она сделала новый глоток. Икнула. Хихикнув, прижала ко рту ладонь.

— Ой! Как неприлично. Извини, ладно? Забыла, что я у тебя в гостях.

Лиза перешла на шепот:

— Камышев уже целых два года меня не трахает. А вчера я рылась в его вещах и… и… нашла этот… как его… платочек. А там… там… Ха-ха! Он, короче, в унитаз спускает. Я слышала, многие так делают. Наверное, мужики баб не очень любят. Только Дуньку Кулакову. Ха-ха! А ты такой же? Да?

Денис прикрыл глаза, надеясь, что кошмар скоро закончится.

Лиза пихнула его кулачком.

— Э! Не спи! Ты такой же? — Она тяжело дышала.

Мальчик зашевелился. Открыл глаза.

— О, — прокомментировала Лиза, отпивая из бокала, — еще один кавалер. Доброе утро, Лешенька! Сиську дать пососать?

Леша смотрел на нее мутным взглядом, не понимая, кто перед ним. Лиза повернулась к Денису.

— Ой, его вчера после дозы так несло! С двух концов сразу. Китаеву пришлось подтирать. Чуть не убил мелкого. А тот до ночи орал. Пока с ложечки не покормили, не мог успокоиться.

Мальчик, облизнув запекшиеся губы, прохрипел:

— Пить.

— А? — Лиза выпрямилась. — Пить хочешь? Немой, смотри!

Она сняла туфлю, вылила в нее остатки мартини.

— Прекрати! — закричал Денис.

Лиза подошла к мальчику, наклонилась. Поднесла обувь к его губам.

— Пей, мальчик, козленочком станешь.

— Оставь его в покое!

За дверью послышался грубый мужской хохот. Китаев постучал в дверь.

— Лиза, ты че там устроила? Стриптиз, что ли, показываешь?

— Пока нет! Иди сюда, посмотри!

Китаев вошел. С улыбкой полюбовался, как любовница поит пленника из туфли. Мальчик, никогда не пробовавший алкоголя, закашлялся, на потеху влюбленным.

— Ладно, хорош. — Китаев шлепнул девушку. — Погуляла, и хватит.

Обнявшись, они смотрели на пленников. Лиза — с улыбкой, помахивая туфлей. Китаев — с бесстрастным выражением лица.

— Ну, что? Пообщались по душам?

— С этим пообщаешься! Молчит, как партизан. Слова не вытянешь. Я пыталась быть милой, а он не оценил. Как можно быть таким жестоким, лишать бедную девочку внимания? Его, видите ли, задели мои слова! Женоненавистник!

— Ну все, все. — Китаев погладил ее по волосам. — Иди. Они мне нужны живыми.

Лиза вышла, покачивая бедрами. Китаев проверил путы, связывающие пленников. Оглядел рану на затылке Дениса.

— Ты ей понравился, — сказал он Денису. — Будь с ней повежливее.

И вышел.

Денис снова оказался в темноте. Наедине с трупом женщины, которая ему нравилась, и мальчиком, который скоро начнет орать от боли и ужаса. Наедине с собственными болью и ужасом.

Юношу охватило странное равнодушие. Все чувства в нем словно умерли. Но при этом ему не было все равно. Это не была храбрость стоика. Это был страх настолько сильный, что проявлялся не в панике, а в абсолютной внешней апатии, исчезновении личности, превращении человека в покорное судьбе животное.

Он пытался думать, но мысли путались. Он совершенно не управлял собой. Перед внутренним взором мелькали обрывки воспоминаний, и все были ужасны — неудачи, обиды, упущенные возможности. На смену им приходили светлые воспоминания, и это было еще хуже. Потому что в сравнении с нынешним положением моменты счастья и радости казались нелепыми, бессмысленными, они не поднимали дух, а только растравляли сердце. Еще несколько дней назад Денис жил в мире надежд и иллюзий, и не предполагал, что реальность может быть такой. Но беда обрушилась на него внезапно, оглушила и обезоружила. Даже если все закончится благополучно — что кажется невероятным, — жизнь его уже никогда не станет прежней. Его последующая жизнь, если ей суждено случиться, будет отравлена воспоминаниями об этой ночи, о том, что он узнал и увидел. И горше всего осознавать, что он, Денис, нисколько не виноват в случившемся, и его теперешнее положение объясняется только тем, что некие люди хотят заработать большие деньги.

«Ладно. Черт с ним. Думай. Ты… мальчик. Да, вот что, мальчик. Как ему еще можно помочь? Если можно… Думай, думай, думай! Его посадили на иглу. Сколько раз? Один-два в сутки, не больше. Он здесь сутки или двое. Значит, не больше четырех уколов. Еще не все потеряно. На героин с первого раза не садятся, тем более при насильственном введении. Хотя его уже ломало. Черт… Впрочем, это они думают, что была ломка. Может, и нет. Может, это была обычная для новичка реакция. Организм отторгал опиаты.

Ну, допустим. И что?».

На некоторое время он снова потерял способность мыслить, и сама необходимость искать выход была невыносима. Хотелось сдаться. Лечь и умереть. Сознание вновь заполнили образы, но не из его прошлого, а другие — странные, фантастические. Разные люди, которых Денис знал или только слышал о них, в этих фантазиях будто соединялись в одно лицо. И все они давали ему самые нелепые советы о том, как выбраться отсюда. Погружаться в это состояние бездумного транса было легко и приятно — не надо никакого героина, — но Денис смутно чувствовал, что в этом трансе ему становится все хуже. Он терял рассудок, и уже едва мог вспомнить свое собственное имя.

Казалось, прошла целая вечность. Но за дверью все так же смеялись, все так же слышался стук шаров о борта покрытого зеленым бархатом стола. Значит, прошло не более часа.

— Скучно! — крикнула Лиза. — Пойдемте на реку купаться голыми!

— Нет, я не умею плавать, — сказал Кейси.

— На, выпей еще. — Китаев.

— Да не хочу я больше. Убери свою мочу. Вы что, споить меня хотите?

— Давай, давай, Володя, — засмеялся Кириленко. — Путь к сердцу женщины лежит через печень! Femina in vino non curator vagina.

— А ты особо-то не расслабляйся. Скоро Камышев приедет.

Мальчик в углу пошевелился и издал невнятный звук. Денис, вздрогнув, сказал:

— Все будет хорошо.

И содрогнулся, услышав, как слабо и неуверенно звучит его голос. Если бы кто-то из знакомых его сейчас видел! Да и более неуместных и глупых слов в данной ситуации придумать невозможно.

Голоса вдруг смолкли. В наступившей тишине юноша услышал слабый шум, доносившийся сверху. Кто-то вошел в дом.

— Камышев, — сказал Китаев. — Все, хватит гулять. Убирайте все. Пора за дело.

Денис напряг слух. Тяжко застонали ступеньки — очевидно, кто-то из них поднялся в дом по лестнице.

«Значит, мы в подвале».

— Куда он ушел? — закричала Лиза. — Зачем оставил меня одну?

— Сейчас придет, — ответил Кириленко. Кейси добавил:

— Он хочет узнать от Камышева, что ему делать с пленным тинэйджером.

— Я тебя не спрашивала!

— Хватит орать на него. Что ты прицепилась?

— Он меня раздражает. Скажи ему, пусть заткнется!

— Он не собака. А ты здесь не хозяйка. Сама заткнись.

Вновь шаги на лестнице. Китаев спустился в подвал. Что-то тихо сказал. Кириленко еще тише ответил.

«О чем они говорят?». Денис весь сжался в комок. Его снова охватила тревога.

Китаев и Кириленко приближались к двери. Юноша сглотнул.

Сейчас произойдет что-то ужасное. А он совершенно не готов к этому. Совершенно. Он много раз видел по телевизору, как с людьми — и реальными, и выдуманными — происходят ужасные вещи. Но никогда не думал, что нечто подобное произойдет с ним. Он же не сделал никому ничего плохого! За что?

Правда, Денис много раз представлял себя в различных опасных ситуациях — не всерьез, а в качестве приятного развлечения. И в своих фантазиях представлял себя героем. Но сейчас большую долю его мучений составляло осознание, что вот она, опасная ситуация, и он не только не герой, но даже беспомощная, беззащитная жертва, скованная страхом и паникой. Как и любой современный человек, боящийся всего на свете даже тогда, когда ему ничто не угрожает.

Вспыхнул свет. Китаев и Кириленко вошли и закрыли за собой дверь.

Некоторое время они просто стояли и смотрели на пленника, сложив на груди руки. Денис смотрел в сторону — ему было страшно смотреть на них. Наконец, Китаев негромко сказал:

— Она пасла наш дом. — Он указал на труп Вилковой. — Вместе с Пащенко. Но его мы отпустили, потому что у него есть связи. Его прикрывают люди, с которыми мы не хотим иметь проблемы.

Китаев присел на корточки. Наклонил голову, пытаясь поймать взгляд Дениса.

— Вот что меня интересует: как вы узнали, что мальчик находится здесь?

Денис молчал. Китаев был ему отвратителен. Юноше хотелось, чтобы он скорее ушел. Впрочем, даже если бы он горел желанием поделиться информацией, то от ужаса не смог бы выдавить ни слова. Тем более, что он и сам сейчас не помнил, как они со Спириным вообще узнали, что Камышев связан с «Вульгатой». Он плохо соображал в данную минуту.

Китаев, со змеиной улыбкой на губах, сверлил его холодным взглядом голубых глаз. Его взгляд обрекал на смерть.

— Почему именно этот дом? Кто слил вам информацию? Озеров? Чего молчишь?

— Русского языка не понимает, — прокомментировал Кириленко, который был «шестеркой», и потому самыми дурацкими способами доказывал свою значимость.

Денис прикрыл глаза. Облизнул пересохшие губы. Сиплым и высоким голосом ответил:

— Я ничего не знаю.

Китаев поднял брови, изображая удивление.

— Ах, ты ничего не знаешь? А мы-то думали… Ну, тогда мы тебя отпустим.

Он переглянулся с Кириленко. Оба расхохотались.

— Домой к мамочке! — сказал сквозь смех Кириленко. — Сиську сосать!

— Ладно. — Китаев вновь посерьезнел. Повернулся к Денису. — Поверь, брат, тебе же лучше все рассказать сразу. Тогда мы тебя убьем быстренько и без лишних мучений.

— Как вы убили Настю? — вдруг громко и отчетливо, хоть и срывающимся голосом, спросил Денис. Его охватил внезапный гнев. Он нашел в себе силы взглянуть в лицо Китаеву.

Тот нахмурился.

— Какую Настю? Мы столько «Насть» убили, всех уже и не упомнишь.

Китаев держался так спокойно и невозмутимо, что гнев Дениса прошел так же внезапно, как и нахлынул. Он мотнул головой.

— Я не понимаю, зачем вы этим занимаетесь? Вы же военный. Должны же у вас быть… долг, честь… — он запнулся, осознав, как фальшиво звучат эти слова здесь, в подвале.

Китаев презрительно усмехнулся.

— Видишь? Знаешь, кто я. А еще под дурачка косил. Ладно. Долг, честь, говоришь? Они у меня были. Только сплыли. Знаешь, почему? Потому что в такие вещи верят только те солдаты, которые не участвовали в проигранной войне. А я участвовал. Ты думаешь, долг или честь имели во время первой чеченской кампании какое-то значение? Все, что я там видел — бездарность генералов, отмывание денег, бессмысленную гибель лучших. Были солдаты, которые проявляли подлинный героизм — именно поэтому мы с тобой сейчас не калякаем по-чеченски. Ну, и что? Думаешь, правительство, или хотя бы простой русский народ, оценили их подвиги? Кому теперь нужны эти герои? Большинство спились или ушли в киллеры. А те, что не спились и не ушли никуда? Ты — вот лично ты — знаешь их имена?

Денис не нашелся с ответом.

— Никого ты не знаешь. Даже меня ты узнал, только когда влез в расследование. А я ведь защищал твою, щенка, жизнь, когда ты еще в штанишки какал. Жрал дерьмо, ползал по грязи. Там, на Кавказе. Я видел там такие вещи, что, поверь — лучше никогда не жить, чем жить с памятью о них. Я был героем войны. Меня даже наградили орденом Александра Невского. Знаешь, где он сейчас? Я его продал. Через четыре года после увольнения из рядов нашей блистательной российской армии. И на вырученные бабки купил машину. И пистолет. И теперь живу гораздо лучше. Пусть у меня и нет чести. Впрочем, она у меня есть. Потому что все, что я имею, я взял сам. И клал я с высокой горы на правительство, «Колокольчика» и других звиздунов. Мне от них ничего не нужно.

— Но… — Денис облизнул губы. — Вы же ничего не изменили. Раньше вы работали на государство, теперь работаете на бандита.

— А я на большее и не претендую. Я наемник, и никто больше. Но, пойми, в чем разница для умного человека: Камышев имеет в этой стране реальную власть. А политики могут только болтать.

Ты думаешь, он только порнухой торгует? Нет. Он делает все, что пожелает. У него есть благотворительные фонды для бездомных. Он нищим на улице подает тысячи долларов, и в церкви молится.

Денис устало покачал головой. Затылок снова наполнился пульсирующей болью. Хотелось разбить голову о стену, чтобы не чувствовать ее.

— Мой героизм на войне был никому не нужен. Я, грубо говоря, только «верой и правдой служил», и все меня презирали, потому что за свою службу я не получил ни денег, ни квартиры, ни машины. Ничего. Все это получили штабные крысы. А сейчас, когда я краду и убиваю детей, меня уважают и боятся. Потому что люди не способны оценить то, что выше их. Например, героизм солдата. Понимаешь? В современном мире моральные принципы ничего не значат. Это все комплексы и неумение жить. Волчий закон — вот главный принцип нашего времени. Мужчину будут уважать, только если он запугивает и унижает других, а женщину — если она распоследняя блядь. Вот ты сейчас корчишь здесь из себя героя. Зачем? Тебя кто-то видит сейчас? Кто-то знакомый? Нет. Да если бы и видели — думаешь, сказали бы, что ты молодец? Да они бы даже не поняли, что это героизм. Они бы увидели, что ты полностью в моей власти, я контролирую ситуацию, а у тебя голос дрожит и ты боишься — вот и все.

Как ты вообще здесь оказался? Из-за девки, которая тебя обманывала. Она делала из тебя дурака, пока была жива, и ты повел себя по-дурацки, когда мы ее убили.

— Значит, вы все-таки поняли, о какой Насте я говорю.

— Ну, сейчас вспомнил. Неважно. Теперь у тебя реальные проблемы, и из-за кого? Из-за телки, которую, как говорится, только отъебать и выкинуть. А если бы она была жива, думаешь, оценила бы твое благородство? Ты же отсюда живым не выйдешь, парень, пойми. А если выйдешь, то инвалидом на всю жизнь. Она бы даже в больнице тебя ни разу не навестила. Она молодая, ей жить надо — на хрен ей инвалид? Конечно, можно утешаться тем, что ты «настоящий мужчина», рыцарь и так далее. Но, знаешь, я скажу тебе — когда у тебя переломаны все кости, это слабоватое утешение.

Денис нервно сглотнул. Китаев тут же это заметил.

— Да, да, брат, так и будет. Думаешь, я шучу? Посмотрю, что ты молоденький, хороший парень, пожалею и отпущу? Нет. Все, брат, поздно. Конец тебе. Я больше скажу: ты мне даже нравишься. Что в тебе может не нравиться? Но это не имеет значения. Я, как ты сам правильно сказал, обычный наемник (Денис не говорил ничего подобного). Я ведь и пацана вон похитил не потому, что мне так хочется. Мне приказали. Знаешь, был такой умный мужик, его звали Наполеон Бонапарт. Он сказал: «За коллективные преступления никто не несет ответственности». Я просто сделал, что мне было велено. Не я придумал снимать эти сраные фильмы. Мне даже противно этим заниматься. Но в Чечне мне тоже было противно. Сейчас я, хотя бы, получаю большие бабки за то, что меня тошнит. А от правительства я за свой рвотный рефлекс получил залупу на воротник. Понятно? В России невыгодно быть героем, а также умным, красивым, богатым, талантливым и так далее. Здесь героев, гениев, великих ученых и всех, кто хоть немного высунул голову из общей помойки, гнобят так, что мама не горюй.

— Это все пустые рассуждения. Вы могли озлобиться. Имели на это право. Но… — Денис взглянул на мальчика. — Не до такой же степени.

Китаев улыбнулся. Улыбка у него была добрая. Обаятельная мужская улыбка.

