Елена Тыртышникова

Поле под репу

От всей души хочу поблагодарить Дениса, Михаила, Алексея и Елену за терпение и бесстрашие, а также Елену Малашенкову за оптимизм и поддержку во всех начинаниях (кроме лени). Без вас эта книга действительно была бы совсем другой.

1

Счастья привалило!

(Ворона о домовёнке Кузе)

«…среди деревьев брёл ветхий старец. Пожалуй, этот человек отмерил куда более столетия. Зима испещрила лицо глубокими морщинами, скрутила пальцы в корявую насмешку над ветвями вокруг, выбелила длинные волосы. В руках старец с трудом удерживал тяжёлый резной посох…»

Дуня спешила, потому что опаздывала. Опаздывала ровно на столько, чтобы обязательно опоздать, но не на столько, чтобы никуда не спешить. Потому Дуня и торопилась, чему, на первый взгляд, должна была мешать читаемая на ходу книга. Дуне она не мешала — не раз пройденная в обе стороны дорога, периферийное зрение, вечный час пик и захватывающий на краткий миг сюжет делали своё дело. Последний скрадывал время туда… Конечно, бег тоже мог бы с этим справиться: лавирование между прохожими и скоростной спуск по стёртым, а потому ненадёжным ступенькам — занятие увлекательное, но с точки зрения Дуни нелогичное. Не вообще, а конкретно сейчас: придти вовремя всё равно не поможет, а вот споткнуться о подол длинной, до пят юбки очень даже поспособствует. Нет, на самом-то деле и то, и другое роли не играло, но книга… В общем, Дуня читала, а не беспокоилась о предстоящем экзамене. Время заполняли чужие и безопасные интриги, а не пустые переживания. Толчея, привычка и редкий взгляд под ноги или вперёд берегли от встречи с каким-либо препятствием.

Столб у лба оказался несколько неожиданно. Хорошо хоть не стеклянная дверь — такое уже случалось. Дуня озадаченно осмотрелась — столб стоял там же, где и последние лет двадцать, то есть с незапамятных времён, ещё до рождения Дуни. Размерами он напоминал не украшение, а выставленный по центру прохода кусок стены — таких здесь было штук пять-семь, — и обойти его не составляло труда. «Туфли», — решила девушка, потирая ушибленное место. Действительно, в мягких тапочках, без привычного каблучка шагалось быстрее и легче, оттого помехи на пути вырастали чуть раньше, чем обычно.

Посетовав на саму себя — отчего это она решила, что к её зелёному «сам себе венику» не подходят любимые лодочки? — Дуня продолжила путь… всё так же уткнувшись в книгу. «А вообще-то я должна была очутиться в каком-нибудь параллельном мире», — мелькнуло на задворках сознания этак тщательно скрываемой мыслью за другими более открытыми.

Сказать, что это потаённая мечта или вызванная чтением мимолётная фантазия-игра, никак нельзя было. Просто более-менее осмысленный набор слов в мешанине других, которые толпились в голове. Как бы удивилась девушка, узнай, что задворки сознания приютили мысль, от и до отражавшую действительность. Да, Дуня, она же Евдокия Лебедева, опаздывающая на экзамен студентка девятнадцати лет, только что должна была перенестись в другой мир — вокруг столба ещё с полчаса разочарованно мерцали невидимые звёзды, — но никуда не перенеслась. Дуня, как и прежде, находилась в своём… или, что вернее отражало суть вещей, в мире романа-фэнтези, который спасал её от ненужных волнений перед последним в сессии испытанием.

«Ветхого старца» всё же убили, когда Дуня подвернула ногу. «Н-да, Евдокия Семёновна…» — оценила девушка.

— Девочка, ты бы по сторонам смотрела. Убьёшься же!

— Извините, — пробормотала Дуня в ответ сердобольному дедку, который уберёг её и от падения на лестнице, и от нечаянного стриптиза — юбка под собственными пятками очень уж хотела разъехаться по фальшивому шву или, по крайней мере, сползти с талии. Затем повернулась к парню-соседу — ему не повезло получить острым локтем в живот — и зачем-то поблагодарила несчастного. После чего сжала перед злополучного «веника» в кулак — раздался звук сминаемой бумаги — и рванула вниз. Сейчас лишние секунды имели значение — две минуты в ожидании поезда казались вечностью.

Оставленные позади парень и дед недоумённо переглянулись. Обернись Дуня хоть разок, и не до какого экзамена она бы не доехала. Или, как минимум, не до сегодняшнего. Однако девушка последней впихнулась в вагон и ехала, прижавшись спиной к дверям, до следующей остановки — юбка и здесь не подвела, намертво зажатая грязными створками. А смотреть-то было на что.

Студентка снова не заметила зелёной двери, и Стражи не понимали — как. Это непонимание детально отражалось на их лицах. Они бы ещё приняли отказ войти в неведомое — с предначертанного судьбой пути многие сворачивают и не сказать что ошибочно. Но оступиться на развилке и пойти по дороге, которой и в «возможно» не существовало — такое Стражи видели впервые. Проведай Дуня о чудесах, она бы обязательно заявила, что у неё всё не как у людей… и оказалась бы не права, потому что именно так у большинства людей и было, о чём простым Стражам знать не положено.

На счастье девушки, её самомнение никто не тревожил и ничто не бередило. А даже если бы и попробовали, ничего бы у них не вышло — предэкзаменационная горячка и книга оградили Дуню от всяческих глупостей. Вот когда то и другое закончится… Это — другой разговор.

Без больших, но с мелкими — конечно! в новой юбке-то! — приключениями девушка благополучно добралась до института и вошла в аудиторию немногим позже преподавателя, даже успела постоять в очереди за билетами.

Билета ей не дали, выставив в зачётку законный пятак автоматом. Вот к чему приводит ненужная спешка… а подумать сперва? Впрочем, Дуня прекрасно понимала, думай не думай, а в следующий раз всё будет так же: и что-то, вроде юбки со специальным запахом, чтобы крепить шпаргалки… конкретно эта так не шилась, но чудом пригодилась для «бомбочек» и сегодня была успешно испытана на проезд в общественном транспорте в боевом, так сказать, режиме. И тапочки, спросонья почему-то заменившие привычную обувь. И добрые прохожие, отлавливающие на лестницах. И, наверное, столбы не к месту.

Дуня потёрла лоб — самомнение вот-вот собиралось напомнить о том, как девушка глупо смотрелась в метро и как была груба с пострадавшим ни за что ни про что парнем… Но на плече висела сумка с недочитанной книгой, а желудок урчал настолько громко, что начал обращать на девушку внимание проходящих мимо студентов. Дуня купила огромный ход-дог (по случаю окончания сессионных мучений) и присела на скамейке в скверике при институте. Там девушка собиралась дождаться подруг — те вроде как зазывали пойти в кино отметить начало летних каникул. Она совсем забыла, что искать её на лавочке под хилыми деревцами никто не станет — договорились-то встречаться у библиотеки.

Когда заметно потемнело, а под кружевную кофточку и так не избавленную от приколотых изнутри шпаргалок юбку заполз холодный ветерок, Дуня вспомнила о недоразумении и поняла, что засиделась — подружки, наверное, уже по домам или кафешкам разбежались. Что ж, тогда и Дуне пора. Девушка захлопнула книгу, подняла глаза… да так и замерла. Похолодало и потемнело вовсе не из-за того, что пришёл вечер. Скорее, пришла непогода — по небу плыли хмурые облака — и… другая местность. Студентку окружал унылый до ломоты в зубах пейзаж: поросшие жёсткой травой холмы, какие-то руины, бывшие некогда то ли каменной оградой, то ли величественным замком, и чёрный лес у горизонта.

Обернуться и посмотреть, что же у неё творится за спиной, Дуня побоялась. На всякий случай взглянула на скамейку — та, немного повисев в воздухе, растаяла, и девушка ухнула на землю.

— А… — выдавила Дуня и приложила книгой по ноющему лбу. — Это как?

Голова отозвалась эхом деревянного ящика, зато голос прозвенел колокольчиком. Девушка хлопнула пару раз ресницами и ущипнула себя. Она никоим образом не считала, что боль ей поможет — уж если отбитый копчик и шишка после объятий со столбом не помогли. Да и не верила Дуня, что спит, а если даже оно и так, то ей тут руку ломай — ничего вразумительного не выйдет. Ущипнула девушка себя исключительно потому, что положено: все щиплются, а она чем хуже?

— Э-ээ, высшие силы, — наугад попробовала новоявленная путешественница между мирами, — может, вернёте меня домой? Чужие вселенные мне и даром не сдались.

Ощутимо не хватало уверенности. И даром, и за умеренную плату хотелось окунуться в фантастику и сказку. Правда, неплохо было бы, чтобы Дуню встречали оркестром, хлебом-солью и принцем на белом коне. А также до кучи: о-го-го магическими способностями и жуть какими боевыми навыками. У Дуни, разумеется.

А ведь хорошая мысль… Гостья тоскливых холмов собралась было проверить себя на неординарные умения, когда раздался скрежет и цокот. Лошади, телега… Привычка не лезть на рожон заставила распластаться на траве, благо та не пачкала одежду, и осторожно посмотреть в щель между камнями — девушка перенеслась как раз к одной из руин.

Не обманулась, разве что в количестве и качестве. По ту сторону останков стены, из-за соседнего холма выползала дребезжаще-скрипящая процессия: трое верховых, не бездоспешные, но и не бронированные, как в музеях и фильмах о крестоносцах; две крытые телеги, одна из которых по внешнему виду приближалась к карете, а другая — к цыганской кибитке; тройка пеших с пустыми руками и пятёрка-семёрка, тащащих толстый шест. Дуне компания отчего-то сразу не понравилась, но рассмотреть в деталях — что да как — очень хотелось, поэтому девушка приподнялась, вытянула шею и прищурилась… Тут-то и раздался окрик.

Дуня не поняла ни слова, однако угроза в голосе чужака ощущалась ясно, поэтому девушка на миг замерла, а затем попыталась медленно-медленно повернуться. Второй набор резких звуков она расценила как команду не двигаться — потому застыла на месте. Третьего приказа не последовало — девушку толкнули. От боли в рассаженном подбородке хлынули слёзы, но это нисколько не помешало Дуне определить, что же надавило ей на шею — даже ни разу не побывав в подобной ситуации, было бы трудно не распознать тяжёлую ногу.

Где-то вверху, на небесах заговорили. Голос был другой. Если первый отличался сорванным, видимо, от привычки оглушительно и чётко раздавать указания, басом, то этот второй тёк шелковистым тенорком. Так и чудилось, что незнакомец сейчас разразится последней арией Ленского… впрочем, она чересчур эмоциональная, чтобы петь её тихо, а невидимка явно предпочитал шёпот. Обращался ли он к пленнице, та не определила — давление на шею не менялось, а других внешних подсказок Дуня не имела.

Встроенный в голову переводчик с местного на родной при переносе не прилагался.

Подбородок наливался тупой болью, шишка на лбу пульсировала. В щёку впились мелки камушки, а ноздри щекотала жёсткая трава, глаза от пыли и неутёртых слёз немилосердно чесались. Одна рука потной клешнёй сжимала книгу в блестящей обложке, другая, неудачно вывернутая, затекла, кожу изнутри покалывали холодные иглы. Спину ломило… И это — только начало! Всего лишь пять минут, как Дуня попала в другой мир. А как же?.. Девушка обмерла — а если её сейчас…

Но так нечестно! Ведь по всем правилам…

Второй голос стал громче и твёрже, фразы его, похоже, рассыпались на отдельные слова. Дуне подумалось, что теперь-то ждут ответа именно от неё, но промолчала. А что ей ещё было делать? Незнакомцу поведение пленницы не понравилось — раздражение так и кипело да булькало, когда он повторил сказанное.

— Э-ээ, — протянула девушка и осеклась, когда шею сдавило, а в ухо тяжко запыхтели.

Сейчас вам будет джиу-джицу!

Первый пролаял то же, что до него говорил второй.

— Я не понимаю, — всхлипнула Дуня, и в следующий миг проклятая нога исчезла. Захватчик ловко вздёрнул девушка за волосы, хотя коротко стриженный затылок тому нисколько не способствовал. Через секунду, стоя на разъезжающихся от страха ногах, гостья мира, наконец, получила возможность разглядеть его хозяев. Зрелище, как и отряд за руинами, нерадостное.

Их было трое, вместо ожидаемых двух. Первого, как и прежде, Дуня не видела — тот, зажав в кулаке шевелюру, заставил чуть выше, чем удобно телу, приподнять подбородок. Кожа с лица, казалось, сползла к загривку — вот-вот лопнет на носу, словно полиэтиленовый пакет с гвоздями. Локтем абориген упирался девушке в позвоночник, отчего привыкшая к компьютеру и партам спина пыталась прогнуться вовсе не в ту сторону, в которую кривилась много лет. А воняло от первого! Это когда дунину физиономию знакомили с местной землёй, девушка ничего не замечала, но сейчас от запаха застарелого пота студентку времён душа и дезодорантов ничто не спасало.

Напротив стояло двое. Один поодаль, с взведённым арбалетом. Напряжённый, опасный. Одетый в какую-то помесь костюма а-ля Робин Гуд и лёгкой, по крайней мере на взгляд, брони. Честно признать, Дуня не славилась глубокими познаниями в истории, однако ей в голову пришло, что парнишка — арбалетчик годился в школьники — смотрелся по-театральному гротескно, ни дать ни взять ряженый с ближайших ролевых игр. На миг девушке даже показалось, что он опустит оружие и рассмеётся над разыгранной дурочкой. Ничего подобного парень не сделал. Более того, каким-то образом дал понять, что способен стрелять как по приказу, так и без оного, из своих соображений.

Последний из «комитета по встрече» имел то же обмундирование, что и стрелок — прочее глаза не разглядели, так как… Так как мужчина был красив. Безумно красив. Красив той самой красотой, которая превращает окружающих… нет, не в уродов — иначе тот бы не выжил, — а в существ второго сорта. Существ, греющихся в лучах славы этой красоты, примеривающих её на себя, но так никогда её не получающих. Несмотря на происхождение и ожидания, эта красота сделает из своего хозяина кумира. Естественно, как и многие девицы, Дуня мгновенно влюбилась в захватчика. И, конечно же, убедила себя в обратном: будучи порядочной девушкой, твёрдо уверенной, что за ней обязательно прискачет принц на белом коне и что, в действительности, это полная чушь, Дуня обходила кумиров по огибающей и старалась не иметь с ними дела. По большей части потому, что кумиры не имели дела с Дуней.

— Я не понимаю? Хм, — именно «кумир» обладал тихим и ласковым, словно охотящаяся кошка, тенором. Захватчик повторил сказанное пленницей без намёка на акцент, настолько чётко и ясно, что та обрадовалась — сейчас с ней будут говорить по-человечески, и она поймёт, что же от неё хотят. Хотя чему радоваться?.. Далее «кумир» заговорил по-своему. Спрашивал ли он, объяснял ли, беседовал ли с товарищами — Дуня снова не разобрала. Осознав, что толкает речь впустую, захватчик махнул рукой и принялся спускаться с холма, как раз вдоль стеночки, при которой материализовалась девушка.

Стрелок повелительно мотнул головой — мол, идите вперёд. Вонючий обладатель хриплого баса отпустил волосы и, вцепившись в свободную от книги руку, потянулся вслед за командиром. Подспудно пленница ожидала увидеть здоровенного детину медвежьей наружности, однако этот абориген ни телосложением, ни облачением не отличался от остальных — примерно того же роста и комплекции, в похожей форме. На боку, как и у прочих, болтался меч — без ножен, на кольце. Выделяла парня разве что борода — она делала его самым старым в компании.

Когда он сделал первый шаг, Дуня вдруг упёрлась ослёнком.

— Нет! Не пойду! Не хочу! — запричитала девушка. Она попыталась вырваться и убежать, напрочь забыв об арбалете. Стрелок и не подумал напоминать, так как бородач даже не заметил сопротивления пленницы: он мерно шёл по склону, предоставив Дуне самой выбрать, как той следовать за ним — ножками или волоком.

Кунг-фу при переносе между мирами в тело тоже не встраивалось.

Её, в истоптанной, но всё ещё держащейся на месте чересчур длинной юбке, притащили к тем самым повозкам — карете и кибитке. Дунино желание исполнилось: она могла разглядеть отряд в деталях. И свободные пешие, и конные были той же породы, что и захватчики. Те, что несли шест, отличались.

Во-первых, когда все остановились, они — единственные, кто сели. Причём сели прямо на траву, не заботясь ни о том, чтобы как-нибудь уберечь себя от холода земли, а одежду — от пыли. Одежда — во-вторых. Грязная, драная, перекрученная, как одеяние не по размеру за время долгой ходьбы, когда нет возможности оправить его, вернуть на должные места складочки и швы. Так оно, видимо, и было, потому что имелось «в-третьих» — ловко перетянутые верёвками руки могли сложиться лишь для молитвы. Путы крепились к шесту, который — на деле, цельное бревно — сейчас лежал рядом с бедолагами, деля их на две группки. Пленники? Рабы?

Четверо мужчин, явно битые, немытые и небритые. Две женщины: одна среднего возраста, другая годилась Дуне в однокурсницы. И подросток, ровесник арбалетчика. Только он обратил на новенькую внимание и, кажется, искренне заинтересовался происходящим. Остальные пялились в никуда.

На «кумира» орали. И орали, похоже, именно из-за Дуни. Он даже выглядеть стал чуть менее смазливо, чем при первой встрече. Но, судя по выражению лица, красавцу было всё равно — он умел ценить себя и знал, как это делать, — однако крик не прерывал, так как кричало начальство.

Разорявшийся был мужчиной статным. Высокий — выше троицы, отловившей Дуню. Широкоплечий, с грудью колесом (на ней тускло мерцала золотистая звёздочка на цепочке), с узкой талией бойца. Почему-то брала уверенность, что гибкий. Без лишнего жира на лице и, похоже, на всём теле. Само лицо в ореоле длинных густых волос светилось бирюзовыми глазами и белыми жилками застарелых шрамов. Главарь гудел того же рода басом, что и бородач — разве только более смелым, повелительным тоном. Этот человек не привык к возражениям, будь те хоть в тысячу раз разумней собственных предложений.

Дуня, пожалуй, влюбилась бы и в начальство, отвернись подчинённый хотя бы на секундочку, но «кумир» отворачиваться не собирался, ибо было не положено. Он внимал.

Звезданутый резко указал на пленницу, что-то отрывисто сказал, обращаясь явно не к ней. Девушка, проследив направление, решила, что главарь интересуется книгой и тряпично-вязаной сумкой, шедевром китайского производства. «Кумир» легко пожал плечами и невнятно ответил, бородач, стоявший тут же, поддержал товарища погромче. Арбалетчика видно не было. Начальство рассерженно зарычало. Затем зарычало членораздельно, на что раскрашенный полог кибитки дрогнул и выпустил наружу кряхтящую старуху. Ведьма — мигом обозначила её для себя Дуня.

Бабуля и впрямь походила на классическую ведьму из детской сказки, как, впрочем, и половина дам её возраста. В несколько слоёв укутанная некогда цветастыми шалями, в торчащих друг из-под друга юбках. На ногах — сапоги с загнутыми носками. Старуха бодро подползла — иначе не скажешь — к Дуне и, не дожидаясь приказов, выхватила из онемевшей руки книгу. Открыла, пошамкала беззубым ртом, перевернула, захлопнула и уставилась на рисунок. Тот, к слову, хоть и не являлся классическим перевёртышем, ничем не выдавал, в каком направлении его лучше рассматривать. Зато, подумалось Дуне, в былые времена он приводил на костёр. К счастью, бабулю он скорее заинтересовал, чем испугал.

Вдоволь налюбовавшись коллажем, ведьма ловко сняла с плеча девушки сумку.

— Моё! — дёрнулась пленница, но старуха и бровью не повела — она сноровисто, со знанием дела рылась в чужой собственности. Не то чтобы там имелось что-то дорогое сердцу, но ведь это было Дунино! К тому же теперь хозяйка ничем не могла из сумки воспользоваться…

Похмыкав, карга резко прервала своё подсудное занятие и вцепилась Дуне в подбородок. То ли у бабки имелась третья рука, то ли старуха раньше промышляла фокусами или карманными кражами, но ещё миг назад блестящая в толстых пальцах книга исчезла — как не было. Ведьма что-то прохрипела. С трудом отведя взгляд от жуткой волосатой бородавки, девушка сообразила, что слова эти она уже слышала — от бородача и «кумира». Отреагировать не успела — заговорил «кумир»:

— Эээ Янепонимаю.

Старуха забормотала. Затем плюнула под ноги и, помотав головой, удалилась в свою телегу. Отчего-то Дуня обрадовалась, что карге не приглянулся экзаменационный «амулет» — каменное колечко на шнурке. Коричневый, с золотистыми искорками ободок был всего лишь украшением, подарком школьной подружки. Такие колечки когда-то продавались чуть ли не на развес. Но потерять ко всему прочему ещё и его, Дуне очень не хотелось.

Пока девушка (и не только она — бородачу ведьма тоже не нравилась) переводила дух, звезданутый быстро переговорил с обласканным мгновение назад помощником. Тот кивнул и исчез. Тут-то Дуне и влюбиться во второй раз, если бы главарь не окинул её откровенно оценивающим взглядом. Вот чего-чего, а таких взглядов Дуня не любила — в ответ её глаза зажглись бешеной яростью. Возможно, заметь эту ярость звезданутый, всё для девушки обернулось иначе, может быть, даже так, как должно было бы, выбери она путь, подготовленный Стражами, однако начальство потеряло всякий интерес к пленнице — и всё обернулось как обернулось.

Бородач отволок Дуню к бревну, стянул запястья — верёвка оказалась кожаным ремешком — и прицепил поводком к ввинченному в дерево колечку. Подёргал — путы держали крепко. Что-то рыкнул на ухо и ушёл. Дуня ухнула на землю. Если в этом мире девушку признали мессией, то ей это по вкусу не пришлось… так как она слышала только об одном мессии, который таскал громоздкие деревянные конструкции. Дуня предпочитала что-нибудь поскромнее. Всеобщее обожание и Императора в мужья.

Пленники бревна на появление новичка никак не отреагировали. Ни сочувствия сестре по несчастью, ни злорадства (ага! кому-то плохо, так же как и нам!), ни облегчения (мол, бревно тащить теперь станет проще), ни досады (ещё и эту тянуть — Дуня никак не выглядела хорошей помощницей в переноске тяжестей). Ни-че-го. Лишь подросток порывался что-то сказать, но передумал — видимо, отложил на время, когда рядом не будет охраны.

Почему Дуню не оценивали как грубую силу, выяснилось быстро. Только рассеялся «аромат» бородача, как раздался характерный крик — всадники взлетели в сёдла, пешие воины разошлись, а на передок ведьминой кибитки взобрался парень, вроде бы ровесник «кумира», но настолько хилый и бледный, что казался не старше приснопамятного арбалетчика. Козлы телеги-кареты в поле зрения Дуни не попадали, но девушка не сомневалась, что и там не пусто. Бревно дрогнуло, словно судорожно выскочило из глубокого сна, и медленно поднялось вверх. Магия.

Н-да, с таким стражем не убежишь.

О встроенном антиграве в едва-едва очищенное от веток и коры дерево Дуня не подумала по трём причинам. А: она фантастике, пусть даже ненаучной, предпочитала фэнтези. Бэ: знала физику исключительно настолько, то есть не больше и не меньше, чтобы сомневаться в возможности подобных устройств. И вэ: магия была единственным шансом Дуни как-то выкрутиться из, мягко говоря, неприятного положения. Во всяком случае, девушка другого выхода не видела. По существу, она не видела и магии, зато парящее бревно убедительно доказывало, что волшебство есть. Осталась мелочь: научиться им пользоваться.

Дуня закрыла глаза, воззвала… и едва не навернулась, упустив момент, когда летающий страж, повинуясь очередному повелительному крику, дёрнулся и поплыл вперёд. Отряд тронулся в путь.

Она устала. Она замёрзла. Она хотела есть. И она боялась.

— Янепонимаю? Янепонимаю! Эээ?

Дуня перешла на припадающий шаг русского танца — одна нога на носок, другая на ступню, — потому что уже сил не было бежать на цыпочках. А всё из-за юбки, которая так и норовила сунуться под тапочки.

— Янепонимаю!

Наконец, девушка сообразила, что подросток, из-за той стороны волшебного бревна, зовёт именно её.

— Что тебе? — печально вздохнула в ответ. Поговорить, порасспросить мальчишку что да как, хотелось, но, судя по тому, как он обозвал её, содержательной беседы не выйдет. — Моё имя не Янепонимаю, а Хуэмай, а фамилия — Кенгуру. — Грустно пошутила вслух Дуня, припоминая Джеки Чана и легенды освоения Австралии. Парнишка залопотал в ответ, но, не добившись внятного отклика, быстро отстал.

Дуня сосредоточилась на ногах. Те заплетались. Какая уж тут магия! Не упасть бы… Хотя чудо не помешало бы. Несмотря на то или, вернее, благодаря тому, что тело из-за бега и страха постоянно потело, было холодно — лёгкая футболка под вязаной кофточкой не спасала от пронизывающего ветра. В этом мире не царило начало жаркого лета, а вовсе недавно закончилось бабье. Будущее обещало только остатки дождливой осени и зиму — самые нелюбимые Дуней времена года. А она так хотела на солнечный морской пляж!

Ох, что же будет дальше? Бедняжка с ужасом думала, когда же организм потребует своё. Это в книгах девушкам легко в долгих странствиях, а как в жизни… Как в жизни Дуня просто-напросто не представляла, не имея даже опыта походов хотя бы с одной ночёвкой в чистом поле или лесу. Трудно. Жутко.

Ей казалось, что они бегут вечность. Ступни ныли. Да, какой же ты студент, если не умеешь носиться метеором по институту, гоняясь за халявой? И какая же ты отличница и рекордсмен по посещаемости, если не успеваешь на все лекции и семинары, в промежутках заглядывая в буфет, интернет-класс, библиотеку и болтая с подругами? Однако бежать, не зная, когда тебе позволят остановиться, и будучи в курсе, что всё бросить никак не получится, Дуне ещё не приходилось. Одно лишь осознание своего бессилия изматывало, а добавить к нему ещё и нетренированное тело… Дуня подвернула ногу.

Больно.

Понимая, что путь она продолжит мешком и, скорее всего, без некоторой верхней одежды, Дуня отчаянно рванулась и вцепилась что есть мочи в поводок, поджала ноги. Бревно летело как летело, даже в сторону не вильнуло — оно не заметило лишнего груза. Зато это увидел кое-кто другой. И оценил по достоинству: разговорчивый подросток восхищённо хмыкнул и ловко взобрался на крутой бок деревянного поводыря, благо путы дозволяли, протянул руки, недвусмысленно показывая, что хочет помочь Дуне. Минут пять парочка сидела на бревне, довольная жизнью. Потом на них обратила внимание охрана — плечи находчивых пленников обвил хлыст, и наглецы скатились на землю. Паренёк обождал некоторое время, пока бдительные стражники успокоятся, и повис на ремешке. Дуне не хватало сил, от и до последовать примеру, поэтому она то висела, то бежала. Стало немного легче. Но магические способности просто так на голову не сваливались.

Отряд остановился, как только стемнело настолько, что глаз не видел, куда ступала нога. Звезданутый, наверное, не хотел, чтобы пленники и, тем более, пешие воины покалечились, а сумерки и бездорожье тому способствовали. Свободные аборигены принялись за обустройство лагеря.

У Дуни болело всё: ниже пояса — от бега, выше — от висения. Голова раскалывалась, как часто бывало с девушкой, от смены климата и общего шока. По счастью, из-за того же организм не требовал ничего, кроме еды и отдыха. С едой получилось неплохо: хотя её и принесли в общем котле, отбивать у других пленников её не пришлось — охрана строго следила, чтобы каждому досталась положенная порция. Дохлятина, видимо, никому не требовалась. Да и на вкус варево — цвета его Дуня не разглядела — оказалось вполне приемлемым.

Затем девушку отволокли в какую-то палатку, бросили на гору тряпок и развязали. Дуня не придала происходящему никакого значения и почти провалилась в сон, когда ощутила странное. Запах. Застарелый пот. Этот запах вызывал тошноту. В отряде только один человек так вонял. Звезданутый пах мятой и конём, ведьма — растительным маслом. «Кумир» — травой и дорожной пылью. Товарищи по несчастью — грязью и кровью. Потом они, в общем-то, тоже пахли, но не таким омерзительным, как этот. Бородач.

Дуня распахнула глаза. Так и есть: захватчик был рядом и улыбался. В тусклом свете — на полу стояла лампа со свечным огарком внутри — девушка отлично рассмотрела кривоватые жёлтые зубы. Собственно, это единственное, что она видела.

— Что? — пискнула бедняжка и, сев, отползла. Откуда только силы взялись?

Бородач пропыхтел что-то и потянул руки к юбке. В его намерениях сомневаться не приходилось.

— Не надо. Пожалуйста, не надо, — по щекам Дуни покатились слёзы. Она ничего не могла сделать, поражённая столбняком, и лишь тихо бормотала. — Не надо.

А в голове билась мысль: «Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пусть я буду Мэри Сью! Она же сильная, всё может. Её все любят!» Самая глупая на свете мысль. Даже не мысль, а безумная, неясно откуда явившаяся, молитва. Молитва, оставшаяся без ответа: Дуня не была Мэри Сью, она была Евдокией Лебедевой.

— Пожалуйста…

Бородач замер и круглыми глазами уставился куда-то вниз. Гипноз безобразной ухмылки рассеялся, и Дуня проследила взгляд. Юбка. Она распахнулась по фальшивому шву. Подкладку усеивали исписанные мелким почерком шпаргалки, где приколотые булавками, а где и пришитые ниткой — в три часа ночи и не такие идеи приходили в голову.

Однако чего же испугался насильник? Дуня не сразу, но сообразила — колдовства. Графики и формулы наверняка со стороны представлялись магическими рисунками и письменами, а ведь бородачу очень не нравилась старуха из кибитки. Он же её откровенно боялся! А, значит, мог испугаться и Дуню… Девушка только-только задумалась, как бы этим воспользоваться, как раздался шорох, мелькнула тень — и бородач завалился на бок. Волосы насильника потемнели от крови. Рядом стоял «кумир» с мечом в руке.

Её спасли! Сердце радостно застучало.

Дуня не успела со счастливым визгом броситься герою на шею, как тот одним движением скрутил девушке запястья и потащил по лагерю. Вокруг суетились люди, звенели мечи, ржали кони. Кого-то били чем-то тупым и тяжёлым. Откуда-то со стороны ветер принёс протяжный женский крик. Битва?

А потом всё стихло — «кумир» затолкал Дуню в ведьмину кибитку, предварительно выкинув оттуда цветастый тюк. Перед носом валялась родная сумка. Изловчившись, Дуня нырнула в петлю ремешка… Только, когда рядом плюхнулся связанный подросток, до горемыки дошло: тюком была карга с бородавками. «Кумир» не спасал Дуню — «кумир» спасал товар.

«Кумира» звали Пятиглазым. Точнее, Пятиглазым Кто-то-там, но о «кто-то-там» редко кто вспоминал, и сам хозяин имени в их число не входил. Откуда взялось прозвище и что оно значило в реальности, Дуня сказать не могла, так как с местной этимологией ещё не разобралась. «Кумир» был известным поставщиком рабов. Почему он нанялся к звезданутому, никто точно не знал, но нажился он на конкуренте изрядно. Звезданутого звали… неважно, теперь его никак не звали, потому что «кумир» не только нажился на конкуренте, но и устранил его, причём навечно. Ибо не для благородных всяких занятие. Хотя… бродили слухи, что и Пятиглазый не без голубых кровей.

Всё это Дуне разъяснили, конечно, не сразу, прежде ей требовалось научиться понимать окружающих. Попросту — научиться говорить. Для чего рядом с ней и посадили Сладкоежку, находчивого парнишку, бывшего пленника бревна. Новый главарь рассудил, что от немой и туповатой в своём непонимании Дуни толку будет мало, то есть заплатят за неё гораздо меньше, чем можно срубить. И потому умный бандит приставил к ней того, кто быстрее и лучше справится с непростой задачкой — любопытного подростка, который, в отличие от того же арбалетчика, Дуню не пугал, всё ж брат по несчастью как-никак. Однако Дуня подозревала, что парнишка «кумиру» понравился, и, возможно, Сладкоежку продавать не станут, приняв в разбойничью компанию.

Естественно, и об этом путешественница между мирами узнала, а, в основном, догадалась сама много позже. Сначала была кибитка.

Несмотря на шум боя снаружи, в повозке было тихо, словно тент, её укрывавший, отгораживал Дуню от мира. Да, снаружи царили опасность и страх, однако внутри… Внутри опасность и страх казались далёкими и не то чтобы не настоящими — не касающимися конкретно Дуню, будто ночная гроза за окном. Под ливень не нужно, молнии не слепят — лишь зачаровывают, гром не гремит, а поёт колыбельную. Вокруг тёплое одеяло, рядом пушистый мишка, а в голове удивительные сны. Так же было и в кибитке.

В ней было спокойно. Пахло растительным маслом, как от погибшей ведьмы, и сухими травами, немного пылью и затхлостью, старой одеждой с бабушкиного чердака и, пожалуй, лавандой — наверное, от паразитов. Совсем чуточку — мокрой землицей, будто рядом стоял ящик с картошкой, и прелым луком. Видимо, здесь не только и не столько путешествовала ведьма, сколько хранились запасы отряда — всё пространство телеги занимали мешки и сундуки. Они неплохо просматривались в свете какой-то странной лампы, что висела у задней части повозки. Чудная россыпь огоньков освещала кибитку так же, как квартиры многоэтажек облачное вечернее небо городов. Этот свет, раньше казавшийся мёртвым и давящим, создавал в кибитке уют. Пленники не заметили, как заснули.

Впрочем, надо отдать им должное, со своей не очень-то приятной судьбой они смирились не сразу. Первым делом, они попытались сбежать. Дуня, связанная кое-как, потянулась к парнишке — того спеленали, что мумию, однако тронуть себя подросток не позволил. Он отрицательно покачал головой и подполз к внешнему клапану, хотя казалось, что верёвки не должны позволять столь головокружительных акробатических номеров, выглянул наружу. Затем вернулся и кивнул.

У Дуни ничего не вышло. Тогда хмыкнув — девушка расценила это как «дай, я», — подросток скрюченными пальцами затеребил ремень на запястьях «напарницы». Мучался и пыхтел паренёк где-то минуту, потому плюнул и бросил одно-единственное слово. Дуня перевела его как «магия» — на ругательство оно не походило, так как было слишком коротким при подобных обстоятельствах.

Ранним утром их разбудили — в кибитку закинули трёх женщин, двух знакомых по бревну и одну новенькую. Выглядели они скорее сонно, чем запуганно — видимо, рачительный хозяин их припрятал в надёжном месте. Дуня вздохнула и повернулась на другой бок. Ей снилось мороженое.

Повозка качнулась и заскрипела. Поехала.

Двое суток девушку укачивало. Хорошего в этом было мало, но, как ни странно, было. То ли женщинам велели приглядывать за иноземкой, то ли пленницам самим не по душе пришлась хилая соседка, однако так или иначе Дуню быстро научили жить без водопровода и санузлов. Потом желудок привык к дрожащей кибитке — и начались разговоры.

Языки Дуне не давались. В институте за обязательный английский ей поставили четвёрку даже не за посещаемость и красивые глаза, а потому, что кроме пятёрок в её зачётке других оценок не водилось. Общую картину четвёрка безусловно портила, однако девушка помалкивала, так как с совестью знакомство водила — её английский тянул разве что на «неуд», да и тот благодаря всеобщей компьютеризации.

Дуне говорили, что ей не хватает старательности и желания. И это было правдой — зачем напрягаться, если предмет не профилирующий и из-за него с учёбы не погонят, лучше новинку почитать. Девушку убеждали: мол, если ты понимаешь родной язык, то разберёшься и с чужим. Дуня соглашалась, но с иностранцами в долгие дискуссии не вступала. И наконец, она неоднократно слышала, что можно быстро выучить сложный и чуждый для европейца японский, если жить в Японии среди японцев, разговаривающих исключительно по-японски. Это девушка принимала если не за выдумку, то, по крайней мере, за преувеличение. Судьба вынудила Дуню выяснить, права она или ошибается. На сверхъестественные силы Дуня надеялась — больше-то не на кого! — но в их вмешательство не верила.

Внешне местные походили на европейцев. Выраженной однотипностью не отличались, разве что сложение имели более-менее одинаковое — да и это скорее следствие образа жизни, чем врождённая особенность. Один охранник щеголял рыжей шевелюрой, что интереса у окружающих не вызывало. Ну, рыжий — и рыжий, что такого. Среди рабов и свободных в равной степени попадались и русые, и чернявые, и белобрысые. Мужчины имели склонность к бороде, женщины — к длинным волосам. Хилый возница ведьминой кибитки светился нездоровой белизной, у остальных же под дорожным загаром пряталась разного оттенка кожа — от почти бронзовой до бледной, усыпанной конопушками.

Несхожие черты лица и принадлежность к одной расе заставляли думать, что население в этом мире немаленькое и что люди здесь привыкли передвигаться на большие расстояния. Это же почему-то убедило Дуню, что она не угодила в прошлое или будущее родной Земли.

Сама девушка, с её примесью азиатской крови, такой незаметной дома и столь бросающейся в глаза тут, могла показаться аборигенам необычной — иноземкой, дикаркой. Не человеком. Однако, насколько разобрала Дуня, особого удивления и внимания она не удостоилась, из-за чего девушка решила, что европеоиды и здесь не единственные представители рода человеческого. Так, собственно, оно и было.

И всё же, несмотря на привычный вид местного населения, Дуня не выделила в их говоре знакомых звукосочетаний. Мозг, во всём находивший порядок и ритм, так и не предложил своей, пусть от начала и до конца бредовой, трактовки слов и фраз. Столь надёжная блокада расстраивала. С другой стороны, не отвлекала на глупости — Дуня училась. Теперь-то ей хватало внимательности и старания. Отчаянье, в которое впадала девушка, когда не только она не понимала окружающих, но и те не понимали её, породило страстное желание, что, в свою очередь, не позволяло сдаваться, когда опять забывались простые, но добытые с трудом слова и их приходилось вызнавать заново. Полное погружение в среду также играло немаловажную роль — к концу шестого дня (унылые развалины оборвались, и отряд выполз на укатанную дорогу) Дуня запомнила не так уж мало. Сложных фраз пока не выдавала, ограничиваясь отдельными словами, но объясниться умела. Что интересует других, тоже понимала. Впрочем, с ними было легко.

Сладкоежка говорил быстро и много, зато повторялся и устраивал настоящие, яркие представления, которыми вообще мог ограничиться — и без слов всё становилось предельно ясным. Соседки по телеге общались односложными предложениями; Пятиглазый и охранники приказывали, что логично не нуждалось в двояком толковании — не интриги же при императорском дворе. С остальными Дуня не пересекалась.

Большую часть дня Дуня проводила не в кибитке, а на своих двоих — Сладкоежка, как только ему освободили ноги, на месте усидеть не мог, а девушка всюду следовала за ним. Как ни странно, пареньку это даже нравилось, хотя без казусов и не обошлось.

Ходить, особенно после того, как Дуня подколола подол юбки и завернулась в тёплую и вроде бы чистую шаль из ведьминых запасов, оказалось куда приятнее, чем трястись в повозке. После перехода власти к «кумиру» от пеших не требовалось чрезмерных физических усилий, к бревну не привязывали, а женщины всегда имели право передохнуть в кибитке, правда, слезали и залезали в телегу на ходу.

Ещё в холмах, когда пленники обнаружили, что из пут на них только кожаные браслеты, соединённые длинным ремешком, и ошейники, Дуня и Сладкоежка попытались сбежать. На этот раз зачинщиком был подросток. Как и в первую ночь, ничего не получилось — только Сладкоежка определился с моментом, тронул девушку за локоток и кивнул в сторону, как в голове взорвались тысячи бомб, словно в гости заскочили все прежде испытанные мигрени, а желудок зарезало хроническим гастритом. Дуня упала, не зная, какая часть тела ей дороже, чтобы поскорее зажать ту руками. Рядом корчился в судорогах Сладкоежка.

Пытка кончилась столь же неожиданно, как началась. Беглецы поднялись, отряхнулись и побрели за отрядом. Приотстали, когда осознали, что организм нуждается в более тщательном и бережном к себе отношении. Затем догнали основную группу. Боль не возвращалась, разве что в животе возмущённо булькало до вечера. Сладкоежка вновь прошептал то слово, которое бросил в кибитке, когда не сумел развязать Дуню — магия, теперь-то девушка не сомневалась в значении. Потом друг кинул злой взгляд на бледного возничего и что-то буркнул ещё. Звуки были сходными. Маг.

Пятиглазый и бровью не повёл, даже не наказал сверх уже полученного.

На героизм Дуню больше не тянуло — чересчур неприятные у него последствия. В какое-то мгновение девушка не то что перестала размышлять о свободе, бедняжка о ней не мечтала! В оправдание Дуни можно было сказать лишь одно: она не смирилась — она забыла, что стала рабом. Оковы, похожие на украшение, не тяготили. Ноги шли, куда хотели, а руки трогали, что желали. Сладкоежка, всегда готовый общаться, говорил, смеялся, объяснял и никуда надолго не пропадал. Мужчины и женщины не обижали. Погода не раздражала — ветер уже не беспокоил, тучи дождями не делились. Пахло травой, людьми, лошадьми да на привалах костром и едой. Идиллия. Экзотическая экскурсия. А то, что котелки по вечерам надо драить и деревянные тарелки мыть, так ведь и Дуне за кормёжку платить чем-то надо.

Заволновалась девушка, когда отряд выполз на дорогу. Мир разительно переменился, в нём прибавилось красок и персонажей. И персонажи эти зачастую настолько не нравились Дуне, что та грустно смотрела на руки. Она была всего лишь товаром… Но в пути, вне деревушек ей вновь казалось, что всё хорошо, и плетёный ошейник не сдавливал горло.

— Янепонимаю?

— Мм-м? — Дуня привычно откликнулась на новое имя.

— Янепонимаю, — Сладкоежка серьёзно посмотрел на подругу.

Кажется, он хотел поговорить о важных вещах, хотя девушка полагала, что он попросту увёл её в сторонку от того, чего не следует видеть — «кумир», похоже, промышлял не только рабами. В последней деревушке, даже хуторке на три больших дома с пристройками и колодцем, к компании присоединилась ещё одна телега, явно груженная чем-то тяжёлым и имевшая своих конных охранников. Сейчас же, остановившись на непривычный дневной привал в придорожной рощице, большая часть отряда наблюдала, как стражники таскали из телеги-кареты ящики в пришлый воз. Рядом с возом околачивались личности довольно-таки зверской наружности — все как на подбор одноглазые, с рваными мочками и вывороченными ноздрями. Дуню от такого зрелища чуть не стошнило.

— Это… — Сладкоежка начал объяснять, но плюнул, наверное, посчитав, что не справится. — Янепонимаю, я о другом.

Дуня нахмурилась. Подросток терпеливо ждал, когда подопечная разберёт его слова.

— О чём?

— Янепонимаю, тебя по-другому зовут, — он не спрашивал. И на удивление был краток.

— Да, — просветлела девушка. Об этом как-то не находилось повода поговорить. — Меня зовут…

— Не надо! — перебил Сладкоежка, хлопая Дуню по губам. — Молчи! Никому! Опасно! — он провёл рукой по горлу. — Ведьма… старуха… маг! Маг тебя не… — он задумался, пытаясь высказаться ясно. — Маг не надела тебе на голову ошейник. Только сюда и сюда. — Мальчик ткнул пальцем в браслеты. — Это хорошо. Тебе повезло. Но он, — Сладкоежка покосился на возницу кибитки. — Он знает, что тебя зовут не Янепонимаю. Он спросит. Придумай другое имя.

В деталях Дуня не нуждалась. С магией этого мира девушка уже столкнулась — ничего сверх читанного, поэтому её не удивляло, что возможны заклятия по истинным именам. Не зря даже на Земле многие имели тайные имена — и в древности, и сейчас. А как иначе объяснить домашние и уменьшительные прозвища? Но что бы такое подобрать? Ведь придётся откликаться…

— Лес, — осенило Дуню. В своё время она долго мучалась, придумывая интернет-ник, а тот в итоге родился сам. Лебедева Евдокия Семёновна. Попросту — ЛЕС. — Меня зовут Лес. Это, — она подняла два пальца, — другое… ээ-э, второе имя.

— Хорошо, — Сладкоежка кивнул. Потом вдруг улыбнулся во весь рот, сверкнул серо-голубыми глазищами — будто бы специально для подростка из-за тяжёлых облаков на мгновение выглянуло солнце. А ведь он не совсем человек — неожиданно для себя отметила Дуня. — Лес — это хорошо. Но Янепонимаю — красивее. Я буду звать тебя Янепонимаю.

Девушка безразлично пожала плечами… и напряглась — банда одноглазых о чём-то спорила с «кумиром». Сладкоежка дёрнулся и загородил подругу — он оказался немногим ниже Дуни.

— Что хотят?

— Тебя, — хмыкнул защитник. — И меня.

— Тебя не отдадут, — утешила Дуня. Она дрожала. Снова вспомнилось, что она пыталась добыть магию для себя, однако в голову ничего путного не приходило. Разве что сесть, скрестить ноги и представить себя цветком… Но от страха девушка сразу забыла о намерениях и вцепилась в курточку Сладкоежки. Сладкоежка не боялся.

— Не отдадут, — согласился он. — И тебя не отдадут. Ты — дорогая. Хотя…

Радоваться этому «хотя» или печалиться — Дуня не решила. Она не была красавицей, не могла похвастаться пышными формами, но имела склонность к полноте. Впрочем, здесь этой склонности развиться вряд ли дадут — та являлась следствием сидячего, предкомпьютерного образа жизни. С другой стороны, в симпатичности Дуне трудно отказать, а ухоженный вид определённо повышал стоимость девушки. Но отсутствие полезных умений выбирало сферу деятельности однозначно. Вот, соседки по кибитке, шьющие и вышивающие, могли угодить к каким-нибудь мастеровым, а Дуня… Дуня — лишь на чёрные работы (не зря же её отправили мыть посуду) или на панель. Однако ж под тяжёлый труд отдают кого подешевле да покрепче.

— Сладкоежка?

А будь она очень дорогой, то, возможно, превратилась бы в местную принцессу.

— Что, Янепонимаю?

«Кумир», обычно сдержанный и тихий, говорил много, громко и, судя по тому, как покраснел подросток, цветасто и трёхэтажно. Видимо, с уродцами Пятиглазый имел длительные отношения и полагал, что дополнительных разъяснений бандитам не требуется, а потому досадовал, что ошибся. Досадовал он довольно-таки долго и пространно — и, похоже, кое-чего добился. По крайней мере, страшилища удовлетворились одним рабом-мужчиной.

Дуня облегчённо вздохнула. Незаданный вопрос вылетел из головы.

— Что с ним будет? — родился другой.

— Какая разница? — отмахнулся Сладкоежка.

Девушка хотела возмутиться, но осеклась. И впрямь, какая ей разница? Узнать, чего избежала? Или, если её участь будет хуже, сожалеть о том, что всё могло обернуться куда лучше? И уж точно сама по себе судьба бедолаги нисколько Дуню не заботила… Девушка промолчала, впервые в жизни по-настоящему задумавшись, какой же она на самом деле человек. Не хороший или плохой, а вообще — какой?

Сладкоежка ушёл.

Он не появлялся уже третий день. Дуня начала беспокоиться. Она его даже не видела и до поры до времени не замечала, что его нет. Словно бы Сладкоежка исчез из отряда.

Поначалу девушка не обратила внимания на отсутствие защитника. И без него хватало событий и дел. Словарный запас увеличился уже настолько, что позволял как общаться, так и обогащать его без помощи друга. А глазеть по сторонам можно было и вовсе самостоятельно.

Местность становилась многолюднее: всё чаще навстречу мчались вооружённые до зубов, нарочито гремящие доспехами всадники — им и каретам, которые они сопровождали, приходилось уступать путь, съезжая к обочине. Иногда такие же наоборот догоняли. На перекрёстках и слияниях дорог нередко они ждали, когда протащится мимо вереница обоза или медлительно и величественно прошествует караван. Караваны, надо отметить, отличались разнообразием: среди них попадались традиционные ослиные, но были и конные, воловьи и один, климатически непривычный, верблюжий.

Однажды отряд наткнулся на цирк. Самый настоящий, из тех, о которых Дуня только читала или смотрела по телевизору: там имелись пара акробатов, клоун и силач; девицы-танцовщицы, они же, похоже, проститутки; гадалка, несколько уродов как человеческих, так и звериных; дикие и опасные животные для показа в клетках или на арене. Этот цирк явно был очень большим и богатым… однако не настолько богатым, чтобы заменить у тигриной повозки сломанную заднюю ось. «Кумир» взялся помочь, благо к отряду на очередном перекрёстке приклеился другой, тоже с гружеными телегами и рабами на продажу — видимо, вторая половина этого. За помощь циркачи предложили рогатого карлика, но тот по вкусу Пятиглазому не пришёлся, и директор шапито расщедрился на чёрную женщину. Про себя Дуня назвала её пантерой. Женщина, судя по тонкому ошейнику с колокольчиком, была невольницей. На неё работорговец согласился, даже, кажется, приплатил.

«Пантера», вовсе не негроид, а чересчур тёмная индуска, да к тому ещё и обладательница больших заострённых ушей, по-местному говорила едва ли не хуже Дуни. Отметив это, циркачку подсадили к странноватой иноземке, однако дамы, что естественно, друг друга не поняли. Тогда их разлучили — к «пантере» приставили своего опекуна, девушку, с которой Дуне довелось побегать за бревном. Именно в то мгновение пленница впервые ощутила, что чего-то — или, вернее, кого-то — ей не хватает.

Теперь отряд проезжал мимо не деревушек, а деревень, однако, как и прежде, в них не задерживался. «Кумир» обменивался каким-то товаром, пополнял припасы и не продавал рабов, хотя ему неоднократно предлагали — Дуня видела, как в неё и других пленников тыкали пальцем и позвякивали толстыми кошелями. Богатые, похоже, селения. Чем дальше, тем больше появлялось желающих прикупить себе что-то двуногое и говорящее. Пятиглазый неизменно отвечал отказом. На ночлег «кумир» предпочитал останавливаться подальше от людей — то ли не желал тратиться, то ли чего-то опасался. А, может, спешил на тайные встречи. По крайней мере, ещё дважды к отряду подъезжали подозрительные личности и увозили с собой тяжёлые ящики. Награбленное добро? оружие? дурь? — Дуня не знала, и ей хватало ума ни у кого не спрашивать. Но размышлять на эту тему ничто не мешало.

Окрестности дороги, там, где их не вздыбливали редкие лысые холмы, обнимали обширные, вспаханные и, видимо, засеянные озимыми поля. Лес всё так же маячил у горизонта — из нетравянистой растительности у большака теснились небольшими группками кустарники да облетевшие рощицы. В деревнях встречали укрытые каменными оградами сады, тоже уже спящие в преддверии зимы.

Чем дальше, тем выше становились стены, селения обзаводились общими воротами, что порой выглядело смешно, так как круговой ограды эти недогорода могли и не иметь. В полях вырастали дозорные башни, а на холмах ютились одинокие домики, маленькие крепости.

Стены настоящего города Дуня увидела утром, когда Пятиглазый, вопреки обыкновению, поднял всех засветло и, не дав толком привести себя в порядок, отправил в дорогу. Незадачливая путешественница между мирами неожиданно ясно и отчётливо поняла: спокойная жизнь закончилась. А чуда так и не произошло. Не явился благородный и прекрасный спаситель, не спустились с небес боги, не поднялись из-под земли демоны. Ни один из предметов, что валялся в сумке, не превратился во всесильный амулет. О магических тренировках, буде те возможны, Дуня забывала сама…

Эх, правы корифеи и психологи: такие, как она, героями в чужих мирах не становятся. Нет, такие, как она, помирают от воспаления лёгких, вскапывая в поте лица грядки с репой… Дуня жалостливо всхлипнула. Она ведь и не против репы-то — каждый день ею кормили, и ничего, а вот альтернатива… Альтернатива? А есть ли она у Дуни?..

Город неумолимо приближался.

— Сладкоежка! — он появился, словно бы из ниоткуда. Дуня хотела спросить, где он пропадал, но не знала — как. Неважно. Главное — он обернулся на зов и подошёл к девушке. Мог и не подойти — не услышать, не заметить.

В глаза явно бросалась его гордая осанка — развёрнутые плечи, прямая спина, подбородок, уткнувшийся в небеса. Паренёк и раньше не выглядел забитым рабом, а сейчас он был полноценным, свободным человеком, что демонстрировал всем своим видом. Его руки и шею не стягивали кожаные ремешки.

— Янепонимаю? Что тебе? — он улыбнулся. И вновь на краткий миг солнышко раздвинуло тучи и погладило Сладкоежку тёплым, ласковым лучом. Кто же ты? И почему здесь? Но Дуня задала другой вопрос.

— Ты теперь с ними? — она махнула рукой на «кумира».

— Да.

— Берегись.

Он криво ухмыльнулся. Насмешливо так. И одновременно серьёзно. Он не дурак, он не скажет подопечной, что будет, так как и впрямь побережётся — мозгов на то и другое хватает.

— Это тебе, — Дуня изумила сама себя: она сняла с шеи колечко-амулет и надела на защитника. Тот не успел отклониться — тоже не ожидал от странной девицы такого.

— За что? — искренне удивился он.

— Ты добрый.

Он пожал плечами.

Некоторое время они шли молча. Городские стены различались уже настолько, что между тупыми зубцами просматривались люди и какие-то деревянные конструкции, вроде кранов-подъёмников. Над центральными воротами, к которым выстроилась очередь из караванов, обозов и одиноких путников, колыхались разноцветные стяги. Они же виднелись над боковыми, высокими и толстыми, башнями и в глубине города. Стены украшали узкие длинные полотнища с рисунками — огненная лошадиная голова, белая пушистая собака и ещё что-то неопознанное, словно знаки на полях или летающие тарелки в небе. Ветер трепал широкие ленты и звенел колокольчиками на чахлых придорожных деревцах. Праздник?

— Вечный, — будто прочитав мысли, неодобрительно хмыкнул Сладкоежка. Скривился он так, что Дуня закрыла глаза — подростку этот город и люди в нём не нравились. — Ты забавная. — Девушка расценила следующие слова именно так. — И странная.

— Ты тоже, — она ответила на родном языке, — хм, странный.

Сладкоежка нахмурился, но о переводе не заикнулся. Может, сам догадался — с ушлого паренька станется.

— Сладкоежка, а это… — Дуня тронула ошейник. Она не знала слова «законно». — Это хорошо?

Он понял.

— Нет, — покачал головой. — Плохо. Очень плохо. Император, — он изобразил телом нечто величественное и пафосное, — запрещает.

— Тогда почему?..

— Император далеко, его… — Дуня решила, что он сказал «армия», — его армия далеко. Его люди… — по крайней мере, именно так — «люди» — Сладкоежка называл воинов Пятиглазого, — его люди далеко. Здесь свои хозяева. Они… — Паренёк говорил, как прежде, долго. Умело изображал руками виселицу, розги, палача. Две шатающиеся чаши — весы. Монеты. Каким-то образом ему удалось показать золото. Людей — рабов и свободных. Сладкоежка честно, нисколько не боясь «кумира», его недовольства, объяснил незадачливой подопечной, что творимое с ней и другими не только плохо с точки зрения местной культуры, но недопустимо, подсудно. Карается смертной казнью и никак не меньше. Однако некому здесь помочь невольникам — истинной власти не хватало внимания, она не могла дотянуть рук, пощупать пусть и богатые, но далёкие окраины. Вот, когда Императора обеспокоят сокровища и самостоятельность провинции, когда он испугается бунта, когда… тогда вряд ли рабам станет лучше — полягут вместе, а то и раньше или вовсе за хозяев.

До тех пор здесь правят свои владыки и действуют свои законы. И пока что поместные хозяева знали, как отвратить взор всевластного господина.

Подросток в сложившихся обстоятельствах попросту воспользовался шансом. Сладкоежка жаждал свободы. Дуня не была против — лишь надеялась, что друг не заплатит за свободу больше того, чего она стоила. За себя, например, девушка поручиться не могла…

— В телегу! — рявкнул охранник. Сладкоежка едва заметно дёрнулся в сторону кибитки, но с твёрдого шага не сбился. Теперь паренька эти приказы не касались.

Дуня вздохнула и печально, напоследок, посмотрела на друга.

— Прощай, — тихо бросил он. — Пусть тебе повезёт.

— И тебе.

Он исчез за старшими. Дуня взгромоздилась на телегу. По прикидкам девушки — в очередях маяться ей приходилось и не раз — у неё остался час, чтобы освоить волшебство. Знать бы: могла ли она это сделать.

Город гудел и волновался. Кричал, трещал. Хохотал. Плакал. Пихался и ругался по пустякам. Манил ароматами — свежей выпечкой, жарким, молочной кашей. Кружил голову — резким запахом специй, духов, пива и прокисшего вина. Отталкивал, доводил до тошноты вонью — канализацию здесь представляла пара стоков по бокам мощённых раздолбанным камнем улиц. Для богатого торговца, каким город представлялся снаружи, он был запущен… возможно, жители его и гости трудились лишь на себя, забывая об общественных нуждах.

Отряд «кумира», от ворот подхваченный потоком людей, животных и телег, не сопротивлялся, не пытался вырваться из толпы и двинуться своим курсом — и этот его устраивал, так как вёл на рынок. Улица, даже проспект, по которому ехал отряд, не была узкой, и всё-таки она не вмещала всех — чтобы освободить дорогу, воины Пятиглазого толкали пеших лошадьми, стегали кнутами, орали. Те, кому не досталось скакуна, пользовались дубинками, мечами и короткими копьями. Кажется, и хилый колдун — не могла Дуня называть его магом, да и у Сладкоежки для возницы нашлось немало определений — прибегнул к своему дару: особо ретивые, смелые и недовольные отлетали с пути в самом прямом смысле. По воздуху. И приземлялись частенько в какую-нибудь стену или на чью-нибудь голову.

До рынка шумная процессия добралась быстро, однако «кумир» имел иную цель. Оставив две телеги и охрану устраиваться в торговых рядах, Пятиглазый велел двигаться дальше. Если раньше женщинам дозволялось выглядывать из повозок, то теперь это строго воспрещалось. Товар порекламировали — и будет. Сейчас его везли на продажу.

На Дуню снизошло очередное озарение. С каждым разом, когда приходило понимание, осознание своей участи, девушка ощущала, как глубже и глубже её затягивает отчаянье. Вот — она плавает на поверхности, свободная и беззаботная. И вдруг — чувствует, что тонет. Но и к этому она умудрилась привыкнуть, чтобы в горький миг заметить: она утонула! Не дышит, не живёт. Однако это не конец — это ужасное начало. Её тянет в свои объятия ил, вязкий, цепкий… Если и дальше продолжить в том же духе, она никогда-никогда не выберется, не вернётся к ясному небу и яркому солнцу…

Дуня решилась попробовать ещё раз. Стихи, песни — у каких-то писателей встречалась и такая магия. Да и не зря завывают шаманы, а бабки-знахарки заклинают речитативами. И псалмы не просто так придумали…

Пленнице не хватило смелости: даже сейчас, когда можно смотреться глупой и сумасшедшей, она не смогла запеть в голос — лишь пугливо замурлыкала под нос. Возможно, в этом-то и крылась её беда.

Пропустив каждую через палатку, где им утёрли лица и завернули в явно прокатное, специально для таких случаев полотно, охрана вытолкнула женщин к помосту. На том демонстрировали последнего из рабов-мужчин. Торги прошли быстро — «кумир», похоже, специализировался на прекрасном поле, и представители сильного в его коллекции не выделялись чем-то особенным. Для Пятиглазого они были мусором, обузой: убить не убил, к себе, кроме Сладкоежки, никого не забрал — побрезговал, восвояси не отправил — глупо, могли и во врагов превратиться. Потому оставалось лишь их продать, чтобы как-то оплатить и оправдать содержание пленников. А если повезёт, то и чуток нажиться — «кумир» имел хорошую деловую хватку.

Настала очередь того, что дороже. Первыми на помост вывели старшую женщину от бревна и трёх, которые присоединились к отряду уже на большаке, вместе с телегами. Представлял их зрителям один из стражников. Дуня заметила, что он принимал решения в отсутствие «кумира» — видимо, помощник и зам. Воин говорил как завзятый торговец, с упоением расхваливал товар — у такого даже Дуня захотела бы что-нибудь прикупить, хотя не понимала в быстрой речи ни слова.