— Да, но есть еще кое-что. Моя неоправданная жестокость, если подумать хорошенько — это норма современного общества. Если бы всю свою короткую жизнь ты не щелкал клювом, а огляделся вокруг, ты бы понял сейчас, о чем я говорю. Разве люди сейчас добры? Милосердны? Нет. И все книги, фильмы, песни и журнальные статьи в наше время учат человека не жалости к несчастному, а презрению к нему. Ты же был в кинотеатре. Помнишь, как зрители смеялись, свистели и улюлюкали в тех местах, когда нужно было плакать. Или ты сидел на заднем ряду и думал только о том, как бы запустить руку в трусики своей Насти? Современный человек — патологический садист и эмоциональный инвалид, и больше о нем сказать нечего. Даже дети такие. Да они еще хуже. Недавно девочки на школьном дворе избили до смерти одноклассницу и сняли это на мобилу, а потом выложили ролик в YouTube. Наверняка ты много раз в своей жизни был свидетелем подобных происшествий. Видел, как кого-то несправедливо унижают. Но ты же не бежал в ООН, Гаагский суд или Комиссию по правам человека с жалобами. Не кричал на всех углах: «Люди, что вы делаете!». Ты думал только о том, как бы потрахаться да попить пивка. И, поверь, если по-взрослому разбираться, то выйдет, что в преступлениях, которые я совершил, виноват именно ты, и никто другой.

Возьми хотя бы то, чем занимается Камышев. Уже известна судьба Линды Лавлейс и многих других порнозвезд. И что? Это кого-то трогает? Да если бы люди были людьми, они уже давно взорвали к чертовой матери все студии и офисы компаний, выпускающих подобную продукцию. И им было бы плевать, что большинство порнозвезд катаются, как сыр в масле. Жизненной истории одной только Линды, или Шелли Лубен, должно было хватить, чтобы люди прониклись к этой индустрии ненавистью и презрением. Но им плевать. Так что не читай мне морали.

— Вова, — негромко подал голос Кириленко. — Закругляйся.

Тот взглянул на часы.

— Да, действительно. Что-то я заболтался. Итак, парень, предлагаю тебе простую сделку. Ты звонишь Спирину и сообщаешь, что мы тебя взяли в плен. Говоришь, что он должен любыми способами спустить на тормозах наше дело, или тебе кранты.

— Это ничего не даст. Расследование уже зашло слишком далеко. Спирин все про вас знает.

Китаев ударом кулака сломал ему нос.

Брызнула кровь. Денис заорал от безумной боли.

— Не ври мне, идиот, — холодно ответил Китаев, потирая костяшки пальцев. — При тебе был блокнот капитана. Из него ясно, что вы НИ ХРЕНА не знаете! Так что, все еще поправимо.

Китаев выпрямился. Достал из кармана мобильник Дениса. Зашел в меню и нашел номер Спирина.

— Звони капитану.

Денис закрыл глаза.

«Господи, дай мне умереть сейчас».

Китаев пнул его под дых. Денис застонал и повалился на бок. Целую минуту он не мог вдохнуть.

— Звони!

— Да не могу я, — прохрипел юноша. Он беспомощно выругался. Китаев ударил мыском ботинка по его проломленному затылку. Денис закричал высоким, почти женским голосом.

Он извивался на полу, плача от боли, страха и беспомощности.

— Пожалуйста… Не бейте… Я никому не скажу…

— Да мне плевать, скажешь ты или нет. Ты никто. Мне нужен Спирин. Позвони ему. Тогда мы отпустим тебя домой к мамочке.

Денис согнулся в позе эмбриона, поджав колени к животу, закрыл голову руками. И замер.

Кириленко расхохотался.

— Ничего себе! Вот это номер! Вова, зырь на него! Эй, парень, думаешь, стал невидимкой?

Китаев раздраженно вздохнул. Пригладил волосы.

— Ладно. Хватай его и тащи наружу. Парень хочет умереть за принципы. Дадим ему такую возможность.

Китаев вышел из кладовой. Кейси и Лиза уставились на него, ожидая команды. Он махнул рукой в сторону лестницы.

— Все в зал!

— Я останусь, — заявила Лиза. — Хочу посмотреть.

— Хозяин-барин, — ответил Китаев.

Американец подчинился его приказу.

— Я не могу видеть такие вещи, — сказал он.

Кириленко ткнул лежащее тело ногой.

— Вставай. Мне, что ли, тебя тащить. Ты здоровый, как бык! Давай-давай, а то будет еще больнее.

Денис поднялся. Все его лицо было залито кровью. Он пошатнулся, но Кириленко вовремя подхватил его. И Денис сам отправился на место собственной казни.

На маленьком столике в углу стоял маленький плоскоэкранный телевизор. Лиза включила его, сделал звук погромче.

Она щелкала пультом, быстро-быстро переключая каналы. Одни передачи сменяли другие. «Дом-2». «Уральские пельмени». «След». Ночные новости. На них девушка и остановилась.

На экране Путин комментировал последние события на Украине. Потом перешел на внутренние проблемы страны. Как всегда, говорил о том, что надо решить вопрос. Что это значило, никто, как всегда, не понимал.

Бильярдный стол Китаев и Кириленко оттащили в угол, и на его место поставили стул с железными ножками.

Китаев достал из комода веревку и скотч.

Денис, не отрывая глаз от веревки, тусклым голосом сказал:

— Пожалуйста. Не надо.

Лиза расхохоталась. Подошла к нему. Денис опустил взгляд. Она с притворной лаской погладила его по голове.

— Бедненький! Дай я тебя пожалею. Ой, че я придумала! — Она достала планшет. — Дай-ка я тебя сфотографирую на память.

Она сфотографировала избитого, залитого кровью юношу с поникшей головой и безвольно висящими руками.

— Так… Теперь сохранить. Как бы назвать? О, придумала! «Печаль моя сердечная». Все, сохранила. Хочешь посмотреть?

Она поднесла планшет к лицу Дениса и тут же убрала его. Он, впрочем, никак не отреагировал. Лиза всплеснула руками.

— Ну, чего ты такой грустный!

Она чмокнула юношу в щеку.

— Оставь его в покое, — сказал Китаев.

Лиза эротичными движениями, совершенно неприемлемыми в данной ситуации, огладила плечи, грудь, живот Дениса. Пытаясь заглянуть в его лицо, начала расстегивать его ремень. На губах ее появилась игривая улыбка.

— Во дает девка! — усмехнулся Кириленко. Он курил, стоя у мини-бара. Китаев рылся в верхнем ящике комода.

Лиза расстегнула молнию на джинсах Дениса. Стащила джинсы. Он стоял в той же позе, дав себе зарок ни на что не реагировать. В одних трусах и со спущенными штанами.

— Будь повеселее, — прошептала Лиза. — Знаешь, как советуют психологи? Ищи позитив в любой ситуации.

Ее ладонь легла на его промежность. Но Лиза тут же ее отдернула.

— Ребята, он обоссался! — объявила она так, будто это было самое счастливое в ее жизни событие.

Китаев наконец нашел в верхнем ящике комода то, что искал. Цифровую камеру для съемок. Отдал ее Кириленко.

— Проверь, как работает. Там, по-моему, надо было батарейку менять.

В углу лежал штатив на трех металлических ножках. Китаев поднял его, раздвинул ножки, и установил штатив в десяти шагах от стула.

— Порядок, — сказал Кириленко, подходя к штативу и закрепляя на нем камеру. Красный глазок в глубине объектива смотрел прямо на стул. Китаев, согнувшись, прильнул к аппарату. Чуть увеличил резкость.

Кириленко огляделся.

— Освещение здесь хреновое.

— Сойдет. — Китаев выпрямился, переставил штатив с камерой чуть подальше от стула.

Денис, как завороженный, смотрел на камеру. Никак не мог оторваться. Ноги похолодели, а лицо, напротив, обдало жаром. «Зачем здесь эта штуковина?» — спрашивал он себя, хотя знал ответ. Но не хотел в него верить.

Камера занимала все его внимание, потому юноша даже не почувствовал, как Кириленко развязал шнурки у него на ботинках. Потом навел на Дениса пистолет и приказал снять ботинки. Денис подчинился, не понимая, что делает. Потом точно так же снял джинсы и трусы, оставшись в одной футболке.

Кириленко ткнул его стволом между лопаток.

— Пожалуйте на трон, ваше величество!

Денис, спотыкаясь на ровном месте, подошел к стулу. Он чувствовал себя, как три года назад перед потерей девственности. В голове его мелькали тысячи разных мыслей, и ни одна не относилась к настоящему моменту и тому, что происходит. В животе возникла неприятная холодная тяжесть.

Он сел, не чувствуя под собой сиденья. Китаев сначала привязал к ножкам стула его щиколотки, потом к подлокотникам — запястья, два раза обмотал веревку вокруг талии и груди.

Ножки стула он со всех сторон прилепил скотчем к полу. Немного постоял, любуясь своей работой. Подал знак Кириленко. Тот занял позицию у камеры. Лиза стояла у мини-бара, держа в одной руке бокал мартини, в другой — сигарету. Ее блестящие глаза не отрывались от лица пленника. Тщетно пытаясь скрыть возбуждение, она облизнула губы.

Китаев вернулся к комоду. Достал из ящика черную маску с прорезями для глаз и рта и натянул ее на лицо. Потом взял массивный молоток с круглой головкой. Острая сторона головки заканчивалась двумя загнутыми клыками.

Денис наблюдал, как Китаев неспешно приближается к нему, поигрывая молотком, с таким ужасом, что он выражался в полнейшей внешней бесстрастности.

— Пожалуйста, — надтреснутым голосом сказал юноша. — Не надо. Я ничего не знаю.

— Посмотрим. — Китаев остановился возле стула так, чтобы не закрыться от камеры. Посмотрел на Кириленко. Тот прильнул глазом к объективу и поднял вверх руку со сложенными колечком большим и указательным пальцами.

Китаев кивнул.

— Начнем.

Он повернулся к Денису.

— Итак. Спрашиваю еще раз. Подумай хорошенько, прежде чем ответить. От кого Спирин узнал, что производство фильмов организовал Камышев? Скажи, парень. Одно имя. И мы тебя отпустим.

Прошло десять секунд. Денис смотрел прямо перед собой. Все его тело напряглось, веревки впились в тело, глаза словно остекленели.

— Ладно. — Китаев перехватил молоток поудобнее. — Сам напросился.

Двузубый острый конец молотка рассек воздух и опустился на коленную чашечку.

Денис даже не закричал, а взвыл. На целую минуту он превратился в животное, лишенное всех человеческих эмоций, способное испытывать только боль. Он не помнил, чтобы наслаждение или любовь хоть раз в жизни наполняли его с такой силой.

Пока юноша корчился от боли, как наколотое на раскаленную булавку насекомое, Китаев ходил вокруг стула, помахивая молотком и холодно рассчитывая, куда ударить в следующий раз.

— Спрашиваю в последний раз: кто слил информацию?

Молоток опустился на вторую коленную чашечку. Денис запрокинул голову. На лбу, как натянутые канаты, вздулись синие вены. По лицу градом катил пот.

— А-А-А! — заорал он. — БОЖЕ, БОЖЕ, БОЖЕ-Е-Е!

Лиза бесстрастно следила за его мучениями. Отпив из бокала, она со вздохом сказала:

— Прощай, мой мальчик! Конец тебе. Не удалось с тобой потрахаться.

Китаев повторил свой вопрос. Денис не отвечал. Только с шумом выдыхал воздух. Он не слышал, о чем его спрашивают.

— Ты явно не хочешь выйти отсюда живым, — покачал головой Китаев. — И уснуть в собственной постели. Что ж, я уважаю твое решение. Это твой выбор. Я не причем. Я дал тебе шанс. Ты им не воспользовался.

— Пожалуйста, — прошептал юноша. — Перестаньте.

— Нет, не перестану.

Китаев направился к комоду. Бросил молоток в ящик. Достал большой охотничий нож.

Увидев, что держит в руках Китаев, Денис закричал и начал извиваться всем телом, пытаясь ослабить веревки. Но они затягивались все туже.

— Видишь? — Китаев сунул под нос Денису лезвие ножа. — Я отрежу тебе палец. Потом выколю глаза. Потом, пожалуй, стоит приняться за ту твою часть, на которую недавно позарилась наша дорогая Лиза.

— О, давай! — закричала дорогая Лиза. — Прикольно! Я хочу посмотреть!

Китаев даже не взглянул на нее. Он явно умел сосредотачиваться.

Глаза его, холодно блестевшие в прорезях маски голубым пламенем, неподвижно уставились на Дениса.

— Всего этого можно избежать, — сказал он, — если ты позвонишь Спирину и передашь ему мои условия. Думай, парень. — Он всерьез рассчитывал, что в положении Дениса кто-то способен логично мыслить. — Я не шучу.

— Он не шутит! — закричала Лиза. — Он Скорпион по гороскопу! А я Рак!

Китаев поднял на нее глаза. Губы его сжались.

— Ты Тупая Блядь по гороскопу, — процедил он. — Заткнись и не мешай мне прикрывать жопу твоего муженька.

Лиза кисло улыбнулась и нагнулась, чтобы достать из мини-бара новую бутылку.

— У нас есть дрель, — продолжил Китаев. — Могу просверлить тебе зубы, а могу — череп. Что выбираешь?

— Лучше убейте вы меня, — прохрипел Денис, глядя в сторону. — Давайте закончим побыстрее.

— Что? — со смехом переспросил Китаев, переглядываясь с друзьями. — Парень, теперь тебе, действительно, лучше умереть. А если каким-то чудом выживешь — постарайся, чтобы твоя жена, и ни одна душа в мире, не узнала, что ты здесь сейчас ляпнул.

Денис опустил голову и закрыл глаза. Пришло равнодушие. Пусть с ним делают, что хотят. Он уже ощущал себя мертвым.

Китаев повернулся к Кириленко.

— Веди сюда щенка.

Денис вздрогнул. Поднял голову.

— Нет. Вы сейчас блефуете. Вы не тронете ребенка. Он нужен вам для съемок.

— Парень. Мы уже сняли тебя. Работаем с опережением графика, понимаешь? Мы с тобой еще не закончили, не надейся. Позже я тобой еще займусь. Но сначала поглядишь, что мы сделаем с пацаном. И, то, что мы с ним сделаем, будет на твоей совести.

Он шагнул в сторону кладовой.

— Ладно, ладно! — крикнул Денис. — Ваша взяла. Я… позвоню.

— Так-то лучше.

Китаев подал Кириленко знак прервать съемку. Достал мобильник Дениса. Нашел в списке контактов телефон Спирина. Нажал кнопку вызова и приложил мобильник к уху юноши.

Тот морщился и кусал губы, слушая длинные гудки.

«Ну же, Николай Андреевич. Возьмите трубку. Не ради меня, так хоть ради ребенка. Ради Маши».

Вызов оборвался.

Спирин сбросил звонок!

Денис испуганно взглянул на Китаева. Тот смотрел на дисплей мобильника так, словно аппарат был виноват во всех его жизненных невзгодах. Он снял маску. Лицо его выглядело старым и усталым.

— Так. Ладно. Сделаем небольшой перерыв. А потом пусть Камышев решает, что с тобой делать.

В это время мобильник в его руке заиграл мелодию. Китаев с Кириленко переглянулись. Первый взглянул на дисплей. Со странной улыбкой нажал кнопку приема вызова и приложил мобильник к уху Дениса.

— Это твоя мать, — сказал он. — Успокой ее.

Кириленко усмехнулся.

Денис, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, сказал в трубку:

— Да?

— Привет, сынок, — прозвучал в трубке искаженный, веселый и бодрый голос матери. — Как дела? Как ты живешь? Жив-здоров?

Денис, нервно мигая от того, что пытался контролировать звучание голоса, и постоянно ощущая затылком издевательский взгляд Китаева, ответил:

— Да. Почему ты звонишь на ночь глядя?

— Мне что-то неспокойно. Почему-то кажется, что ты попал в беду.

— Нет, нет. Все… нормально. Я как раз лечь спать собирался.

Он судорожно искал, что еще можно сказать. Но ничего не приходило в голову. И голос его, несмотря на все усилия, все же слегка дрожал и звучал глухо.

Мать, словно ей по сотовой связи передалось замешательство сына, неуверенно спросила:

— Как у тебя на личном фронте? С Настей встречаешься?

Денис закрыл глаза. О боже. Мать ведь ничего не знает.

— Да. — Он услышал сдавленный смех своих палачей. — Мы… виделись сегодня. — «Какая чудовищная ложь! Проклятье!». — У нас все идет нормально.

— Ну, слава богу. У тебя голос какой-то тихий. Ты не заболел?

— Нет. Как отец?

— Папа наш ремонтом наконец-то занялся. Забор новый будет ставить. Представляешь?

— Удивительно, — с наигранным интересом ответил Денис. — Один или с кем-то?

— Дядьку Сашу в помощники позвал. Ты кушал?

— Что? А, да. — «Мама, пожалуйста, сворачивай лавочку!».

— Что ты кушал? Опять «Доширак»?

— Я сварил суп, — ответил Денис.

— Вот, молодец. Правда, лучше же?

— Да.

— Вот. Я же говорила! Погода у вас как?

— Жарко.

— Вентилятор включаешь в комнате?

— Включаю.

— А у нас дожди опять. Я, как назло, в бочку воды накачала. В огороде воды по колено. В общем, как всегда.

Денис молчал, не зная, что ответить. Мать вздохнула.

— Ну, ладно. Ты, наверное, занят. Не буду тебя больше отвлекать. Звони хоть иногда. Раз в недельку. Ладно?

— Ладно. — Денис обещал звонить ей уже тысячу раз, но все время забывал. Как-то не тянуло. Повода не было.

— Ну, все. Береги себя. Давай, сынок. Пока.

— Пока.