Сбоку, у верёвочного ограждения, которое отделяло «витрину» от покупателей, за выступлением и «залом» следил колдун. Его лицо отражало скуку — серую, тяжёлую, утомительную. С такой скукой не жить, а помереть — и то веселее будет. И всё же Дуня нисколько не сомневалась, что возница не допустит ни мошенничества, ни нечаянного освобождения пленниц.

Хозяин товара пристроился с другого края, у телеги-кареты. Внутри той, что стало ясно ещё во время путешествия, кто-то обитал. Из разговоров в кибитке и общего настроения Дуня сделала вывод, что — пассия звезданутого. Бывшая пассия — и нынешняя любовница Пятиглазого. Похоже, именно её крик девушка слышала в первую ночь этого мира. Дамочка быстро сориентировалась, нашла подходящую замену богатому ухажёру и защитнику. Дуня хмыкнула — на «кумира» и она, пожалуй, согласилась бы.

Потенциальные покупатели вызывали ужас. В общем, ничего особенного, но намерения их не очень-то отличались от желаний почившего бородача. Несколько женщин и мужчин выделялись — Дуня, пусть имея скудный опыт и невеликие познания в истории, не назвала бы их мастеровыми, справедливо предполагая, что для ремесленника покупка раба не по карману, однако эти люди выглядели как те, кто знает цену труду. Наверное, управляющие чем-то вроде фабрики или сельского хозяйства. Скорее всего, невольник им обходился дешевле, нежели свободный батрак. Или же производство было куда вреднее, чем можно предположить по здоровым лицам покупателей.

Основной контингент был иным. Представительные мужчины в годах, плотные, иногда широкие. Спокойные, умиротворённые. С похожими медальонами поверх коричневых кафтанов, сверкающие каменьями на толстых пальцах. Классические успешные купцы. Они выбирали для себя. Перекупщики смотрелись иначе, по-деловому — они работали. Их ошибка — это недовольство хозяина, гнев владельца. Это — уменьшение, а то и исчезновение, гонорара. Имелось несколько тёмных личностей, от и до укутанных в плащи. Вельможи? Те, кому здесь находиться по рангу не положено? Те, для кого опала далёкого Императора не пустой звук?

Дунин взгляд приковали к себе ярко и безвкусно размалёванные дамы. Проститутка — не куртизанка, она всем видом должна показывать, чем занимается. Цветастая, блестящая одежда без намёка на умеренность, боевой раскрас — визитная карточка. Обращайтесь — всегда к вашим услугам! Для них, пожалуй, неважно лицо товара — как в песне, лишь была бы женщиной, а тонкая или худая — всё равно… Вот, только у Бернса мужчина искал жену, чтобы жилось веселее. А здесь… Впрочем, за красотой и эффектностью эти тоже гнались.

«Пожалуйста! Ну, пожалуйста! — взмолилась Дуня неизвестно кому. — Пусть я буду зажать репу, пропалывать репу, есть репу, спать на репе… только не к этим! Пожа-аалуста!»

Её вытолкнули на помост, сдёрнули полотно. Вторая партия. Значит, «Ты — дорогая. Хотя…»

Рядом позвякивала колокольчиком на медном ошейнике чернокожая циркачка. Экзотика. Это — конечно, интересно, но спрос непредсказуем. «Ну, помогите же! Кто-нибудь!»

Зам красочно описал «пантеру». Часть слов Дуня распознала — воин, как и сама девушка, сравнил циркачку с чем-то одновременно ласковым и опасным. Как есть — кошка. Потом он указал на Дуню. Что-то было про огонь — может, он имел в виду чёрные, с рыжей искрой волосы. Что-то про юность и свежесть — из-за ухоженности девушке, как она поняла, не давали её взрослых по здешним меркам девятнадцати. Что-то про таинственность — наверное, сочинил какую-то байку о появлении Дуни в мире… или, по крайней мере, объяснил её немоту.

Закончил. Однако торги не начались — продавец театрально поклонился и повёл ладонью в сторону кареты. «Кумир» отворил дверцу, спустил подножку и подал руку. Из тёмных недр величественно выступила… Восторженный слаженный вздох встретил это совершенство. Неземное существо. Ангела… Богиню! Лет затворнице кареты было около тридцати, что не мешало ей выглядеть молодой. Чаровать синими глазами, ловить «о» пухлых розовых губок, жмуриться от сияния её золотых локонов. Это — на самом верху. То, что ниже, сводило с ума тело и дух… пока красотка не догадалась, что и её демонстрируют с вполне определённой целью. Пятиглазый желал продать бриллиант. Хотя не ясно, отчего он прежде не избавился от гагата и оникса.

— Ты же обещал! — взвизгнула богиня, несколько портя первое впечатление. Однако несмотря на бешеное возмущение, она не забыла плавно пройтись к возвышению, откуда кисло взирала на явление Дуня. Белокурая красотка подобрала длинные атласные юбки и поднялась по скрипучей деревянной лестнице — королева, а не рабыня. Эта драгоценность не только имела удивительную форму, но была заточена в изумительную оправу и, безусловно, подавалась в лучшем свете… если, конечно, немножко помолчала в самом начале.

«Кумир», словно благородный кавалер даме сердца, помог богине взобраться на «витрину». Он ухмылялся. Да-аа, такому верить не стоит, особенно женщинам — Дуня даже пожалела обманутую любовницу. Пятиглазым подмигнул девушке — кажется, он понял, о чём та подумала. Девушка в ответ брезгливо поморщилась. «Кумир» пожал плечами. И громко назначил цену. Начал он с богини.

Толпа колыхнулась. Предложение встретил новый вздох, на этот раз полуистерический. Судя по недоумённо вытянувшемуся личику, даже златовласка не посмела бы запросить за себя столько, а ведь мнение она о себе имела высокое и вряд ли — зря.

Похоже, бриллиант резко обесценился.

— Согласна! — неожиданно выкинула вверх руку одна из особенно заштукатуренных мадам.

— Кто-нибудь ещё? — поинтересовался зам. Он с Пятиглазым расстройства от одного-единственного участника торгов не испытывал.

— Сверху ещё… — этому Дуню Сладкоежка не учил, но девушка и сама догадалась — цену повысили. Встрявшему купцу самолюбие не позволяло промолчать: как это? какая-то старая шлюха способна купить богиню для борделя, а он, уважаемый член общества, значит — нет?! Чем он хуже-то?! О да, ему в отличие от мадам никакого дохода от белокурой красотки не предвидится… хотя… если её партнёрам близким и дальним предлагать… хм, и с супружницей тогда договориться легче: не девку для любовных утех приволок, а гарант будущего капитала.

Мадам попыталась отстоять лакомый кусочек, но её быстро вытеснили купцы, поразмышлявшие и пришедшие к тому же выводу, что и первый. К ним присоединились перекупщики. Затем не устояли и личности в чёрном.

Дуня, наблюдая за спектаклем, не сдержала усмешку. В аукционах девушка смыслила мало, зато фильмов американских и не очень насмотрелась до ряби в глазах. Колдун-то следил, чтобы не мошенничали зрители, а не продавец — ему оно не возбранялось. Да и что такого? Хозяин как-никак, прямой доход и сладости.

Торговцы сдались. Борьба завязалась между вельможами — или кто уж они там были на самом деле. Наконец, естественный отбор — большие деньги и определённая доля дури — выявил победителя. Богиня перешла к новому владельцу.

«Кумир» указал на следующий лот. Дуню.

Новую игру или, вернее, продолжение старой девушка раскрыла сразу: после отпускной цены бриллианта, некоторая дороговизна оникса и гагата была незаметна, их стоимость казалась смехотворной. Помимо, азарт и самолюбие заставляли купить хотя бы этих, пусть не высших существ, так в чём-то выделяющихся, иноземок.

Удивляясь и, пожалуй, восхищаясь деятельностью «кумира», Дуня вновь позабыла, к чему эта деятельность, собственно, ведёт. Молитвы репе девушка тоже оставила, с упоением следя за «залом». Кто с уверенностью скажет, может, в сложившихся обстоятельствах это была единственно правильная тактика…

Зрители заволновались, что вернуло Дуню к реальности. Продали? Она не ужасалась, не паниковала. Она даже не мысленно, а сверх того спросила — продали?

Нет.

— Именем Императора! Приказываю остановиться! — одна из тёмных личностей, кажется, та, которую последней лишили радости владения богиней, скинула плащ. Чем-то этот вельможа напоминал звезданутого — и чуть выше других, и осанка более гордая. Изумрудно-зелёный медальончик его поверх бронированной груди сиял внутренним светом. Таким же, как большие глаза. — Бросить оружие! Не сопротивляться! Вы окружены! — И одет он был получше, и шрамы его не только белели, но и вспучивали щёку, правое веко, шею неисцелимыми морщинами.

Недвусмысленный, откровенно театральный скрип натягиваемой тетивы, лёгкое бряцанье оружия, тени, посыпавшаяся сверху труха — всё, чтобы обратить взор туда, куда нужно. По периметру рынка рабов стояли мечники и арбалетчики. Одинаковое, а не схожее обмундирование тонко намекало, что Император уже начал беспокоиться. В город вечного праздника пожаловали регулярные войска, пусть всего лишь и разведывательная группа.

Дуня охнула. Спасли? Спасли. Спасли!

Её спасли!!!

Ничему-то девушку не научила предыдущая версия. Зрителям деваться был попросту некуда, «кумиру» — пришлось. Он догадался, кого назначат козлом отпущение. Плен для него равнялся неприятной… очень неприятной смерти, поэтому торговец живым товаром попытался сбежать. Он резко впрыгнул на помост и рванул к себе, всё так же стоящую радостным столбом, Дуню. И… Нет, он не приставил демонстративно нож к её шее — он прикрылся Дуней, явно показывая, что думает и о девушке, и об освободителях. Более сообразительная «пантера» давно распласталась на грязных, усыпанных сеном досках.

«Кумир» попятился. И в следующий миг арбалетчики нажали на спусковые рычаги.

Дуня не верила в такое. Стоп-кадров в жизни не бывает. Это — для зрелищности, в кино на большом экране. И всё же на краткое мгновение девушка во всех деталях рассмотрела несущуюся на неё стрелу. «И почему её называют болтом?» — мелькнуло в голове.

Пятиглазый вытянул руки, чтобы смягчить удар и откинуть отяжелевший щит.

Дальше случилось странное. Или закономерное. Дуня окончательно запуталась в определениях — здесь всё в той или иной мере было как странным, так и закономерным, словно в бредовом сне… Дощатый пол под ногами дрогнул — и Дуня провалилась в образовавшуюся из ниоткуда дыру. Работорговец, и без того готовый бросить, не удержал девушку.

Несчастная приложилась всем, чем могла и не могла, в особенности — локтями и бёдрами. Ступни она отбила о твёрдую землю, щиколотки зажглись резкой, протестующей болью, колени подогнулись. Из глаз брызнули слёзы, дыхание перехватило. Длилась пытка падения и удара недолго, а как только закончилась, запылала расцарапанная кожа, заныли все разом кости, кажется, позвоночник решил рассыпаться на части, запульсировали ушибы. Дуня хотела закричать, но ей не позволили железные объятия и широкая ладонь на губах.

— Тихо! — шикнул Сладкоежка. Какой же он сильный.

По «потолку» грохнуло — что-то объёмистое и тяжёлое. Стрелы отыскали цель, а «кумир» нашёл смерть.

— Я уж думал, ты никогда не догадаешься встать на люк.

— Люк? — удивилась освобождённая Дуня. Первый толчок боли отпустил, и теперь организм не требовал громких воплей — ему хватало и стонов.

— Ты не заметила? — фыркнул паренёк. — Янепонимаю, какая же ты… А ведь два десятка лет за плечами. — Девушка аж страдать забыла — откуда пацан знает? — Это же эшафот. Здесь народ вешают. Ну, театры спектакли показывают ещё. И ты же сама спрашивала, за воротами, — он смерил подопечную укоризненным взглядом. — В городе нет невольничьих рынков. Это — нехорошо.

— А ку… Пятиглазый через… — она повела глазами вверх, — хотел сбежать?

— Угу, — кивнул спаситель. — Но вот стану я этому уроду помогать. — Он ухмыльнулся. На этот раз солнышко не спешило показываться. Да и куда ему показываться? Под лобную сцену? Зато в щели, словно дохнул жаркий для осени ветер, просочился звон кровавой стали — на площади сражались. Похоже, хозяин живого товара подал дурной пример.

— Он тебя попросил?.. — не договорила Дуня. Рядом со Сладкоежкой валялся толстый дрын — ясно, что не позволило Пятиглазому исчезнуть на глазах «удивлённой публики».

— Приказал, — бросил, что плюнул, подросток. — Я бы… может… не знаю, может, и сделал бы, как велели, но он… ха! Он решил меня проверить! Это он зря.

Неожиданно мешок с песком, на который ухнула Дуня, обернулся ещё тёплым трупом. Юный стрелок, тот самый, из «комитета по встрече», последний из троицы… хотя нет, последним всё же был «кумир».

Девушка замерла. Он опасен. Он опаснее дикого зверя. Он, пожалуй, опаснее «кумира». Этот улыбчивый, говорливый мальчуган… С другой стороны, он всего лишь дитя своего мира. Мира, в котором выживают сильнейшие и изворотливые. И что такого хорошего для Сладкоежки сделал Пятиглазый? Не по собственной же воле парень бегал на поводке за бревном… И всё же, что будет, если Дуня ненароком обидит защитника? Чем это для неё обернётся?

— Глупая ты, — Сладкоежка прочитал её мысли легко, словно девушка высказала их вслух. Впрочем, нет нужды говорить, если сомнение и страх написаны на лице. — А теперь сиди и молчи, — подросток поднял трофейный арбалет.

Осторожно, пригнувшись — выпрямиться под помостом мог разве что ребёнок или карлик, — спаситель скользнул к дальней стенке, раздвинул шатающиеся доски. Никак — отнорок, дорога на свободу. Только не для «кумира» — он бы в щель не пролез. И юный арбалетчик тоже. Как и Сладкоежка. А если уж на то пошло, то и не стоило — лаз выводил точно к колдуну. Многофункциональный возница, несмотря на мелькавшие тени и сыпавшие градом стрелы, не двигался. Не уходил — то ли не хватало умения и сил, то ли бежать и впрямь было некуда. Скудно оперённые снаряды не долетали до колдуна около полуметра, безвольно скатываясь по невидимой преграде вниз, на землю.

— Я же сказал сидеть, — заметил не к месту любопытную Дуню Сладкоежка. — Тебе ведь не понравится, что я сделаю.

— Зачем? — неожиданно сообразила девушка.

— Свои счёты.

— А как же ты пробьёшь защиту?

— Просто, — он опять зло ухмыльнулся — и звон усилился, до ушей донеслись крики и стоны, боевые кличи, напоминая Дуне, что она не на спектакле, не на сходке ролевиков. Она рядом с настоящим боем, где убивали. — Он же идиот. Недоучка! Думает: раз бабку прихлопнул во сне, так тут же стал великим магом. Ага, счас! Сбежать и то не может — щит его воздушный рассыплется сам по себе. Когда ещё имперский военный маг явится…

— А ты что? Чародей?

— С ума сошла? Был бы я тогда здесь, — Сладкоежка упёр приклад в плечо, прицелился. Знатный, наверное, снайпер получится. — Я же говорю — недоучка. Он поделил всех на своих и чужих. С «опасно-неопасно» у него до того промашка вышла. Я — свой. И стрела моя — своя… А теперь не мешай.

Он на мгновение замер, а потом нажал на крючок. Выдохнул. Колдун умер сразу.

— И в тюрьму тебе не хочется.

— Не хочется.

Солнышко вернулось к Сладкоежке.

Их вытащили из-под «сцены», как нашкодивших котят — за шкирку. Дуня вылезла бы сама — она дожидалась замешкавшегося спасителя, а терпением имперские солдаты не отличались. К счастью, рвением к лишней работе — тоже: ни трупа, ни брошенного арбалета они в полумраке не заметили.

Толпа на площади меньше не стала, скорее — её проредили, что грядку с морковкой, сделали разнообразней и рассортировали. У помоста рядком валялось несколько тел — все, судя по одежде, из банды «кумира». Сам главарь лежал у разверзнутого люка, там, где с ним рассталась Дуня. Чуть поодаль от основной группы на мир взирала полными смертного изумления глазами девушка в серых одеждах и цветастой ведьминой шали — одна из соседок по кибитке. Странно даже, что они не все полегли — женщины из следующих партий, как и Дуня, были щитами для людей Пятиглазого. Да и вообще удивительно, что погибших не так и много — в шаге от девушки в сером уложили на чёрный плащ кого-то в кружевах, видимо, вельможу из местных. На нём счёт мёртвым и заканчивался. И почему бой длился так долго?

Под приглядом нескольких арбалетчиков столпились пленные — бандиты и горожане. Среди последних явно присутствовали не все — из тёмных личностей попались только двое, исчезли размалёванные дамочки. То и другое понятно: не от всякого аристократа можно избавиться, пусть он трижды преступник, а бордели нужны и регулярной имперской армии.

Те, что попались, вели себя спокойно: вельможи, наверное, рассчитывали на неприкосновенность, купцы надеялись откупиться — хотя бы у части их имелась такая возможность. «Мастеровые», перекупщики и бандиты, похоже, смирились с неизбежным… под прицелом трудно не смириться.

Невольники (в основном женщины, большинство мужчин хозяева успели увести ещё до столкновения) толпились у телеги-кареты. Надо отметить, что рабов не только не избавили от волшебных оков, но и охраняли не менее усердно, чем пленников. Дуня подумала о худшем.

— К этим, — мужчина в летах кивнул на бандитов. Он, видимо, начальник подразделения — сержант или даже лейтенант по-местному — минуту рассматривал Сладкоежку. Сладкоежка отвечал дерзким взглядом и не пытался скрыть чистые запястья и шею.

— Почему? — вмешалась Дуня. — У этой тоже нету. — Она недобро зыркнула на богиню.

Красотка, уже зная, что в очередной раз вышла сухой из воды, пока не спешила торжествовать. Она, скромно потупив глазки, принимала щенячьи восторги и заботу того самого аристократа со шрамами, что велел прекратить торги и сдаваться Империи.

— Твоя правда, иноземка, — Воин сердито дёрнул серебряную цепь. Знак отличия? Точно — лейтенант. Те, что вытягивали Дуню и Сладкоежку, украшений не имели. Да и плащ у говорившего был лучше, добротнее. — Шваль. Шлюха подзаборная.

Да-аа, на ветерана златовласка ложного впечатления не произвела — он видел её суть.

— Ваше счастье, что ротный маг подоспел? — хмыкнул Сладкоежка. — И подкрепление не отстало, не заплутало…

Лейтенант нахмурился — чёрные его глаза полыхнули глубинным огнём. Ох, зря друг лез на рожон, зря.

— Погоди-ка, — рядом с воином буквально из воздуха нарисовался мужичок. Несмотря на то, что «весёлый» город порадовал Дуню разнообразием, в особенности — людским, этот абориген — первый, кто действительно отличался от других. Не считая, чернокожей циркачки и некоторых её бывших товарищей, разумеется.

Ростом он был с Дуню, а тощим — в возницу-колдуна. Обладал при этом изрядным брюшком и круглой, как тонзура, лысиной. Носил нечто балахонообразное, что если бы не довольно-таки пёстрая ткань, делало бы его похожим на монаха ещё больше. Перепоясался он в два круга кожаным ремешком, к которому, словно балласт к корзине воздушного шара, крепились пузатые мешочки, расшитые яркой нитью. Среди них чудом затесалась палка в петле, такой же, как у воинов для ношения мечей. Дубинка? Жезл?

— Дай-ка гляну, — мужичок подцепил Сладкоежку за подбородок. Дуня полагала, что друг брезгливо увернётся от чужой хватки, но парнишка даже не дёрнулся. — Посмотрим-посмотрим… — На носу — девушка не поверила — блеснули чистыми стёклышками очки. — Точно он! Только тогда он в саже весь был, думал под… — (Слушательница не разобрала.) — … косить.

— Кто?

Войсковой лекарь?.. Или… Неужели настоящий маг? Тот самый, ротный?

— Курьер с подделкой, — широко улыбнулся пузанчик. От этого действа очки подпрыгнули на сантиметр ввысь, а потом скатились к самому кончику носа.

— Ах ты, щенок! — взревел лейтенант и рванул Сладкоежку за волосы. Парнишка вновь не сопротивлялся, хотя кулак с массивным перстнем посередине мог не только наставить синяков, но и покалечить на всю жизнь. — Да я тебя!..

— Постой, твоё благородие, — то ли лекарь, то ли маг легко перехватил занесённую для удара руку. — Ты сначала подумай, а уж потом решай. Благо время теперь на нашей стороне. Этот же пацанёнок не капитану твоему письмо вручил, а мне. Специально ведь подгадал, подождал, когда капитан по делам отлучится. Подделка-то хорошая, печать качественная. Ждали нас здесь, к встрече готовились.

Где Дуня не понимала, то запоминала, чтобы после разузнать — правильно догадалась или нет.

— И?

— К Его Величеству, может, кто и вернулся бы, да только не мы. Попади грамота сразу к капитану, рассмотрел бы я её слишком для вас… и для нас тоже… поздно.

— Кто ж знал, что его светлость на это поведётся, — обладатель серебряной цепи кивнул на богиню. — Раньше за ним таких глупостей не наблюдалось. Раскрыл всех! Едва год работы коту под хвост не пустил! Чудом же всё обошлось…

— Чудом. Этим, — маг дотронулся до плеча Сладкоежки. — А насчёт его светлости… Либо и впрямь первая любовь случилась, либо… — Он осёкся, вспомнив о подопечных. Те с открытыми ртами (Дуня — от усердия, в попытке разобрать все слова, Сладкоежка — от любопытства) слушали беседу. — Зачем ты это сделал, дитятко?

— Сестру спасти, — друг гордо выпрямился. — Меня-то Пятиглазый в банде решил оставить. А её… Да если б он её и не продал, то лучше сразу прирезать, чем позволить использовать как подстилку да телогрейку!

Дуня зарделась.

— Сестру? — Его благородие смерил девушку едва ли не тем же взглядом, что звезданутый при первой встрече. На этот раз Дуня гонор не проявляла — лишь смущённо отвела взор. — Ну-ну…

— Приёмную, — огрызнулся спаситель. Однако воин попал туда, куда целился — даже потупившись, девушка видела, как побагровел Сладкоежка. А потом она вскинулась и, озираясь, начала принюхиваться. Как и многие на площади — запахло розами. Причём их аромат усиливался с каждым мгновением. Припомнив, на кого странно реагировала природа, Дуня осторожно покосилась на Сладкоежку. Тот прижал пальцы к губам, затем провёл ребром ладони по шее — дохнуло полынью. Девушка, глупо хихикнув, показала другу язык — и цветочная атака прекратилась. Сладкоежка взял себя в руки, но всем видом пообещал «сестрице» ещё припомнить её поведение. Отчего-то сейчас Дуня нисколько его не боялась. Только удивлялась: когда же парнишка успел ввязаться, и столь умело и успешно, в чужие интриги.

— Дух, что ли, пролетел? — пробормотал пузанчик. Встряхнулся, отгоняя наваждение. — Ничего опасного не чую.

— Я вроде — тоже, — воин вернулся к подопечным. — Ладно, буду считать, что ты выкрутился. А теперь пойдём-ка мы к его светлости. Послушаем. Посмотрим, выкрутится ли он. Да и вас куда-то пристроить следует…

Сначала рабов проверили — мало ли, вдруг притворяются, чтобы избежать заслуженного наказания. Таковых не выявили, а за Сладкоежку поручился ветеран с серебряной цепью. Потом сняли оковы. На деле, повозиться пришлось только с ошейником циркачки — тот был настоящим, тяжёлым, с хитрым замочком под колокольчиком. А плетёные ремешки после смерти колдуна разом превратились в несколько своеобразное украшение. Впрочем, судя по тому, как цокал и качал головой военный маг, а это оказался именно он, для восстановления заклинания на путах не требовалось ни большого умения, ни великого таланта — похоже, творил мастер, и это магу не нравилось.

Затем охрана рассосалась… чтобы вернуться любопытными зрителями. Его светлость толкнул прочувствованную речь, смысл которой, несмотря на обилие незнакомых слов, не ускользнул ни от Дуни, ни от «пантеры». От остальных, естественно, тоже. Их провозгласили свободными, полноправными гражданами Империи. А также неназойливо пояснили, кого следует благодарить за эту напасть.

К искреннему недоумению спасителя ему никто не поспешил кланяться в ноги. И радостными криками площадь тоже не наполнилась.

— Ваша светлость, что нам теперь делать? — высказался за всех нахальный и смелый Сладкоежка. — Куда нам идти?

— Куда хотите, — удивился рыцарь.

— О-оо, — оценил его «лейтенант». — Ваша светлость, пора бы горячке боя вас отпустить. Всмотритесь, это же в основном бабы — куда же они сами пойдут без мужиков? Ну-уу, разве что сдадим их в бордель… — Ветеран окинул «цветник» мечтательным, никак не вяжущимся к его героической внешности, взором. На богине, словно ненароком, но столь откровенно, он запнулся. — Пожалуй, я тогда испрошу дозволения задержаться в сём пакостном городишке. Я староват для войны, а вот…

Его благородие не договорил. Безошибочно угадав настроение, златовласка спряталась за спину нового защитника.

— О, госпожа, не бойтесь! — заметил тот. — Сэр Реж так шутит.

— Простите мой солдатский юмор, госпожа, — не преминул откликнуться воин. Его взгляд явственно говорил, что «лейтенант» со всей тщательностью пытается отыскать на богине местечко, где всё-таки можно поставить пробу. И пока что не находил. — Итак, ваша светлость…

Благодетель, судя по лицу, только-только сообразил, что сотворил из-за своих желаний и каких последствий чудом избежал, и откровенно смутился, но всё же понял, что подчинённый и друг даёт ему шанс хотя бы нарисовать себе хорошую мину, раз уж игра не удалась. И нарисовать у него получилось.

— Да, сэр Реж, вы правы, — легонько кивнул он и обратился к бывшим невольникам: — Я вас освободил, а, значит, я за вас отвечаю. Если на то есть ваше желание, то с этого мгновения я ваш господин. И раз я ваш господин, то приказываю следовать за мной в мои родовые владения. Там каждому… каждой!.. найдётся занятие по душе. Я обещаю!

Теперь они не молчали. Они действительно радовались.

Дуня кисло улыбнулась. Девушка поняла, чего ей хочется. Вернуться домой!

В путешествии между мирами ничего хорошего не было.

С военным магом поговорить не удалось — когда он не был занят, что случалось крайне редко, он не понимал Дуню, а Сладкоежка, порой с удивительной точностью угадывавший мысли подопечной, не помогал. Он крутился рядом с сэром Режем. У парнишки отыскалось немало вопросов для ветерана, и тот с удовольствием на них отвечал. Похоже, бойкий и ловкий подросток ему тоже нравился.

Затем отряд сэра Л'рута, спасителя и господина, отделился от войск и отправился своей дорогой, к новому дому бывших рабов. Где-то в пути потерялся Сладкоежка. Дуня не удивилась.

А потом они прибыли в замок. Там молитвы о репе оправдали себя — девушке вручили тряпку, ведро и форменный передник.

2

Изучая латынь, первокурсники мединститута случайно вызвали дьявола.

(Анекдот)

— Чудные дела на дальних границах Империи творятся.

— Тебе-то откуда знать? — оборвала толстушку миловидная девица.

Госпожа Вруля. «Госпожа» — это, конечно, не при хозяине замка, сэре Л'руте, и не при его гостях, только — между слуг. Высокая, с мужчину, что её нисколько не уродовало, прямая как палка, изначально угловатая. Ответственная работа сгладила резкие черты и научила плавным движениям — Вруля усердным трудом, прежде всего над собой, заслужила звание старшей горничной. В её-то годы. Говорят, раньше славилась вспыльчивым, но отходчивым нравом. Теперь, скорее уж, гонором. Испортила хорошую девицу златовласая зазноба сэра Л'рута.

Когда бывшие рабы появились в замке, на них смотрели осторожно, но по-доброму. Сейчас и вовсе почти всех принимали за своих, родных… однако будь у местных выбор, они бы пришлых баб на порог не пустили бы. А всё из-за пассии хозяина. Та, поначалу тихая и скромная, вскоре захватила внутреннюю власть. Красотка возомнила себя хозяйкой — и вела себя соответственно. Приказывала, требовала, не терпела возражений и даже наказывала. И без того не ангельский характер её окончательно испортился, когда любовница господина поняла, что полноправной хозяйкой ей не стать. Да, сэр Л'рут и впрямь души не чаял в грешной богине и уж точно не замечал творимое ею, но отдавал себе отчёт: пусть его любимая и благородной крови, ни женой, ни матерью его наследников она стать не сможет. У аристократов немало ограничений. Вот и срывала красотка злобу на слугах, и больше всех доставалось тем, кто был ближе — старшей горничной. И та не выдержала, начала отыгрываться на подчинённых.

Впрочем, нет, да и прорвётся прежняя Вруля, как сейчас — за общий стол на кухне села, не чинясь не рядясь.

— Ты же за ворота замка не выходишь, Пышка.

— Она не выходит? — вступилась за помощницу старшая повариха. Несмотря на должность, она отличалась болезненной худобой. — Это Леска за ворота носа не кажет, хотя уж с десяток парней ей прогуляться предлагали. А вот Пышечка наша ох как любит деревенские сеновалы. Вот и давеча с песнопевцем бродячим куда-то сбежала…

— Так это он, что ли, сказок тебе понарассказывал? — покачала головой Вруля. — Пышечка, мужик что угодно бабе наплетёт, лишь бы приголубила.

Младшая повариха, нисколько не смущённая ни проповедью, ни мнением о себе начальницы, утробно расхохоталась — все её три подбородка мелко затряслись, словно студень в дрожащей руке. Вообще, она вся походила на огромный кусок желе, угодивший в горы во время обвалов.

— Девочка моя, — Пышка не боялась старшей горничной даже, когда та изволила гневаться. — Это тебе сказки надобно рассказывать, а мне — подмигнуть достаточно. Глянь на меня. Если уж мужик ластится, значит, любовь у него ко мне истинная… пусть и мимолётная. Песнопевец мне баллады пообещал посвятить, вот! Надеюсь, когда-нибудь да услышу.

Вообще-то, толстушка несколько преувеличивала своё уродство. Если физически, то она впрямь была страшна как смертный грех, причём не один, а все семь. Она не относилась к тому типу очень больших женщин, которых ласково называли пышками, скорее ей в качестве имени подошло бы «опара» или «квашня». Слишком много жира, тяжёлая отдышка, грубый голос, ужасные манеры (правда, не за столом — всё, что касалось еды, для неё было свято), но… Душа! Светлая, добрая, она озаряла Пышку и заставляла тянуться к ней — и ухажёров, и подруг, тех и других настоящих, а не поддельных. И язык не поворачивался обозвать повариху толстухой, только нежно — толстушкой.

— Ладно-ладно, — сдалась Вруля. — Рассказывай уж, что тебе песнопевец в ушко намурлыкал.

— А он и правда мурлыкать умеет, — хихикнула Пышка. Получилось гулко, словно крикнули в глубокий колодец «э-ге-гей!». — А поведал он мне следующее… Кстати, на хлебень налегайте. Удался он мне сегодня. Только Леске оставьте — уж больно девке он нравится. И чего она в нём нашла? Нет, вещь, конечно, хорошая, иначе бы не делала, но… вот ведь! Странная девка! Бабоньки, может, ей доходчиво объяснить надобно, что от неё парни хотят?

— Не надо, — отмахнулась старшая горничная. — По глазам вижу, что всё понимает. Сохнет, наверное, по ком… Или обычаи иноземные не дозволяют.

— А Чернушке дозволили, — вмешалась надзирательница птичника и скотного двора.

— Чернушка — девица бойкая. Лучшего жениха Дальних курлык под венец загнала. И это ж всего денька три охмуряла! — Вруля озадаченно хмыкнула. — И правильно, а то парень совсем от рук отбился… Пышка, не отвлекайся!

— А я что… — Повариха разлила по кружкам коричневый пенистый напиток. — У полуденных границ Империи нашей, как раз за Мёртвыми увалами… Ну, это, где одни руины и призраки…

— Знаем, не дуры!

— Угу. Так вот, за Мёртвыми увалами, на подходах к Волглому древостою обретаются полудикие племена. Императора нашего они называют не иначе, как Большим Вождём, но своим господином и повелителем не считают. На их счастье, Империи они не нужны — земли у них бедные, разве что у самого Древостоя плодородные, да там нечисти — лучше с голоду помереть! Один только крестощит гигантский чего стоит!.. Правда, с леса-то дикари и кормятся, да на соседние племена набегают.

— Ой, и откуда ж ты такая умная? — не утерпела птичница.

— Не зря же я с песнопевцем не только миловалась, но и лясы точила, — Пышка мечтательно улыбнулась. — Он ведь началу свидетелем был — гостил у племени ксюханцев, легенды собирал. Песнопевцы, они же иной раз рыцарей посмелее будут — куда только голову не сунут, лишь бы новую историю услышать!

Так вот, ясноголосый мой как раз откланяться надумал, как явился ко ксюханцам юнец. Мальчишка совсем ещё. Одет не как воин, отличительного знака барда тоже нет, на горожанина не похож, для лапотника фигура не та, для невольника или беглого каторжника чересчур уж нос высоко задирает, а для благородной крови далековато в одиночку забрался. В общем, ни то, ни сё, ни это. Да ещё с голубыми глазищами, что по местным поверьям проклятием считается. Пацана из селения не погнали, ибо порченых за порог выставлять надобно осторожно, чтобы горестями своими не зацепил. А мальчишка, наглец, возьми и потребуй к себе вождя. Не позвал, не испросил дозволения с ним свидеться, а именно что потребовал!

Понятное дело, никакого бы вождя чужаку не предъявили, но тот милка моего в путь-дорогу собрать решил — больно уж пение его по вкусу пришлось, отпускать не хотел. Так случайно и вышло, как мальчишка желал — нос к носу с местным набольшим столкнулся. И нет бы поклониться да смутиться, он вдруг заявляет — мол, так и так, но теперь я ваш Верховный Вождь, и вы все должны мне подчиниться. Беспрекословно. Вот так и сказал. Тут уж безумца, понятное дело, никакие проклятия не спасли бы — отхлестали бы мальчишку по спине да тому, что пониже, и в степь голым отправили бы попрыгать. Но ничего такого.

По какой-то своей надобности в тот же день… что там! в тот же час! миг!.. заглянул в селение лесничий Волглого древостоя, шаман их главный. Уважали его племена больше тотемов своих и почивших предков. Именно к нему на поклон вожди шли, если дела хотели решить миром — как он скажет, так и будет. И вот великий этот чародей вдруг возьми и в ноги чужаку грохнись. Мол, видение ему было… Если уж лесничий в мальчишке Верховного Вождя признал, что уж говорить о ксюханцах — все на колени попадали и головы склонили. Мой медоголосый тоже не отставал. И, конечно же, про дорогу дальнюю забыл — что ему байки и сказки, когда у него на глазах историю творят!

— Историю? А разве это уже не история? — удивился поварёнок. Его за общий стол не пустили, а усадили в углу репу чистить.

— Нет, Рыжик, это ещё не история. История вот-вот начнётся, — фыркнула Пышка. — А что это ты Лескину работу делаешь?

Мальчишка радостно вскинулся — с овощами возиться никто не любил.

— Я наказала, — отрезала старшая повариха. — Нечего в баню к девкам голым лезть. Чего удумал! В новые шайки лягушек напустил. И где их только по зиме отыскал, уразуметь не могу!

Шкодник покраснел и с остервенением дёрнул увядшую ботву, отчего приплюснутый бледно-жёлтый корнеплод отлетел в одну сторону, Рыжик свалился со скамеечки в другую, а из перевёрнутой бадьи вывалились очистки.

— Ах, негодник! Вот же — руки-крюки! — вскочила начальница. — Даже Леска так не чудит! Раз не умеешь, значит, будешь учиться. Госпожа Вруля, отдаю тебе Леску теперь в полное распоряжение.

— Спасибо, — благодарной старшая горничная не выглядела. — Удружила, нечего сказать. Ладно, к чему-нибудь приставлю… А, кстати, не у лекаря ли Рыжик квакш украл? То-то он вчера потерянный ходил. Я-то полагала, что с хозяйской шлю… встретился.

— Что ж, у лекаря и выясним, — голос поварихи ничего хорошего не предвещал. — Пышка, рассказывай дальше.

— Рассказываю… Признали ксюханцы мальчишку Верховным Вождём. Тот, кстати, Молнией нарёкся. Созвали совет племён. И там, благодаря всё тому же лесничему, чужак главным сделался. Но не для всех. Несколько дальних племён из-за непогоды на совет не явились и решение его не приняли. Племена те были большими и жили у границ Волглого древостоя с обычным лесом, так что бед и страха почти не знали. Молнии по вкусу их отказ не пришёлся… В общем, набег не набег устроил, а народу немного порезал и всё ж таки Вождём стал. А потом лесничий к предкам ушёл, а перед смертью Молнию наследником нарёк. Тут уж избранность мальчишки никто не оспаривал.

— Удачно-то как! — скептически хмыкнула умная Вруля.

— Не то слово, — кивнула Пышка. — Сладкоречивым мой заметил, что шаман накануне с протеже рассорились. Подозрительный мальчишка.

— Так, что же песнопевец с вестью тревожной в столицу не заспешил?

— За кого ты его принимаешь?! — возмутилась повариха. — Поспешил, да ещё как! Да вот только и Молния без дела не сидел. Молва долетела, что мальчишка сумел-таки объединить дикарей, да ещё и закатных варваров под себя подмял. Умный не по годам, хваткий. И в Империю до поры до времени не лез… А вот теперь угрожает.

— Война? — охнула старая надзирательница за котами. Полосатых и хищных мурлык в замке было много, чтобы мышей-крыс да прочих паразитов стало поменьше. — Неужели Его Величество допустит?

— Да что ты, полоумная! — замахала на неё руками Вруля. — Конечно, не допустит!

— Но, сдаётся мне, — заговорщицки подмигнула Пышка, — с Молнией ему как с равным придётся считаться. Толкуют, дочь младшую ему в жёны всучить хочет… а ведь руку принцессы сам Коралловый Князь просил!

— Не возьмёт, — неожиданно вмешалась птичница.

— С чего ты взяла? — подивилась рассказчица.

— Да с того. Это ты с песнопевцами крутишься, а я с торгашами дело имею. Они тоже в новостях кое-что смыслят, — клювастая, как её подопечные, женщина завладела общим вниманием. О Пышке тотчас позабыли. — Любит этот Молния кого-то. А если и не любит, то верность хранит.

— Кому?

— А той, которая его силой наделила. Ведь для того чтобы власть захватить и удержать, недостаточно только ума и хитрости, нужна и сила. Да и если верно, что Молния всё дельце с шаманом состряпал, то, как же простой мальчишка мудрого чародея охмурил? Не-еет, магия у него за спиной. Только не своя — дарёная.

— Брехня, — снова заспорила Вруля. — Уж это точно байки.

— Не скажи, — Пышка на птичницу нисколько не обиделась. — Колокольчик мой видел амулет на груди парнишки. Вроде как простое колечко обручальное, только каменное. А в нём искры золотые — то почти невидимые, то сверкают, что солнца не надо. А мощью от него веет… Песнопевцы ведь тоже немного чародеи, они волшбу за версту чуют. На его-то глазах Молния к амулету не обращался, но кто знает, что он им творил, когда опасность подстерегала?

— Эй, так это же про него, выходит, баллада «Сила невесты»? — пискнул из угла Рыжик. О репе он давно забыл, слушая беседу старших. — Там ещё кольцо пулю из баллистера остановило. А ещё поётся, что кольцо это жениху подарила богиня — мол, докажи родичам моим, что меня достоин, а любовь моя будет тебя хранить…

На этом месте Дуня всё-таки уронила на пол тазы.

Ох, Сладкоежка — Чингисхан и Бонапарт в одном лице. Ох, натворил дел. Н-да, не зря он устроил представление со спасением «приёмной сестры» — легенды ведь должны с чего-то начинаться.

Дерзкий, любознательный, умный. Порывистый и вместе с тем расчётливый — уж как он сэра Режа и других воинов об устройстве Империи расспрашивал, о политике говорил, армией интересовался. Выходит, планы коварные строил — со Сладкоежки станется. Он был готов рискнуть всем и, если дело не выгорит, лечь на плаху — без сожалений и слёз. Собственно, рискнуть он уже рискнул… Другой вопрос, чем? Уж кто-кто, а странный мальчишка, похоже, всегда и во всём имел запасной вариант, как тогда, в городе «вечного праздника». Не удалось бы имперским разведчикам спасти рабов, стал бы Сладкоежка их поставщиком. Ненадолго, конечно, до удобного только ему момента. И вряд ли Пятиглазый пережил бы тот момент.

А как с колечком-то всё обернул. Любопытно даже, не специально ли племя выбирал, в котором гостил менестрель, местный аналог журналиста. Уж тот постарался и приукрасить историю, и разнести весть как о юном полководце, так и о тайнах, его окружающих. Паренёк за время путешествия с отрядом «кумира» и последующим освобождением невольников уяснил, что для него опаснее всего, что превращает умных и сильных мужчин в дурней и слабаков. Женщина. Стервозная златовласка, не ведая того, дала мальчишке бесплатный урок, а Пятиглазый, казалось бы, не так уж и подпавший под её чары, своей гибелью продемонстрировал, как с такими женщинами нельзя обращаться. Не выстави он красотку на помост, сэр Л'рут не вмешался бы — и «кумир», набив карманы звонкой монетой, покинул бы опасный город до прихода регулярный войск. А там уж — вывернулся бы наверняка.

Что может защитить от женщин? Любовь. Но лучше не своя — своя-то для других, что красная тряпка для быка. Если несчастная, то страдальца следует утешить. Если всепоглощающая, то отнять, переделать под себя, пересилить конкурентку. Если к мужчине, то исправить недоразумение, вылечить… А если это любовь богини? И с нею можно соперничать, но стоит ли, если эта любовь дарит избраннику удачу? С удачей, пусть и чужой, следует быть осторожным…

И ещё этот поганец увёл у Дуни единственный чего-то стоящий амулет. Может, он, как башмачки Дороти и Элли, перенёс бы домой? Впрочем, девушка из-за колечка почти не переживала — вручила его Сладкоежке Дуня без задней мысли. Действительно хотела поделиться с пареньком чем-то своим, кусочком души — ведь он, пусть опасный и непредсказуемый, сделал то же самое. Да и магические свойства каменной безделушки с немалой долей вероятности могли оказаться весьма преувеличенными.

Способны ли люди, как говорится, обычные смертные, поверить, что какой-то мальчишка может ни с того ни с сего встать во главе победоносной армии? В принципе, способны, даже если эта армия и не досталась мальчишке по наследству. Но куда как менее опасно, реши они, что малолетнего выскочку ведёт великая сила, например, магия. Своя ли, заёмная — роли не играет. Так что выставленным напоказ колечком Сладкоежка убил двух зайцев: и от охотниц на первых порах уберёгся, и сверхъестественность свою как бы подтвердил. А то, что она вся в уме — Дуня отчего-то считала, что друг и защитник не солгал насчёт волшебства — и странного единении с миром, другим знать не положено. Незачем извещать потенциальных врагов, что твоей улыбкой улыбается солнце, твоим гневом звенит сталь на поле боя, твоё искреннее смущение заливает воздух ароматом роз… Хотя… было ли смущение таким уж искренним? И смущении ли то было? Может, что-то иное? Впрочем, Дуня, откровенно говоря, не очень-то стремилась выяснить подробности — тогда, на площади ей больше понравился запах горькой полыни, нежели сладких роз, пусть от пышного их букета она и не отказалась бы.

А вдруг Сладкоежка захватит Империю и прискачет сюда, к уже присягнувшему ему сэру Л'руту, потребует к себе Дуню и, встав на колено, благоговейно преподнесёт цветы? Руку и сердце, конечно, не предложит — сдалась им, тем более юному Сладкоежке, такая глупость. Нет, сделает другу одолжение, покажет всем в замке, какова на деле Евдокия Лебедева…

— Леска! Уснула она, что ли? Лес! Кара небесная! Лес!

Подремали-помечтали — и хватит, пора к реальности возвращаться. А реальность такова, что Евдокия Лебедева, она же Лес, или просто Леска, разиня, каких поискать надо. Опять всё испортила.

— И-иизвините, — пискнула Дуня и кинулась собирать тазы. Всё, старшая повариха забудет о прегрешениях Рыжика и затребует безрукую иноземку обратно — тазы-то кухонные, для варенья. Интересно, а что они собрались варить по зиме? И, главное, из чего?

— Эй ты, мракобес, помоги! — рявкнула американским сержантом Пышка. Хорошо получилось — поварёнок даже поморщиться не догадался, сразу же кинулся поднимать утварь. — Леска, оставь, это теперь его забота. Лучше глотни, — она протянула тяжёлую, наполненную до краёв деревянную кружку, — твоё, любимое.

Передав посуду Рыжику, Дуня обхватила кружку и осторожно поднесла ко рту, пригубила. Глаза сами собой закрылись. Хлебень. Или самый настоящий и самый-самый вкусный на свете квас.

— Я ж говорила, дуреет она с него.

— Куда уж дальше? — фыркнула госпожа Вруля.

Дуня привычно не обратила на колкость внимания. Она наслаждалась. Пышка удивлялась, что иноземка нашла в хлебне, а путешественница между мирами делала вид, что не понимает вопроса. Не могла она сказать толстушке правду. Девушка нашла в хлебне дом. Дом, по которому отчаянно скучала, куда стремилась всей душой… и куда, похоже, ей никогда не вернуться.

Отыскать дорогу без чьей-либо помощи у Дуни не получилось — посиделки в обнимку с книгой, единственное путное, что пришло в голову, ничего не дали; все описанные в фантастике способы обращения к магии оказались не действенными. Даже какой-нибудь астрал не открывался. Молитвам пока не доставало искренности, пророческие видения не снисходили и, как прежде, никто не спешил предложить свои услуги пленнице чужого мира. С военным чародеем побеседовать не удалось, а замковый… хм, замкового волшебника смело можно было отнести к разряду местечковых мифов и легенд — жил он в угловой, обособленно стоящей башне, его не видели, но изредка слышали. Из людей у него никто не прибирался, а пищу оставляли на специальном столике, на кухне — та исчезала, а через некоторое время появлялись пустые тарелки и чашки. На кой ляд такой маг сдался хозяину, никто тоже не знал и не догадывался.

Другой учёный муж, лекарь, отчего-то пугал Дуню до немоты, что в сочетании с плохим владением языка привело к удручающим последствиями — при виде усталой чужачки, лекарь, крепкий, здоровенный мужик, спорящий в силе с кузнецом, сворачивал в сторону. Он, несмотря на профессию, суеверно боялся подхватить от Лески-растяпы сумасшествие. Да и косорукость приобрести тоже не желал.

Набиться к сэру Л'руту на серьёзный разговор не выходило — его покой (точнее, свой) надёжно хранила златовласка. Объясняться с ней девушка уж точно не собиралась, и вряд ли получилось бы что-нибудь хорошее — богиня не любила Дуню столь же яростно, сколь и Врулю. Если старшую горничную она унижала, чтобы развеять досаду, то за что прицепилась к Леске-полотёрке, та плохо понимала. Может, за то, что Пятиглазый их выставил на помост одновременно? Или потому, что Сладкоежка кинулся защищать ничем не примечательную иноземку, не замечая блистательную красавицу? Или… Да кто её знает, откуда взялась неприязнь — не нравились они друг другу, и всё тут. К тому же, хозяин оказался нечастым гостем в собственном замке — Империя требовала.

Испросить совета у старших, поделиться тайной как-то не находилось повода. Искать знатоков за воротами Дуня тоже не могла — банально не имела тёплой одежды, чтобы выйти в зиму, а одолжить, как казалось девушке, было не у кого. Вынуждено она искала путь домой сама.

Но как его найти? С чего начать?.. Был у них преподаватель, он частенько приговаривал на семинарах: если не знаешь, с чего начать ответ, вытирай доску. Вот Дуня и вытирала… то есть мыла полы. Подметала, мыла, драила — и не видела этому конца. Ох, глядя на средневековые замки и просто большие дома, виллы звёзд, девушка всегда задавалась вопросом, как же в них убирают. Руками. Вечно. Она начинала от парадного входа и заканчивала у лестницы на второй этаж, чтобы с утра продолжить с того места, где остановилась накануне — и так до вечера. Изо дня в день, чтобы добраться до чердаков, пыльных, но к счастью не требующих пока веника и тряпки, и возвращалась вниз, вновь к главным дверям. На следующий круг. И это притом, что в господские покои и большинство комнат Дуне ход был запрещён, там работали служанки рангом выше.

В чёрном труде минул день, второй, неделя. Затем другая. Месяц. Кажется, ещё один. Дуня сбилась со счёта — только неожиданно заметила, что когда-то короткие волосы вдруг достигли плеч.

Чуть позже, к более-менее освоенному полотёрству добавились задания по кухне. Ничего ответственного и тонкого девушке не поручали — репу почистить, небьющуюся посуду вымыть, сковороды и котлы от жира и пригоревшей пищи отскрести. На что-нибудь более интересное Дуне рассчитывать не приходилось — чересчур неловкой она оказалась.

Девушка и не предполагала, насколько же она не приспособлена к быту. Дома, если оно и замечалось, то незло веселило окружающих, здесь же неуклюжесть иноземной девицы бросалась в глаза. И сколько бы Дуня ни старалась, всегда выходило только хуже. В шуты же, на тёплое местечко, благо то освободилось, горемыка записываться не захотела — остатки гордости не позволяли, да и мелких насмешек более чем хватало.

Так и ползала она по замку, изредка, но как-то уже неубедительно мечтая о прежней жизни.

— Леска, поди сюда!

Дуня вздрогнула, едва не столкнув огромную каменную вазу, за которой пряталась в нише. Хорошее укрытие, где тебя никто не только не видит, но и не ищет. Туда помещалась как изрядно отощавшая девушка, так и ведро со шваброй. Там было сухо и тепло, имелось место для свечного огарка. Но, главное, там царило одиночество, ощущение музея — вот-вот раздастся вечерний звонок и старушки, кто ласково, кто ворчливо, а кто откровенно сердито, погонят посетителей вон. И Дуня восхищённо-разочарованная вернётся домой.

Напала жуткая хандра. Ничего не хотелось делать, ни о чём не желалось думать. Мечталось лишь о том, чтобы Дуню оставили в покое… и она, наверное, наложит на себя руки. К счастью, мрачная тоска не дозволяла сотворить такую глупость — и полотёрка Леска слепо пялилась в пустоту.

Зимнее солнце не заглядывало в окна-бойницы, отгородившись от страждущих хмурыми облаками и метелью. Упало давление — глаза смыкались на ходу. Заснуть мешала раздражающая чёлка — она вновь отросла настолько, чтобы стать неудобной. Ныл глубинной болью недолеченный зуб мудрости, отчего сводило подбородок и висок, кажется, начала опухать щека… Дом мелькнул радостным воспоминанием, и Дуня вдруг отчётливо поняла, что её ни родные, ни друзья уже не ждут. Сколько времени прошло! Куда ей теперь стремиться? И цель, единственная цель в жизни исчезла — раз и навсегда. Девушке стало дурно. Она, бросив работу, хотя сейчас именно в ней было спасение, забралась подальше от чужих глаз. И застыла. Если бы не полный досады зов Врули, Дуня свихнулась бы.

— Леска! Вылезай! Я знаю, что ты где-то здесь!

Отчаянная мысль вызревала — кому она нужна? Кому она нужна?!! Зачем всё?!! Этот плод, уже сладковатый от гнили, должен был упасть и разлететься мокрой, неприглядной мякотью, когда…

— Леска! Я что? Должна сама тебя оттуда выковыривать? А ну, вылезай, негодница! — и крепкая рука старшей горничной выдернула Дуню из укрытия — за волосы, на каменный пол. — Ты чего тут удумала?! Мне ещё призраков неприкаянных не хватало!

От пощёчины, захватившей и скулу, и шею, девушка резко пришла в себя.

— Что вам, госпожа Вруля?

Строгая красавица внимательно посмотрела на странноватую подчинённую. Наверное, что-то увидела, кивнула.

— Нам рук не хватает, а ты лодырничаешь! — рявкнула горничная. — Ёлка к мужу в семью уехала, сестрица её, Сосенка, животом мается, а тебя от кухни освободили. Иди, в библиотеке приберись!

— Библиотеке? — тоска издохла, уступив место любопытству. Ну, конечно, ей нужна библиотека! Это же знание! Там наверняка что-нибудь полезное найдётся! И Дуня вернётся домой… а что не один месяц с пропажи минул, так придумает что-нибудь, амнезией отбрешется! — А это где?

— Где, — передразнила Вруля. — Интересно, отчего не спрашиваешь, что это такое? — она махнула рукой, явно не требуя ответа. — За малым залом, северный коридор, самый конец, у лестницы.

— Резные двери? Там ещё два факела… — припомнила девушка.

— Они самые. Пол вымоешь. Осторожно! Мебель протрёшь сухой тряпкой, статуи — влажной. Для книг возьми пёрышко, — начальница вручила пушистую метёлку на длинной шарнирной ножке. — Там есть специальный подъёмник, увидишь. И воду смени!

Раздав указания и не дожидаясь понятливых кивков или уточняющих вопросов, Вруля замаршировала по своим делам. Их у старшей горничной имелось куда больше, чем у какой-то полотёрки.

Трудно сказать, чего Дуня ожидала от библиотеки. Вероятней всего — разнообразия, вряд ли — чудесных подарков и открытий. Поэтому, войдя в книгохранилище, девушка привычно осмотрела пол, прикинула объём работы, оптимальный обход помещения и принялась за уборку. Раньше, дома, она бы с интересом изучила обстановку, украдкой потрогала бы все гобелены на стенах, сунула бы нос в бойницы, к цветным витражам и, конечно же, открыв рот от изумления, разглядывала бы растущие ввысь стеллажи и прячущийся в полумраке стрельчатый потолок. Но сейчас Дуня твёрдо знала: сначала надо сделать дело, быстро и хорошо, а потом всё время в твоём распоряжении. Однако лишь камень и дерево под ногами засияли вымытым блюдцем и Дуня, разогнувшись, подняла глаза, прежняя студентка вернулась — «пёрышко» обвисло в безвольно опущенной руке.

Книги. Много книг. Куда там гиперкнижным и библиотекам! Это было царство книг, не иначе!

Толстые полки взлетали вверх, тиснёные золотом и серебром корешки мерцали, словно не книги это, а вычурные светильники. Ощущение усилилось, когда среди драгоценных металлов глаз выделил рубиновые узоры. Затем стали попадаться изумрудные и сапфировые. Потом роскошь потеснилась, дозволила соседствовать рядом мелу и углю. Когда же восторг схлынул, забирая с собой слепоту, стройные блестящие ряды распались — книги разнились как по ширине и высоте, так и по качеству исполнения обложек. Наверняка — по цене и содержанию. Тесно прижимались друг к другу заключённые в резное дерево фолианты и затянутые в сероватую мешковину книжечки, щеголяли бархатом изящные томики и морщились потрескавшейся кожей талмуды. Здесь, кажется, присутствовала и бумага вплоть до картона, и пергамент с берестой, что в очередной раз убедило Дуню — это параллельный мир со своими законами и историей.

Благоговейно затаив дыхание, девушка медленно прошла вдоль стеллажей, затем вернулась туда, где оставила ведро и прочий инвентарь. Но работу не возобновила. Заткнув за пояс метёлку и вытерши мокрые от волнения руки, Дуня ласково погладила переплёты. А потом резко потянула ближайшую книгу на себя, открыла.

Картинок как таковых не было. Как, впрочем, и букв — страницу от края до края, с тонким ободком полей занимал… рисунок не рисунок, что-то вроде плетёного кельтского узора или подробной схемы для вязания. Пролистав томик, девушка убедилась, что и на других страницах изображено то же самое. Лишь приглядевшись, Дуня заметила некоторые различия, однако системы не нашла. Пожав плечами — если уж говорить на местном языке сразу не получилось, кто сказал, что читать выйдет? да и какое-нибудь шифрование магическое вполне могло существовать, — путешественница между мирами взялась за другую книгу. Там картина повторилась. Вздохнув, девушка всё-таки попытала счастья с третьей.

Здесь явно писали буквами, но строчками или столбиками, справа налево или слева направо — не разобрать, каждый символ, довольно-таки простой в начертании, отстоял от другого на равном расстоянии как в стороны, так вверх и вниз, снова заполняя всё пространство страниц неким подобием таблицы. Таблицы эти окаймляли, а иногда делили цветочные узоры, которые своей вычурностью и пестротой лишь подчёркивали строгость текста в целом и букв по отдельности — те походили на обеднённую только до прямых линий катакану.

В следующих книгах письмена смотрелись более привычно — имелись абзацы и красные строки, большие и малые буквы, иллюстрации. Один фолиант пестрел пометками на полях красными и синими чернилами. Но если расположение символов не вызывало удивления, то и знакомыми они не выглядели. Более того, они явно были разными и не только во всём, как если бы перед Дуней положили книги на грузинском и китайском, но и в частностях, как в более-менее схожих русском и английском языках.

— Полиглот он, что ли? — пробормотала поражённая девушка. Таких людей она всегда уважала.

— Да нет, — раздалось за спиной. — Л'руту библиотека по наследству осталась. Сам-то он, слава богам, общий имперский освоил — и то хорошо.

Дуня испуганно обернулась. Позади, вольготно развалившись в глубоком и, что любопытно, мягком кресле, сидел мужчина. Он, закинув ногу на ногу и подперев кулаком подбородок, внимательно наблюдал за девушкой. Судя по позе, сидел он здесь давно, возможно ещё до того, как странная полотёрка явилась в библиотеку.

Этикету Дуню ещё не учили, оправдываться было глупо, а вести себя вызывающе, вставать в позу — ещё глупее. Но что-то требовалось сделать.

— Что у тебя с щекой? — не дождавшись реакции, поинтересовался незнакомец. Успевшая потупиться в поисках ответа, девушка вскинулась.

— Зуб… — и с явной паузой добавила вечно забываемое: — Господин.

Она не специально. Она не грубила, не пыталась отстаивать право быть иноземкой, дитём своего века и страны — она действительно забывала, что в этом монастыре иной устав и лучше бы ему следовать.

Известно, что к хорошему быстро привыкают. Надо признать, к плохому — тоже. Человек, как крыса, вообще ко всему привыкает. Вот и Дуня привыкла подчиняться… да и учиться особенно не пришлось — девушка никогда не была лидером, родителей и старших (не обязательно по годам) слушалась, от чужого мнения зависела. Даже несколько удивительно, что уже на втором курсе жила не с семьёй и не в общежитии, а с двумя школьными подругами в съёмной квартире. И это, скорее, была заслуга подруг и отца с матерью, нежели самой девушки. Так что ломать себя в параллельном мире чересчур сильно не пришлось.

Дуня не выбирала себе занятия — полотёрка так полотёрка. Не отказывалась от имени — Леска так Леска, хотя называлась куда как красивее — Лес. Уж лучше б не приняла совета Сладкоежки — Янепонимаю запомнить легче, а Дунькой она была с детства. Но раз уж представилась Лес, то пришлось привыкнуть к Леске. Только в мелочах она оставалась прежней Дуней: не водила знакомства с парнями, старалась мыться каждый день (впрочем, банных тут было аж два на неделе) и никак не могла выучить, как к кому обращаться.

— Поди сюда.

Девушка осторожно, бочком двинулась к мужчине, готовая в любой миг дать дёру. Хотя в замке сэра Л'рута с женщинами обращались на редкость уважительно, всё-таки владетельных господ Дуня разумно опасалась — мало ли что им в голову и куда пониже придёт, а она-то не из таких.

— Честно, хочется сказать «кис-кис-кис»… хотя больше ты похожа на пуганого волчонка, — видя, что на прыткость он служанку не вдохновил, незнакомец тяжко вздохнул, поднялся и подошёл к ней сам, ухватил за подбородок. — Не дёргайся ты. Во-первых, уже не убежишь. Во-вторых, от меня не убежишь. А, в-третьих, не сделаю я тебе ничего плохого. Что? У меня на лице написано — насильник и убийца?