Денис с облегчением выдохнул. Китаев, сунув его мобильник в карман джинсов, с язвительной улыбкой похлопал в ладоши. Вслед за ним Кириленко и Лиза также разразились аплодисментами.

— Браво! — сказал Китаев. — Слушай, ну ты и маменькин сынок.

— Ну че с ним делать-то будем? — усталым голосом спросил Кириленко. — Полтретьего ночи уже. Отпустить его, что ли? Он позвонил, как ты сказал. Парень не виноват, что Спирин оказался сучарой позорной.

— Не надо отпускать! — засмеялась Лиза.

— Камышев решит, что с ним делать, — повторил Китаев.

— Камышев сделает, что я скажу! — Лиза, задрав голову, опрокинула в себя остатки вина и поставила бокал на стойку мини-бара патетическим движением, означавшим что-то вроде: «Плачу за все! Коней, ямщик!». — Потому что Камышев и все мужчины — лишь игрушки в руках женщин! Любовь — это когда женщина крутит мужчиной. Не знали? Скажу: «Убей», и Камышев прикажет его убить. А захочу, и он завтра же свернет всю вашу поганую лавочку.

— Как же ты тогда будешь развлекаться?

— С моста буду прыгать. Вниз головой.

Китаев, махнув рукой, направился к лестнице. Он преодолел половину ступенек, когда столкнулся нос к носу с Кейси, который спускался в подвал.

— Володя, не убивай его сейчас. — Американец указал на юношу. — Спирин прибыл сам в этот дом.

Китаеву понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с изумлением.

— Где он?

— В кабинете Камышева. Хозяин тоже там.

Китаев повернулся к остальным.

— Поняли? Серега, со мной. Лиза, ты сторожи нашего барана.

— Чего мне его сторожить? Он связанный. Да он и побоится сбежать, ха-ха! Правда ведь, милый? Побоишься?

— Ну, просто поторчи тут! Мы скоро.

Все трое поднялись в дом.

Y

Когда Слава вошел в кабинет, было полдвенадцатого ночи. Спирин сидел за столом, изучая заключение эксперта по делу об убийстве старухи. Судя по его заключению, смерть наступила в результате удушения. Убийца: молодой мужчина, рост 177–179 сантиметров, атлетического сложения, левша. Во время совершения преступления надевал на руки черные кожаные перчатки. Возле канализационного люка, в который он сбросил труп, найден чек из магазина, где он в 15.54 того же дня купил эти перчатки. Сами перчатки были обнаружены в мусорном контейнере в двух кварталах от места преступления. В жидкой грязи, скопившейся у помойки, предполагаемый душитель оставил отпечаток ботинка с левой ноги. Размер обуви — 42-й.

Отпечаток сильно смущал эксперта и всех, кто ознакомился с делом. Это был след человека с явно большим весом, чем мог иметь «клиент». Судя по нему, убийца либо нес в руках что-то тяжелое, либо спрыгнул в эту грязь с большой высоты.

У старушки он забрал кошелек и пакет с батоном и упаковкой кефира. От пакета он избавился еще по дороге к помойке, выбросив его в канаву. Ничего столь тяжелого душитель нести в руках не мог. Какой смысл, если надо поскорее смыться?

Прыгать с большой высоты — например, с дерева, растущего рядом с помойкой, ему тоже ни к чему.

Спирин думал, что значит эта чертовщина. Ему в голову приходили только два объяснения.

Первое: убийца, задушив и ограбив бедную старушку, зачем-то нес ее на руках два квартала, чтобы сбросить труп в один из контейнеров. Если так, убийца или новичок, не совладавший с нервами, или полный псих. Потому что добравшись до мусорки, убийца с трупом на руках вернулся на место преступления и сбросил тело в канализацию, что, по всей логике, и следовало сделать с самого начала.

Второе объяснение казалось Спирину более правдоподобным.

Хромота. Он переносит вес всего тела на левую ногу, когда ступает. Очень сильно хромает.

Так ладно. Откуда хромота? Производственная травма. Из-за нее ему пришлось уволиться с работы. Жена бросила, дети из дома выгнали, жить негде, есть нечего. А деньги на бутылку нужны. Или все-таки ранение? Чечня, Афганистан. А может, бывший мент. Нет. И не уголовник. И тот, и другой действовали бы разумнее и таких явных следов не оставили бы.

Спирин обхватил руками голову. Закрыл глаза.

Не исключай, дружок, и врожденную хромоту. Неопытная акушерка слишком рано вытащила ребенка из материнского чрева, и вот, пожалуйста — одна нога короче другой. Или ступня деформирована.

Открылась дверь. Слава вошел в кабинет. На нем была замшевая куртка. Молодой человек снял ее, оставшись в синей форменной рубашке, повесил на вешалку в шкафу.

— А ты разве не должен быть на дежурстве вместе с Машей? — спросил Спирин, отодвигая заключение на край стола.

Слава усмехнулся.

— Она меня пожалела. Сказала, что я выгляжу усталым. Предложила поехать домой, поспать пару часов, и вернуться к шести утра. Это только предлог, чтобы от меня избавиться.

— Ясно. — Спирин на секунду нахмурился, но потом тряхнул головой. Черт с ним. Вилкова взрослый человек и опытный сотрудник. Если считает, что справится одна — ее дело. Да от Славы, действительно, в таких делах никакого толку. Он слишком болтлив и легкомысленнен. Опрашивать свидетелей да отшивать терпил — вот в этом он хорош.

«И в крысятничестве».

— Тихо там? — спросил он.

Слава кивнул. Сел за стол.

— Чего же ты домой не поехал?

— Сна ни в одном глазу. Этот мальчик… — Молодой человек покачал головой. — Пока все не разрешится, нам всем будет не по себе.

— Да, — проговорил капитан, изучая Славу своим пристальным, с прищуром, взглядом. — Ну, тут два варианта: либо мальчик жив, либо уже нет.

Слава неуверенно улыбнулся.

«Ты боишься меня, приятель, — думал капитан. — Чуешь, что я знаю твою игру. Молись богу, чтобы расследование продлилось как можно дольше. Покончу с этим — возьмусь за тебя».

Со Славой капитан порой намеренно старался выглядеть тем, кем его и считали — сумасшедшим маньяком, для которого не существует ничего человеческого, любящего сложные дела, за которые другие не хотят браться. Нравилось видеть, как Слава начинает тушеваться, заискивающе улыбаться и облизывать губы.

И сейчас молодому человеку, по всей видимости, было неспокойно. Он нервно мерил кабинет шагами, потирая потные ладони. То в окно на улицу выглянет, то сядет за стол, начнет просматривать материалы дела и тут же бросит.

Спирин умудрялся одновременно изучать оперативные разработки, составленные Багировым, и краем глаза наблюдать за Славой.

Тот в очередной раз отпихнул дело. Откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

— Да что такое? — спросил Спирин. — Ты как на иголках.

— Почему вы послали пасти дом нас, а не патрульных?

— Потому что вы принимали участие в деле и знаете, насколько все серьезно. Эти патрульные… сам знаешь. Будут листать порножурналы и травить байки про баб. Вообще, в чем дело-то? Если ты так беспокоишься за Вилкову, какого хрена тогда бросил ее?

Слава открыл рот… потом покачал головой.

— Да нет, ничего. — Он рассмеялся невпопад. И как-то слишком поспешно сменил тему: — Денис скоро приедет?

— Да. — Спирин взглянул на часы. — Пора бы уже.

— Ладно. — Слава поднялся. — Пойду на обход. Если что, звякните на мобилу.

— Звякну, — сказал Спирин.

Минут двадцать он думал о хромом душителе. В первые минуты было слышно, как Слава ходит по коридорам, проверяя, надежно ли заперты двери и окна. Потом он спустился вниз, чтобы поговорить с сидевшим на вахте лейтенантом. Спирин не знал, как того зовут, но ему было известно, что они со Славой иногда вместе ходят в ирландский паб после работы. Говорили приглушенными, но веселыми и циничными голосами, какими молодые люди говорят о девушках. Иногда слышался грубый смех.

Спирин, сам не зная почему, достал мобильник и позвонил на номер Вилковой.

Бездушный, даже какой-то замогильный голос в трубке сообщил ему: «Номер не существует или набран неправильно».

Не может быть…

Спирин посмотрел на телефон в своей руке с таким выражением, словно тот жег ему руку.

Он не знал, что номер объявлен несуществующим, потому что Кириленко несколько минут назад собственноручно расколотил мобильник Маши молотком.

Но в его сознании начали быстро выстраиваться логические цепочки.

И все приводили к Славе.

Капитан почувствовал, как лицо обдает жаром, словно он с разбегу нырнул в парилку, а сердце начинает колотиться так, словно намеревается вдребезги разбить грудную клетку.

«Ах ты, мерзавец».

Спокойно.

Спирин обошел все здание, но не нашел Славу.

Впрочем, в одно место он не заглянул.

Мужской туалет.

Молодой человек стоял у зеркала, любуясь своим лицом, и приглаживал волосы, смачивая их водой. Когда капитан ворвался в помещение, Слава вздрогнул и обернулся. Глаза его округлились. На лице отразился страх.

— Николай Андреевич, что…

Кулак Спирина врезался в его левую скулу. Послышался хруст. Молодого человека отбросило назад. Он ударился спиной о зеркало, разбив его, и рухнул на пол, вдобавок стукнувшись головой об умывальник.

— Ты, сука, сдал им Машу. — Капитан сел на Славу, сжав его ногами, не давая пошевелиться, и начал бить по лицу. — Как давно ты работаешь на Камышева? Сколько они тебе платят за информацию? Отвечай!

— Я не знаю никакого Камышева! — завизжал Слава.

— Врешь, щенок!

Услышав крики, снизу прибежал дежурный. Лейтенант попытался оттащить капитана.

— Николай Андреевич, прекратите! Вы что, с ума сошли?

Он заломил руку капитана за спиной и оттащил его к стене.

— Ладно. Ладно, — тяжело дыша, сказал Спирин. — Я успокоился. Можешь отпустить меня. Молодец. Все правильно сделал. Скажу Кузнецову, чтобы тебя отметили. Теперь можешь идти.

Лейтенант, поколебавшись, разжал хватку. Спирин выпрямился, одернул лацканы пиджака.

Слава корчился на полу, постанывая. Лицо его залила кровь из разбитой брови. Один глаз полностью заплыл.

Лейтенант наклонился и протянул руку, намереваясь помочь избитому.

— Не трогай его! — заорал Спирин. — Иди на свой пост!

Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Перед глазами в воздухе будто вспыхнули и тут же погасли маленькие красные искорки. Спирина охватывало странное радостное чувство, какое бывает при приближении оргазма или в ожидании великого праздника. Но под этой радостью таился глубокий первобытный ужас, какой испытывает человек, когда видит несущийся на него поезд.

Лейтенант, побледнев, подчинился. Когда дверь, державшаяся на пружине, захлопнулась за ним, Спирин подошел к Славе, схватил его за шиворот и поставил на ноги. В пояснице стрельнуло болью.

«Так и смещение позвонков можно получить», — мелькнула в его голове неясная мысль. Но сейчас это было неважно. Все было неважно, кроме предстоящего допроса, о котором капитан мечтал так давно.

И приближающегося поезда.

— Иди-ка сюда. — Капитан втолкнул Славу в одну из кабинок, на двери которой кто-то — свидетель, терпила, а может, кто-то из сотрудников — черным маркером вывел слово: Hustler.

Молодой человек, потеряв равновесие, плюхнулся задницей в унитаз, расплескав воду.

— Господи. — Он заплакал. — Что вам нужно? Только не убивайте!

— Не убью. Не бойся. Попытайся расслабиться. Итак. Первый вопрос. Где сейчас Маша и что с ней?

Шмыгая носом, Слава убитым голосом выдавил:

— Простите… Скорее всего, ее уже нет в живых.

— Ублюдок. Ты сдал им операцию, да?

— Да нет же! Они сами заметили слежку. Этот… высокий…

— Китаев?

— Да. Американец, по-моему, тоже. Он там у них притворяется дурачком, а на самом деле — важная фигура. Они подобрались к машине, застрелили Марию Дмитриевну, а меня не тронули. Но не потому, что я на них работаю. Просто…

Слава запнулся.

— Просто «что»? Они знают людей, которые внедрили тебя в органы?

— Да. Китаев сказал, что меня они не тронут. Не хотят проблем с…

— С «законниками».

— Да.

— Как давно они тебя подцепили?

Слава поднял на капитана испуганные глаза и тут же опустил их.

— Еще в школе милиции. У воров был сходняк, кажется, еще в девяностых. Они решили контролировать всех выпускников. То же самое с будущими адвокатами и следователями из юридических колледжей. Тебе предлагают покровительство и большие деньги. В благодарность ты должен работать на них. Многие соглашаются, не только я.

— Плевать на многих. Сейчас меня интересуешь ты. Можешь встать.

Встать, когда сидишь в унитазе (кстати говоря, не самом чистом), не так-то легко. Спирину пришлось подать молодому человеку руку. Тот, поднявшись, заискивающе улыбнулся капитану.

— Спасибо…

Но тот, скривившись, тут же демонстративно отдернул руку и потряс ею в воздухе, будто стряхивал с пальцев грязь.

Они вышли из кабинки. Спирин позволил Славе закурить. Тот поспешил это сделать. Хотя, возможно, ему и не хотелось. Руки его тряслись.

Спирин на секунду закрыл лицо руками. Поезд был уже близко. У него оставалось мало времени.

— С вами все в порядке? — отвратительно участливым голосом спросил Слава.

— Нет, со мной не все в порядке! — презрительно ответил Спирин. — Продолжай. Как они на тебя вышли?

— За две недели до выпускных экзаменов человек поймал меня на выходе из школы. Предложил покататься на машине.

— И ты согласился?

— Я же не знал, чего он хочет. — Слава заморгал единственным уцелевшим глазом. — Тачка у него была крутая. Мы катались по городу. Он спрашивал о том, о сем. Интересовался, чему нас учат, чего я хочу от жизни. Потом вдруг спросил: «Нравится моя тачка?». Я говорю — само собой. Он такой: «Будешь хорошим мальчиком — у тебя скоро будет такая же. Даже лучше».

Я спросил, что он имеет в виду. Он ответил: «Ты можешь оказывать услуги серьезным людям. Мы будем платить тебе больше, чем способно заплатить государство». Но тогда мы ничего не решили. Я сказал, мне нужно подумать.

Второй раз мы встретились на экзамене. Тот мужик сидел на стуле рядом с преподавателем. Задавал дополнительные вопросы. Типа: «Насколько вы способны к сотрудничеству?». И все ребята, и преподаватель, знали, что он имеет в виду.

— Сколько еще человек он завербовал?

— Не знаю. Человек десять точно. Может, больше.

Спирину хотелось расспросить его подробнее. Узнать все, что Слава делал для криминалитета. Заставить его признаться во всем письменно. Но у него было слишком мало времени.

— Китаев отпустил тебя. Почему ты приехал в отделение, а не к себе на квартиру? Или… в свой особнячок?

Слава вздрогнул.

— Вы и про это знаете? Господи… мне конец.

— Хватит ныть. Рассказывай.

Слава подошел к кабинке. Выбросил окурок в унитаз и спустил воду. Вернувшись, продолжил:

— В общем, Китаев сказал, что мальчик у них. Они будут снимать его завтра вечером.

— Почему они так тянут?

— Съемочная группа сейчас в Москве. Вернутся только завтра.

— Они не могут снять сами?

— Им нужно хорошее качество. Они собираются продавать эти фильмы по всему миру. Так сказал американец.

— С чего ты взял, что он важная шишка?

— Он явно опаснее, чем пытается показать. Говорит по-английски, но в совершенстве владеет русским. И… он обнаружил у себя в номере «жучки», которые там установили по вашему приказу.

— Сколько?

— Все. — Слава рукавом вытер кровь с подбородка. — Он знал, где искать. Я думаю, он из ЦРУ.

— Какого черта ему надо в Белоозерске?

— Он контролирует производство фильмов. И лично будет вывозить их за границу. На таможне у него все схвачено.

Слава со страхом посмотрел на Спирина.

— Господи… Я только что вспомнил. Они собираются похитить Дениса. Они следят за его домом. Если он выехал сюда…

— Денис давно должен быть здесь.

— Значит, — упавшим голосом проговорил Слава, — они уже схватили его.

— Зачем им Денис?

— Чтобы вас шантажировать. В обмен на Дениса вы должны дать им обещание, что закроете дело.

— И дам им убить ребенка?

Слава отвел глаза. И ничего не сказал.

Капитану захотелось снова избить его. Еще сильнее. Просто размазать по стенке. Но он сдержался. Отчасти из-за того, что у него уже костяшки были разбиты в кровь, и руки постепенно охватывала ноющая боль. Во-вторых, теперь он если кого-то и должен был избить, то самого себя. Не имел он права втягивать юношу в это дело. Почему же, собственно, он это сделал?

«Он мне понравился, — подумал Спирин. — Меня тронула сила его любви. Вот она, чертова сентиментальность. Один вред от нее».

— Твоя служба в органах закончилась, — сказал он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Как здесь душно! — Ты это понимаешь?