Дуня помотала головой. Пальцы мужчины сжались сильнее… и от них побежала тёплая волна, рванула в гнусное убежище боли где-то под зубом и погнала ту из тела.

— Что за гадость ты туда засунула? — брезгливо поморщился незнакомец. На язык свалилось что-то горькое и противное. Пломба.

— Это не я — вра… лекарь, — отплевавшись в передник, выдавила Дуня. — А вы маг?

— Маг, — не стал отпираться мужчина. Только сейчас девушка по-настоящему разглядела его.

Он нависал над ней скалой, как, надо признать, и большинство представителей сильного пола. Чуток давил возрастом — лет тридцать с хвостиком, что для Дуни было всё ещё мудрой и далёкой старостью. Пугал мощью. О нет, странница между мирами не чувствовала волшебства, только — тепло, а то объяснимо с точки зрения биологии: организм, пусть не по своей воле, боролся с инфекцией, да ещё и зуб достраивал. Нет, от незнакомца веяло мужской мощью. Силой, потаённой яростью, готовой в любое мгновение вырваться и обрушиться на врага, и призывающей добротой, лаской. Хотелось кинуться в его объятья, прильнуть к груди и, слушая биение сердца, ощутить, как его руки сжимают плечи. Словно специально для более чем благодарной зрительницы, руки были обнажены — незнакомец носил отороченную рыжеватым мехом безрукавку, — и девушка могла рассмотреть в меру рельефные мышцы. Не качок, а просто спортивный парень для девчонки.

— Ну как? — улыбнулся он — и ноги превратились в желе, причём тающее.

Кумиры, вроде Пятиглазого, хороши для музеев и пьедесталов, потому что на искусство любуются, восхищаются его совершенством и не верят в его реальное существование. А вот мужчины, как этот маг, были настоящими, для людей, для обычных женщин… Дуня даже не определилась, красив ли он — просто именно такой, как нужно. Какая разница, насколько прямой у него нос и какого цвета его волосы и глаза, если это тот, за чьей спиной будешь чувствовать себя защищённой? Это тот, от кого с радостью родишь детей? Тот, кого, прощая все грехи, ждёшь домой?.. Правда, тонкая бородка от уха к уху ему не шла, совсем-совсем. Да и шрам, рассекающий бровь, всё ж таки уродовал. И ухо у него рваное. И пахнет он… приятно, не потом, но Дуня не любила кожаную одежду. И… За одним недостатком в глаза бросался другой — и девушка протрезвела.

— Ничего так, — заключила она.

Чародей искренне удивился, но нисколько не обиделся — он знал, что, несмотря на слова, девчонка перед ним вся слюнями изошла от восторга. И он знал, что Дуня всё понимает и знает.

— Но согласись: захоти — уговорил бы.

— Хоть мёртвую, — кисло протянула девушка.

— Так вот, вопрос: зачем брать силой, если тебе это несут даром?

— Кому-то только так и нравится.

— Резонно, — собеседник задумчиво покачал головой. От Дуни он не отходил. — Но я не из таких. Мне по вкусу, когда наслаждаюсь не только я, но и мной. К тому же, Л'рут в свой дом извращенцев всяких не пускает. Он — истинный рыцарь. Он боготворит и защищает женщин… какими бы эти женщины ни были.

Девушка нахмурилась. Выходит, сэр Реж на площади напирал вовсе не на предложение сдать златовласку в бордель, а на то, что беспомощные невольницы нуждаются в заботе опрометчиво доброго спасителя. Ох, как же она, неблагодарная, плохо о человеке подумала!

— И реши Л'рут, что я насильник, укоротил бы на какую-нибудь часть тела. И не худший вариант, если на голову.

— Вы же маг, — недоумённо напомнила Дуня. Она ещё раз внимательно осмотрела безымянного волшебника — он и без сверхъестественных сил в бою с кем угодно справится.

— Это тебя, малышка, остановит. Не его.

Дуня поморщилась — малышкой ей что-то быть не хотелось — и отступила на шаг.

— А вы из башни?

— Башни? — незнакомец вскинул брови и приблизился на шаг. — Нет, я в гости к другу заскочил. Поговорить о том о сём, напомнить, что любовницу пора бы куда-нибудь пристроить — как-никак сам Император заинтересовался судьбой верного вассала. Его Величество примерил на себя плащ свата…

— А разве у него нет дел поважнее? — девушка рядом с магом отчего-то чувствовала себя настолько свободно, что дала волю языку. Но, с другой стороны, тело сковал страх, рождённый необъяснимым… или, наоборот, чересчур уж понятным волнением. — Сплетничают, что на Империю войной некий Молния идёт…

— И разве это повод откладывать жизнь?

— Нет, — воспоминание о дерзком друге подействовало на Дуню сродни холодному душу. — И, если честно, хотелось бы мне посмотреть на эту стерву, когда её отправят в отставку.

— А ты злобное дитя, — оценил собеседник. Его шаг был шире. — А насчёт башни… Там никто не живёт…

Он наклонился, припадая к губам Дуни… но поцеловал лишь воздух. Рассчитывая на неожиданность, маг сам был захвачен врасплох. Впрочем, не улепетни девушка к себе в каморку, а обернись, посмотри на незнакомца, она бы засомневалась в его намерениях, и, возможно, судьба её переменилась бы. Но Дуня не обернулась и не увидела, как чародей, глядя ей вслед, беззвучно хохочет над перепуганной недотрогой.

Хандра не без помощи Врули отступила, взамен пришла обычная скука ничегонеделанья. Дуня и не заметила, как научилась выполнять свою работу быстро, хорошо и не думая. Вне же полотёрства девушку предоставили самой себе, не утруждая новыми заданиями, которые отвлекли, заинтересовали, утомили бы. В библиотеку и другие комнаты Дуню не направляли — старшая горничная была недовольна оставленным на видном месте ведром, о которое, ко всеобщему несчастью (и немного к тайному злорадству), умудрилась споткнуться златовласка. И что она среди книг забыла? Да и сломанную при падении метёлку-«пёрышко» Вруля простить не могла. Самой же девушке не хватало смелости войти в библиотеку, да и опасалась она наткнуться там на гостя сэра Л'рута, безымянного мага.

На кухне, как и обещали, страдал Рыжик. Поначалу Дуня вздыхала с облегчением, а потом осознала, что ей попросту нечем заняться — кухня ведь была не только грязными котлами и нечищеными овощами, она являлась центром замка и вовсе не только для прислуги. Здесь собирались посплетничать или послушать какую-нибудь красивую небылицу, легенду. Устраивали развесёлые попойки с неким подобием танцев. Тут всегда ждала Пышка, готовая подкормить любого, кто уступал ей в размерах… то есть — действительного любого. А уж хлебень для Лески она всегда припрятывала. Сюда заглядывали гости из тех, кого не беспокоил статус, вроде давешнего менестреля и торговцев. Они, как и мимохожая родня замковых слуг, рассказывали последние новости — о мире или о близлежащей деревне.

Не то чтобы Дуня нуждалась во всём этом, но суета на кухне оказалась каким-никаким, а развлечением. Исчезновение этого праздника жизни, в конце концов, заставило девушку решиться.

Любопытство. Оно было свойственно Дуне, как кошке при виде бесхозной сумки. Однако девушка давала ему волю осторожно, с оглядкой — кошку ведь любопытство губит, а Дуню оно точило изнутри. Точило, заставляло маяться. Оно ныло, словно застуженный зуб — и чаще рассасывалось, как боль, откладывая на вечное и всегда запоздалое «потом» поход к стоматологу. Дуня боялась резких движений в неизвестность, ведь можно что-то потерять, а потому следует всё обдумать, тщательно, долго… Очутившись в ином мире, девушка не изменила привычке в страхе, что всё может стать хуже, а не оттого, что стоит радоваться имеющемуся. Но избыток пустого времени победил болезнь… Всё ж беды — малые и большие — проистекают именно из этого.

Разговор с магом насторожил Дуню и вовсе не странными намёками чародея. Они пугали. Как и сны, в которые незнакомец явился незваным. Как мечты, в которых он царил всевластным императором. Да что там! Он стоял перед глазами, ощущался каждым волоском на теле. Губы ещё ловили отвергнутый поцелуй. Ничего подобного с девушкой не случалось с подростковых, ярких и скоротечных, влюблённостей. Такое безусловно Дуню пугало, но настораживало иное. В беседе было что-то… не сам маг, а его слова…

Маг?.. Башня! Гость сэра Л'рута утверждал, что в башне никто не живёт. Но тогда куда… к кому исчезала еда?

Раньше этот вопрос так и остался бы теоретическим, но сейчас хотелось хоть что-то сделать. И Дуня, незащищённая трудом и усталостью, решила сыграть в детектива, пусть её дедуктивные способности и желали лучшего.

Ничего изощрённого или чудного девушка творить не собиралась, она даже не рассуждала. Она сделала самое простое и, наверное, правильное при данных обстоятельствах: Дуня, закутавшись в несколько шалей и натянув поверх тапочек местный вариант валенок, вышла во двор. Исследовательница не заметила, что то, чем она отговаривалась два месяца — отсутствие тёплой одежды — как-то само собой у неё появилось. Острое, истинное желание, как оказалось, могло переплюнуть любое волшебство… но Дуня не обратила на это внимания: осмотревшись и убедившись, что никто за ней не следит, девушка быстро (насколько позволяла неудобная обувка) побежала к таинственной башне. О! Возможно, Дуня плюнула бы на свои изыскания, прознай, что за ней с неподдельным интересом — точь-в-точь как в библиотеке, даже поза была той же — наблюдал безымянный маг.

Отбитый копчик, мигом обветрившиеся губы, слезящиеся от холодного ветра глаза — и вот она у цели.

Серая, как положено… как крепостная стена и замок, мост, внутренние оградки и строения… башня, тронутая сединой грязноватого льда и белого с прозеленью мха, испещрённая старческими пятнами, похожими на коричневый лишайник. Эта башня не была частью укреплений. По крайней мере, не сейчас. Сейчас у её подножия среди нетронутых сугробов проглядывала неровная линия камней — возможно, прежняя, разрушенная в битвах стена. Старая хранительница замка не устояла, а башня невидимого мага не покинула насиженное место. Более того, если она издали казалась маленькой и ущербной, вблизи представлялась соперницей всему вокруг — и замку, и новой стене. Соперницей, законно претендующей на превосходство.

Дуня ошарашено задрала голову вверх — в глаза и рот залетел снег, шерстяной платок, прикрывающий макушку и уши, скатился на плечи, и холод коснулся висков. Но Дуня не замечала того, что раньше на дух не переносила — она стояла и смотрела. Она точно не могла сказать — куда: на низкое, тяжёлое небо или же на обломанные, оттого ещё более острые, ощерённые в хищном оскале зубцы серой одиночки. Что-то притягательное было в угрюмых, сердитых облаках и печальной, неприветливой башне… что-то… может, то, что Дуня впервые со времени переноса смотрела вверх — открыто, не сутуля плечи, не хмуря лоб… не готовясь упасть.

Чёрный крап головокружения смешался с удивительно острым пухом снега — и Дуня осторожно присела на землю, склонила голову. Теперь снег стекал холодными ручейками за шиворот. Наверное, она простудится. Вот уже дрожит в ознобе…

Девушка поднялась и подошла к двери, дёрнула. Заперто, возможно даже заколочено — не разобрать. Не особенно стремясь проломиться сквозь преграду, Дуня решила ту обойти — поискать другой вход. Надежды не оправдались — хотя теперь вокруг башни и можно было водить хороводы, дополнительных дверей в неё не прорубили. Имелось окошко — из-за неподходящих по размеру ставен, перекошенных, старых, но всё ещё крепких, отлично просматривалась толстая сетка-решётка, через такую даже кошке не пробраться. За окошком следовал деревянный навес, плохо защищающий от снега поленницу не поленницу, но какой-то топливный мусор. Интересно, а господин и хозяин знает, какое безобразие творится на его собственном дворе? Вряд ли… Вообще-то Дуне казалось, что башню и примыкающую часть замка местные обитатели не любят — кто же тогда здесь окопался? Таинственный маг? Почему-то девушка думала иначе.

Следующая находка заставила Дуню испугаться едва ли не до обморока и, дрожа, икать, пока девушка не сообразила, что это, скорее всего, остатки прошлых укреплений. С противоположной стороны от главного входа всё же имелся другой, только был он где-то на уровне третьего этажа.

Верхняя дверь выводила на обломанный, словно обвалился балкон, уступчик, в остальном она немногим отличалась от нижней, по большей части тем, что вроде бы была приоткрыта. Точно сказать Дуня затруднялась, так как страдала лёгкой, школьно-компьютерной близорукостью, потому допускала, что далёкая щель не более чем фантазия, желание увидеть то, чего нет. Но сейчас девушку подобная мелочь остановить никак не могла — интерес захватил всё её существо и пока отпускать не собирался. Внимательно осмотрев кладку под дверью, Дуня с восторгом обнаружила выпирающие камни — похоже, старая лестница на стену. Недолго думая — все мысли остались в замке, — девушка попыталась добраться до второго входа, однако вскарабкаться вышло где-то на высоту половины этажа — Дуня оскользнулась и ухнула в сугроб. По счастью тот оказался мягким, в отличие от сыпавших с небес льдинок.

Набрав полные валенки снега, промочив все юбки и шали, горе-скалолазка сумела признать, что промышленный альпинизм не её конёк. Девушка обожала горы, она в них родилась, но пикник с семьёй, когда до асфальтированного серпантина рукой подать, совсем не то, что цепляться скрюченными от холода пальцами за морозные камни в неудобной, мягко говоря, одежде. Да и сил, пусть их за эти месяцы и прибавилось, в мускулах явно не хватало. Дуня сменила тактику.

Отложив неприступную дверь про запас, девушка решила поискать иные способы проникновения. Самым очевидным было отыскать ключ. К сожалению, самое очевидное для Дуни не являлось самым простым: где и у кого хранились ключи, она знала хорошо, потому не сомневалась, что их ей не достать. Один комплект держала старшая горничная, но сталкиваться с Врулей лишний раз как-то не хотелось, тем более сейчас, когда замок полнился слухами. Приезд волшебника не остался незамеченным, и, конечно, он породил сплетни — люди сами пытались ответить на свои вопросы. Официально никто ничего не объявлял, но о целях гостя догадались быстро, дошло и до неглупой златовласки. Она поняла, что настало время уходить, и потому у прочих началась весёленькая жизнь, особенно у Врули.

Второй, или вернее оригинальный, набор носил ключник, местный завхоз. Его Дуня терпеть не могла. Да, безымянный маг был прав, утверждая, что у сэра Л'рута с женщинами обращаются вежливо, однако это нисколько не отменяло настырных ухаживаний, приставания, многозначительных намёков и пошлых острот. Ключник волочился за половиной девиц замка, гордо вёл счёт попорченным и обязательно хвастал всеми победами. Отделаться от него было не легче, чем от рыбного запаха. Любую же просьбу, особенно личную, не по делу, престарелый ловелас воспринимал как сигнал к действию, за взаимность и благосклонность. Дуня уже заметила на чужом примере, что после проще уступить этому прилипале, нежели с ним бороться. Отчего-то к господину и хозяину люди с жалобами не спешили, и вовсе не белокурая богиня казалась тому виной.

Имелся ещё третий комплект ключей, в свою очередь запертый в шкафу громадного погреба. Делать там полотёрке Леске было совершенно нечего, как и негде взять свечу — в темноте Дуня видела не лучше кого-либо, поэтому тренировки по взлому тоже пришлось оставить на потом. Сейчас у девушки имелся другой план. Еда.

Завтрак, обед и ужин для таинственного обитателя башни исчезали строго по расписанию, и обычно рядом никто не толкался. Расправившись с вечерними делами, Дуня прибежала к столику с яствами вовремя: она вцепилась в плошку с тыквенной кашей за мгновение, как та подёрнулась рябью и поплыла маревом в пустыне. За посудой стали блекнуть ладони — девушка похвалила себя за отличную идею… и вдруг сообразила, что запросто может остаться без рук. И вообще, откуда она знает, что в действительности происходит с едой? Куда та перемещается?

Плошка выпала из обессиленных пальцев. Не ощутив под ногами опоры, Дуня завизжала.

Зубы клацнули, едва не укоротив язык наполовину — девушка резко замолчала, чтобы через мгновение сдавленно замычать от боли: копчик решительно напомнил о своём существовании, и сделал он это далеко не самым приятным образом. Дуня утёрла слёзы и осторожно приоткрыла глаза. Когда она успела зажмуриться?

Прежде всего, исследовательница проверила себя на наличие всех частей тела. Как ни странно они не только виделись на месте, но и ощущались там, где их пристроила природа. Тогда Дуня огляделась.

Она сидела на полу. Металл. Не поверив, девушка погладила блестящую поверхность рукой, затем понюхала — так и есть: не дерево, не камень, не земля и не глина, к которым за несколько месяцев она успела привыкнуть. Странная башня… И обитатель у неё наверняка подозрительный… Или… или она вернулась?!

Дуня вскочила, отчего её повело в сторону, и прильнула носом к огромному застеклённому окну. Настоящему, правда непривычно толстому, со скруглёнными углами, зато затянутому по краям в модный белый пластик. Витражи — вещь, конечно, красивая, но из них дуло, да и света они давали мало. Впрочем, и это окно не спешило поделиться солнцем, так как снаружи царила ночь. Иссиня-чёрное полотно той стороны стекла расшили дорогим бисером огоньки: где-то извивающиеся цепочки — наверное, шоссе, где-то мерцающие, снующие туда-сюда светлячки — похоже, машины. Судя по движению, не все дороги сторожил почётный караул фонарных столбов. С другой стороны, жёлто-оранжевые и бледно-белые пятнышки сверкали подобно новогодним гирляндам на высокой ёлке. Серпантины в горах? Многоэтажные эстакады?

Мимо, совсем рядом, так что Дуня от неожиданности испуганно отшатнулась, тяжело проплыло нечто массивное. Оно перемигивалось разноцветными огоньками, точно самолёт, идущий на посадку… но не по форме и ощущениям. Тут чувствовалось иное… Однажды Дуня попала на показательные выступления гражданской авиации. Это было удивительно — странно и красиво, непонятно. Огромные, такие неповоротливые самолёты заворожили девушку своей бесшумностью и плавностью движений, как… как если бы Пышка вдруг закружилась в вальсе. Но этот летун отличался — он тоже был Пышкой, но вдруг похорошевшей. Всё такая же большая, всё такая же душевная, но мягкая и великолепная… Дирижабль?

Где же она всё-таки?

— Ээ-э…

В этом простеньком звуке смешались удивление, недоверие, вопрос и… снова чуждость, уже порядком позабытая чуждость другого, незнакомого, никогда не встречавшегося языка, хотя, казалось бы, междометие междометием. Неожиданный звук накрыл Дуню волной страха, похожей на ту, первую, которая встретила девушку в ином мире. Однако если тогда невольная странница испуганно застыла, то сейчас подпрыгнула каучуковым мячиком, одновременно разворачиваясь.

В комнате, помимо металлического пола и стиснутого пластиком окна, имелось кое-что ещё. Для начала: металлические же стены в клёпаных швах и потолок, выложенный светящимися пластинами — именно они позволяли разглядеть обстановку. Скудную донельзя: письменный стол, радующий взор блестящей пустотой; стул с подлокотниками; конструкция, напоминающая биотуалет, над ней, в глубине стены — раковина и кран. Напротив — подвесная койка. Всё перечисленное стиля металлик.

На койке, поверх невзрачного белья сидел парень лет семнадцати в серебристо-серых одеждах. По краям эту помесь пижамы и спортивного костюма очерчивали белые полосы — видимо, оправдание пластиковой рамы, единственной выбивающейся из цветовой гаммы помещения.

На неискушённый взгляд Дуни, комната походила на каюту новосёла-аскета какого-нибудь подводного, а то и космического корабля, но, судя по унылому лицу хозяина, хоть и расцвеченному блекнущими от возраста веснушками и неподдельным интересом к свалившейся из ниоткуда гостье, а также монолитной, без единого намёка на ручку или сенсорную панель двери, эта комната была не чем иным, как камерой, а её обитатель — узником.

Пока его рассматривали, юноша сидел, поджав ноги. Внезапно он подался вперёд. Дуня попятилась. Он откинулся на стену и заговорил. Девушка покачала головой, показывая, что не понимает. Юноша попробовал на другом языке. По крайней мере, Дуня так решила — всё равно ни одного знакомого слова она не уловила. Неужели всё начинать сначала? Иной мир, неизвестная судьба, незнакомое окружение, непонятные намерения… Опять? В отчаянии от повторения ужаса — почему-то сейчас произошедшее несколько месяцев назад представлялось именно чем-то ужасным — Дуня задала вопрос сама:

— Кто вы такой? — только закончив, девушка заметила, что обратилась не на родном языке, а на том, которому её обучили в отряде Пятиглазого и замке сэра Л'рута.

Хозяин уставился на гостью пустым взглядом. Потом сморгнул и нахмурился, словно припоминая что-то. Так и виделось, что в мозгу юноши разворачивается база данных, активизируется поиск, набирается запрос… Юноша махнул рукой — мол, повтори. И Дуня повторила:

— Кто вы такой?

Хотя за время путешествия и полотёрства уже поняла, что не всегда верно истолковывает эмоции и интонации.

— Я? Кто я? — переспросил хозяин. В его голосе сквозила неуверенность — похоже, этот язык юноша успел позабыть, пусть до конца у него и не получилось. И одновременно — возмущение поп-звезды, которую не признали в отдалённой деревушке. — Я заключённый сто сорок четыре. А вот кто ты? И что делаешь у меня в камере?

— Заключённый? — нахмурилась Дуня. — Узник? А что вы натворили?

Юноша посмотрел на неё широко открытыми глазами. Они не были у него большими, но казались огромными, словно два бездонных колодца жидкого серебра. Непроницаемые, тяжёлые. Издали холодные, вблизи — обжигающе горячие. Метановый океан под толстой коркой льда. Лёд, который вопреки законам не застыл, а медленно тёк, волновался, бурлил — едва заметно, на уровне ощущений. А на его беспрерывно движущейся поверхности танцевали искры — отражение пёстрых одежд Дуни. Чудилось, эти искры готовы растопить лёд — и эти глаза полыхнут пожаром в угольном карьере, потекут лавой по извилистой трещине в земной коре. Осветят и сожгут.

— Что я натворил? — нехорошая улыбка искривила лицо. — Да так, мучил, убивал…

И он начал рассказывать. С чувством, смакуя каждую деталь. Деталь, омерзительную до совершенства. Иногда он не знал, как выразиться на понятном Дуне языке, и переходил на свой. Порой, девушка не могла разобрать искажённое акцентом слово или попросту не находила верного ему толкования. Однако это нисколько не мешало «собеседнику» — он всегда доводил мысль до конца. Конца, от и до ясного слушательнице. Если разговорчивому Сладкоежке в своё время приходилось чуть ли не танцевать, чтобы объясниться, то заключённому сто сорок четыре хватало лишь изменять складку рта, единственную подвижную часть на холодной маске лица.

Когда расплавленное серебро потекло на Дуню, у девушки потемнело в глазах. Она ощутила, как падает. Затылок, будто бы это он смотрел на мир, панически предупредил, что ещё мгновение — и он встретиться с твёрдым краешком стола, но Дуня ничего не могла поделать. Тело не слушалось.

А потом это тело упало в тёплые и крепкие руки.

— Извини. Я тебя напугал? — серебро отхлынуло, уступая место обычному серому цвету. Парень смотрел на девушку тем же ясным взглядом, каким встретил всего миг назад. И как она могла позабыть те глаза?

Легко — даже сейчас Дуня видела в глубине ледяное дно. Дно, которое вымораживает светлую поверхность. И когда-нибудь выморозит… если, конечно, отринет весёлые искорки, что беззаботно плескались в серых озёрах.

— Нет, — солгала девушка. — Голова закружилась. От магии, наверное. — Тут бы отвесить хорошенькую оплеуху, но руки, да и вообще всё тело, превратились в кисель. К тому же юноша, усадив рядом с собой на койку, обнял Дуню за плечи и прижал к себе. Предусмотрительно. Особенно, когда девушке это очень нравится. — Не удивлюсь, что за такие шуточки тебя и посадили.

— Почти, — хмыкнул узник. — Не расскажешь, как ты сюда попала?

Чем ближе были его глаза, тем заметнее они меняли цвет, вбирая в себя привнесённое в камеру Дуней. А ведь он не сероглазый — догадалась путешественница. И он любит яркие, весёлые тона. Любит на них смотреть и дарить. Как же ему, бедняге, тут плохо! Тут, где нет ничего интересного, кроме белой рамы окна и своих русых волос, на которые и не взглянешь — почему-то девушка уверилась, что в камере нет зеркала. А ведь как бы он был хорош на лесной полянке в начале лета — в окружении ещё свежей зелени, под нестерпимо голубым небом с жёлтым, пушистым солнцем и лёгкими пёрышками облаков. Тогда бы его веснушки вспыхивали золотом, глаза бы сияли глубокой синевой, а губы разъезжались бы в задорной улыбке. Он бы никогда не стал парнем с бездушными глазами плавленого серебра.

Дуня настолько ярко всё себе представила, что почуяла аромат лесных цветов и трав, дерева, листвы и хвои. Даже недоумённо огляделась, но камера осталась камерой, полной металла — и радостное наваждение исчезло, оставив по себе лишь горький запах полыни.

— Ты здесь? — позвал собеседник. Он встряхнул головой, словно чужое видение его тоже не минуло, и на мгновение камеру озарил рыжий фейерверк. В огненном цветке Дуне кое-что не понравилось — она неожиданно легко вывернулась из чужих рук и устранила непорядок. Парень болезненно вскрикнул и отскочил от девушки на добрый шаг. — Ты чего?! Это мои волосы!

— У тебя седина, — хихикнула хулиганка.

— Нет! Я молодой! — совсем по-детски обиделся юноша.

— Смотри сам, — она протянула ладонь с уликой.

— Какая гадость! — скривился узник и смахнул мусор на пол. На серебристо-сером полу седого волоса не было видно. — Так, признаешься ты, откуда взялась или нет?!! Ты говорила о магии…

— Ну да, — гостья не отпиралась. Она в двух словах обрисовала свои изыскания. — Выходит, еда отправлялась не к волшебнику в башню, а к тебе?

— Нет, мою еду… если это можно так назвать… приносят вон оттуда, — юноша кивнул на гладкую дверь. — И скоро, кстати, будет очередная порция. Обед, кажется.

Дуня покосилась на тёмное окно.

— Здесь всегда ночь. По крайней мере, в это время года, — пожал плечами собеседник. — Я думаю, ты попросту не добралась до места назначения: выронив посуду, ты затерялась в пустоте между… не знаю, как это сказать по-вашему… в общем, затерялась и случайно оказалась у меня. Не могу сказать — как, почему… Слушай, раз ты сюда попала, поможешь мне сбежать? Сил моих нет сидеть! Скучно!

Девушка теперь смотрела на узника. И смотрела с явным сомнением.

— Я что? Похож на преступника?

— Минуту назад — очень, — напомнила Дуня.

— Твоя правда, — вынужденно согласился он. — Но мне вдруг очень уж захотелось разыграть тебя… Собственно, все мои беды из-за дурацкого чувства юмора и… ладно-ладно, и мерзкого характера. Не всегда молчу, когда стоит. Сую нос не в свои дела. Даю раздражающие советы. Могу ввязаться в драку на пустом месте. Но, поверь, я не совершал ничего такого, чтобы оказаться в этой камере. Я не понравился местному закону.

— Это и называется «преступник».

— О да. Но насколько преступны обычные слова?

— Всё зависит от ситуации. Иногда слова заслуживают смертного приговора.

— Истинно, — вновь не стал спорить юноша. — Однако в моём случае не слова были преступлением, а их отсутствие. И всё же власть сочла иначе. Я… — Он замялся: если среброглазое чудовище легко находило, что сказать, то пареньку с серо-голубыми ясными глазищами прежде требовалось подумать. — Я в опале у местных господ за то, что они не правы.

— Я поняла, — остановила Дуня.

— Поможешь?

Политический заключённый. Память души, ещё не позабытая история страны, где довелось родиться, заставляли в равной степени жалеть человека, назвавшегося так, и сомневаться в нём. Не доверять даже не из-за того, что конфликт, противопоставление себя официальной политике сулят неприятности, а потому, что политический заключённый — слишком хорошая личина для уголовника.

— А как? Как я тебе могу помочь? Чем? Ведь только здесь объявится охрана, и я попаду в соседнюю камеру — они решат, что я твоя сообщница. Не очень удачливая, к тому же.

— Охрану я беру на себя, — отмахнулся узник сто сорок четыре, — заполучить бы средство. А средство в тебе, — он коснулся плеч Дуни, но на этот раз осторожно, опасливо, словно девушка вот-вот рассыплется в прах. — Здесь, в этом мире… хм, стране, не знают магии. Ты принесла её частичку с собой…

— Ты волшебник?

— С ума сошла? Был бы я тогда здесь! И уж всяко не скучал бы. Нет, у меня есть амулет. Они, — юноша мотнул головой в сторону двери, — из милости не обратили на него внимания. Они оставили мне право на веру. Да и подарок своей девушки я никому не отдам… Я знаю, как пользоваться амулетом. Знаю, как заставить его собрать и накопить твою магию, а потом пустить её в ход.

Дуня нахмурилась.

— Ладно, — она вздохнула. — Бери.

— Спасибо. Я запомню.

Собеседник потянулся к ней. Жест был настолько красноречивым, что девушка смутилась. Щёки зажгло. Хотелось убежать, спрятаться в укромный уголок и одновременно броситься в объятия юноши, прильнуть к его груди… и чтобы он зарылся пальцами в её волосы, ласково коснулся макушки губами и зашептал нежные слова… Дуня сморгнула — и очередной морок развеялся. К счастью, пока она мечтала, ничего натворить так и не успела, застыв на месте. Похоже, узник странностей не заметил.

Юноша начал гладить воздух в каком-то полусантиметре от груди девушки, напротив сердца. Дуня ощутила, как что-то, пробежав по всему телу, течёт к солнечному сплетению. Это не было неприятно. От этого не было жарко или холодно. Просто что-то двигалось. А затем она скорее вообразила, чем почувствовала или увидела — из груди вырвался луч, солнечный лучик, полный весело кружащих пылинок. Он соединил сердце Дуни и руку узника, потом скользнул меж пальцев к груди юноши — там, под серой одеждой, засияла маленькая звезда. Амулет наполнялся магией. Магией, которую отдавала ему Дуня. Но девушка не казалась себе обделённой — наоборот! Чем ярче разгоралась звёздочка, тем лучше становилось Дуне. Она словно бы делилась радостью с другом, оттого становясь вдвойне счастливее. Хорошо.