— Да, — с поспешной готовностью закивал головой Слава. — Я понял.

— Что с тобой будет дальше, мне плевать. Но отсюда тебя выкинут. И, поверь, я постараюсь сделать так, чтобы тебя если и взяли обратно, то только на Северном полюсе. Твои хозяева тоже от тебя избавятся. Придется тебе начать работать по-настоящему. За копейки, как и вся страна. Из города тебе придется уехать, а машину и особняк продать. Если ты этого не сделаешь, налоговая долго с тобой нянчиться не будет. И…

Он запнулся. Запрокинул голову. Из горла вырвался дикий нечеловеческий крик. Слава отшатнулся, округлив от ужаса глаза.

— Что с вами?

Спирин опрокинулся навзничь. Начал бить по полу ногами. Челюсти сжались так сильно, что было слышно, как скрипят зубы.

Слава выскочил из туалета.

Когда он привел дежурного лейтенанта, приступ уже прошел. Спирин лежал на полу, постанывая. Изо рта текла пена, похожая на разбавленную водой зубную пасту.

Вдвоем они перетащили капитана в кабинет и уложили на диван.

— Я вызову «скорую», — сказал дежурный.

Спирин вяло повел в воздухе рукой. «Не надо. Я в порядке».

— Давно это у вас? — поинтересовался лейтенант.

Капитан кивнул.

Они оставили его одного. Спирин лежал, глядя в темноту, и думал: «Меня теперь тоже из органов попрут. И дело довести до конца не дадут. Проклятый Слава!».

Сильнее приступа с ним еще не случалось. Капитан ощущал себя полностью разбитым. Ему хотелось вот так лежать на диване недели две. И не шевелиться. Оттого, что он сжал челюсти, болели зубы, а череп будто сдавили огромными кузнечными щипцами.

Но хуже всего была скопившаяся в груди глухая тоска и безнадежность, от которой хотелось плакать. Что он и сделал.

Через полчаса вернулся дежурный. Поступило сообщение от патрульной службы. Обнаружили машину с мертвым таксистом.

Спирин тяжело поднялся. Тронул лоб.

— Отправь туда Славу.

— А вы?

— Мне нужно ехать.

— Куда вам, в таком-то состоянии? Лежите.

Спирин слабо улыбнулся.

— Я должен.

Дверь особняка ему открыл Кейси. Они оба целую минуту стояли на пороге, безо всякого удивления глядя друг на друга.

— Добрый вечер, мистер Кейси, — сказал по-английски Спирин, изобразив американскую улыбку Гуинплена. — Могу я видеть мистера Камышева?

Кейси, ответив точно такой же лошадиной улыбкой, отступил в холл.

— Пожалуйста, заходите. Рад вас видеть.

— Так и я. — Спирин шагнул за порог.

* * *

Камышев уже ждал его в кабинете. Он сидел за столом орехового дерева в кресле, обитом красной кожей.

Егор Валентинович был низкого роста, полноватый и розовощекий. Черные волосы он зализал со лба на затылок, из-за чего черты заурядного, в общем-то, лица, казались более выразительными, чем были на самом деле.

Когда Кейси и Спирин вошли, хозяин дома встал из-за стола и вышел навстречу, протягивая для рукопожатия ладонь. Губы растянулись в тонкую улыбку ценителя драгоценных вин и изящного искусства. А может, серийного убийцы.

— Я приятно удивлен, — сказал Камышев. — Ко мне пожаловал сам Николай Андреевич Спирин! Да еще в такой неурочный час. Чем обязан такой чести?

— Вы прекрасно знаете, чем. Давайте не будем ходить вокруг да около, — с той же улыбкой ответил Спирин. Он показал Егору Валентиновичу кулак с разбитыми костяшками пальцев.

— Матерь божья, что с вашей рукой?

Спирин разжал пальцы и опустил руку.

— Я только что избил сотрудника нашего отдела. Его зовут Вячеслав Пащенко. Знаете такого?

Улыбка Камышева слегка поблекла.

— Нет. Не знаю.

— А мне кажется, знаете.

— Да бог с вами. Он что-нибудь натворил?

— Он замарал высокое звание сотрудника полиции. Впрочем, вы правы. Бог с ним. Это неинтересная тема.

Камышев вгляделся в лицо капитана.

— У вас нездоровый вид. Вы больны?

— У меня всегда нездоровый вид в четыре утра. Давайте перейдем к делу.

— Желаете чего-нибудь выпить?

— Нет. Спасибо.

Они сели в кресла. Кейси отошел к аквариуму в углу кабинета. Взял со специальной подставки баночку с кормом и начал кормить рыбок, насвистывая мотив из «Звездных войн».

Камышев и Спирин теперь смотрели друг на друга безо всяких улыбок. Егор Валентинович повернулся к американцу.

— Где моя жена?

— В подвале, — не оборачиваясь, ответил Кейси.

Камышев перевел взгляд на капитана.

— Итак, зачем вы здесь?

— Вы удивлены? А разве ваши подручные не собирались пригласить меня сюда этой ночью, чтобы я собственными глазами мог увидеть актеров? Их у вас двое, и один мне дорог. Ах, нет, простите, — рассмеялся Спирин, всплеснув руками, — есть еще труп женщины. Но он не в счет. Хотя, признаться, мне он тоже по-своему дорог.

Камышев и Кейси переглянулись. На их лицах читалось замешательство. Спирин вдруг понял, что Камышев взглядом просит у американца совета. Кейси был главным.

Тот пожал плечами и снова принялся сыпать корм в голубоватую, подсвеченную электричеством воду. Несколько маленьких полосатых рыбок вынырнули из кораллового царства на дне аквариума и всплыли на поверхность, хлопая ртами и вращая туповатыми глазками.

— Какой интересный у вас аквариум. — Спирин сощурился, пытаясь сосчитать всех плавающих в воде рыбок.

Камышев, удивленно взглянув на него, посмотрел на спину Кейси, потом на аквариум.

— Да. Больших денег стоит. Я купил его в Германии. Снизу в кораллах спрятано искусственное освещение. Воду можно сделать любого цвета. Красного, зеленого, оранжевого. Я люблю смотреть на этих рыбок. Очень успокаивает.

— У вас их не так уж много. Аквариум слишком большой для них.

— Большая часть экземпляров сейчас спит. У меня есть сом, уже довольно крупный, и два детеныша голубой акулы.

— Им вы тоже корм сыплете?

— Нет. Я бросаю им в воду кусочки мяса.

— Ага. — Рот капитана скривила жесткая усмешка. — И завтра утром вы скормите им убитую вашими людьми женщину?

Камышев поморщился.

— У вас такое грубое воображение.

— Ничуть. Очень даже дельный способ избавиться от улик. Не знаю, как к этому отнесутся детеныши голубой акулы, но сом точно не откажется. Я даже советую вам это сделать. Иначе все ваши экземпляры с голодухи сожрут друг друга.

— Псих ненормальный, — процедил Егор Валентинович, с ненавистью глядя на него.

Спирин склонился над столом.

— Шутки в сторону. Мы оба знаем, зачем я здесь. Итак, как всегда бывает в жизни, у меня на выбор три дороги, и одна хуже другой. У вас в заложниках мой друг, которого я не смог уберечь, но который очень помог мне. Или я соглашаюсь закрыть дело «Вульгаты», и даю вам убить мальчика, или вы убиваете и мальчика, и моего друга. Правда, ваше положение не лучше.

Спирин взглянул на часы.

— Сюда уже едут все патрульные машины города. Через десять минут ваш дом будет окружен. К шести утра, думаю, и отряд ФСБ подъедет. Да, да, не смотрите так. Я с самого начала расследования информирую их обо всем, что связано с этим делом. И в Министерство Внутренних Дел докладную писал. Правда, они что-то не торопятся принимать меры. Но это дело времени. А уж Генеральный прокурор, благодаря мне, вовсе давно мечтает с вами познакомиться.

— Только не говорите мне, что он в полчетвертого утра подписал разрешение на вторжение в частное жилище, и оно сейчас же прибудет сюда экспресс-почтой.

— Нет, конечно. Но в нашей с вами ситуации я имею право произвести в доме обыск без судебного решения. Потом мне надо будет уведомить о следственном действии судью и прокурора, и они, поверьте, задним числом признают его законным.

— Ну, хорошо. — Камышев положил руки на стол и сцепил их в замок. — Вы освободите заложников, и я окажусь на скамье подсудимых. Но вы говорили о трех плохих дорогах. Если у вас все под контролем, где же третья?

— А это и есть третья дорога. Правда, не такая уж и плохая. Можно сказать, меньшее из зол. Дело в том, что, даже если суд признает вас и ваших исполнителей виновными, дело довести до конца мне не удастся. Я знаю, что вы не являетесь главным организатором. Вы лишь игрушка в руках иностранных партнеров, которых представляет здесь наш общий друг. — Спирин кивком головы указал на Кейси. — До крупной рыбы, если позволите мне такое сравнение, я вряд ли успею добраться, потому что уже превысил все разумные сроки досудебного расследования. Подозреваю, что через некоторое время ваши инвесторы вновь продолжат свое дело — правда, уже не здесь. Где-нибудь подальше от центра.

А главное — я никогда не узнаю, зачем была создана эта преступная сеть. Не узнаю, почему эта организация называет себя кодовым словом «Vulgata».

Камышев напряженно улыбнулся. Расслабился в кресле. Нарочито небрежным тоном ответил:

— Ах, вас это интересует? Ну, просто смешно, знаете ли. Неужели не поняли? Это дурацкое название ничего не значит. Просто злая шутка. Эту чушь придумали в Италии. Слышали, там в 2000-м году раскрыли дело о детской порнографии?

— Слышал. Группировка состояла из двух человек. А расследование провел католический священник. Здесь дело посерьезней. На вашей совести похищение детей, растление несовершеннолетних, преднамеренные убийства с отягчающими, совершенные с особой жестокостью. Что там суд — демоны в преисподней передерутся, решая, на какой круг ада поместить вашу шайку.

Он помолчал, барабаня по столешнице пальцами.

— Зачем вам этот мальчик?

Камышев молча смотрел на него. И капитан вдруг понял, что он не знает.

Он перевел взгляд на Кейси. Тот закончил кормление, поставил корм обратно на полочку, и повернулся к нему.

— Мы собирались снимать фильм, — сообщил он с той же улыбкой, но теперь по-русски. — Последний. Он предназначался для наших друзей в ООН.

Спирин поймал изумленный взгляд Камышева. Об этом тот, судя по всему, слышал впервые.

— Что еще за новости, Билл? — спросил он.

— Его зовут не Билл, — сказал Спирин. — Его настоящее имя засекречено. Кто он, выяснить так и не удалось. Но я так думаю, он из ЦРУ.

— Вы бредите? — скривился Камышев. — На кой черт агенту ЦРУ контролировать здесь производство порнографии?

— Я так думаю, что в этих фильмах что-то спрятано, — начал рассуждать вслух капитан, с прищуром глядя на улыбающегося американца. — Какой-то двадцать пятый кадр. Код, может быть. Что-то типа: «Русские — враги человечества, и их надо уничтожить». А для фильмов, предназначенных для распространения внутри страны, что-нибудь другое. Скажем: «Русские, сдавайтесь!».

Кейси снял очки, протер их платком и снова водрузил на нос.

— Вы почти угадали. Если позволите, я все вам объясню. У вас ведь есть время?

— Есть. Слышите за окном сирены? Это мои друзья приехали. Один звонок — и они вторгнутся в частное жилище. Сейчас они как раз окружают дом и направляют на него стволы автоматов.

— Со звонком не торопитесь. Время терпит. Заложники все еще у нас. Да и вы, если смотреть на вещи трезво — заложник. За дверью сейчас стоят Китаев с Кириленко. Если вы попытаетесь выйти из кабинета без моего разрешения, они вас пристрелят, не раздумывая. Терять им нечего. Ведь на них уже столько крови…

Так вот. Нашему общему другу Китаеву пришла в голову чудесная мысль, навеянная воспоминаниями о первой чеченской войне. Дело в том, что чехи, воевавшие на стороне чеченцев, снимали там фильмы, очень похожие на наши. Только еще лучше, если вы позволите мне так выразиться. Они совершали массовые убийства мирного населения. Врывались в аулы, насиловали женщин, детей, мужчин, стариков, потом пытали и убивали их. Все это снималось на камеру. Но в чем была изюминка их деятельности? Во время этих зверств чехи переодевались в форму русских федералов. Понимаете? Они ведь тоже славяне, и западный человек не отличит чеха от русского. Эти фильмы представлялись вниманию западной общественности. И весь мир до сих пор думает, что русские солдаты совершали в Чечне преступления против человечности! Делалось это все, конечно, из идеологических соображений. Ненависть к русским — хорошая идея, не так ли? Ну, и за хорошие деньги, естественно. Одно другому не мешает, мой друг. Совсем не мешает.

— Я понял. Китаев убьет мальчика, и вместо клоунского наряда наденет форму русского солдата.

— Офицера, если быть точным.

— И этот фильм вы покажете Ассамблее ООН. Не слишком оригинально. «Правый сектор» на Украине забавляется такими вещами уже два года.

— О! Поверьте, господин Спирин, к тем фильмам руку приложил также ваш покорный слуга.

— Вы будто гордитесь этим.

— Конечно. Все, что я делаю, я делаю для своей страны. Моя семья мной гордится, моя жена мной гордится, мои дети мною гордятся. На мемориальной доске почета в школе, где я учился, я упомянут как один из самых достойных выпускников, наряду с одним писателем, двумя актерами и ветеранами вьетнамской войны. Да и чего мне стыдиться? Все операции, проводимые под моим руководством, завершились удачно. Провалы если и были, то небольшие. Как у нас говорят: «Поверь в себя и в свое право на успех!».

Спирин тряхнул головой.

— Но все же: зачем вы производите эти фильмы? И почему именно здесь?

Лицо Кейси слегка помрачнело.

— Признаться, это была идея высшего руководства. Не моя. И вызвана она была нетерпением, как я понимаю.

Проект по развалу Советского Союза был составлен еще в 50-е годы. Он был осуществлен за три десятилетия.

— Это не ваша заслуга, — мрачно бросил капитан.

— Вы думаете? Погодите, не торопитесь с выводами. Наша заслуга в этом есть, и немалая.

Еще в конце 80-х, когда стало ясно, что развал империи не за горами, Управление начало разрабатывать план по развалу России. План должен был осуществиться к 2000 году. И ведь почти осуществился! Россия была на последнем издыхании. Мы уже были готовы делить ее на отдельные территориальные образования. Но Борис спутал нам все карты, уйдя в отставку. Вместо себя он поставил Путина. Кто этот человек, откуда — мы, как и большинство русских, этого не знали. Он выглядел и выглядит как абсолютная посредственность. Но внешность бывает обманчива. Путину удалось остановить распад страны и укрепить вертикаль власти. Правда, на большее у него долгое время пороху не хватало. Сейчас он вроде как снова начал пробуждаться от летаргии, но не за счет каких-то активных преобразований, а благодаря умению адекватно реагировать на мировые события. Я не знаю, является ли Путин «сильным лидером», каким его считают. До Рузвельта и генерала Де Голля ему, по-моему, далековато. Но этот человек явно умеет делать лимонад из лимонов, которые в него бросают.

— Короче, Склифософский, — раздраженно перебил Спирин. — Время — деньги. Или ты собираешься пересказать мне всю историю человечества от сотворения мира?

— Как раз перехожу к главному. Составной частью плана по развалу вашей прекрасной страны с последующим захватом ее территории был проект особой секретности, имеющий своей целью идеологическое разложение врага. Догадываетесь, как он назывался?

Кейси весело смотрел на капитана через очки. Тот, помрачнев, тихо ответил:

— «Вульгата».

— Именно. Суть его состояла в том, что населению вражеской территории следует привить ложные ценности, ведущие к моральной деградации. На Украине мы посеяли семена ультрарадикального патриотизма, идею национального превосходства. Кстати, говоря, в ваших СМИ это называют фашизмом, и в связи с этим упоминают Гитлера и Бандеру. Это ошибка. Гитлер был нацистом, а фашистским был режим Муссолини. Впрочем, все равно. Как говорят русские, хрен редьки не слаще. — Кейси рассмеялся. Смех у него был приятный. — Мы знали, что Украина очень слаба, и привить ее населению подобные ценности не опасно.

Но прививать подобные идеи России было опасно. Русских, напротив, для начала было нужно полностью лишить национальной идеи, внушить им ощущение собственной неполноценности, ничтожности. Кстати говоря, мы действительно так считали. Самый лучший образ жизни — американский. Россия — это совершенно другая страна, которая всегда стремилась к иным целям. Мы растлили русских. Мы дали вам либеральные ценности, и вы стали думать, что нужно жить как американцы. Но у вас не получалось жить как американцы. Вы начали думать, что Россия — это как бы неполноценная, недоделанная Америка. Я понятно выражаюсь?

— Более чем. Мне только одно непонятно. Вы сказали, что привили России американские ценности. Минутой раньше вы сказали — «ложные ценности». Вы считаете американские ценности ложными?