Амулет погас.

— Спасибо. — Обитатель ультрасовременной камеры поднялся. Дуня за ним. — Обещаю — я найду способ, как тебя отблагодарить.

И вдруг он сжал её плечи, наклонился и сделал то, что до него не удавалось никому, даже более чем убедительному безымянному волшебнику, гостю сэра Л'рута. Какой-то семнадцатилетний юнец поцеловал Дуню. Поцеловал по-настоящему. Глаза девушки на миг расширились, хотелось от души врезать куда-нибудь… Веки сомкнулись, руки безвольно упали, тело обмякло — она позволила наглецу творить всё, что заблагорассудится. И тот сотворил — он резко отстранился от девушки и с силой толкнул её в открывающуюся дверь.

Дуня не успела ни вскрикнуть, ни задрожать в предчувствии удара. Она не успела испугаться или возмутиться. Она не успела ничего, даже подумать. Пролетев пару метров и не встретившись с препятствиями, она упала. И только позже ощутила… сожаление? утрату? горечь? Её бросили. Предали. Использовали… Потом по нервам в мозг всё-таки пришло сообщение от копчика — тот взрывался от боли. От боли, вернувшей Дуню к реальности.

Пол. Снова пол, но на этот раз холодный, грубый — каменный. И рука в чём-то липком и тёплом. Сломала? Девушка вспомнила, как что-то треснуло, когда она «приземлилась»… Дуня поднесла руку к глазам, затем осмотрелась. Каша. Тыквенная каша, измазавшая пальцы, испачкавшая рукав по локоть, а вокруг — глиняные осколки вперемешку с едой, чуть дальше — сладковато пахнущая лужа из хлебня. Девушка рухнула на чужой ужин. Внутри одинокой башни невидимого мага.

Дуня выругалась.

Смачно. От души. Естественно. Она ещё ни разу так не выражалась, но возвращение из тюрьмы в замок заставило исторгнуть из себя красочные, многоэтажные… хм, предложения. На родном она бы не смогла. Потому что дома ничего бы подобного и не случилось, а даже и произойди, Дуня бы рыдала в подушку три дня, но не ругалась на чём свет стоит. А вот на языке Сладкоежки, Пышки, госпожи Врули и сэра Л'рута всё вышло само собой.

Ну почему этот смазливый щенок её не спросил?!!

Поначалу Дуня решила, что он, как когда-то Пятиглазый, воспользовался ею как щитом или, вернее, тараном, но заключённый сто сорок четыре отблагодарил, как сумел: может, волшебником он и впрямь не был, но магией владел — похоже, он вернул спасительницу на потерянную межпространственную тропу, или как оно там называется. Отправил домой, как искренне считал. Нет бы узнать, чего хочет сама Дуня! Конечно, поразмыслив минуту-другую, девушка поняла, что камера с русоволосым юношей если и находилась в родном мире, то в ином времени или планете, но какая разница?! Дуня, будь у неё выбор, предпочла бы остаться там, где изобрели водопровод и канализацию.

Ну почему?!

Губы жёг поцелуй. Она желала такого так долго. А сейчас тот, кто его подарил, наверняка спешил к своей подруге, которая вручила столь полезный для беглеца-преступника амулет.

Запал прошёл. Теперь Дуня не смогла бы повторить высказанное мгновение назад. Она хотела плакать.

— Благовоспитанным девицам подобные слова не к лицу, — назидательно проскрипело из-за спины.

— Не ваше дело! — гнев вновь заполнил всё её существо. Огрызаясь, бедолага не обратила внимания на сам голос — деревянный, ненастоящий. Неживой. Она просто-напросто рявкнула на незнакомца, чтобы тот оставил её в покое.

— Очень даже моё, — не согласился хозяин.

Дуня вскочила, готовая наброситься на кого угодно с кулаками, обернулась и… замерла. Побледнела. Примёрзла к полу. Она бы закричала, не забудь от страха, что сама ещё жива. Да и как не забыть что-либо, если тебя отчитывает восставший мертвец?

Пергаментного цвета кожа морщилась мешковидными складками, словно бы перед тем, как умереть, её владелец резко похудел, растеряв не только избыточный жир, но и мясо. Может быть, именно из-за стремления к излишней стройности он и погиб. То, что это когда-то было мужчиной, скорее являлось Дуниными домыслами, нежели выводом из наблюдений: бильярдный шар черепа ещё топорщился пучками длинных седых волос, а тело более-менее прикрывал истлевающий балахон, что никоим образом не указывало на пол существа — это мог быть сеньор или женщина в платье, или же кто-то в ночной рубахе, не только носимой здесь любым от раба и крестьянина до высокородного господина, но и необходимой как защита от холода. Однако разговорчивый скелет был высок и широк в плечах, имел длинные руки, оттого Дуня и решила, что это всё-таки мужчина, а не женщина.

Хозяин шагнул. Кость неприятно потёрлась о кость. Незваная гостья судорожно сглотнула.

— Что же ты? Мало того что уподобила рот помойке, так ещё всякую вежливость забыла!

Рот страхолюдины приоткрылся, демонстрируя то, что при некотором воображении и незнании анатомии можно было бы обозвать зубами.

— М-мм… — девушка попыталась ответить, но ничего вразумительного выдавить не сумела. — И-и… и-ии…

— Онемела, что ли? — челюсти скелета не шевелились — похоже, рот для беседы ему не требовался. Да и чем там разговаривать? — Или дурочка… Да нет, словесами не просто так воздух сотрясала.

Он приблизился ещё на полметра — Дуню окутал сладковатый запах гнили. Хотя чему в этом существе гнить, если всё давно иссохло? Огромному глазу без века, чудом не выкатившемуся из глазницы? Мочкам ушей, оттянутым чуть ли не до плеч тяжёлыми серьгами — гроздьями алых камней в золотой сетке? Ноздре с блестящим кольцом или остатку нижней губы? А, может, рукам? Из-за тяжёлых перстней и браслетов кожа лопнула как при загаре, но под ней виднелась только кость.

— Ты могла хотя бы поклониться.

А что если вонь исходит из желудка? Что если этот мертвец в худших традициях упырей питается живым мясом? Ещё живым… Жуткая догадка заставила очнуться от гипнотического созерцания нечисти и действовать. Ещё сидя на полу, Дуня заметила проход. Сейчас он был за спиной — туда-то девушка и сиганула.

— Постой! Куда ты!

На удачу, дверь отворилась от лёгкого толчка. Вылетев из комнаты с бодреньким скелетом, Дуня очутилась на широкой лестничной площадке — хотела кинуться вниз, но вовремя заметила, что ступеньки обрываются во мрак буквально в нескольких шагах от неё. Пришлось карабкаться вверх. Поначалу было несложно — света из пристанища мертвеца хватало, а центральный колодезь башни, хоть и неограниченный давно обвалившимися перилами, не волновал, так как у стены хватало места и имелось за что зацепиться. Снова казалось: она дома, отправилась в давно намеченную экскурсию по замкам Рейна и Луары — и всё это игра в отважных рыцарей и прекрасных дев. Вот-вот окликнет гид… Дуня запнулась — темнота не дозволяла разглядеть дорогу, а чутьё не помогало. Накатил страх, резко обострившееся чувство опасности подталкивало в спину, хотя за топотом и шумным дыханием беглянка не слышала погони — ни скрипучего зова, ни омерзительного перестука костей, ни звона украшений. И всё-таки Дуня знала — чудище идёт за ней.

Надо спешить. Но куда? Что она будет делать, когда выберется к обломанным зубцам? Истошно звать на помощь? Кого — безымянного мага? сэра Л'рута? Может, ключника или Сладкоежку? Или сразу Бога? Да проще научиться летать! Или, девушка невесело усмехнулась, сражаться… Да уж.

Грустные мысли без сопротивления отодвинули прочь панику — и, отдавшись им, Дуня замедлилась. Мигом уловила то, чего боялась. Запах тлена. Однако на этот раз, уже приостановленная, она задумалась. Бег — не выход, потому что не убежать. Тогда что? Спрятаться? Точно! Спрятаться — пропустить мертвеца вперёд, а самой спуститься. Там обвал, но… ладно, что делать дальше, она решит на месте. Потом будет потом, а не сейчас.

Как назло стены резали только узкие ниши — щели к бойницам. Даже втиснись туда Дуня, ей не обмануть и человека, не говоря уж о нечисти. По крайней мере, так полагала девушка. Но вот прямо перед глазами забрезжил свет. Впрочем, свет — громко сказано. Тёмно-серая полоса во мраке, но она настолько контрастировала с окружающей чернотой, что и впрямь казалась яркой, куда более заметной, чем искорки окон, благодаря которым горе-исследовательница ещё помнила, какой стороны ей следует держаться. Комната? Путь наружу? Забыв всякую осторожность, Дуня пролезла в дышащее холодом отверстие.

Она сразу поняла, куда угодила. Даже несколько опешила от своей сообразительности. Вид отсюда был иным, да и сумерки не помогали узнаванию, но Дуне это не мешало. Она оказалась на том самом уступе со второй дверью в башню, до которого давеча пыталась добраться. Вот он — путь назад, обходная дорога, но… Девушка покачала головой и прижалась к намертво врезавшейся в камень створке — хотя площадка и была больше, чем представлялось снизу, всё-таки ощущение, что через миг она обломится, не отпускало. Да и останки внешней лестницы, замеченные с земли, отсюда не проглядывались — не хватало ни света, ни воображения. Следовательно, план не изменился. К тому же теперь Дуня знала, что внутренние разрушения — не непреодолимое препятствие: достаточно повиснуть на руках и спрыгнуть. Правда, ещё оставался запертый выход, но девушка надеялась, что у неё найдётся время разобраться.

Сладковатый, в чём-то приятный и оттого ещё более мерзкий аромат обитателя башни усилился, легко оттеснив запах снега, плесени и камней — мертвец приближался, всё так же не издавая ни звука. Дуня сдвинулась поближе к заиндевевшим петлям. Мимо прошло нечто. Девушка не видела сквозь дверь, ничего не слышала, но она, как с дирижаблем в мире заключённого сто сорок четыре, ощутила величие и мощь, почувствовала, как… разум? дух?.. что-то направилось вверх. На бродячий скелет похоже не было, но вонь разлагающейся плоти развеялась — Дуня решила вернуться. Но при первом же шажке нога угодила на обледенелый бугорок и подвернулась — девушка инстинктивно взмахнула руками и уцепилась за какую-то скобу. В следующий миг та вспыхнула ярким жарким пламенем — от неожиданности несчастная исследовательница упала бы, будь куда падать.

Маленький, словно обкусанный, выступ вытянулся в длинную стену. С одной стороны вздымались каменные щиты, с другой — её ограничивал невысокий широкий бортик. Туда-сюда сновали люди. Это не было ни обычным дозорным патрулём, ни сменой караула, ни даже неурочной проверкой или подготовкой к встрече важной персоны. Нет. Это был бой. Кто-то с хэканьем отпихивал от стены что-то тяжёлое — наверное, осадные лестницы. Другие, опасно свесившись между зубцами, обстреливали захватчиков из луков. Звенели мечи — там неприятель прорвался сквозь острый «огонь» и рогатины.

— Час от часу не легче, — оценила вслух Дуня. Хотя говорила она тихо, её услышали — ближайший воин на миг обернулся, затем каким-то отчаянным, уже нечеловеческим усилием откинул от себя двух противников (один вылетел за щиты, попутно, кажется, прихватив очередную лестницу, второй остался лежать там, где упал) и подскочил к девушке.

— Что ты тут делаешь, дура?! — рявкнул рыцарь. — Марш в замок!

— Сзади!!! — заорала в ответ Дуня.

Воин резко развернулся — султан на его шлеме пребольно хлестнул девушку по щекам. Та взвизгнула.

— Беги! — Дуне хватило пяти секунд, чтобы почувствовать, понять — и голосом, и лицом рыцарь напоминал сэра Л'рута. — Бе… О боги! Что это?

За стеной разгоралось зарево — золотисто-оранжевый с примесью кроваво-алого свет поднимался к иссиня-чёрному небу, будто солнце решило взойти не над горизонтом, а здесь, рядышком, над полем боя. Вот краски стали насыщенней, ярче, нестерпимее… и вместе с тем мертвее, неестественнее. Факел, в который, как выяснилось, вцепилась Дуня, поблек, растерял свою, пусть и опасную, но животворную силу — над головами сражающихся пылал другой огненный цветок. А в центре его танцевала ящерица. Дракон?

— Саламандра… — выдохнул рыцарь. — Безумцы. Они вызвали саламандру… — Он снова смотрел на Дуню. Такой безысходности, что плескалась в его глазах, душевной муки девушка ещё ни у кого не видела. — Беги. Если ты не грешила, у тебя есть шанс… она прощает только поцелуи женихов и щадит лишь верных жён. Беги.

Дуня судорожно кивнула и было бросилась к лестнице во двор, но от нового солнца отделился искрящийся шар и ударил по ступеням — те пылью осыпались на головы раненым и немногочисленному резерву.

— Через башню, девочка. К магу она не сунется. — Стена под ногами дрогнула от ещё одного удара. — И поторопи мастера Лучеля. Если он промедлит, то не только некого будет защищать, но даже не от кого.

— Вы можете сами…

— Дитя, — покачал он головой. — Доброе дитя… Скажи госпоже, что я всегда любил только её… — и добавил беззвучным шёпотом: — …пусть и никогда не был верен. Беги!

Дуня нырнула в щель. За дверью оказалось настолько темно, что девушка тотчас обо что-то споткнулась и на этот раз упала. Не встречая никаких препятствий, покатилась вниз.

Ступеней было больше рёбер. Стен оказалось больше, чем костей. Отделяющихся частей тела обнаружилось больше, чем Дуня раньше находила. В какой-то миг девушка отключилась — она и без того ничего не понимала, а тут и вовсе перестала помнить. Затем она очнулась, чтобы ощутить, как сердце сжалось, а желудок подскочил к горлу — она летела… падала! — и снова ничего.

Когда сознание вернулось во второй раз, Дуня не заметила — она вдруг почувствовала, что лежит в раскорячку и смотрит куда-то широко раскрытыми глазами. Ничего не видит. Зато всё болит. Ноги явно выше головы. Спина изогнута волной. Плечи перекошены. На грудь что-то давит… Девушка дёрнулась — правая рука на удивление легко поднялась и с попытки третьей нащупала предмет. Туфелька. Мягкая тряпичная тапочка. Так вот, что отвалилось от Дуни, когда она кубарем катилась по винтовой лестнице. Но почему же она давит гранитной плитой?.. Пошевелив пальцами ног, страдалица, во-первых, определила их наличие, а, во-вторых, отыскала напарницу туфельки, что мешала дышать — она была там, где её оставила хозяйка. Сжав находку в кулак, Дуня села. Со стоном рухнула обратно, снова поднялась — и с каким-то маниакальным упорством попыталась натянуть обувь на ногу. Удалось. Не сразу, но удалось. Мешало полное отсутствие света, а налившийся чугунной тяжестью затылок не дозволял трезво мыслить. Дуня осторожно легла. Нужно подумать.

Куда бы ни вывела её дверь в вышине — в будущее (что вряд ли), в прошлое (на что очень похоже) или же в параллельный мир, идентичный этому, но с иной историей, — вернула она девушку явно обратно, в башню к мертвецу. Точно так же, как толчок заключённого сто сорок четыре. Хотя… Кто сказал, что из-за саламандры не могла обвалиться внутренняя лестница, как это случилось с внешней? И надо бежать в замок, чтобы передать последние слова господина… Дуня нахмурилась. Что это она? Какой он ей господин? Чем она ему обязана? Ничем! Да и от плюющейся огнём ящерицы ей уже не спастись — не подходит уж девушка под описание, выданное рыцарем. А всё из-за какого-то семнадцатилетнего юнца!.. С другой стороны, делать что-то надо. Например, позвать замешкавшегося мага.

Дуня вновь села. На этот раз она благоразумно не стала спешить.

— Лучель? — голос был сухим, хриплым — пришлось прокашляться. — Мастер Лучель? Вы здесь?

— Здесь-здесь, — мигом откликнулись откуда-то сверху. — Сейчас буду. Что же ты, девочка, так бегаешь? Под ноги не смотришь? Я уж решил, что убилась. Ну, гадость сказала, ну, со всеми бывает — зачем же из-за того смерти искать? Подожди…

Но девушка ждать не пожелала: хотя от говорившего и веяло искренней заботой, ухо уловило деревянный скрип. Из-под потолка потянуло зеленовато-жёлтым светом и гнилью. К пролому шёл скелет. Видимо, то, что осталось от волшебника. И встречаться с этим Дуне не хотелось.

Она огляделась — теперь это имело смысл, так как благодаря страшилищу она прозрела. Ей повезло. А будь девушка осторожней у верхней двери, повезло бы больше: рухнуло всего-то с десяток ступеней. И, возможно, не саламандра тому виной — поверх каменного крошева и обломков валялись разбитые ящики и тряпичные тюки. Они, пропахшие чердачной плесенью и пылью, за годы не успели истлеть, чем и спасли Дуню — смягчили последний удар. Однако мешков и прочего мусора, прежде бывшего чем-то полезным, оказалось много, словно бы кто-то выставил на лестницу весь свой скарб, а та возьми — и просядь под тяжестью. Почему выдержал следующий виток, кто знает, но получалось, что маг не торопился помочь осаждённым, а собирал пожитки, намереваясь сбежать… По крайней мере, именно такое красочное объяснение пришло Дуне в голову. Что это — правда или художественная выдумка — у самого Лучеля выяснять девушка не решилась. Побарахтавшись секунду-другую в куче старья, путешественница между мирами и временем выбралась на чистые ступеньки и как можно быстрее двинулась вниз.

— Вот чумная девица! Ты где?

Дуня не ответила. Перед глазами плыло, поэтому она сосредоточила всё внимание на дороге, да и полумрак не дозволял отвлекаться на что-либо, даже страх. Придерживаясь за стену и пытаясь не останавливаться, девушка спустилась к началу лестницы, где обнаружила большую часть чужого разломанного имущества, а также останки перил и ещё чего-то, что ссыпалось сверху через центральный колодезь башни. Образовавшаяся куча надёжно перекрывала путь как во внутренние помещения, так и к выходу — дверь скорее угадывалась, нежели проглядывалась. И всё-таки Дуня не отдалась отчаянью, а поползла по шаткому «склону» баррикады.

Говорят, удача выбирает упорных. Утверждают, что успех приходит к настойчивым… Дуне повезло: мусор и ход наружу разделяла чистая полоса, на которой не только могла уместиться девушка, но которой было достаточно, чтобы открыть дверь и выпустить следопытку из ловушки. Осталась мелочь: снять засов и оттянуть створку на себя.

— Нет, всё-таки блаженная — то зовёт, то в прятки играет… — как можно скрип сделать ворчливым, трудно понять, но бодрому скелету это удалось. Однако Дуня на лишнее удивление не тратилась: с трудом выбив запирающую доску из проржавевших и, казалось, усохших крюков, беглянка дёрнула на себя ручку. Неудачно. Нет, дверь ощутимо тряхнуло, но с места она не двинулась — свободного пространства не хватало вовсе не для того, чтобы выбраться из башни, а для того, чтобы раскрыть дверь. Оставалось лишь бессильно расшатывать створку. И, как ни странно, довольно-таки бессмысленное действо дало положительный результат — дверь поддалась. Не раздумывая, девушка протиснулась в образовавшуюся щель.

Дуло. Холодный ночной ветер растрепал юбки и шаль, которую Дуня носила вместо кофты, забрался под верхнюю и нижнюю рубахи, ледяным шарфом обвился вокруг шеи. Наверху — и в настоящем, и в прошлом — девушка не успела замёрзнуть. Может, тому виной оказалось возбуждение, не испытываемое сейчас, или недоумение и любопытство, вытеснившие, заставившие не замечать потребностей тела. Или же дело в непогоде: на уступе было тихо, а у земли кружила и завывала метель, колкий снег, словно гравировщик, отстукивал пунктиром послание на лице. Девушка, взмокшая при беге, продрогла сразу.

Что делать? Логичнее и проще всего броситься к замку — там есть, где спрятаться. И там есть мудрые, знающие люди: лекарь, безымянный гость сэра Л'рута, сам господин. Уж кто-то из них наверняка разберётся с чудищем… А если нет? Если им ничего не известно о восставших мертвецах? Что если скелет был заперт в башне, а Дуня отворила темницу и выпустила страх наружу?.. Девушка кинулась обратно закрыть дверь, но опоздала: мастер Лучель, или то, что от него осталось, подошёл с той стороны в то же мгновение, что и Дуня с этой — из отверстия хлынула мерцающая внутренним светом белёсая дымка. Горе-исследовательница не успела отдёрнуть руку — и тонкий, склизкий на вид усик коснулся незащищённой кожи.

Пальцы ожгло. Предплечье онемело.

Она обнаружила себя в шагах двадцати от башни. Снова лёжа на спине, в позе выкинутой на берег медузы. Промокшая насквозь… то есть — от позвоночника до груди.

Провалялась Дуня без сознания недолго — по крайней мере, когда она перекатилась на живот и на самом деле разглядела обиталище мертвеца (ранее за него она принимала хозяйственные пристройки), туман всё ещё тёк через дверь. Скелета видно не было. Понаблюдав, как мга собирается в огромную каплю, игнорируя ветер и снег, девушка поднялась на четвереньки. Для желеобразного существа испытание оказалось не из лёгких.

— Ну, большую часть пути я до замка преодолела, — попробовала найти хоть что-нибудь положительное Дуня и ухнула обратно в снег. Тем временем белёсый ручеёк из башни иссяк, а капля вытянулась и начала принимать подозрительно знакомые очертания. Человек. Светящийся… Призрак! Так вот почему беглянка не слышала погони — скелет, может, и двигался, но преследовало девушку привидение… отчего, впрочем, нелегче. — Мастер Лучель? Что вам нужно?

Голос пропал. Совсем. Дуня разбирала слова лишь потому, что она их и говорила. Однако ни гундосая метель, ни беззвучие жертвы не помешали мёртвому волшебнику.

— Ты где? — позвал он в ответ. — И где я?

— Здесь, — откликнулся кто-то издалека.

Призрак, до того безошибочно плывший к дрожащей Дуне, приостановился и… Не то чтобы он обернулся, нет, он на миг снова обратился в гладкую каплю, а затем принял форму мужчины. Мужчины, смотрящего в другую сторону. На ещё одного мужчину. С позиции девушки трудно было разобрать, кто заглянул на огонёк: ни личности, ни внешности… жизнь или ещё одна тень. Кто?

— Вирьян?

— Я, Лучель.

— Где мы, друг? Почему я не узнаю местности?.. — призрак потерянно заозирался. Глаза заслезились от напряжения: когда чародей поворачивался к новоприбывшему, метаморфозу стерпеть ещё можно было, но теперь туман расплывался в шар и собирался в лицо с бешеной скоростью. В одно и то же мгновение, в одной и той же точке пространства существовали миллиарды мастеров Лучелей. Они поблёскивали колечками в носу, качали тяжёлыми серьгами, словно падающие ёлки игрушками. Их головы взрывались фонтанами конских хвостов, а одежды трепетали поруганным знаменем побеждённой стороны. Руки составляли шар, словно сама грозная Кали явилась в чужой мир сводить Дуню с ума. Никакой резкости и чёткости — только мельтешение, мельтешение, мельтешение… — Похоже на владения Рутов, но смотрится не так. — Маг взглянул на свою башню. — Разрушена. Стены нет… не там. Мы проиграли?

— Нет. Но цена… — собеседник приблизился. В мертвенном свете Дуня легко его узнала. Гость сэра Л'рута.

— Сколько лет прошло?

— Пара веков и тридцать четыре года, — пожал плечами Вирьян. Его дурацкая бородка демонической ухмылкой рассекала лицо.

— Я всех бросил? — только сейчас невольная свидетельница и в некотором смысле причина встречи давних знакомых поняла, что мастер Лучель не скрипит, а говорит вполне нормальным голосом. Голосом, полным вины и боли.

— Что ты, благодаря тебе мы выжили.

— Но благодаря мне жертв было больше, чем могло, так ведь?

— Наверное, — не стал отрицать гость. — Но и меньше тоже. Ты ошибся. Ты испугался — бывает. Ты отвык от битв. Во всяком случае, ты никого не продавал, а ведь имелись и такие. И ты не сбежал. Ты всё-таки остался.

— Остался? — призрак усмехнулся. Теперь он не менялся, словно бы почувствовав, какое неудобство он причиняет другим. Он застыл неподвижно, и стало видно, что снег старательно избегает столкновения с матовым сгустком, меняя траекторию вопреки желаниям ветра. Да и ветер не очень-то стремился дуть в сторону выходца из мира мёртвых. Казалось, законы природы мучительно раздумывали: выполняться ли им рядом с мастером Лучелем, или же плюнуть на всё и предоставить время другой власти, сверхъестественной. — Кого ты обманываешь, Вирьян? Кого пытаешься убедить — меня? Или себя? Я не ушёл только потому, что не смог найти дверь. Понимаешь, не смог! И все эти годы я только и делал, что искал… пока мой бездушный скелет жевал тыквенную кашу и заливал кости хлебнем. Только искал…

— И нашёл. Разве нет?

— Какая-то девочка… странная… Я, кажется, её поранил. И ещё со своими нравоучениями лез, — призрак расплылся-обернулся к Дуне. Девушка вжалась в снег.

— И кто кого обманывает и утешает? — покачал головой Вирьян. — Не бойся, я позабочусь о ней. Позже. Сейчас дозволь позаботиться о тебе, друг. Ты искупил всё, что следовало искупить. Больше страдать не надо. Ты не только искал дверь, но и защищал господина и его потомков… У Рута хорошие наследники, пусть тоже совершают немало глупостей. Но они хорошие. Ты им послужил. Достаточно. Пора им защищаться самим. А ты иди… тебя ждут дома.

— Ты присмотришь за Рутами? И девочкой?

— Присмотрю. Иди.

Чародеи — мёртвый и живой — обнялись. Дуня каким-то чудом поднялась на ноги и заковыляла к замку. Вроде бы ничего плохого не случилось… Земля тихо, едва заметно дрогнула. Девушка обернулась — вместо обломанной одинокой башни высилась куча камней. У импровизированного кургана, склонив голову, стоял уже не безымянный гость сэра Л'рута. Исследовательница не стала дожидаться, когда он заметит её — она нырнула в дверь на кухню. А потом… Потом — снова ничего.

Проснулась Дуня у себя в каморке. Проснулась вовремя, к завтраку. Но так и не смогла подняться, провалившись в бредовые сны.

…Эскалатор поднялся. Поддерживая юбку, Дуня сошла на «твёрдую землю» и запетляла между столбами перехода. Идти было не очень удобно, так как в метро царила духота, а с потолка текло, словно в майскую грозу на улице — девушка мгновенно промокла. К тому же она так и не отпустила подол, хотя одну из рук занимала недочитанная книга. Нет бы спрятать её в болтающуюся на плече сумку, но для этого почему-то требовалось остановиться, а люди и без того выражали недовольство медлительностью Дуни, то и дело подталкивая сзади или отпихивая в сторону плечом.

Зашумела электричка. Дуня не удивилась, хотя до станции следовало миновать поворот и лестницу. Однако — вот они, вагоны, переполненные и неуловимо похожие на подводные лодки и аквариумы одновременно. Поезд с характерным скрежетом затормозил — и толпа охотничьей стаей бросилась вперёд, увлекая за собой беспомощную студентку. Она знала, отлично знала, что ей не туда, однако сражаться с течением сил не имела. Её внесли в вагон, двери захлопнулись, поддав по спине, и… люди исчезли.

Она стояла в разрушенной башне почившего мага Лучеля. Прошлое? Опять прошлое? Винтовую лестницу заливал мертвенный свет, зеленовато-жёлтый и вместе с тем бледный. Никаких сомнений — обитель призрака. Нужно выбираться! Хорошо хоть теперь ей известно как! Вновь подобрав подол — книга исчезла, платье казалось воздушным, легче тумана, руки потели, то ли из-за мороси, то ли из-за внутреннего жара, — она побежала вниз. На пятом или шестом витке она осознала, что башня странным образом перевернулась — и Дуня летит вовсе не к подножию, а к вершине. Вот и люк над головой. Вздохнув, девушка вскарабкалась на крышу.

Ветер. Пронизывающий ветер. Как холодно! И страшно… А кому не будет страшно, если он окажется на холме среди поля — поля отгремевшей битвы, поля, засеянного искорёженными, изуродованными трупами. За спиной, на покрытом тёмно-коричневыми пятнами древке трепетало знамя. Ветвистая молния. Нестерпимо белая по центру, с затухающими сизыми краями, она рассекала на тысячи кусков грозную тёмную тучу. Здесь был Сладкоежка?.. Нет, вряд ли. Помимо стяга, ничего не напоминало его время и мир — ни копий и мечей, ни верховых животных, ни деревянных повозок. Впрочем, здесь не лежали автоматы, не врылись в землю танки или БТРы, не ухнули с небес самолёты. Сражавшиеся знали оружие пострашнее огнестрельного, такое ужасное, что даже падальщики не слетелись на пир… Не слетелись? Дуня вскинула голову. А что если они не могли? Что если битва ещё не окончена?.. Словно в ответ, в гари небес зажглось солнце.

Оно увеличивалось. Оно не слепило, потому что играло жёлто-красным, таким домашним огнём. Оно неслось прямо на непрошеную гостью, то ли преступницу, то ли ненужную свидетельницу преступления. Преступления — а чем ещё может быть это побоище?

Оно стало больше. Метеор? Снаряд? Нужно в бомбоубежище! Нужно спрятаться… Где-то был люк, она из него вылезла. Дуня посмотрела под ноги. Вот он. Подобные она неоднократно видела вдоль проспекта, по которому — так давно! — ездила в школу. Ей туда. Нырнув в тёмный зев, девушка всё-таки не позабыла закрыть люк и лишь после скатилась по металлической лестнице вниз. В спину дохнуло жаром, башню тряхнуло. Дуня снова очутилась в башне мастера Лучеля. В башне, атакуемой саламандрой.