— Ах, простите. Я, наверное, не совсем точно выразился. Те идеи, которые мы внедряли в сознание русских, только на первый взгляд были американскими. На деле же, если разобраться, это не совсем так.

Возьмем, к примеру, идею свободы. Хотя бы лозунг французской революции — «Свобода, равенство, братство». Три слова, каждое из которых исключает другое. В обществе свободных людей, где каждый реализует свои способности, нет и не может быть никакого равенства. В то же время понятие «братства» означает, что все люди братья, что исключает личную свободу отдельно взятого человека, поскольку братья связаны кровными узами и определенными обязательствами. Эти три понятия несовместимы.

Мы дали России либеральные свободы. Якобы для того, чтобы она стала такой же, как Америка.

Но, во-первых, либеральные свободы в Америке, и те же самые свободы в современной России — не одно и то же. У Америки есть четкая национальная идея, и патриотические настроения очень сильны. У России ничего этого нет.

Во-вторых, очень важное отличие — вопрос частной собственности. То, что происходило в России 90-х, часто сравнивают с тем, что происходило у нас в 20-е. Но это ошибка. В Америке 20-х уже был решен вопрос собственности. Каждый человек, грубо говоря, был хозяином своего дома и своей земли. А значит, хозяином своей жизни. Русский же беспредел был войной за передел собственности, и отдельно взятый россиянин не имел ничего. Даже сейчас нет гарантии, что в ваш дом не вторгнутся бандиты и не выкинут вас на улицу. Неудивительно, что русские так небрежно относятся к собственным ресурсам и гадят на улицах. В сущности, вы чужие на собственной земле.

В-третьих — если вдуматься, Америка вовсе не либеральная страна! Сами подумайте. В России возраст согласия на интимную близость для девушки начинается с 16 лет, во Франции, кажется — с 14. В США, в большинстве штатов, возраст согласия — 21 год. Мы — пуританская страна. И наши законодатели — очень умные люди. Им прекрасно известно, что человек до двадцати лет — совершенный дебил, и дать ему возможность до этого возраста распоряжаться своим телом — значит загубить молодежь, будущее страны.

Мы легко ограничиваем свободу любого гражданина тогда, когда это необходимо в интересах государственной целостности и национальной безопасности. Мы гибки. Русские — нет. Вы бросаетесь из крайности в крайность. От тоталитаризма вы перешли к полной вседозволенности. Совершенно ясно, что вас нужно держать в этом расслабленном состоянии все время. В ином случае вы снова создадите тоталитарный режим. Вы по-другому не умеете.

Все это время мы не оставляли попыток подобраться к вашим границам. Теперь мы устроили переворот на Украине, показали, так сказать, зубы. Но Путин не ответил на провокацию. Вы не ввели войска на территорию Украины.

— А вы хотели развязать Третью Мировую войну? Ваше счастье, что вам это не удалось. Ядерных боеголовок у нас меньше, но они летят быстрее и бьют точнее.

— К сожалению, это так. Но есть одна проблема. Дело в том, что, хотя шахты с ядерными ракетами у вас распределены по территории всей страны, центр управления ими один — в Москве. Иными словами, нам достаточно выпустить одну ракету, ударить по Москве, и все ваши ракеты будут представлять собой груду металлолома. Запустить их в небо будет уже невозможно.

Но мы вовсе не хотим войны…

— Конечно, не хотите. Вы знаете, что проиграете. Таких горе-вояк, как вы, и представить себе нельзя.

— Вы так считаете? Очень жаль. Но мы умны. Есть другие пути. Мы создали Вульгату. — Глаза Кейси мрачно и торжественно сверкнули. — Новую Библию Западного мира. Ее основные заповеди — потребление, индивидуализм, политкорректность, насилие и сексуальные свободы. Полторы тысячи лет назад христиане уничтожали все прочие культы, агрессивно навязывая свою веру. Неужели мы должны действовать иначе? Россия — одно из последних препятствий на нашем пути. Живое напоминание о том, что возможен какой-либо другой образ жизни, кроме нашего. Но мы сомнем и вас. Вы уже почти добиты. Дети русских ненавидят своих родителей. Ваши лучшие ученые уезжают к нам. Осталась самая малость. Растоптать в душе русского последние остатки чести, достоинства и человечности. Внушить русскому, что он — животное. Что учатся и работают только дураки, они же стремятся жить по совести. Это смешно и нелепо. Умные люди должны прожигать свою жизнь, жить по закону волчьей стаи, не зарабатывать блага честным трудом, а отнимать их силой. Нужно дать вам нажраться порнухи, гласности, либерализма. Очень скоро вы станете ни к чему не способными животными. Вы говорите — «война». Но за что русские будут воевать? За какую идею? Ваша экономика дышит на ладан, коррупция процветает, но разве кто-то собирается бороться с этим? Все хотят только денег и развлечений. Американская молодежь ведет себя так же, но есть одно различие — наша система отлажена и они могут так себя вести. Вы — нет. Это будет пир во время чумы. Но именно это и происходит.

Порнография и развращение молодежи — не единственный способ ведения войны. Есть и другие. Прививки, например.

— Прививки?

— В последние годы наши медицинские компании начали на территории Украины, Белоруссии и России вакцинацию от вируса папилломы, способного вызвать рак шейки матки у женского населения. Но, собственно, это в любом случае не давало бы никакой гарантии, поскольку видов вируса сотни, а вакцины разработаны только от двух видов. В частности, прививок Гардесил и Церворикс мы завезли в вашу страну в количестве сорока двух миллионов.

— Дальше можете не продолжать. Я беседовал об этом с судебным медиком, который живо интересовался этим вопросом и знакомился с исследованиями иммунологов. От любых прививок больше вреда, чем пользы, тем более если их делают младенцу в возрасте до шести месяцев, когда иммунная система еще не сформирована. Прививки подтачивают иммунную систему. И они способны привести к патологическим изменениям в организме. При том, что привитый может никогда не столкнуться с болезнью, от которой его вакцинировали. В последние годы у детей и совсем молодых людей все чаще появляются болезни, которыми пятьдесят лет назад страдали только пожилые люди. Также появляется много людей с патологиями опорно-двигательного аппарата. Некоторые иммунологи считают, что виной тому именно массовая плановая вакцинация населения. Она вредна хотя бы потому, что иммунная система каждого человека индивидуальна, и делать всем одни и те же прививки нужно запретить законодательно.

— Ну, мы в такие научные дебри не забирались. У нас были другие цели. Прививку следовало делать девушкам от 12 до 20 лет и женщинам старше 45 лет. Если упрощать, то суть такова: создание в организме ложной беременности, которую организм, естественно, отторгнет. Вакцина содержит холионический гонаротропин — естественный гормон человека, необходимый для поддержания беременности. Но в сочетании с компонентами вакцины это приводит к выработке антител против холионического гонаротропина, то есть невозможности поддерживать беременность. Это такой скрытый медикаментозный аборт.

— Ясно, — перебил Спирин, сузив глаза. — Когда девушка забеременеет по-настоящему, организм воспримет плод как инородное тело, что приведет к выкидышу.

— Да. Причем все выкидыши на поздних сроках, то есть являются травматичными с психологической точки зрения. У девушки может возникнуть страх перед беременностью, и она начнет избегать этого всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Так мы стерилизовали население Никарагуа, Мексики, Ирака, Филлипин и десятков других слаборазвитых стран. Эксперимент удался. Теперь можно приняться за крупную рыбу. Постепенно, незаметно уничтожить население славянских стран.

В вашем тихом, незаметном городе мы полностью выполнили все пункты плана. Точнее, все, кроме последнего. Вы, к сожалению, нам помешали. Но теперь мы можем применять его в других городах. В сотнях русских городов. Мы превратим славян в безмозглых, не способных к размножению животных. И вы нам помешать уже не сможете. Признайте это, Спирин. Лавину не остановить.

— Это уже не моя забота. — Капитан поднялся. — Я должен здесь и сейчас сделать все, что в моих силах. А в моих силах освободить людей, которых незаконным путем лишили свободы, и арестовать всю вашу шайку.

Кейси пожал плечами.

В наступившей тишине отчетливо слышался вой сирен. Полиция окружала дом.

В комнату вошли Кириленко и Китаев. Последний мотнул головой в сторону капитана.

— Что с ним делать?

Американец повернулся к нему.

— Ты забрал у него пистолет?

— Он явился без оружия.

— Жаль, — задумчиво протянул Кейси. — Я-то хотел воспользоваться вашим. Забавно получилось бы, не так ли?

— Что вы задумали? — занервничал Камышев. Спирин оставался спокоен.

— Дай мне свой пистолет, — сказал Китаеву американец. В его голосе неожиданно зазвучали стальные командные нотки.

Китаев подчинился. Кейси повернулся к капитану.

— Имена настоящих организаторов вы от меня никогда не узнаете, — сказал он.

Спирин бросился на него, пытаясь отнять оружие. Но Кейси с неожиданной силой оттолкнул его. Капитан упал. Он все еще был слишком слаб.

Сознание снова будто окутал красный туман, и в этом тумане Спирин увидел, как Кейси сует ствол пистолета в рот.

— НЕТ! — визгливо закричал Камышев. — ТОЛЬКО НЕ НА КОВЕР!

— Боже, храни Америку, — закрыв глаза, прошептал Кейси.

Отдав честь, он нажал на курок.

Денис сидел, глядя в пол. На свои колени он боялся смотреть. Ноги пульсировали болью. Но, по крайней мере, юноша их чувствовал.

Страха уже не было. Его место заняло тупое и равнодушное ожидание своей участи.

Наверху, прямо над подвальным помещением, звучали голоса.

— Ребята договариваются, — сказала Лиза. Она крутилась у бильярдного стола с кием, пытаясь загнать шар в лузу. Ее руки тряслись, и шар вместо этого выпрыгивал через борт на пол. Девушка досадливо материлась, долго ползала на коленях, разыскивая шар. Один раз ее вырвало. Когда она находила шар, начинала все сначала с тем же успехом.

Потом ей наскучило, она отбросила кий.

Подошла к Денису. Попыталась снизу взглянуть на его лицо. Он не шевелился. Лицо его ничего не выражало.

— Ну что ты такой скучный? Хоть бы поговорил со мной. Подними голову. Я хочу на лицо твое посмотреть. Мне не нравится, когда ты так сидишь. Денис! Ты слышишь меня?

Он не ответил. Лиза была далеко от него, от его боли и ужаса близкой смерти. За миллионы миль.

Денис смутно осознавал, что откуда-то (как? Зачем?) в доме появился Спирин. Но не мог понять, как это влияет на его дальнейшую судьбу. Почему-то в его сознании оставался один и тот же образ: Настя сидит в кресле, подогнув ногу, в его рубашке. Пьет кофе и улыбается. Солнечный свет зажег призрачный огонь в ее волосах. Вот и все. Только это видение. Денис никак не мог отогнать его прочь.

Лиза нашла под бильярдным столом его трусы. Улыбаясь, надела их юноше на голову.

— А тебе так даже идет. — Она отошла на несколько шагов, приставила палец к подбородку, любуясь своей работой. — Дай-ка я тебя опять сфоткаю.

С помощью встроенной камеры планшета она сделала несколько снимков. Назвала их: «Чапаев думает».

Лизе решительно не нравилось, что Денис не идет на контакт и не проявляет никаких эмоций. Она осторожно тронула пальцем его колено. Колено тут же обожгло резкой болью. Денис дернулся, но стиснул зубы, чтобы снова не завыть.

Девушка опустилась на корточки. Начала поглаживать его руки.

— Уйду я от Камышева, — сказала она, будто разговаривала сама с собой. — Надоел. Хуже горькой редьки. К тебе пойду жить. Замуж за тебя выйду. Заживем с тобой, Дениска! — Она ущипнула его за щеку. — Ты рад или не рад? Рад, я вижу. Хоть и делаешь вид, что нет. Хочешь, что-то покажу?

Она встала, широко расставив ноги.

— Посмотри на меня.

Он продолжал смотреть в пол.

— Денис, подними голову и посмотри на меня. — В ее голосе зазвучали командные нотки избалованного человека, уверенного в том, что малейшая его прихоть будет немедля исполнена. — Или возьму молоточек и ударю тебя по коленочке.

Денис вздрогнул и поднял голову, испуганно глядя на нее. Нервно сглотнул.

— Вот так-то лучше, — улыбнулась Лиза. — Смотри.

Она спустила бретельку платья и вытащила грудь. Чуть сдавила и потрясла ею. Денис снова сглотнул и быстро отвел глаза, почему-то испугавшись еще сильнее, чем когда она обещала взяться за молоток.

Лиза запрокинула голову и снова расхохоталась пьяным, резким, неестественным смехом.

— Больше всего на свете мне нравится идти по улице и видеть, как мужики слюной истекают. Большинство от меня в стороны шарахаются. Им даже стоять рядом со мной страшно. Ха-ха-ха!

— Последние мозги пропила?

Лиза и Денис одновременно повернули головы в сторону лестницы. Девушка начала поспешно запихивать грудь под платье.

По ступенькам спускались Камышев, Китаев и Спирин. Денис смотрел на него без всякого удивления. Он вообще потерял способность чувствовать что-либо, кроме страха перед новым ударом.

«В жизни не возьму в руки молоток», — рассеянно подумал он.

— Где Сережа? — спросила Лиза.

— Соскребает с ковра мозги америкоса, — ответил Китаев. — Кейси застрелился. Брызги аж до аквариума долетели.

— Что ж, рыбкам теперь будет чего жрать. А то что это — все корм да корм? Котик, ты чего такой надутый? — Лиза повисла у Камышева на шее. Он, поморщившись, отпихнул ее. Направился к двери под лестницей.

— Вы арестованы, девушка, — сообщил Лизе Спирин, распутывая веревки, которыми юношу привязали к креслу.

— Я? — Лиза удивленно подняла брови. — Меня-то за что?

— В отделении разберутся, за что.

— Егорушка! — Лиза повернулась к двери кладовой. — Звони адво…

Она не смогла закончить фразу, поскольку на нее внезапно напала отрыжка.

— Вставай. — Капитан протянул Денису руку, глядя на юношу с заботливой тревогой. Тот сначала отшатнулся от протянутой руки. Но потом оперся на нее. Спирин помог ему встать. Юноша вскрикнул от боли в ногах.

— Ему нужны носилки! — закричала Лиза. — Что вы мучаете моего мальчика? Дурак!

Наверху послышался треск. Кто-то плечом вышиб дверь. В дом ворвались патрульные и сотрудники ФСБ. Четверо из них спустились в подвал. В камуфляже и с автоматами. Камышев и Китаев как раз вынесли из кладовой мальчика, находящегося в бессознательном состоянии. У них забрали ребенка и приказали лечь на пол лицом вниз, положив руки на голову. Лиза продолжала возмущаться, несмотря на направленный ей в лицо ствол автомата.

Спирин, поддерживая Дениса, тихо сказал:

— Прости за то, что тебе пришлось пережить все это.

— Ничего, — сказал Денис. — Я сам виноват. Я… дурак.

— Да, ты дурак, — ответил Спирин. — То есть человек, для которого ничто не имеет значения.

Помолчав, он посмотрел на мальчика, которого один из омоновцев на руках нес наверх, и добавил:

— Ничто. Кроме самого главного.

Z

Прошло четыре месяца.

Лето, как повелось в последние годы, затянулось, и покрытые багрянцем листья дубов и кленов горели золотым огнем в лучах яркого солнца. Люди были не по-осеннему веселы и общительны.

Денис с головой нырнул в учебу, решив на некоторое время завязать с личной жизнью. Летом у него случился неудачный роман с замужней женщиной, которая ни на минуту не давала Денису забыть, что он еще наивный неопытный мальчик. Кроме Дениса, у нее имелся еще один любовник, бизнесмен лет сорока, который умело вертел женщинами. Юношу постоянно сравнивали с ним — естественно, не в его пользу. К концу августа неопытному мальчику была объявлена отставка, которую он принял почти с облегчением. Любовница не поверила его облегчению, и несколько раз встречалась с Денисом, между делом сообщая ему интимные подробности своей связи с бизнесменом. В частности, поделилась, что благодаря нему открыла для себя такое чудо природы, как зажимы для сосков. Денис воспринял сие известие с хладнокровием флибустьера, лишив даму возможности пережить сцену ревности, после чего с ним уже порвали окончательно, предав совершенной анафеме.

Юноша ненавидел себя все время, пока продолжалась эта связь. Еще год назад он ни за что не дал бы втянуть себя в такие отношения. Да и теперь не слишком в них стремился. Он просто отдался опытной, не старой еще женщине, взявшей его грубым напором, который удивил и шокировал юношу. Когда они впервые оказались у него на квартире и начали раздеваться, Денис вдруг спросил:

— А как же твой муж?

— Муж? — весело переспросила дама. — Объелся груш!

В следующий миг ее рука уже сжимала его пенис, и задавать какие-то вопросы не было смысла.

Весь этот роман прошел для Дениса как во сне. Любовница упрекала его за молчаливость и рассеянность, а юноша с тупым равнодушным удивлением следил за сменой ее чувств и настроений. Она вела себя то как понимающая мать, то как школьница-хулиганка. Она любила Дениса, упрекала Дениса, учила его жить и сама спрашивала совета, ссорилась с Денисом и мирилась с ним — и все это без участия в процессе самого Дениса. Это был бравурный спектакль одной актрисы, которая не замечает, что зрительный зал пуст, а последний оставшийся зритель храпит в последнем ряду, свесив голову на грудь. Иногда удачной колкостью или сумасшедшей выходкой даме удавалось заставить Дениса нервничать и даже переживать, и тогда она бывала очень довольна.

Причинами ее ссор с Денисом была его эрекция, которая время от времени пропадала в самую ответственную минуту. Такое обычно бывало в дни, когда юноша не был занят, и в голову лезли воспоминания о подвале, молотке, убийствах и пытках.

Еще он никак не мог забыть Настю. Не то чтобы специально вспоминал ее. И в объятиях замужней дамы Денис забывал о ней. В остальное время… она как-то сама собой вспоминалась. Образ утерянной возлюбленной постоянно всплывал в его сознании, и юноша не мог полноценно включиться в новую жизнь. За что он ни брался — все ему быстро надоедало, казалось бессмысленным и скучным, и ничего ему толком не давалось. Образ это был странный, размытый. Денис, например, помнил в мельчайших подробностях ее тело, но лица вспомнить никак не мог. Он пытался воскресить в памяти какие-то светлые моменты, слова, поцелуи. Но все это в его сознании поблекло и казалось чем-то загрязненным. Дениса это раздражало, и он был всем недоволен.

В тот день, когда он просматривал фотографии Насти и увидел ее в новом свете, юноша думал, что разлюбил ее. Оказалось, что это не так. К сожалению, разочарование не означает конца любви. Оно лишь переводит любовь в новое, мрачное и унылое, измерение. Денис понял, что все еще любит Настю, но теперь любовь его навсегда останется проникнутой печалью от осознания, что она совсем не та, кем он считал ее. Он любил свои фантазии, не саму Настю, а мечту о Насте. Положение его становилось одновременно комичным и трагичным в свете того, что девушка, которую он любил, была мертвой. Можно ли любить того, кого уже нет? Оказывается, можно, причем ситуация не изменилась бы, будь Настя жива.

«Какая-то ерунда, — размышлял он, гуляя по залитым солнечным золотом улицам города. — Получается, что моя любовь к Насте существует независимо от самой Насти. Когда мы любим, мы всегда любим мертвеца. Так же и эта замужняя дама умудряется ссориться и мириться со мной без моего участия. Она ссорится не со мной, а с образом, который существует у нее в голове. Я тут вообще не причем. Она меня не видит и не слышит. Наверное, эта дама, когда меня нет рядом, ведет долгие разговоры с этим образом в своей голове. Только при этом она не понимает, что это плод ее воображения. Если она воображает сцену, где мой образ оскорбляет ее, то ей кажется, что это я, реальный Денис, сказал эти слова, хотя я не говорил их.

Или возьмем супругов, которые много лет прожили вместе. Говорят, они видят друг друга такими же молодыми и красивыми, какими были в первые годы брака. Но ведь это не так! Они состарились, у них одышка и морщины. Кого же, собственно, они любят?».

Денис возвращался в свою квартиру, с твердым намерением заняться чем-нибудь полезным. Пропылесосить ковер или помыть посуду. А потом приготовить ужин.

Но есть не хотелось, а благие намерения провести вечер в трудах и заботах быстро забывались. Денис ложился на кровать или диван, закрывал лицо руками и снова предавался мыслям, которые беспрестанно его терзали, мучили, не давали ни минуты покоя. Юноша никак не мог остановить этот утомительный процесс, напоминающий бесконечный распад радиоактивных частиц. Раньше он жил беззаботно, и все больше ощущал и чувствовал, чем думал. Наслаждался легкостью своего тела, едой и сном, радовался каждому красивому закату, с удовольствием разглядывал на улицах красивых полураздетых девушек. Теперь он потерял способность получать удовольствие. И даже не хотел получать его.

Денис объяснял это оставшейся у него со Дня Подвала (также можно назвать его Всемирным Праздником Молотка) сильной хромотой. Просто удивительно, насколько физическое увечье развивает склонность к размышлениям. Хотя юноша и догадывался, что это слишком простое объяснение, и причина намного серьезнее.

Впрочем, причины были неважны. Важен был итог. Он заключался в том, что Денис все вечера тратил на эти раздумья, после которых у него не оставалось сил делать что-либо. Честно говоря, раздумья эти были таковы, что после них любое действие казалось бессмысленным.

«Как еще очень странно в любви, — к примеру, думал он, — что есть человек — и красивый, и умный, и хороший, — а счастья нет. И никто его за всю жизнь так никогда по-настоящему и не полюбит. А какому-нибудь ублюдку, который в сто раз хуже, уродливее, тупее, припишут всяческие достоинства, и будут любить его страстно и нежно, и оправдывать все его мерзости. Люди могут простить все, что угодно, кроме ума и доброты. Кто-то называет любовь безумием, но бедная любовь здесь не причем. Это люди — сумасшедшие. Они не замечают реальную красоту, ум и доброту, а вместо этого придумывают их там, где этого нет и в помине. Люди ненавидят то, что есть. Они способны любить только то, чего нет».

Эти мысли никак не были связаны с тем, что происходило в жизни Дениса, но занимали его гораздо больше и казались более реальными. Сама жизнь — роман с замужней женщиной, учеба и работа, редкие встречи с друзьями — казалась ему теперь размытым сном, миражом, нелепой игрой.

Порвав с замужней, Денис, как уже было сказано, погрузился в учебу. Заводить новых романов юноша не собирался, но похоть не тетка, и несколько раз он все же переспал с девушками на студенческих вечеринках. Никогда он не имел у девушек такого успеха, как теперь, когда он не хотел никого из них видеть.

В июле Денис навестил родителей. В родном доме все шло по-старому. Время там словно остановилось, и даже воздух как будто не имел вкуса и запаха. Родители уже не жили, а только доживали свой век, хотя им было немногим больше сорока.

Перед Денисом встала серьезная задача как-то объяснить свою хромоту. Он решил, что самое лучшее — рассказать правду. Всю. Как есть. Впрочем, ему было плевать, лучшее это или худшее. Сочинять достоверную ложь не было ни сил, ни желания.

Денис рассказал и про дело «Вульгаты», и про убийство Насти, и про подвал. Он сидел за столом на кухне, а мать с отцом — напротив. Снаружи начался дождь, оконное стекло дребезжало от резких порывов ветра.

Родители слушали его молча, только изредка переглядывались. После Денис пожалел о своей откровенности. На протяжении всего рассказа он испытывал странное тоскливое чувство. Будто рассказывал не он, а кто-то другой. И родители будто были не родители.

Мать так до конца ему и не поверила. Она не могла себе представить, что такое возможно. Отец оказался более просвещенным. Вместе с Денисом они долго убеждали мать, что сейчас происходят и более ужасные вещи. Но впустую.

На следующий день Денис с матерью пили чай на кухне. Она долго смотрела на сына, потом сказала:

— Тебе лучше уехать оттуда. Ты там будешь мучиться. Да и что за жизнь в этом Чернозерске?

— В конце лета уеду. Но у меня там еще есть дела.

В городе его держал судебный процесс над Камышевым и другими. Денис встречался со Спириным каждую неделю. Капитана еще не уволили из органов. Но отстранили от дела.

— Среди больших начальников из Управления есть много людей, которые спят и видят, как бы меня вышвырнуть, — сказал он, когда они с Денисом сидели в уютном кафе. — Думаю, к концу года я уже буду охранником. Или кем похуже. Эпилептик может быть императором, но носить табельное оружие и носить форму ему не позволят.

— У вас не было новых приступов?

— Слава богу, нет. Я стараюсь в последнее время беречь нервную систему.

Некоторое время они молча пили кофе.

— Дело ведет Тимофеев, — сказал Спирин. — Надежный следак. Он сделает все, что нужно, можно не сомневаться. Камышева из-под стражи уже освободили, но это ничего.

— Журналисты вас не дергают?

— Зачем? Я уже побоку. Кузнецов отдувался. Ну, и лавры все себе присвоил, конечно. Про тебя, слава богу, никто ничего не узнал. Так что можешь жить спокойно. Учись, работай, гуляй. Не трать впустую свои лучшие годы.

— Я сомневаюсь, что эти годы — лучшие.

Снова возникла пауза. Они допили кофе и съели все пирожки.

— Раньше у меня не было времени вот так сидеть, — сказал Спирин, промокая губы салфеткой.

— Полиции удалось остановить распространение дисков?

— Лишь отчасти. Часть товара Кейси хранил у себя в номере под ванной. Около сотни дисков нашли в доме Камышева. Что-то они уже продали через Интернет. Но большую часть американец и его партнеры вывезли за рубеж. Слушай, не стоит так переживать. Мы сделали все, что могли. Наша с тобой история — яркий пример того, как полезно делать людям добро. Мы хотели, как лучше, а в итоге вышли плохими. Нами все равно все недовольны. Когда стараешься для людей, они наглеют и требуют все больше и больше, а благодарности, в итоге, ноль. А тот, кто думает только о себе, выходит всегда молодцом.

— Славу уволили из органов?

— Он уехал к матери в Воронеж. Мы встречались с ним позавчера. Он решил порвать со своими покровителями. Но так легко ему это не удастся.

Денис подпер рукой подбородок. Побарабанил по столешнице пальцами.

— Вы не надумали навестить дочку?

Спирин нахмурился.

— С чего вдруг ты об этом заговорил?

— Да так, к слову пришлось.

— Я же говорил — она сама решает, кого хочет видеть, а кого нет.

— Вы уверены? Но почему она не хочет видеть отца? Это же тоже ненормально.

— Ну и как ты это объясняешь?

— Ваша дочь любит вас обоих. Я уверен, что она очень хотела бы повидать вас. Просто боится обидеть мать этим поступком. Ей приходится выбирать между двумя дорогими людьми. Думаю, она очень мучается.

На лице Спирина отразилось сомнение, а потом — плохо скрываемая надежда.

— Ты думаешь?

— Я не думаю. Я уверен. Вы уже забыли, что значит быть ребенком, а я еще помню. Ваша дочь не сможет сама разрешить эту проблему. Вы, родители, хотя бы не ради себя, но ради нее, должны договориться и прекратить ее мучения. Раз в неделю она захочет вас видеть. Хотя бы позвоните ей.

Спирин покачал головой.

— Ты прав. Я должен позвонить хотя бы потому, что мне это нужно гораздо больше, чем дочери. В ее возрасте с родителями общаются только из вежливости. Ничего не обещаю, но… попробую.

Они расстались с намерением встретиться через неделю-другую. Но встретиться никак не получалось. Жизнь дает мало поводов для встреч со старыми друзьями.

Несколько раз Денис звонил Хрусталевым. Людмила оправилась от горя, постепенно возвращалась прежняя, веселая и любящая женщина, избравшая роль настоящей жены и матери, вместо того чтобы встать на дорогу хронической проституции. Она призналась, что часто навещает Лешу. Мальчик чувствует себя неплохо.

— Кажется, бандиты все же успели слегка подсадить его на иглу, — вздохнула она. — Организм взрослого человека справился бы, но он ведь еще ребенок. Врачи впрыскивают ему морфий, постепенно уменьшая дозу. Он немного помучается, а потом все пройдет. За ним пока нужно наблюдать. Главное, что обошлось без тяжелых психологических последствий.

— Хорошо. Передавайте привет Вадиму.

Этот разговор состоялся в начале августа. И больше Денис никогда им не звонил. Хотя иногда они встречались на Настиной могиле. Людмила всегда звала его зайти в гости. Но Денис никак не мог найти повода.

* * *

В октябре Китаеву и Кириленко дали пожизненное. Лиза получила условный срок — два года. Суд над Камышевым затянулся до июля следующего года, и это было явное превышение всех разумных сроков. В СИЗО он провел не более недели. Адвокат всю вину сваливал на Кейси, который якобы ввел своего русского партнера в заблуждение в отношении целей их совместного бизнеса. А сам Камышев был невинной овечкой и ничего не знал о похищении детей и хранящихся в его доме порнографических материалах. На руку ему играло и то, что он был честным бизнесменом с безупречной репутацией.

И Денис, и Спирин к тому времени уже успели забыть то, что произошло прошлым летом. Юноша, осмыслив свой опыт отношений с Настей и замужней дамой, пришел к очень ясному и четкому выводу. Он сформулировал его для себя так: «Любить — ужасно. Хуже может быть только одно: быть любимым кем-то другим». Денис все еще хромал, но уже не так сильно. Он полагал, что прежняя легкость походки не вернется к нему никогда, а в старости его коленные чашечки будут ныть в холодную погоду, мешая уснуть.

«Я превращусь в ворчливого, раздражительного старикана, — думал он с усмешкой, — и буду срывать зло на близких людях. Они будут бояться и ненавидеть меня, и втайне будут желать, чтобы я поскорее отправился в могилу».

На второе воскресенье июля в этом году мэр назначил празднование Дня Города. За неделю до праздника в главном городском парке рабочие начали оборудовать сцену — намечался конкурс групп фолк-рока и народной музыки.

Капитан полиции в отставке Николай Спирин сидел на диване в гостиной у себя дома, слушая, как снаружи на улице праздные гуляки взрывают петарды и шутихи, сопровождая очередной взрыв фейерверка восторженным визгом.

* * *

Он сидел в бежевой хлопчатобумажной футболке и спортивных штанах, подперев подбородок двумя кулаками (локти его опирались на колени), и задумчиво смотрел на мобильный телефон, который лежал перед капитаном на журнальном столике. Только руку протяни.

Спирин сидел вот так уже два часа, не в силах сделать это простое движение, которое большинство людей в иных ситуациях совершает не задумываясь.

Капитан собирался с духом, чтобы позвонить своей дочери.

Для человека, который мог пройти и огонь, и воду, и медные трубы, простой звонок вдруг превратился в непреодолимое препятствие.

Внутренний голос шептал ему: «Ты ей не нужен. У нее своя жизнь, свои проблемы, а ты даже совет ей дать не можешь. Ты слишком долго был занят убийствами и изнасилованиями, и в ее жизни тебе нет места. Ты даже не уверен, узнает ли она твой голос».

Эти мысли раз за разом прокручивались в его мозгу, пока он сидел, не смея пошевелиться, скованный нерешительностью. А голос продолжал: «А знаешь, что самое мерзкое? Если ты все же решишься позвонить, то не стоит говорить ей, что тебя оставили не у дел. Она подумает, твой звонок вызван только тем, что ты теперь одинокий больной человек, никому не нужный. Мол, пока у тебя дела шли хорошо, тебе все было до фени, а теперь ему, видите ли, вдруг понадобилась родная дочь. И знаешь, что? Она отчасти, если не на сто процентов, будет права!».

Наконец капитан, будто во сне, протянул руку и взял сотовый с журнального столика. Нашел номер Полины в списке контактов и нажал кнопку вызова.

Абонент долго не отвечал, и в душе Спирина поднялась предательская надежда, что дочка спит, моется в душе или занимается, на худой конец, сексом. Тогда можно будет с облегчением выдохнуть и утешить себя тем, что он хотя бы попытался. Хотя капитан служил в армии, был на войне и знал, что «пытался, но не получилось» — вовсе не оправдание для неудачи.

Однако его облегчение было напрасным. В трубке щелкнуло, и странный, знакомый и незнакомый, женский голос заставил Спирина вздрогнуть и сильнее сжать трубку.

— Да? Кто это?

Интонация удивленная. Но хотя бы не враждебная. Капитан облизнул губы.

— Полина, это я. Твой отец.

— Папа? Я думала, у тебя другой номер. Ты что, купил новый телефон?

— Да. Два года назад.

«А звонил в последний раз пять лет назад!».

— Ты так давно не звонил. Что-то случилось?

Полина говорила спокойно и доброжелательно. Спирин не знал, радоваться этому или огорчаться. Почему-то ему казалось, что дочь должна начать с упреков и обвинений. Видно, его дочь мудрее, чем он думал. Если она и мучилась из-за разлуки, то демонстрировать этого не собиралась. Спирин уже забыл, что женщины менее эмоциональны, чем мужчины.

— Случилось. — Он неловко рассмеялся. — Меня уволили из органов.

— Из-за этой грязной истории? Я читала в газетах. Просто ужас.

— Нет. Не совсем. По болезни.

— У тебя опять приступы? — тем же спокойным тоном спросила Полина.

— Да нет, это не так уж часто случается. За год пару раз, не больше. Просто один из них случился прямо на работе.

— Жаль.

— Я знал, что это рано или поздно произойдет.

— Чем же ты теперь занимаешься?

«Пока ничем. Эпилептику не так легко найти работу».

— Давай не будем говорить обо мне. Это не очень интересная тема.

— Но я хочу знать. Я уже давно жду, что ты позвонишь.

— Да? — Капитан потер лоб, чувствуя, как губы поневоле растягиваются в смущенной и радостной улыбке. — Извини. Я давно собирался. Только… времени не было.

— Как у тебя в личной жизни?

— Шаром покати. — После ее признания разговаривать стало намного легче. — Я об этом даже не думал.