Девушка кинулась вниз. Она бежала, нисколько не боясь споткнуться о подол платья, запнуться ногой о какое-нибудь украшение, оскользнуться наконец. Она бежала, не замечая, что ступени не вьются спиралью, а прямой дорогой, словно путь из тибетского монастыря, легли к выходу… А кто сказал, что к выходу? И к выходу куда, а не откуда? Но Дуня не обращала на это внимания, как и на двери, что мелькали по сторона. То наглухо заколоченные, то распахнутые настежь. Из таких тянуло весёлым смехом и едким дымом. В них зеленела юная листва и грохотали далёкие взрывы. Они манили тайнами и отпугивали секретами. Может, они вели в иные миры. А вдруг, звали домой. Или же заманивали в бесконечные иллюзии… Выход! Дуня узнала эту тяжёлую резную дверь с широким засовом в усохших крючьях. А рядом танцевал марионеткой скелет. Он звенел монетками на цепочке и пел квакающим голосом.

Не зря лягушата сидят — ква-ква —

Посажены дом сторожить,

А главный вопрос лягушат — ква-ква —

Впустить, не впустить.

А если рискнуть, а если впустить,

То выпустить ли обратно?

Вопрос, посложнее, чем «быть иль не быть»,

Решают лягушата. Решают лягушата.

Ква-аа![1]

И так по кругу позабытой шарманкой. Сумасшествие… Чувствуя, если она станет его слушать и дальше, то точно свихнётся, Дуня мотнула головой, хэкнула, выбивая задвижку, и обломала ногти, занозила пальцы, поранилась в кровь. Боли не было. Плюнув на всё, девушка рванула дверь на себя. Та легко отлетела к стене, разбивая скелет на кости… Но снаружи Дуню ждала такая же дверь и такой же безумный мертвец.

За второй дверью была третья. За третьей — четвёртая. За четвёртой — пятая, шестая. Седьмая!..

Дуня вскочила, шумно глотая воздух, затем упала на подушки. Она вырвалась из снов в свою каморку.

— …не вышла, — донёсся встревоженный голос. — Я решила проверить. А она тут мечется по постели и лопочет по-своему. Иноземка.

На лоб легла рука, сухая и прохладная. Возможно, она и вернула Дуню из забытья. Отчего-то девушка ощутила покалывание в чужой ладони. Лёгкая судорога. Бывает, если долго сидишь в неудобной позе.

— Почему? — рука исчезла. Так и виделось, как владелец сжимает и разжимает пальцы, прогоняя кровь по сосудам.

— Вы не смотрите, что она худая. Она кушать любит — Пышку переспорит, так что завтрак ни в какую не пропустит. Работ у неё, конечно, поменьше стало, да и праздник… Ох, испугалась я за неё, сэр Вирьян. Чудная девка. На днях, вот, чуть душу к богам не отправила. По дому, наверное, скучает. В общем, прибежала к ней. А она… Вот же! Ведь здоровая девка. Не чихнула ни разу, когда весь замок от морозницы и зимницы хворал, а тут…

— Случается, — перебил маг. — Болезнь в человеке накапливается, а потом разом даёт о себе знать. Я о другом, Вруля. Почему ты лекаря не позвала? Его ж забота.

— Ох, господин мой. Мастер лекарь Леску не жалует. Иной раз мне кажется, что вовсе боится.

— Ясно, — хмыкнул собеседник. — Ладно, с ним я поговорю. Жалует не жалует, боится не боится, а на то он и мастер лекарь, чтобы лечить!

— Да, сэр Вирьян.

— Иди. Как хворь из тела выгоню, тебя верну — обтереть, переодеть, постель сменить. Это уж без меня…

— Конечно, сэр Вирьян, — дерзко встряла старшая горничная. — С вами и не получится. Леска мужчин не любит.

— Интересно — почему, — судя по голосу, вопрос маг задавал себе, но Вруля приняла его на свой счёт.

— Не знаю. Может, в рабстве что сделали.

— Ничего. Она ж даже не целов… Вот те раз, когда успела? Ладно, Вруля, ты иди. Иди, я тебя позову.

— Хорошо, господин мой.

Дверь с тихим хлопком затворилась, и Дуня вновь открыла глаза. Гость сэра Л'рута некоторое время постоял в безмолвии, потом сел на краешек кровати — из титана, что держит на плечах если не небо, то хотя бы потолок, он превратился в среднестатистического великана.

— Ну, здравствуй, малышка.

Он было собрался откинуть тёплый плед, но Дуня отпрянула, натягивая одеяло едва ли не на нос. Маг раздражённо вздохнул.

— Ты как? Вылечиться хочешь?

— А вы приставать не будете? — слабо откликнулась пациентка.

— Всегда мечтал изнасиловать труп, — доверительным голосом сообщил Вирьян, напоминая заключённого сто сорок четыре, когда тот живописал свои «преступления». — Я в душе некрофил, но все эти века скрывал.

— Века?

— Ладно-ладно, я всего на пяток лет старше твоего сэра Л'рута. Но маги, как и женщины, о своём возрасте лгут… хм, привирают немного. Кто мне поверит — в мою мудрость, силу, — если мне и пятидесяти нет?

— Я не труп, — вернулась к прежней теме разговора Дуня.

— А, ну да, — согласился чародей. — Ты — знойная, горячая красотка.

— Я не знойная и не красота.

— Зато горячая, что вулкан. Малышка, у тебя тридцать девять и два. И если я не ошибся с диагнозом, воспаление лёгких и бронхит разом. Скоро в этой постельке и впрямь будет труп, и я осуществлю давнюю мечту.

— Не смешно, — оценила девушка. — Что мне делать?

— Расслабься и не мешай, — пожал плечами Вирьян. — Могу тебя уверить: сексуальная магия доступна только женщинам. Мы, мужики, всё как-то традиционными, одобренными общественной моралью и церковью методами работаем.

Он спустил с Дуниных плеч одеяло и коснулся рукой груди, вторую просунул под спину. Ничего эротического в его действиях не было, скорее он напоминал аппарат для прогревания лёгких. Будучи ещё школьницей, девушка дважды схватывала пневмонию и знала, с чем сравнивать. Как и при лечении зуба, от пальцев мага потекло тепло, быстро переросшее в жар — вот и отыскалась саламандра, атакующая замок. Тело взмокло — дождь в метро и платье из мороси. Так просто, так легко объяснить бред…

— Всё, — чародей укрыл пациентку обратно и поднялся.

— Постойте.

— Да?

— Если вам не больше сорока, то откуда мастер Лучель знает вас? Судя по разговору, он умер более двух веков назад…

— А я, наивный, полагал, что ты хочешь сказать мне «спасибо», — маг направился к двери. — Есть у меня свои профессиональные секреты.

— Но?

— Тебя следует переодеть. Если я начну ими делиться, то снова заболеешь, — отрезал Вирьян и вышел.

— Спасибо, — поблагодарила пустоту Дуня. Отчего-то девушка не ощущала за собой вины. Что-то вновь насторожило её в беседе. И это «что-то» не позволяло отвлекаться на всякие неуместные переживания.

Дуня, зло пыхтя, брела по мрачному замку. Вообще-то, как она уже успела отметить, владения сэра Л'рута не были пронизаны скорбью и холодом, от них не веяло траурным унынием, как то представлялось по школьным экскурсиям, урокам истории и утверждению реконструкторов от литературы и жизни. Конечно, в разряд весёленьких дворцов сказочных или современных принцесс он тоже не попадал, однако поселиться в нём, немного усовершенствовав кое-что, даже прежняя Дуня не отказалась бы.

В замке имелась отопительная система. Да, неидеальная — кто-то мёрз, кутаясь в пледы и шали, а кто-то истекал потом от жары, — но всё же она существовала. Ведь не будь её, на вторую или третью зиму каменная громада раскатилась бы на отдельные валуны. Вентилировались помещения тоже неплохо, что, впрочем, Дуня пока не оценила по достоинству. Да и от спёртого воздуха она никогда не страдала.

Особенно мрачным замок тоже не выглядел. Цветные витражи веселили душу: когда зимнее солнце стучалось в окна, по коридорам беззаботно скакали красные, золотые, синие и зелёные зайчики. Там, где не хватало ни их, ни света, зажигали факелы и лампадки, последние — нередко зеркальные. Стены скрывались за гобеленами, раскрашенными полотнами, драпировками и картинами, с центральной галереи, из-под золочёных рам, с больших портретов внимательно и строго наблюдали за обитателями замка предки господина и хозяина — род Л'рутов был древним и богатым. Несмотря на утверждение Вирьяна, что потомки тех, кого охранял мастер Лучель, склонны к глупостям, своим наследием они распоряжались с умом (насколько уж смогла разобраться Дуня): если господам не хватало своего, они всегда находили толкового и верного управляющего, который не дозволял роскоши довести себя до нищеты, но и жить по-человечески не мешал. Украшать замок — тоже. Ведь не только жить, но и работать хорошо, когда на сердце тепло, а в глазах радость. Помимо того, украшения — это ещё и статус, метка, что хозяином здесь не бедняк. К такому и люди, и деньги побегут. У господина на первом месте была забота о родных, подданных, ну и о себе, разумеется.

Коридоры, комнаты и лестничные пролёты заставили сухими, а кое-где и живыми цветами, повсеместно стояли — Дуня до сих пор не верила — кадки с экзотическими растениями. Говорили, что в тех покоях, куда простую полотёрку не допускали, дом сторожили статуи. Утверждали, что красивые. Честно признать, девушке очень хотелось на них взглянуть, но пока не отыскались ни время, ни смелость.

Полы, даже в каморках прислуги, старались застелить коврами и циновками, соломенными или сплетёнными из ивовых прутьев. И прочая, прочая, прочая… Нет, этот замок сам по себе не был мрачным, разве что иногда, ближе к вечеру, тёмным. Но вот если к этому приложить плохое настроение…

Настроение Дуни хорошим сейчас не отважилась бы назвать не только властная госпожа Вруля, но и самовлюблённая златовласка. А какое может быть настроение у человека, вытянутого среди ночи на чёрную работу? Отвратительное! Ну, что бы сэру Л'руту не перенести официальный приём на послезавтра? Зима пока не кончилась, народу в гости заявится немного. Или хотя бы сегодня не дебоширить! Однако господа на то и господа, чтобы не спрашивать разрешения у прислуги. В итоге, бесконечно недовольный Рыжик с трудом растолкал Дуню в тот час, когда те, кто ещё не лёг, уже не ложатся.

— …куда? — не открывая глаз, прохрипела страдалица. Спросонья она всегда теряла голос.

— Сэр Вирьян тебя под венец зовёт, — пробурчал поварёнок.

Девушка только спряталась под одеяло — шутка была дежурной и, хотя жутко раздражала, изначально не вызывала у своего объекта никакой внешней реакции, кроме как в самый первый раз: Дуня настолько искренне удивилась, что испортила всем забаву, заставив хулиганов самопроизвольно во всём признаться. Другой вопрос: как они умудрялись выведывать такие вещи. Откуда им знать, что пришлый маг чем-то заинтересовал Леску? Чем — конечно, не поняли, зато растрезвонили по всему замку, что полотёрка-недотрога втюрилась в милорда, когда тот изволил лечить её от лихоманки. А, может… тс-сс, только шёпотом… но достаточно громким, иначе Леска — не дай боги! — не услышит. А, может, не только от зимнего недуга!

Забавно, что обрушение одинокой башни и исчезновение столика для еды, а с ним и желания готовить для таинственного волшебника, никто не связывал ни с Вирьяном, ни тем более с Дуней. Да и о беседе девушки с гостем сэра Л'рута в библиотеке доморощенные шпионы не знали — и всё-таки отыскали множество примет влюблённости странной полотёрки. Примет настолько ярких и правдоподобных, что даже Дуня засомневалась в себе. Конечно, в таких условиях она боялась не то что прямо — косвенно — расспрашивать о чародее, откуда он и где с ним можно пересечься. А пересечься требовалось, так как у девушки имелось несколько вопросов — важных, интересных, пусть и оставляющих ощущение того, что за ними она упускает из виду главное. Но Дуня молчала, иначе могла нарваться на лекцию о поведении. Или — ещё хуже — её отношения с Вирьяном обрастут такими подробностями, каких ни в одном латиноамериканском сериале не сыщешь. Обязательными компонентами станут совращение, безумная страсть и, естественно, разбитое сердце. Мол, сэр Вирьян поигрался с полотёркой и бросил, а та смириться не в силах.

— Ну, Леска! Ну, пожалуйста! Вставай! — затеребил Рыжик. — Мне от Пышки и госпожи Врули влетит! Я ж ещё вчерашние работы не закончил… Я… это… к подружке бегал.

«И при чём тут я?» — подумала девушка, но из постели всё-таки вывалилась. И теперь брела по замку, чтобы драить полы. Кто бы ещё заметил её усилия!

Неожиданно для себя Дуня притормозила, прошла пару-другую шагов и вовсе остановилась. Что-то не так… Воздух! Воздух изменился. Нет, ничего… Но вот ещё. И ещё. Словно носа коснулась маленькая кошачья лапка — шершавые подушечки, игриво выпущенные и вновь спрятанные коготки, мягкий мех. Лапка погладила кожу, осторожно пошевелила волоски в ноздрях, запуская туда почихунчик… Дуня поморщилась, закрывая лицо рукавом. Этот, ни с чем несравнимый «аромат» она распознала сразу. Девушка не первый и не второй день, как умела, пыталась избежать встречи с его обладателем, так как после вонь преследовала её целые сутки, пока здоровый сон не вымывал из головы надуманную дурь.

Когда им надоест?! Или… Или они действительно полагают, что стараются ради её блага? Самозванные свахи с кухни пытались и порой чересчур агрессивно устроить семейное счастье любому и каждому, не зависимо от возраста и пола. В жернова их доброты мигом угодили бывшие рабыни, разве что с пассией сэра Л'рута подпольные купидоны не связывались, а кто-то и сам мог позаботиться о себе, как остроухая циркачка Чернушка. Но безропотная Дуня — молодая и неприкаянная — казалось, упустила судьбу из своих рук. Кого только ей только не втюхивали! И конюхов, и женатого кузнеца (тоже иноземца, которому боги дозволяли иметь не одну супругу), даже Рыжика и старого ключника-ловеласа. Но Леска-полотёрка была неприступна — и тогда втюхивать начали уже Дуню. Вариантов осталось немного, и одним из них оказался ещё молодой помощник чистильщика уборных.

Хороший он или плохой, красивый или уродливый, интересный или серый — девушка не знала. И по существу, никто не знал, а кухонные балаболки всё-таки не могли чересчур уж расхваливать неизвестный товар. Потому они напирали на другое: надёжность и достаток. Должность чистильщика передавалась по наследству, была всегда и при любых хозяевах востребована — от них не избавлялись и при захвате замков, если, конечно, новые господа не оказывались варварами. Один изъян. Ма-ааленький — подмигивала Пышка. Запах. Дуню он убивал — однажды она хлопнулась в обморок, так как перестала дышать, чтобы не вдыхать.

Но и это доброжелательниц не вразумило.

«Интересно, — подумалось девушке, — они разбудили меня ради новой встречи?» Как бы то ни было, раздражённая из-за недосыпа и оттого давшая волю чувствам, Дуня развернулась и направилась к себе в каморку с явным намерением не вылезать из постели, пока высокородные гости не разбредутся по домам. Надоело!!! Случись всё это днём, девушка обождала бы, когда чистильщику наскучит сидеть в засаде, или нашла бы обходной путь, но сейчас Дуня не контролировала себя. Сейчас она на самом деле спала, бодрствовала лишь малая и не сказать что приятная её часть. Злая и нетерпимая, в некотором роде пьяная и потому смелая.

— О боги! Всё так плохо?

Дуня встала как вкопанная по центру очередного коридора. Нет, не оттого, что услышала голоса или протрезвела. И осторожность здесь была ни при чём. Нет! Она поняла, что заблудилась. Она! Облазившая этот опостылевший замок сверху донизу, заблудилась!

— Хуже некуда.

— Ещё этот Молния. Выяснили, что он на самом деле хочет? Чего добивается?

— Кажется, нет. Я точно не знаю — работаю по другому направлению… Рут, ты отошёл от темы.

Дуня — хоть убей! — не помнила, где коридоры пересекались буквой «Т». В замке таких мест имелось несколько, но обстановка этого под них не подходила — другие ширина и длина, иные украшения, не то восприятие. Может, виновато освещение? На нём по ночам, особенно на дорогих свечах в лампадках, экономили, иногда чересчур — старшая горничная прилюдно ругалась с осветителем, обвиняя того в торговле хозяйским имуществом. Права ли Вруля, Дуня судить не решилась, но двинулась к ближайшему фонарику — зажечь и разогнать полумрак. Вдруг отыщется приметная вещица, по которой девушка признает, куда всё-таки попала.

До стены она не добралась, так как увидела их. Сэр Л'рут и Вирьян, в полном соответствии с голосами, шли по правому ходу. Сомневаться не стоило: если кто-то из них и принял горячительного, то не настолько много, чтобы устроить кавардак, требующий срочной уборки. Вообще, они смотрелись как-то… чинно. Оба — и хозяин, и гость — степенно вышагивали по коридору. Они за беседой прогуливались по дому, а не пьянствовали. Значит — кухонные свахи всё же пытались свести Дуню с чистильщиком, но в это мгновение девушке было не до обид.

— Я в опале у Императора, — казалось, и сейчас сэр Л'рут увильнул от разговора, хотя слушательница и не знала о чём он.

— Ничего себе в опале! — фыркнул маг. — Дружище, ты нужен здесь. И отлично это понимаешь. Но хватит, — он развёл руками, — я не о том. К тебе едет невеста. Убери любовницу из дому, не оскорбляй будущую жену. Она милая умная девочка, покладистая…

— Уж не покладистей моей красотки, — оборвал хозяин. — Если она хоть чуточку в мать и малость в отца, то жизнь мне предстоит увлекательнейшая! Я, конечно, заслужил, но, дозволь, оттянуть неизбежное.

— Попробуй подарить ей детишек.

— Уважать отца они не будут, — откликнулся сэр Л'рут. Впрочем, расстроенным он ни в коей мере не выглядел — похоже, вопреки утверждениям, жениться он хотел и вовсе не на стервозной рабыне. Интересно, а не маг ли такой перемене виной? — Кстати, Вирьян, моя золотоволосая жаловалась, что ты к ней… хм, приставал.

— И ты поверил? — нахмурился чародей.

— Всем известно, что волшебники по этому делу ни мастера, ни любители.

— А если я скажу, что это чушь собачья?

— А если я отвечу, что ты отправил лучезарную мою с её предложениями куда подальше, а она решила отомстить?

— Рут, тогда почему? — Вирьян аж приостановился. — Почему она ещё здесь?

— А вот этого я не знаю, — хозяин удручённо пожал плечами. — Я даже понятия не имею, как она здесь оказалась. Что-то тянет, что-то держит…

Напротив господ, в каких-то десяти шагах от Дуни замерли двое в чёрном. Стояли они, как и девушка, по левую сторону ножки буквы «Т», но через коридор — их позиция позволяла контролировать весь обрубленный перекрёсток, однако служанку с ведром тёмные личности не замечали. Не видел её и сэр Л'рут с Вирьяном. Ни то, ни другое, откровенно говоря, Дуню уже не удивляло — ещё в родном мире девушка усвоила, что люди не обращают внимания на тех, кто занят своим делом. И слепота тем сильнее, чем больше разница в социальном статусе и чем неприятнее чужая профессия. Муравья разглядеть труднее, чем слона, пусть технически и проще. В этом мире Дуня была муравьём. Муравьём не выспавшимся и злым, потому — любопытным.

— Как думаешь — приворот?

— Внешне похоже, — чародей покачал головой. — Но только внешне. И красотка твоя ни сном ни духом. Сдаётся мне, из неё сотворили ловушку, но не для тебя или продавцов. Работал мастер. Боюсь, я бы тоже попался, не отвлеки меня кое-что.

— Башня? — догадался хозяин. — Ты расскажешь, что случилось?

— Случилось то, что надо, — досадливо поморщился Вирьян. — Расскажу после рождения первенца. Твоего. Отвлекло же меня иное. Ты не представляешь, что притащил из дальних краёв. Интересные у тебя девицы…

— Ты циркачку видел? Чистокровная смолянка!

— Ты не исправим, Рут, — вздохнул маг. — Чистокровная смолянка — и что? Неужели ничего другого не заметил?

Дуня напряглась — то, что собеседники не видели полотёрку, пусть и гуляющую по замку в неурочный час, было нормально, но то, что два воина не чувствовали засады (а чем же это ещё могло быть?), представлялось по меньшей мере странным. Незнакомцы в чёрном застыли в традиционной позе «как выскочу из-за поворота да как напугаю», но девушка сомневалась, что они собираются кричать «бу!» как в американских фильмах. Да и выскакивать им было неоткуда. Они не прятались, хотя и прижимались к стене. В руке одного маслянисто поблёскивал продолговатый предмет — кажется, длинный нож тёмного металла. Второй тоже что-то держал, несомненно — убийственное.

— Ты о ком? — спросил сэр Л'рут. — Только не говори, что об этой… косоглазенькой. Как её? Люка… нет, Леска. Вот, точно — Лес.

Оружием второго было нечто, вроде тонкого копьеца, если не сказать арматурного штыря. Хотя парочку от Дуни отделяла всего половина драпировки и коридор, девушка едва различала контуры клинка и заострённого стержня — их материал оказался чуть светлее одежд местных «ниндзя». Зато теперь девушка поняла, где находится. Она выбрала правильную дорогу, но на обратном пути… хотя, может, и раньше, помнится, когда она чересчур размахивала ведром, ей послышалось тихое «ой»… В коридоре, изогнутом буквой «Г», появилось зеркало. Подозрительное какое-то: оно отражало обстановку, но игнорировало людей.

Ну и пусть. Нутром чуя опасность, Дуня приготовилась развернуться и дать дёру — как и раньше, на рожон она не лезла и неприятностей старалась избежать. Да и что она могла, если даже волшебник Вирьян ничего не делал? Но… Сразу уйти не получилось — хотелось разузнать о «косоглазенькой» побольше.

— Именно.

— Что ты в ней нашёл?

Вот-вот. Неужели она всё-таки какая-нибудь Избранная? Высшие силы наделили её даром и великой миссией, но посылочка задержалась на почте?.. Дуня прислушалась к себе: а так ли она этого хочет? Она успела убедиться, что приключения — это то, за чем лучше наблюдать издали и желательно вообще по телевизору.

— Долго объяснять.

— Простым смертным? — они в очередной раз остановились.

— Ты прав, — усовестился чародей. — К тому же, ты один из тех, кто поймёт.

— Но не одобрит?

— Верно.

Теперь она не уйдёт. Если ей вдруг и полагается колечко Всевластья, то неплохо бы разузнать всё и об Ородруине. Хотя что-то подсказывало загостившейся страннице между мирами: ни то, ни другое ей всучить не хотят, но о предстоящих гадостях выведать всё не помешает… просто-напросто для того, чтобы иметь козыри на руках. Дуня поняла, о чём ей нужно побеседовать с Вирьяном. О возвращении домой!

Озарение снизошло, как и любое решение, которое упорно ищешь несколько дней, словно бы само собой. Ей требовались ответы, но главный вопрос всё время ускользал. В библиотеке замка девушка разговаривала с собой, нечаянно вслух, и чародей легко вписался в монолог, а затем не дал подумать, вытеснив из головы разумное дурацкой выходкой с поцелуем. Когда Дуню лихорадило, она тоже не могла оценить сказанного, так как то было привычным. Но столь чужеродным для этого мира! «Тридцать девять и два».

Вирьян свободно говорил на родном языке Дуни. И, значит, ему придётся выслушать девушку. Но сначала она послушает его.

— Эта девочка…

Фигура с ножом шевельнулась.

Смерть… Нет! Сейчас эти «ниндзя» убьют того единственного, кто может помочь… И Дуня, оглушительно завизжав, что есть дури — силы-то не было — швырнула ведро. Ей повезло — небольшое расстояние и наоборот немаленькая бадья сделали своё дело. Дуня попала — один из незваных гостей рухнул. Его напарник, однако, не растерялся и метнул штырь. Впустую. Вирьян, оттолкнув друга, упал — до пола не долетел, продолжив движение вперёд точно Супермен на бреющем, вцепился в ноги нападавшего.

— Обезвредил! — рявкнул маг, хотя до победы ему было далеко.

В ответ сэр Л'рут вскочил и бросил кинжал — из лишнего коридора выпало тело в чёрном. Пятого и четвёртого убийцу хозяин дома встретил обнажённым мечом. В тот же миг «зеркало» потекло на ковровую дорожку обычной водой и испарилось, оставив по себе мокрое пятно и трупы.

— Своего усыпил, — Вирьян поднялся. — Чародей. Трудно будет. Но смысл есть, остальные — мелкие сошки.

— Рад слышать, — огрызнулся рыцарь. — Ты чего, а?!

— Взрыв-волну обезвредил. С воротами повозиться пришлось — занят был… немного.

Дуня, которая во время драки вместо того, чтобы бежать или хотя бы прятаться, стояла столбом, осторожно попятилась. Может, не заметят… Но не тут-то было: Вирьян одним скачком оказался рядом с девушкой и ухватил её за руку.

— Куда же ты, спасительница? — изумился он. — Разговорчик есть.

— Ась? — откликнулась та.

Сэр Л'рут окинул обоих недоумённым взглядом. Хозяин не понимал гостя и служанку.

— Вирьян?

— О, прости, — чародей вернулся к местному языку. На мгновение девушке почудилось, что маг запнулся, словно размышляя, а не заставить ли Дуню отвлечься, подсунуть её разуму нечто любопытное, изматывающее или пугающее, нечто, за чем она опять позабудет свои открытия и вопросы, упустит из виду главное. Дуня сердито сдвинула брови и сжала зубы, показывая, что на этот раз она не дастся, не позволит себя заморочить. — Рут, и ты ещё спрашивал: что я в ней нашёл? Тебе когда-нибудь девушка жизнь спасала?

— До сей ночи? — хмыкнул рыцарь, от чего его шрам на мгновение свернулся запятой. — Нет. По крайней мере, таким образом… Она из твоих земель?

Странно, Дуне бы в голову не пришло поинтересоваться этим. Она бы начала со слова «откуда» и, пожалуй, ошиблась бы.

— Я некоторое время гостил в её стране, — Вирьян цокнул. Возможно, девушка всего лишь сочиняла, пытаясь узреть то, чего нет, однако её не покидала уверенность, что маг не ожидал такого подвоха от друга: сэр Л'рут, нисколько не скрываясь от волшебника, будто бы подсказывал Дуне, как поступить, как запомнить то, что она решительно не желает забыть — как заставить мага не отвертеться от собственного предложения. Как серьёзно поговорить с ним. — Рут, не процитируешь ли закон?

— Какой? — нахмурился хозяин. Похоже, гость нанёс ответный удар.

— Жизнь за жизнь, — улыбнулся чародей. В полутьме выглядел он жутковато: тонкая бородка и разъехавшиеся до ямочек в щеках губы сложились в клоунский оскал — ни дать ни взять демон, явившийся помучить смертных и оттого счастливый донельзя. — Если рыцарь спасает жизнь рыцарю, то…

— То рыцарь обязан тем или иным образом отдать долг, даже если ему придётся до самой своей кончины следовать за спасителем. Если рыцаря спасает младший, то рыцарь обязан признать спасителя равным. Если рыцаря спасает крестьянин, то рыцарь обязан взять спасителя под свою защиту как господин.

— А если рыцаря спасает женщина… — встрял Вирьян.

— …то рыцарь обязан отдать женщине жизнь.

— То есть — жениться, — не позволил поставить точку чародей. — Рут, дружище, познакомься со своей невестой.

— Невестой? — выдохнул хозяин дома. Несчастная полотёрка поддержала господина сдавленным писком. — А как же госпожа Л'лалио? Её родители? Его Императорское Величество?

— И прекрасная госпожа, и все её родственники, включая Его Величество, чтят закон Жизни. Они поймут, — медленно, словно сердитому ребёнку, принялся объяснять маг. — Тем более помолвка ещё не состоялась, а значит, ты ещё никому ничего не обещал.

— Это всего лишь отговорка, — напомнил сэр Л'рут. А ведь мгновение назад он пусть и не рьяно, но всё же старательно пытался отложить встречу с наречённой, а, следовательно, день свадьбы. День расставания со свободой, свободой любить того, кого вздумается. — И тебе не хуже моего известно, что жениться на простолюдинке я не имею права.

И тут Дуня увидела, как улыбается змей-искуситель. Если демоническая ухмылка немного пугала, то эта улыбка пробирала до костей. В ней было всё: и насмешка, и понимание, даже сочувствие… в некотором роде. В ней открывались все перспективы, нисколько не утаивалось ни плохое, ни хорошее, предлагались пути, как принять предложение и как избежать его. Эта улыбка ясно давала понять: у тебя тысячи возможностей, ты волен идти вперёд, назад или в сторону… но пойдёшь туда, куда укажу я. И тебе нечего противопоставить мне.

Сэр Л'рут отшатнулся. Вирьян шагнул к нему, заставляя Дуню сделать то же. Сцена до мелочей напоминала библиотеку, разве что на сей раз девушка тюком волочилась за магом, а в роли жертвы оказался грозный воин.

— И кто здесь сыплет отговорками? — чародей вскинул брови — и, казалось, тонкая бородка ободком окружила лицо. Смотрелось почти весело, словно отпечаток ведра, но Дуне было не до смеха. — Есть законы, превращающие другие в забавные предрассудки. Да и кто тебе сказал, что она простолюдинка? Если она моет полы твоего замка, дружище, ещё не значит, что она занимается этим с рождения. Тебе разве не жаловались на Лес?

— Жаловались.

— И то не умеет, и это, простейших вещей не знает, а то и не понимает, так ведь? — уточнил маг. — А ты глянь на её руки. — Вирьян снова дёрнул пленницу за запястье. На саму девушку чародей уже не обращал ни малейшего внимания, полностью сосредоточившись на хозяине дома. — Что видишь?

— Что? Рука как рука. Обычная.

— Да. Пальцы опухли от горячей воды со щёлоком, — кивнул волшебник. — Но всё равно они чересчур тонкие и длинные. Всё ещё изящные. Чувствительные.

— А средний кривой, — похоже, сэр Л'рут не знал, что сказать, и потому ляпнул хоть что-то.

— Именно. Это мозоль. От пера. Эта простолюдинка умеет писать.

— Ха! Вруля делает то же и, как ни стыдно, получше моего.