— Папа… — В голосе дочери прозвучал мягкий упрек. — Так нельзя. Тебе нужна женщина.

«Женщину эпилептику тоже найти не так легко».

— Я знаю. Только не уверен, нужен ли я женщине.

Возникла пауза. Капитан прикрыл глаза и тихо спросил:

— Как мать?

— У нее все хорошо.

— Здорово. Я рад.

— Правда?

— Да.

На самом деле Спирин не понимал точно, что он чувствует. Бывшая жена представлялась ему смутным призраком прошлой, давно забытой жизни.

— Знаешь, — неуверенно сказала Полина, — в последнее время мама начала относиться к тебе намного лучше.

— Неужели?

— Один раз она даже сказала, что жалеет о разводе. Ей теперь кажется, что у вас все еще могло сложиться.

— Ну, тут она заблуждается. Мой характер со временем не стал лучше. Как раз напротив.

Снова пауза.

— Я не думаю, что у тебя скверный характер. И мама в глубине души тоже никогда так не считала.

— Если ты так говоришь, значит, так и есть, — ответил Спирин. И поморщился, вспомнив ужасные слова, которые они с женой выкрикивали друг другу в лицо во время ссор.

Он решил сменить тему.

— А как у тебя с личной жизнью?

— Не очень. — Полина неловко рассмеялась. — Почему-то все мужчины меня в конце концов бросают.

«И отчасти в этом виноват я. Я первым тебя бросил».

— Давай встретимся на выходных, — взволнованно сказал он. — У тебя есть возможность?

— Да, — не раздумывая, ответила девушка.

Они еще минут десять обговаривали место и время встречи.

После этого разговора капитан ходил по комнатам своего одинокого дома, нервно потирая ладони и не находя себе места. Ему казалось, что во время беседы его поры выделили литры пота, а сам он сбросил несколько килограммов. Но теперь он находился в состоянии глупого восторга. Этого Спирин сам от себя не ожидал. И не подозревал, как сильно соскучился по дочери.

«Я лучше, чем сам о себе думал, — усмехнулся он. — В жизни так редко открываешь о себе что-то хорошее, а не плохое. А может, я просто старею».

В таком приподнятом настроении капитан пробыл два часа. Он сидел на диване в гостиной, наслаждаясь тишиной и воображая предстоящую встречу. Будущее, вопреки всему, вдруг представилось капитану в самом радужном свете. Спирин знал, что это слабость, но поделать с собой ничего не мог. Когда он еще состоял на службе в органах, то сталкивался с самыми чудовищными проявлениями человеческой натуры. И привык думать, что люди отличаются от животных только одним — беспрецедентной жестокостью и аморальностью. Если бы капитан думал иначе, он просто сошел бы с ума на такой работе. Жизнь представлялась ему бессмысленным карнавалом людских пороков. Теперь, оказавшись вне игры, он вдруг ощутил непреодолимую потребность в человеческом тепле, радости и счастье.

«Может, это и к лучшему, что меня уволили. Появился шанс пожить нормальной человеческой жизнью».

Однако, спустя какое-то время радостное волнение сменилось беспричинной тревогой. Обычно это состояние предвещало приближение очередного приступа. Но на этот раз капитан чувствовал, что причина не только в его болезни. Он поймал себя на том, что то и дело чешет запястья, грудь и шею. Он осмотрел себя, желая выяснить, нет ли у него сыпи. Ее не было. Но желание почесаться вновь охватило его с неожиданной силой.

Капитану показалось, что в комнате слишком душно и как-то тесно. Наспех одевшись, он почти выбежал из дома. Запер дверь, чего обычно не делал. Забыл, что безопасности нет.

Он бродил по улицам города, заполненным праздным людом. Капитан не мог разделить беспечную радость отдыхающих, и чувствовал себя отделенным от толпы какой-то невидимой стеной. Все казалось ему тусклым, воспринималось будто сквозь толстый слой ваты. Из парка доносилась бодрая веселая мелодия. Кажется, на мотив какой-то песенки Эдит Пиаф. Николаю Андреевичу музыка почему-то показалась зловещей, будто предвещающей скорую беду. Несмотря на это, а скорее, именно поэтому, он направился в парк. Мелодия пробуждала в его сердце тревожное и радостное чувство, и тянула его, будто магнитом.

Несмотря на тревогу, Спирин сохранял удивительную ясность сознания. Выражения лиц, обрывки разговоров, пение птиц, цвет, марки и модели проезжающих по дороге машин — ничто не ускользало от его вдруг обострившегося внимания. Он слышал даже стук собственного сердца.

Вот и парк. Над прогулочными дорожками между деревьями рабочие натянули транспаранты с праздничными приветствиями в честь Дня Города. На столбах висели динамики, из которых изливалась громкая музыка. В пруду плавали селезни с бутылочного цвета головами и желтыми клювами. То и дело какая-нибудь птица, разражаясь ворчливым кряканьем, погружала голову в воду.

«Интересно, зачем это они окунаются, — думал Спирин (мысли его были удивительно рассеянными и неясными, контрастируя с нечеловеческой четкостью восприятия его органов чувств). — Может, ловят рыбу. Хотя какая же в этом пруду рыба? Наверное, просто хотят освежиться».

Спирин не мог понять, зачем думает эти глупости. Ему казалось, что он должен думать о чем-то другом, но не может сосредоточиться, и потому отвлекается на всякие мелочи.

О чем он должен думать, но никак не решается?

Об этом странном чувстве, что за ним в толпе кто-то следит.

Как только капитан так подумал, его тревога сразу исчезла. Ее место заняло странное спокойствие.

Он вышел из парка и направился в сторону реки.

Некоторое время за ним следовал ансамбль народной песни, который Спирин несколькими минутами ранее видел на сцене. Ансамбль участвовал в конкурсе. Впереди, обмахивая себя цветастым платком, шла женщина лет сорока в традиционном наряде. Ее сильно опухшее лицо, резкий смех и странные, вызывающие движения выдавали в ней гулящую компанейскую женщину, любительницу выпить. Следом за ней шли музыканты. Один из них играл на баяне, другой тряс в воздухе чем-то, напоминавшем детскую погремушку. Третий, с лихо заломленной на затылок фуражкой, украшенной алым цветком, ритмично хлопал в ладоши. Женщина, нисколько не смущенная отсутствием внимания со стороны прохожих, орала на всю ивановскую:

Программист, программист,

Шишка фиолетова,

Тебе девки не дают

Только из-за этого!

Ансамбль следовал за Спириным до конца улицы. За это время женщина исполнила несколько таких куплетов, после которых следовал традиционный частушечный рефрен: «У-у-у! У! У! У!». Потом ватага повернула налево, а капитан направо.

У цветочного магазина группа ребят окружила толстого мальчика. Ребята кидались в него комьями грязи. Нападавших было пятеро. Среди них две девочки. Толстый мальчик почти не пытался отбиться. На его пухлом лице читался плохо скрываемый страх. Он пытался сделать вид, что ему даже весело. Смотреть на это было неприятно.

Капитан не заметил, как вышел к реке. Вдоль береговой линии тянулась асфальтированная дорожка для прогулок. У дорожки были высажены березы, ели и пихты. Под их сенью стояли скамейки, которые каждый год перекрашивали заново, стараясь замазать вырезанные на спинках и сиденьях непристойности и любовные признания. Возле скамеек поставили мусорные урны. Одну из них опрокинули. Содержимое урны вывалилось прямо на дорожку.

Обычно на скамейках сидели, глазея на реку, уставшие от ходьбы пенсионеры или юные парочки. Но сейчас все на праздновании Дня Города, и берег пуст. От солнца здесь не спрятаться, не скрыться. Капитан пожалел, что не надел бейсболку и солнечные очки.

Он ощутил внезапную усталость. Вдобавок не мог понять, зачем пришел именно сюда. Будто какая-то сила его притащила на этот берег.

Николай Андреевич сел на одну из скамеек. Вытер со лба пот. Некоторое время он просто смотрел на реку, от которой исходил неприятный запах водорослей. Над гладью воды планировала отбившаяся от стаи одинокая чайка.

Капитан вновь задумался о предстоящем свидании с дочерью. На губах его заиграла улыбка.

Несколько раз мимо него протрусила бродячая собака. Ее бока были ободраны, глаза смотрели с печальной надеждой. Капитан с интересом наблюдал за животным. Пес подбежал к опрокинутой урне, обнюхал валявшийся на дорожке мусор. Не обнаружив ничего съедобного, отбежал на газон, где и задрал лапу возле ближайшей березы. Спирин рассмеялся. Сделав свои дела, собака подбежала к капитану и начала обнюхивать его щиколотку. Только теперь Николай Андреевич заметил, что один глаз пса покрыт катарактой. Ему стало жалко зверя, хотя Спирин и знал, что лечение катаракты мало что изменило бы — собаки от природы почти ничего не видят. Он наклонился и погладил пса. Тот смотрел на него своими доверчивыми, умными, печальными и подслеповатыми глазами.

— Ну? — с улыбкой и почти шепотом сказал Спирин. — Что грустишь, псина? У тебя тоже никого нет?

Пес часто и с надрывом дышал, вывалив из пасти длинный розовый язык.

— Ты голодный, наверное, — продолжал капитан. — Хочешь мяса?

Он поднялся со скамейки.

— Пошли, до магазина дойдем. Пойдешь?

Капитан знал также, что миф, будто собаки чуют плохого человека и начинают рычать при его приближении, не соответствует действительности. Собаки рычат и лают на людей, которые употребляют сильный парфюм, поскольку то, что для человека является приятным запахом, им кажется невыносимой вонью.

Потому пес не зарычал, когда за спиной Спирина возникли двое мужчин в кожаных куртках. Они выслеживали капитана от самого дома.

Затылок Спирина потряс удар кастетом. Он не успел понять, что происходит. Только что гладил собаку — а в следующий миг уже лежит на земле, ощущая, как по затылку течет что-то теплое и горячее.

«У меня солнечный удар, — успел подумать он, прежде чем две пары сильных рук подняли его и потащили к спрятанной за деревьями машине. — Солнце упало мне на голову».

Весь путь до машины двух неизвестных преследовал пес. Он обнюхивал их лодыжки, вертелся под ногами, в надежде, что они угостят его. Один из мужчин отпихнул пса ногой, но это не возымело эффекта.

Они запихнули бесчувственное тело на заднее сиденье, запрыгнули в машину и рванули с места в карьер. Пес еще некоторое время бежал вслед за машиной, но быстро выдохся. Сел на пыльную дорогу, провожая машину взглядом, в котором читалось почти человеческое недоумение.

Эпилог

Из газет Денис узнал, что бывшего капитана полиции Спирина нашли возле детдома в канаве, избитого до полусмерти. Ему проломили череп, сломали челюсть и два ребра. Капитана два раза переехали на машине, и на помещенной в газете фотографии было видно, что его грудная клетка буквально вдавлена внутрь.

На его лбу неизвестные преступники ножом вырезали букву V.

Спирина обнаружил директор детдома.

Юноша навестил друга в больнице. Но поговорить им не удалось. Спирин впал в кому, и через два дня скончался. Дочь не успела навестить его. Денис увидел ее только на похоронах. Глазам юноши предстала элегантная блондинка в скромном сером костюме. Она поддерживала за руку мать. Та, в черном платье и с платком на голове, проплакала все похороны. Полина держалась более спокойно, но печаль в ее глазах показалась Денису более искренней.

Его самого сопровождала на кладбище новая пассия. Оксана была в курсе «дела Вульгаты», Денис все ей рассказал чуть ли не в первые дни знакомства… все, кроме случившегося в подвале, конечно. Она опасалась, что теперь жизнь ее спутника в опасности.

— Это месть Камышева, тут к гадалке не ходи, — говорила она. — Нам надо на некоторое время уехать, пока пыль не уляжется.

На кладбище они познакомились с Полиной и бывшей женой капитана. После панихиды все вчетвером поехали в кафе. Полина поведала Денису, что отец звонил ей, и они договорились о встрече.

— Все могло измениться к лучшему. Но не сложилось.

— Твой отец всегда нарывался на неприятности, — сказала мать, вытирая слезы платком.

Денис рассказал им о своей дружбе с капитаном. Вспоминал злые шуточки Спирина. Все начали смеяться, бывшая жена тоже припомнила несколько «афоризмов».

— Они меня всегда раздражали, когда Коля был жив. А теперь мне их не хватает.

— Мне тоже его не хватает, — сказал Денис.

— А мне — больше всех, — добавила Полина.

Возникла пауза.

— И никто из его так называемых сослуживцев не явился, — сказала мать. — Только Кузнецов догадался цветы положить. Видали его? Даже не поздоровался.

— Мне тоже показалось, что он нас избегал, — сказала Полина.

Они расстались, договорившись встретиться на сороковины.

А через неделю Денису позвонил Тимофеев.

* * *

Денис к тому времени уже вернулся в Новгород. Они с Оксаной сняли однокомнатную квартиру на Чудовской улице. По вечерам Денис подрабатывал охранником в «Ночном Океане», а Оксана — официанткой в соседнем рок-клубе «Железный папа», но в основном, конечно, они жили на родительские деньги. Вполне, конечно, могли обойтись и без иждивенчества — если бы ставили своей целью иметь только самое необходимое. Но такой жизненный план не подходит современной молодежи: она хочет иметь все и сразу, не заработав ни копейки. И у Дениса, и у Оксаны были друзья, они жили на всю катушку, прожигая родительские деньги. Поневоле приходилось им соответствовать, чтобы «не выглядеть лохами».

Отношения Дениса и Оксаны длились уже два месяца. Девушка внешне ничем не напоминала Настю: низкорослая блондинка с полной грудью и бедрами, жадным чувственным ртом и спокойным, довольно своенравным характером. Настю Денис любил, но не хотел; Оксану хотел, но не уважал. Новая подруга возбуждала его гораздо сильнее Насти, это был его тип, и Денис часто с удовольствием хватал ее за ягодицы, демонстрируя мужское собственничество. Оксана отдалась Денису легко, и он знал, что здесь ему не сделали никаких привилегий — Оксана была доступной с парнями, и Денису нравилась эта ее черта. Нет более утомительного дела, думал он, чем месяцами добиваться какой-то девки, когда вокруг их столько, да и без этого важных дел полно. Замужняя дама всегда твердила ему то же самое. «Мужчины раньше добивались женщин потому, что нас держали за семью замками, — говорила она, когда они с Денисом лежали в ее супружеской постели, — и у мужчин просто не было выбора. Потом женщины добились свобод, и мужчины сделали выбор в пользу доступных девиц. Мужики не любят недотрог. Да и мы не любим романтиков, хоть и смотрим мыльные оперы и слушаем Стинга».

«Да, — соглашался с ней Денис, — люди вступают в отношения вовсе не для того, чтобы стать лучше и благороднее. Они хотят развлечься, пофлиртовать. Современный человек обязан как можно быстрее и проще реализовывать свои желания, иначе отстанет от поезда. Желания, в свою очередь, также должны быть как можно проще и примитивнее. На бесплотные мечты времени и сил уже не остается».

Ему не хотелось видеть Оксану в возвышенном свете, и она ни разу не дала ему для этого ни малейшего повода. В последнее время, правда, девушка часто рассматривала в Интернете фотографии чужих свадеб, подвенечные платья, младенцев в колясках и тому подобное. Денис прекрасно понял намек, но притворился дурачком. Он знал: рано или поздно придется сделать то, что хочет Оксана, или «потерять ее». Девушка часто высказывалась в том духе, что ее «трудно найти, легко потерять и невозможно забыть». Насколько помнил Денис, найти ее было не так уж и трудно, но терять тоже не хотелось, поскольку в постели она была самим дьяволом. В конце концов, он кое-чем обязан ей: Оксана вернула ему эрекцию и утешила его после связи с замужней. Денис, правда, тоже кое-что дал ей взамен, но заикаться об этом, конечно, не следовало и было бесполезно.

Отчасти Дениса отвращало от брака то, что он не был до конца уверен в Оксане. Будет ли она хорошей, заботливой женой? Сейчас, конечно, все идеально. Но потом он начнет пахать круглыми сутками, и, приходя домой, будет нуждаться в чем-то большем, чем «сюси-пуси» и «зая, я так тебя люблю». В себе он тоже был не уверен, а главное — уже не хотел создавать семью. Он утратил романтическое восприятие брака, одновременно физическое и духовное, которое помогает преодолеть трудности, и видел в супружеской жизни одни недостатки. Денис винил в этой внутренней перемене свою хромую ногу.

В общем, в последнее время между ними нарастало напряжение, и они даже два или три раза поссорились. Оксана в полной мере выказала свою способность к злословию, и очень обижалась, когда Денис вместо «бурного примирения», на которое она рассчитывала, оскорбляя его, запирался у себя в комнате. Слава богам, пока еще они часто виделись с друзьями, которые не позволяли вязнуть в болоте неурядиц.

Одним холодным октябрьским вечером Оксана снова сидела за столом у ноутбука, любуясь свадебными фотографиями. Денис лежал на диване и вяло листал один из ее журналов, который девушка оставила на столике. Наверное, это был какой-то намек, но Денис в тот вечер решил его проигнорировать.

«Мужчина, — читал он, — существо примитивное. В женщине его интересует вовсе не душа, как наивно надеются девушки, а исключительно тело…».

Тут Денис поневоле улыбнулся, вспомнив, как замужняя возмущалась по поводу одного из своих «фаворитов»: «Женского тела ему мало, подавай еще и душу!».

«Когда мужчина видит женщину сзади, он в первую очередь обращает внимание на ее попу. Вот несколько советов, как сделать попу крепкой и упругой…»

Денис прочел заглавие статьи. Конечно же, она называлась «Крепкая попа».

«Тьфу ты, пропасть!» — подумал он, отшвыривая журнал. — «Не выучили еще?».

Оксана удивленно оглянулась на него, развернувшись на стуле вполоборота.

— Ты чего? — спросила она, приподнимая брови.

Он не успел ответить. На столике загудел планшет «Lenovo», который Оксана заставила его купить вместо обычного мобильного телефона. Денис удивлялся, на кой черт хвастаться подобными игрушками, учитывая, что с такими теперь ходят даже дворники и уборщицы.

Денис и Оксана удивленно переглянулись.

— Кто это? — спросила она.

Денис пожал плечами. Он не ждал никаких звонков.

На дисплее высветился незнакомый номер. Юноша несколько секунд смотрел на него, потом принял вызов.

Это был Тимофеев. Следователь, который вел досудебное расследование дела Камышева.

Он хотел, чтобы Денис выступал в суде как свидетель обвинения против Егора Валентиновича.

— Без вас нам не обойтись, — сказал он. — Вы — последняя надежда правосудия. Если вы нам не поможете, Камышев выскользнет из рук.

Денис помолчал. Поднял глаза. Оксана с тревогой следила за ним.

— Что от меня требуется?

— Рассказать все, что знаете. Все, что видели. — Тимофеев помолчал. — И предъявить блокнот.

— Откуда вы про него знаете?

— Николай Андреевич просветил.

— Блокнот вам ничего не даст. И вообще, я сомневаюсь в том, что могу быть вам полезен. Больше всего на свете я жалею, что ввязался в эту историю. Мне хочется сейчас только одного — начать новую жизнь и забыть все, как страшный сон.

— Капитан был о вас лучшего мнения, — заметил следователь, и Денис тотчас его возненавидел. — Разве вы не хотите упрятать за решетку человека, который изнасиловал вашу девушку?

— Бывшую девушку, — поправил Денис, как будто это что-то меняло. — И в блокноте не указано имя.

— Там указано, что насильник имел дело с «Вульгатой». Вы расскажете присяжным о том, как вас избивали молотком, а потом мы покажем им фильм, который Китаев и Кириленко сняли с вашим участием. Вы слышали, как они неоднократно упоминали имя Камышева. И скажете об этом. Подумайте над моим предложением, Денис. Хорошенько подумайте.

Следователь оборвал связь.

Денис положил смартфон на журнальный столик, откинулся на спинку дивана и уставился в одну точку.

— В чем дело? — спросила Оксана. — Кто звонил?

— Следователь. Он хочет, чтобы я свидетельствовал в суде против Камышева. — Денис помолчал и, не глядя на нее, добавил: — Я собираюсь дать согласие.

Оксана была против. Она считала, что это слишком опасно — что, впрочем, Денис понимал и без нее. А еще он понимал, что не может поступить иначе.

Они ссорились два часа. Денис ночевал на диване.

Наутро ему позвонил Дима Котов. Предложил встретиться, посидеть в кафе, поговорить за жизнь.

— Мы давно не общались, — сказал он.

Едва они сели за столик и заказали еду, Денис поведал о своих планах.

— Ты псих, — ответил Дима. — Оксанка права. Зачем тебе ввязываться? Этого урода никогда не посадят, а ты наживешь проблем на свою голову. Ты молодой, перед тобой вся жизнь — зачем ты ее губишь?

Денис усмехнулся.

— Вся жизнь? Ну да. До самой смерти мне придется вкалывать на какого-нибудь… Камышева. Юрист из меня вряд ли получится, да новые кадры сейчас никому и не нужны. Придется работать не по специальности. Женщины будут стремиться сесть мне на шею, и как можно больше урвать от меня, а мужчины — даже друзья — доказать мне свое превосходство. И я всю жизнь, которую ты советуешь мне беречь, буду со всеми воевать и огрызаться, как затравленный волчонок, чтобы не дать себя раздавить и обобрать. Так, может, немного повоевать за правое дело, а не за секс и бабло?

— Ты вечно все преувеличиваешь. — Дима раздраженно побарабанил пальцами по столешнице. — Что ты с этого будешь иметь?

— Ну хорошо. Ты можешь допустить, что я хочу удовлетворить свою жажду мести?

— Не могу. Это на тебя не похоже.

— Если бы наш разговор состоялся годом раньше, ты был бы прав. Но теперь я изменился.

Они сменили тему, но разговор не клеился. Расстались они холодно.

Через месяц Денис сидел в зале суда, ожидая, когда соберутся присяжные. Зал был полон. Камышев сидел на скамье подсудимых с самым бодрым и независимым видом. Улыбался и был уверен в собственной безнаказанности. Его адвокат — низенький сутулый мужчина с крысиным лицом — то и дело поправляя огромные очки, шепотом давал ему советы. Утром Денис встречался с Тимофеевым. Следователь сообщил ему, что, несмотря на подписку о невыезде, последнюю неделю Егор Валентинович провел за границей. Если точнее — на отдыхе в Испании. Это было заметно: Камышев загорел и выглядел довольным жизнью.

Денис прикрыл глаза. Потер лицо. Он не спал всю ночь и ощущал себя смертельно усталым.

Наконец, присяжные расселись по местам. Спустя десять минут судья в черной мантии занял место за кафедрой и три раза стукнул молотком.

Первым судья дал слово прокурору. Денис напрягся, ожидая момента, когда прозвучит его имя и нужно будет пройти к своему месту за маленькой кафедрой на глазах у двух сотен людей. Но первым свидетелем обвинения, которого вызвал прокурор, оказался Слава.

Он был одет в песочного цвета костюм и белую рубашку, и, судя по темным пятнам под глазами, тоже этой ночью страдал бессонницей.

Слава занял свое место и дал клятву говорить правду и только правду. Прокурор задал ему несколько вопросов. Это был молодой парень лет двадцати семи, в джинсах и черной водолазке, с копной соломенных волос. Он казался застенчивым, и задавал вопросы по бумажке, сгорбившись над своим столом. Голос его был спокойным и меланхоличным, он не делал никаких жестов, подчеркивающих обвинительную речь, и, судя по всему, пропускал в университете занятия по ораторскому мастерству. В зале повисла атмосфера скуки и уныния. Судья слушал, подперев кулаком седую голову, и постукивал ручкой по лежавшей перед ним папке. То и дело с разных сторон доносился кашель и пронзительный скрип, означавший, что зрители ерзают на своих скамейках. Прокурор говорил медленно, и журналисты на задних рядах, стенографировавшие его речь, имели возможность не только записать каждое слово, но и вывести красивым витиеватым почерком каждую букву. А то и намалевать на полях черта.

Некоторое оживление внес Слава, взволнованным дрожащим голосом рассказывавший об убийстве Маши. Он признался, что ее убили не сразу. Сначала Китаев, Кириленко, Кейси и он сам, распив бутылку водки, пустили ее вкруговую. Кириленко все кричал о том, что, мол, исполнилась его давняя мечта — поиметь бабу в ментовской форме.

В зале поднялся гул. Затрещали вспышки фотокамер. Судья стукнул молотком и призвал присутствующих соблюдать тишину.

— Происходящее снималось на видео? — спросил государственный обвинитель.

— Нет, — ответил Слава.

— Егор Валентинович Камышев участвовал в изнасиловании гражданки… — Прокурор заглянул в записи. — …Вилковой Марии Дмитриевны?

— Нет.

— Но он, э-э-э… знал о том, что происходит?

Слава сглотнул и нервно оглядел зал, избегая смотреть на Камышева.

— Это очень сложный вопрос. Я не могу на него ответить.

— Ваша честь, я протестую! — вскочив с места, закричал адвокат Камышева. В заполнившей зал атмосфере сонной апатии его выкрик показался неуместным и неестественным.

— Протест отклонен, — ответил судья, не глядя на него, и кивнул обвинителю. Тот, снова заглянув в тетрадку, спросил:

— Все же, как вы думаете, обвиняемый мог знать об акте изнасилования?

Вопрос был задан обыденным тоном и звучал, как заранее подготовленный, то есть фальшиво и нарочито.

Слава пригладил волосы, вместо этого взъерошив их.

— Трудно, очень трудно сказать. Все происходило в подвале, Камышев в это время находился наверху, у себя в кабинете.

— Хорошо. Я задам вопрос по-другому, — более естественно и смело сказал прокурор, очевидно, преодолевавший робость. — Как вам кажется, старшего лейтенанта Вилкову изнасиловали по приказу Камышева?

— Да, — ответил Слава.

Прокурор повернулся к судье.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю, — громко и уверенно сказал он, по молодости лет не умея скрыть наслаждение тем, как звучит в его устах эта фраза.

Слово взял адвокат. Он был оживлен, расхаживал перед кафедрой, активно жестикулировал и тряс в воздухе документами. Он неприятно шепелявил и мило картавил. Даже зная, что этот человек защищает мерзавца, было очень трудно не отдать ему предпочтение перед посредственным молоденьким прокурорчиком, не восхищаться его профессионализмом. Правда, молоденький прокурорчик, сам того не ведая, все же выиграл тем, что ввел всех в зале, включая присяжных, в состояние равнодушия и тоскливого нетерпения. В такой обстановке энтузиазм адвоката вызывал раздражение; он значительно выиграл бы, если бы вел защиту спокойнее. В целом процесс пока выглядел как неловкая попытка поиграть в демократический народный суд, причем игроки никак не могли взять верный тон: одни играли плохо, другие — слишком хорошо. Во всем этом не ощущалось не только торжества правосудия, но даже особой публичности.

Денис на время выпал из реальности, перестал понимать, что происходит. Ему хотелось поскорее взойти на кафедру, ответить на вопросы и уйти. Весь первоначальный энтузиазм пропал. Впрочем, ничего удивительного — уже полтора часа он сидит на жесткой скамье, не шевелясь и не глядя по сторонам. У него болела спина и затекла шея. Мучила жажда, и в то же время хотелось в туалет.

Денис устал смотреть на адвоката и опустил глаза. Он видел свои руки, но не узнавал их.

* * *

Он лежит на постели, обнаженный, а Настя, завернувшись в простыню, подходит к окну и раздвигает занавески. Ей в лицо брызжет поток утреннего света. Этот свет создает огненный ореол вокруг ее волос, они сверкают в солнечных лучах. Денис знал, чем вызван подобный эффект — в волосах женщин содержится небольшое, всего несколько миллиграмм, количество золота.

Она оборачивается и смотрит на него. Дарит ему свою нежную, печальную улыбку. Только теперь Денис понимает, видит, как она одинока, какая боль и тоска каждую секунду гложет ее сердце.

— Знаешь, — говорит она, — я должна тебе кое в чем признаться.

Он смотрит на нее, озадаченный.

— В чем?

Настя опускает взгляд. Несколько секунд молчит. Потом поднимает глаза и хриплым голосом несмело отвечает:

— Это будет неприятно.

Денис садится на постели, хмурится. Потом улыбается и беспечно говорит:

— Тогда, может, лучше потом скажешь? Что-то мне сейчас неохота напрягаться.

Настя слабо улыбается в ответ. Взгляд ее задумчив.

— Да, — со вздохом говорит она, и в ее голосе слышится одновременно досада и облегчение. — Ты прав. Лучше потом. Когда мы оба будем готовы.

Она отворачивается.

Он вздрогнул, услышав свое имя. Прокурор вызывал его.

Денис встал, пересек зал и взошел на кафедру. Все взгляды скрестились на нем. Он казался себе неловким, тело слушалось плохо.

Прокурор и адвокат по очереди задали ему вопросы. Денис отвечал более высоким, чем обычно, взволнованным голосом, который казался ему чужим и неестественным. Он старался не смотреть на Камышева. Тот же, скрестив на груди руки, с недоброй усмешкой сверлил его взглядом. Денис пытался напомнить себе, что Егор Валентинович сделал с Настей, но все же пробудить в душе праведный гнев именно в эту минуту не получалось. Даже собственная хромота не могла заставить его ненавидеть Камышева — в конце концов, бил его молотком по коленкам не он. Его собственная натура не создана для вражды. Он дает показания против Камышева, руководствуясь чувством долга, а отнюдь не личными счетами.

Молоденький прокурорчик довольно неумело направлял его свидетельские показания, и Денису показалось, что его страшный рассказ показался присяжным неправдоподобным и никого не шокировал. Адвокат же, казалось, разбил его в пух и прах и выставил полным идиотом. То, что Денис учился на юридическом, никак не помогло ему выглядеть более достойно. Он то и дело косился на судью: тот слушал защитника с бесстрастным лицом, вертя в руке карандаш, и, казалось, очень мало интересовался происходящим в зале. Прокурор тоже ничем не помог ему: ни разу не опротестовал ни одного каверзного адвокатского вопроса. Денис сошел с кафедры и вернулся на свое место, сохраняя внешнее спокойствие, но внутренне подавленный. Было ощущение проигрыша.

Вечером они снова встретились с Тимофеевым за столиком в кафе. Денис поделился со следователем своими переживаниями. Тот ободряюще улыбнулся.

— Все не так плохо, как кажется. Зрителей в зале можно обмануть, но судья, который ведет этот процесс — тертый калач. Он прекрасно знает эту крысу, адвоката Камышева. Этот любого выставит на посмешище. Но судья твои показания учел, и цену им понял. За процессом следит Генеральный прокурор, его освещают независимые журналисты, которые работают на солидные издания. Это дело на тормозах не спустят, поверь.

Он оказался прав только наполовину. Доказать, что Камышев имеет отношение к съемкам фильмов с убийствами и похищению детей, так и не удалось, несмотря на улики против него. Получилось доказать только его причастность к производству порнофильмов. Остальное свалили на Кейси. Так как среди дисков, найденных в его особняке, было несколько с детской порнографией, он получил восемь лет тюрьмы.

Весной следующего года Денис и Оксана поженились. Никакой особой церемонии не устраивали, отметили в узком кругу близких людей.

Уже на следующий день после свадьбы характер Оксаны резко изменился. Решив, очевидно, что «голубчик попался» и никуда больше не денется, она в полной мере выказала свою требовательность и неуживчивость. Новоиспеченному супругу пришлось к ней приспосабливаться. Впрочем, Денис на этот счет был спокоен. «Где залезла, там и слезет» — думал он.

Летом Оксана уговорила его съездить на отдых в Крым.

Он сидел в кресле у иллюминатора, рассеянно наблюдая, как другие пассажиры заходят в салон и рассаживаются по местам. Оксана что-то говорила ему. Вдруг поток ее оживленного щебетания прервался. Она вздрогнула и поспешно опустила голову.

Денис изумленно взглянул на нее. Потом повернул голову к проходу между рядами кресел.

Мимо них как раз проходил Озеров. На нем была черная рубашка и белые брюки. Он нес на плече спортивную сумку.

Встретив взгляд Дениса, он сдержанно кивнул. Потом увидел Оксану. Та не смотрела на него.

Озеров вдруг понимающе усмехнулся и подмигнул Денису. Потом прошел дальше.

Самолет взмыл над землей, оставляя внизу пылающий в солнечных лучах город, который скоро превратился в крохотную точку, окруженную зелеными и черными заплатами полей, лесов и пашен.

Денис посмотрел на Оксану.

Она улыбнулась. Потом увидела выражение его лица.

— Что?

— Ты его знаешь.

— Кого?

— Озерова.

— Я тебя не понимаю.

— Прекрасно понимаешь. — Денис помолчал. — Ты с ним встречалась? Или работала на него?

— Не разговаривай со мной в таком тоне!

«Значит, и то, и другое».

— Ладно, — сказал он. — Забудь. Поговорим в гостинице.

Он отвернулся к иллюминатору. Нацепил на голову наушники и включил плеер.

«От этого никуда не убежать, — думал Денис. — Не спрятаться, не скрыться. Зло настигнет меня повсюду».

Земля внизу стремительно удалялась. В наушниках под мрачно-торжественную музыку, напоминающую похоронный марш на балу Сатаны, звучал зловещий и вкрадчивый голос Глеба Самойлова:

Известно, вам, придурки, что давно,

Про каждого снимается кино?

Дурацкий фильм,

Дурацкий фильм.

Всегда один.

Дурацкий фильм.

Трэш, это трэш, это ТРЭШ.

Ешь это или не ешь.

Дурацкий фильм — УЖАСТИК.

Дурацкий фильм — ПОРНУХА.

Дурацкий фильм — ФЕЕРИЯ,

И за последней серией — БАНКЕТ!

Денис прослушал эту песню и следующую. У него ныли колени.

Конец.

Content

Павел Юрьевич Покровский
Vulgata

Пролог

A

B

C

D

E

F

G

H

I

J

K

L

M

N

O

P

Q

R

S

T

U

V

W

X

Y

Z

Эпилог