— Но она знает своё место. А вот бывшая рабыня… — не договорив, Вирьян внимательно посмотрел на друга. И тот опустил глаза, сдаваясь. — Твой ответ, Рут.

Рыцарь помолчал. Затем поднял голову, открыл рот… Дуня в ужасе уставилась на мужчину. Она отлично понимала, что её взгляд оскорбителен для хозяина, ведь сэр Л'рут хороший человек, не насильник и не злодей, да и по местным традициям она сейчас должна трепетать от восторга. Но она цепенела от страха, так как сэр Л'рут не был ей нужен, совсем. И даже не потому, что он её пугал, хотя и это тоже.

Господин сжал губы, нахмурился. Ещё подумал, словно бы в нерешительности, но внутри его глаз зажёгся странный огонёк. Задорный. Без тени обиды.

— Подожди-ка, Вирьян, — хозяин отстранился от гостя. — Мы кое-что забыли.

— Да?

— Лес, — сэр Л'рут был уверен. — Скажи: кого ты спасала? Меня? Или…

Чародей недоумённо обернулся к Дуне. За его спиной рыцарь подмигнул девушке.

— Извините… господин, — она покраснела. Добавлять ещё что-то не имело смысла.

— Так, что ты говорил о законе Жизни, сэр Вирьян? — хмыкнул хозяин дома.

— Э-ээ, — только и сумел выдавить маг.

— У тебя ведь нет обязательств, кроме как перед этой женщиной, — наступал сэр Л'рут. — И тебе нет нужды всем и каждому доказывать, что твоя невеста заморская принцесса — для тебя, чародея, идущего сквозь время, наши устои — пустой… забавный предрассудок. Да и подходишь ты бедняжке, потерявшей дом, куда лучше моего — ты можешь поговорить с ней по душам, на родном языке или вернуться с ней в её земли. — Казавшийся недалёким, воин, однако, был совсем не таким: повязывая на друге свадебные ленты, на деле он расписывал невесте достоинства жениха. Более того, в отличие от того же Вирьяна, не удосужившегося поинтересоваться мнением Дуни, сэр Л'рут только для неё и старался. — Конечно, ты староват для юной девы, но это — столь нужный ей опыт. — Хозяин, оставив гостя, направился к служанке и заговорил напрямую. — Он талантлив. Женщины твердят, что красив. Умён. Терпелив. Он — рыцарь и маг. Он богат. У него не один замок и ему почти всегда рады в чужих. Он в милости многих правителей. С ним хорошо будет жить. От него будут хорошие дети. Он надёжный защитник. — Сэр Л'рут обошёл Дуню, положил руки ей на плечи и, наклонившись, громко шепнул на ухо: — Ну как?

— Мне его борода не нравится, — брякнула девушка. Её щёки горели. Она не знала, куда себя деть, как исчезнуть. Она тяжело дышала и отлично понимала, что с ней творится. Но хуже того, понимали и двое взрослых мужчин — и от осознания этого Дуня смущалась ещё сильнее.

— Недолго сбрить, — уверил рыцарь, выпрямился. — Берёшь?

Странница между мирами вскинулась. Обернулась и посмотрела наверх, на господина и хозяина.

— А он-то берёт? — тихо, но отчётливо спросила она.

— Ты милостива, — улыбнулся сэр Л'рут. — Думаю, ты станешь хорошей женой. — Он снова посмотрел на друга. — Вирьян, тебе оставили право на последнее слово. Не упускай удачу: где ты ещё найдёшь такую супругу?

Вместо ответа волшебник подхватил освобождённую миг назад ладонь и припал губами к пальцам Дуни.

— А теперь иди, маленькая госпожа, — хозяин легко оттолкнул бывшую служанку в сторону. — Отдохни. А я прослежу, чтобы он не сбежал.

Девушка, пискнув что-то невразумительное, унеслась прочь. Она не споткнулась о трупы, не зацепилась за подол длинного платья и ни во что не врезалась — лишь один раз пребольно ударилась о порожек своей каморки. Упав на кровать, Дуня мигом уснула… но даже в калейдоскопе ярких, безумных красок бредовых видений девушку не покидало ощущение недосказанности. Что-то она не сделала, что-то вновь упустила из виду, словно позабытое, но бесконечно важное обещание.

— Не вертись, — Вруля заколола серебристой булавкой складку на длинной юбке, отошла, оценивая работу со стороны. — Думаю, так будет лучше. Ещё ленточку… да, точно, ленточку. Спустим с пояса. Красиво. Как считаешь? — старшая горничная обернулась к помощнице, той самой Сосенке, из-за которой полотёрка Лес познакомилась с магом Вирьяном.

— Красиво, — согласилась девушка. — Но муж замучается распутывать…

— Только если этого захочет жена, — Вруля фыркнула, Дуня вздрогнула и вновь покраснела. — Говорю: не вертись! Раз уж решила заделаться госпожой, учись вести себя.

— Да я… я… я, в общем-то, и не решала ничего, — сумела выдавить несчастная.

— Неужели? Тебя неволят? Тогда иди и скажи жениху, что, мол, так и так, но за тебя не пойду.

— Неудобно выйдет. Я вроде как согласилась.

— После помолвки будет много хуже, а уж если до венчания дотянешь… — Вруля резко развернула к себе подопечную. — Леска, скажи мне: ты хочешь замуж за сэра Вирьяна? Честно скажи.

— Не знаю, — пролепетала Дуня.

— Хочет, — отрезала Сосенка. — Госпожа Вруля, госпожа Лес просто боится, как и всякая девица.

Старшая горничная покачала головой.

— Пожалуй, ты права, — Вруля всё же колебалась, но свои мысли оставила при себе, вновь занявшись свадебным платьем для бывшей подчинённой. Торжественный день ещё не выбрали, но готовиться к нему начали заранее — всё, что касалось невесты, старшая горничная милостиво взяла на себя, в том числе и пошив наряда. Сегодня была предпоследняя примерка.

— А если госпожа Лес поправится?

— Пышка станцует от счастья — и с замком случится то же, что и с башней, — откликнулась грозная начальница. Дуня хихикнула, представляя невиданное доселе зрелище. — Да стой спокойно, Леска! — Превращённая в живой манекен девушка с визгом подпрыгнула — кто-то из горничных в очередной раз ткнул в неё иголкой. — И не пищи! Тоже мне жена рыцаря!

Вруля осталась Врулей — и Дуня радовалась. Оказалось, что Золушкой, которую наконец-то отыскал Принц, быть ох как нелегко: резко изменившийся социальный статус Лески-неумехи столь же резко и необратимо изменил отношение к ней. Если с господами она, как и прежде, не пересекалась, даже с Вирьяном, то со слугами Дуня встречалась постоянно. Девушка, несколько месяцев драившая здесь полы, и подумать не могла, сколько на самом деле проживает людей под кровом сэра Л'рута. Много. Очень много! Наверное, они виделись и, может, разговаривали с Дуней и раньше, но теперь они замечали её, обращали на неё внимание — уступали дорогу, кланялись, пытались оказать помощь… Нет, они не лебезили перед ней, не унижались — только лишь вели себя иначе. И это поведение было куда как непривычнее для странницы между мирами, чем прежнее — дома-то Дуня, будучи обычной студенткой, никак не относилась к высшей касте.

От всего этого хотелось спрятаться. Единственные, кто не позволил забыться девушке, выше чьего разумения было назвать какую-то иноземную полотёрку госпожой, оказались старшая горничная Вруля и толстушка-повариха Пышка. Но обе имели слишком много дел, чтобы искать убежище за их спинами.

— Госпожа Вруля, а давайте положим вот это, — Сосенка запихала в лиф что-то мягкое и объёмное, примерилась поднять юбку и сделать то же с панталонами.

— Не надо, — остановила горничную начальница. — Слов нет, выглядит лучше, но кого мы хотим обмануть? Мужа? Глупее не придумаешь.

Сосенка вздохнула, но послушно вернула Дуне родные формы.

— Красиво было, — поддержала девушку невеста.

— Красиво, — кинула Вруля. — Ну всё, стягивай с себя платье, перед свадьбой примерим ещё раз. Больше тут ничего не исправишь, только попортишь. Помочь?

— Спасибо, — проворно отскочила от чужих рук Дуня. — Я сама.

— Сама — так сама, — хмыкнула старшая горничная. — Только спать в нём не улягся.

Женщины вышли — и на девушку вновь обрушилось одиночество. Теперь оно имело иной оттенок.

Вруля, несмотря на возраст, и впрямь занимала свой пост по праву. Более того, ей следовало подниматься выше. Как там сказал Вирьян? Вруля знает своё место? По мнению Дуни, всё как раз таки наоборот: бывшая начальница ещё не отыскала его, она только-только подбиралась к нему. Старшая горничная была строгой, но заботливой. У неё все делали своё дело, даже безрукая Леска, но не ценой большой крови и чрезмерных усилий. Такая женщина и порядок наведёт, и оборону замка организовать сумеет. Вруля чувствовала людей. Тогда, в коридоре она не дала Дуне совершить самую большую глупость в жизни — расстаться с оной из-за каких-то пустяков. А сейчас горничная не понимала, чего хочет Дуня, так как девушка сама не знала этого.

Выйти замуж за Вирьяна? А так ли ей это надо? Насколько нужен ей маг?

Очень. Необходим! Но для чего? Для того, чтобы поговорить на родном языке. Для того, чтобы выяснить, откуда он известен волшебнику на самом деле. И, если правда сказанное сэру Л'руту, то вызнать у чародея, как вернуться домой, или даже заставить его показать дорогу в родительский мир.

Требуется ли Дуне ещё что-то? Наверное. Ведь чем-то она приглянулась Вирьяну. Чем-то таким, что мог понять рыцарь, выведший её из рабства, но не одобрить — девушка хорошо помнила беседу воинов. Вытрясти бы из мага продолжение… но тот, как на зло, исчез из поля зрения. Иногда Дуне казалось, что волшебник намеренно избегает встречи с наречённой. Словно та распознает, разузнает что-то и помашет на прощание ручкой.

Так, есть ли у девушки причины для брака? Уж всяко не любовь — ничего подобного Дуня к Вирьяну не чувствовала. Но с другой стороны, она отдавала себе отчёт, что это не самое важное в супружестве, особенно в этом мире, да и в родном, если на то пошло, тоже. Сексуальное влечение? О-оо, сколько бы ни отрицала Дуня, оно присутствовало и раньше оно стало бы причиной для свадьбы. Но сейчас девушка понимала, что это обычный животный инстинкт. Да и выражен он был не так уж и сильно. Рядом с Вирьяном она ощущала какое-то беспокойство, волнение, которое, однако, легко могла утишить… всего лишь подумав о Сладкоежке, вспомнив его улыбку и солнце, тотчас выглядывающее из-за облаков.

Губы сами собой разъехались, в глазах зажёгся весёлый огонёк. Дуня постояла немного, рассматривая узор на половицах, и медленно подняла голову. Из узкого мутноватого зеркала, будто в щель из-за двери, выглядывала тоненькая девушка в белом платье. Она мечтательно улыбалась. На щеках её, вопреки зимнему времени, горел нежный румянец.

Дуня подошла к отражению, коснулась гладкой поверхности. Тоненькая девушка с той стороны повторила все движения и вопросительно приподняла брови. Дуня отвернулась.

Её, не спросясь, переселили в комнату побольше, перенесли нехитрый, пусть как ни странно разросшийся, скарб, одарили кое-какими полезными вещицами. Видимо, всё это шло в нагрузку к «госпоже», как и отдельный закуток для умывания с прочим приведением в порядок, и громоздкая кровать с балдахином и полупрозрачной занавесочкой — ни дать ни взять марля от комаров. И ниша для платьев и белья, донельзя похожая на стенной шкаф, и другие не сказать что неприятные мелочи. И зеркало. Плохонькое по меркам родного мира, но роскошное по здешним. Зеркало, в котором отражалась почти незнакомая девушка.

Теперь азиатская кровь играла в Дуне, подчёркивала особенность, необычность случайной путешественницы. Словно бы над карандашным рисунком девушки поработало перо с тушью — всё осталось неизменным, только контуры стали ярче. А в смоли волос всё так же пылали нестерпимым огнём отдельные прядки. Странно, раньше для этого приходилось часами мучаться в парикмахерской, сейчас же за мастеров работала природа… О-оо, теперь Дуня могла отбросить ложную скромность и признаться, признаться себе, а не кому-то другому, что она хорошо понимает, чем способна привлечь местных мужчин — она и впрямь, как циркачка Чернушка, была экзотикой.

Но только не для сэра Л'рута — ему девушка не дозволила себя разглядеть. И не для Вирьяна — тот видел своё. Интересно, что всё-таки магу нужно?

Отражение, подчиняясь оригиналу, мотнуло головой. Неверный вопрос. Прежде всего, что нужно ей? Ей — Леске-полотёрке. Ей — Янепонимаю, рабыне. Ей — Дуне, студентке. Ей — Евдокии Семёновне, дочери четы Лебедевых. Ей. Она обожала длинные платья и мечтала о чистой любви. Именно в таком порядке. Даже сейчас она всё ещё была маленькой принцессой с детской, наивной верой, что когда-нибудь она выйдет замуж за прекрасного принца. И начнётся бал, и принесут подарки. И подруги будут скрежетать зубами от зависти, одновременно искренне радуясь за Дуню…

Платье, в которое обрядили девушку, оказалось правильным: красивым, удобным и вместе с тем затейливым. Белым. С огненными мазками ленточек и миниатюрных ягод, с чёрными россыпями цветов. Без дурацких рюш, но с блестящими в меру украшениями. Неизвестного материала — словно бы и из шёлка, и изо льна. В этом платье было приятно предстать перед мамой и женихом. В этом платье и только в нём стоило идти под венец, тем более что у алтаря невесту ждал задуманный принц… не совсем, правда, прекрасный и без коня с короной…

А ведь Дуня полагала, что ей будет не до подобных глупостей перед свадьбой, но отчего-то лишь они и приходили на ум. Потому что… потому что она не желала давать обет верности Вирьяну. Она — смешно сказать — хотела в этом чудесном платье встретить друга. Сладкоежку. Который в образе всепобеждающего Молнии, покорившего Империю, принявшего истинную вассальскую клятву сэра Л'рута, свысока глянет на мага Вирьяна… почему-то обязательно свысока, словно бы говоря «Ты — великий чародей, но мне, вот, мальчишке, волшебство без надобности, я и без него сделаю всё, что захочу»… Хотя, казалось бы, зачем так? Дуня не без основания подозревала, что Вирьяну не очень нужна магия, чтобы добиться желаемого. И всё-таки… Молния одобрительно хмыкнет, оценивая госпожу Л'лалио, презрительно, с отвращением скривится на златовласку… Пустое! Ничего этого он не сделает — лишь встанет на колено и подарит букет роз. А потом снова исчезнет по своим пугающим делам. И всё.

Почему?

Неужели она влюбилась в какого-то мальчишку? Да ему — дай боже, если четырнадцать есть. Она что? С ума сошла? Или… Или это какой-то приворот, как с белокурой зазнобой сэра Л'рута? Но не могла же она размечтаться о подростке только потому, что тот её поцеловал. Зато — захотел и поцеловал, в отличие от того же Вирьяна, давшего сбежать… Стоп, а при чём тут Сладкоежка? Дуня удивлённо посмотрела на отражение. За его спиной мелькнула тень.

— Ты? Что ты тут делаешь?

— Двуличная тварь. Мне тебя и убивать-то расхотелось, — сказала что плюнула прекрасная богиня-демоница сэра Л'рута. — И влюблять тоже. Противно.

— Что? — не поняла хозяйка комнаты. — О чём ты?

— Я тебя сначала не разглядела, — златовласка подошла ближе, как всегда блистающая великолепием, но… если Дунин образ незримый художник подчеркнул тушью, то незваную гостью он скрыл за матовой калькой, словно заложил страницы старого фотоальбома. — Потом уверила себя, что это не можешь быть ты. Но ведь я тебя узнала! Узнала!

— Пятиглазый и меня выставлял на помост, — напомнила девушка, но «собеседница» пропустила чужие слова мимо ушей.

— Узнала. Ничего — другие тоже узнают.

Златовласка выскользнула в коридор, Дуня кинулась за ней.

— Постой!

— Радуйся. Наслаждайся, — откликнулась белокурая чертовка и растворилась в полумраке общего холла.

Дуня не успела заметить, куда направилась «собеседница», так как у дальних дверей ей примерещился Вирьян. Девушка бросилась к тени — с господской любовницей и с её странностями она разберётся потом, сейчас бы поговорить с магом. Но тихую пустоту коридора сторожили безмолвные доспехи — если кто здесь и был, то он пропал так же, как и златовласка. Вздохнув, Дуня вернулась к себе.

На кровати, продавив расшитое покрывало и пуховое одеяло под ним, мерцали два инородных предмета. Огранённый под алмаз флакон и небольшой кинжал без ножен.

Убивать? Влюблять?

Девушка взяла сияющий водицей «кристалл», с удивлением и, пожалуй, восторгом посмотрела на танец разноцветных искорок внутри — зеркальные лампадки с хорошими свечами тоже прилагались к новому положению. Встряхнула и зачем-то поднесла к уху. Пузырёк вспыхнул, по комнате — будто бы сквознячок пробежал — поплыл и тотчас исчез смешанный аромат распускающейся сирени и свежескошенной травы. «Напиток N9»? Дуня, недоумённо пожав плечами, уронила флакон на постель — любопытство снова пряталось на задворках сознания, набираясь сил после прогулки в башню мастера Лучеля — и принялась изучать кинжал, но, мигом порезавшись об острый клинок, временно отказалась от глупой затеи. Не хватало ещё испортить красивое платье. Вруля так старалась!

Засунув кровоточащий палец в рот, девушка обернулась к зеркалу. Отражение теперь выглядело изумлённым и хитрющим одновременно, как ребёнок, готовящий пакость. Как Сладкоежка. Интересно, не происками ли златовласки Дуня задумалась о поцелуе мальчишки?.. Тьфу ты! Да не целовал её малолетний опекун! Это сделал нагловатый заключённый сто сорок четыре. Но отчего-то, вспоминая друга, девушка упорно представляла нахального юнца из сверхсовременной камеры. И не сказать чтобы они были похожи… хотя общее между ними имелось. Или это память играет с Дуней злую шутку? Никак не получалось увидеть мысленным взором Сладкоежку — перед глазами стоял случайный встречный, мимолётный знакомец, чьего имени девушка и спрашивать-то не хотела. Но почему? Как же это? Сладкоежка столько для неё сделал, а она, неблагодарная, даже не помнит его лица! Только улыбающееся из-за туч солнце. И запах. А ведь заключённый сто сорок четыре тоже мог им похвастаться. В его камере пахло полынью… Или это всего лишь воображение Дуни?

С девушкой подобное уже случалось. Единожды. И шло оно из далёкого-предалёкого, дошкольного детства. Один образ — приятный, до сих пор лелеемый — безнадёжно слился с другим, диаметрально противоположным. Она, двухлетняя, возилась в песочнице, когда к ней подкатился трёхлетний карапуз. Он наверняка уже ходил в садик, такой мальчик был серьёзный, важный и большой. Он вручил ей ярко-оранжевого жирафа в голубых пятнах (позже Дуня узнала, что это васильки) и объявил своей невестой, что подтвердил гордым чмоканьем в щёку. «Ухажёра», пространно извиняясь перед мамой и одновременно отчитывая деловое дитятко, увёл очень-очень высокий и строгий мужчина, которому помогали и вовсе великаны (много лет спустя, девушка догадалась, что это были телохранители как отца, так и сына).

Лет в шесть состоялась иная столь же мимолётная встреча, но царапины от неё остались и на теле, и в душе. С Дуней, всё из-за того же жирафа, сцепился ровесник. Игрушку, пусть и пошедшую мятыми трещинами, девочка отстояла, но с тех пор всё пыталась объяснить себе (и не могла), как один и тот же человек способен быть настолько разным, хотя умом отлично понимала, что мальчишки не связаны друг с другом — дело-то происходило в разных городах. Таких совпадений не бывает. И в любом случае, драчун, кажется, был помладше, когда «женишок» явно был старше. И никто не забирал беспризорного бандита — тот убежал сам, своей дорогой, так и не отобрав любимого жирафа…

Дуня рванула к стенному шкафу. Многострадальная юбка, так и не избавленная от шпаргалок, лежала на нижней полке, поверх сиротливо просвечивала дырочками в кружеве кофточка. У валенок и местного варианта сабо сиротливо пылились тапочки, всё ещё не стёртые до дыр. Девушка с минуту смотрела на них. Долгую минуту.

Она попала в другой мир. Столкнулась с магией. Была рабыней, едва не проданной в бордель. Стала полотёркой, потому что ничему иному обучить её не сумели. А теперь она вытащила счастливый билет — рыцаря, чародея и богача, интересного и, пожалуй, красивого мужчину, наверное, заботливого. Но… Она что? И дальше должна идти на поводке?! Плестись туда, куда потянут?! Пусть тянут добрые люди, пусть собачий ремешок сейчас необычен, украшен золотом и каменьями, увешан мелодичными колокольчиками, но это — всего лишь поводок. Ей не хочется. Ей надоело! Лучше уж как со Сладкоежкой бежать в сторону, по самим же вытаптываемой тропинке, а не по дороге, по которой ведут. Пусть это будет больно, невозможно, неправильно. Пусть ей придётся вернуться к хозяину. Но она хотя бы разок пойдёт туда, куда пожелает сама. Ведь это — последнее, что она может. Выбрать свой путь.

Может, это было умопомрачение, результат накопившейся и разом вышедшей ярости, несогласия с происходящим. Может. Но оно было.

Дуня покидала вещи прежнего мира и кое-какие этого в любимую вместительную сумку, натянула тёплую юбку под свадебное платье, засунула ноги в валенки и укуталась в цветастую шаль, ту самую, что досталась от ведьмы. А затем спорым шагом покинула гостеприимный кров сэра Л'рута через полузатопленный тайных ход. Тайный только на словах: раньше обитатели замка бегали через него в деревеньку у самых стен. Знала о нём и Дуня, потому как Леске неоднократно предлагали по нему прогуляться к счастью, да девушка отказывалась. После неудачного покушения на господина и хозяина ходом занялись всерьёз, но как ни странно по дороге никто не встретился, чтобы поинтересоваться, куда направляется госпожа Лес в подвенечном платье и старых валенках или хотя бы поздравить с предстоящей помолвкой. Может, это бы отрезвило девушку, но всё снова обернулось как обернулось.

Не думая, что же она творит, куда спешит без еды, одежды и денег, не страшась ночи, не обращая внимания на погоду, время последней битвы зимы и весны, Дуня шла вперёд. Шла, пока не услышала:

— А что это ты тут делаешь одна, красавица?

3

Я — Нептун, морское чудо,

Мне подвластны все суда,

Рапортуйте мне, откуда

И куда идёт «Беда».

(Экваториальная песенка капитана Врунгеля)

Дуня побежала. Обратно, домой, в замок — к сэру Л'руту, магу Вирьяну, строгой Вруле и ядовитой златовласке. Побежала, потому что такие вопросы таким тоном задают не к добру.

— Э-гей! — донеслось сзади.

Девушка лишь поднажала — и мигом запутавшись в юбках, рухнула на стылую землю. Вскочила, теряя валенок, и вновь побежала. Разномастная обувь мешала, что привело к очередному падению. На этот раз быстро подняться не вышло. Продолжить бег с препятствиями тоже — боль в ушибленной коленке и вывихнутом бедре не давала и шагу ступить, стоять-то плохо получалось. Обречёно вздохнув — ну и дура она всё-таки! — Дуня оглянулась на преследователей.

Она не ошиблась — за ней действительно гнались. И ничего приятного в этих типах не было. Троица мордатых краснощёких мужиков, самой что ни на есть свирепой наружности. Щетина, шрамы, неопрятная шевелюра и одежда. Тяжёлый винный дух. С кислинкой. В мощных руках никакого оружия, но много ли им надо? Один всего двумя пальцами сжимает огромную бутыль, двое других держатся за пояса. Все трое ухмыляются, рассматривая добычу пьяными глазами. Но самое худшее, что добыча не могла пошевелиться, так как видела охотников во всей красе — ни одна подробность не ускользнула от Дуни в неярком свете уличного фонаря, скорее уж наоборот тени словно бы намерено выделяли самые отвратительные черты преследователей.

Вот, тот, что стоял по центру, махнул рукой — мол, иди к нам сама. Дуня, сглотнув, покачала головой. Мужики синхронно шагнули вперёд… и девушка вдруг поняла, что её на самом деле испугало. Фонарь. Уличный фонарь. Самый настоящий, пусть и масляный. Хотя сэр Л'рут и был богат, такого в его деревнях не встречалось.

— Мама… — оценила ситуацию Дуня. Троица приближалась. — Мамочка…

Каменные, как минимум двухэтажные, крытые черепицей дома. У ближайшего хорошо просматривался украшенный финтифлюшками водосток, а над соседом явно поскрипывал флюгер. Чистая и аккуратная мостовая, судя по булыжникам часто обновляемая. Редкая цепочка огоньков вдали — наверное, главные улицы освещали целиком, а не только на перекрёстках, как здесь. Солоноватый на вкус воздух. Запах копоти, калёного железа и йода, мешающийся с едва заметным запахом помоев и навоза. Немытым телом тянуло только от «охотников». Ещё один комитет по встрече? И снова трио?

Дуня не сомневалась — она перенеслась. В новый мир или в другое место и иное время, надолго или минут на пять — она понятия не имела. Главное, что она не во владениях сэра Л'рута и до рыцаря с Вирьяном ей не докричаться. Сама виновата. Впрочем, рассекать пространство магическими способами она не намеревалась.

Хорошо хоть, что здесь тепло — у дома за фонарём шелестело листвой деревце. Кажется. И — девушка усмехнулась — море рядом. Помнится, она хотела на солнечный пляж…

Троица приближалась. Убежать Дуня не могла, позвать на помощь, скованная скорее досадой, нежели страхом и удивлением, не догадалась. Что же делать? Царапаться?

И тут девушку осенило. На что она сетовала? На магические способы перемещения? Но если ей удаётся прыгать во времени и пространстве, то не значит ли это, что волшебство ей всё-таки доступно? Не следует ли попробовать достучаться до него ещё раз? Терять-то ей уже нечего, а вдруг получится. Может, раньше она мало старалась? Или что-то мешало?

Дуня выпрямилась… насколько позволяла нога… и вытянула руку ладонью вверх. Сосредоточилась, словно при первых аккордах государственного гимна, напряглась, как на объяснении с физруком, почему она не в состоянии отжаться хотя бы разок. И рявкнула во всю глотку:

— Огонь!!!

Где-то взмрявкнула кошка. То ли завопил разбуженный младенец, то ли раскричалась испуганная чайка. Пьяная троица сбилась с шага и переглянулась, явно потихоньку трезвея и размышляя, а так ли им нужна чокнутая недотрога. Но, видимо, винные пары из голов выветриваться пока не собирались, подсказывая, что сегодня и блаженная сойдёт.

Дуня закусила губу… и в бандитов прямо от девушки полетел огненный шар. Где-то в полуметре от мужиков он разделился на три — жертва ничего подобного не заказывала — и уже в таком виде врезался в преследователей. Да они же сейчас в факелы превратятся!.. Несчастная девушка приоткрыла рот, готовая завизжать, да так и замерла: волшебные снаряды грохнули петардами и осыпали бандитов ворохом искр — страшно и больно, но безопасно. Троица мигом бросилась прочь.

Оставленная добыча захлопнула рот. Зубы клацнули.

У неё получилось! Получилось!! Она всё-таки сделала это!!!

Однако завизжать, на сей раз от восторга, девушка себе не позволила. Дуня вовремя сообразила, что к магической бомбочке отношения не имеет — эффектное спасение прилетело из-за спины. Дёргано подпрыгивая, странница развернулась. Ожидания, к глубокому сожалению Дуни, оправдались. В смысле, позади действительно стоял… хм, истинный обладатель магического дара. Как и бандиты, он был мужеского полу. Вроде бы. Сказать с уверенностью девушка не бралась, так как спаситель имел типичную, даже штампованную эльфийскую наружность: он был высок, до ажурности тонок в кости, женственен. Его прямые светлые волосы убегали куда-то за плечи, скрывая без сомнения острые уши. Лебединая шея светилась в ночи. А прочие части тела у нормального человека вызывали чувство жалости к этому мужчине и желание организовать акцию по сбору денег на операцию. Для смены пола. Дуня, пожалуй, несчастному подала бы.

«Эльф» улыбнулся. Уже дорисовавшая к образу тонкую, словно нить, разъезжающуюся в стороны чёрточку, девушка чрезвычайно удивилась, увидев вполне нормальную — живую и широкую — улыбку. Та как-то сразу превратила сие воздушное уродство во вполне земное и приятное взгляду существо, нисколько не нуждающееся в чьём-либо сочувствии.

Дуня забыла Пятиглазого.

Спаситель что-то сказал.

— Э-ээ? — всё ещё витая где-то в облаках, уточнила девушка.

Спаситель недоумённо моргнул и щёлкнул пальцами. В голове зазвенело — оркестр настраивал треугольники. Затем какофония стихла, чтобы через пару мгновений смениться шумом прибоя. Наконец, и он отдалился, превратившись в невнятный шёпот.

— Что? Что это было? — охнула Дуня.

— Так, зачем тебе понадобился огонь? — игнорируя девушку, спросил «эльф».

— И если ты сегодня… — Из-за плеча, приобнимая, выглянул ещё один человек. Странница только рот открыла — второй, словно соткавшийся из воздуха, мужчина был точной копией спасителя, даже голос имел тот же. — Если ты сегодня не ищешь клиента, зачем вышла на улицу? Пьяни ведь не объяснишь, что и у шлюхи есть выходные.

Во все глаза рассматривая чудных двойников, Дуня не сразу сообразила, о чём они толкуют.

— Что?

— Мой брат, — терпеливо начал «эльф» номер один, — спрашивает: почему ты не дождалась утра? Утром, если клиент не по вкусу, а настаивает, можно и к страже обратиться. У тебя что-то случилось?

Бедняжка просто-напросто не знала, как реагировать. Ей хотелось прямо здесь сесть и разрыдаться. Неужели она так выглядит?! Выходит, не зря к ней цеплялись парни в замке сэра Л'рута? И хозяйки борделей «весёлого» города хорошо понимали, к чему прицениваются…

— Никогда не мог взять в толк, — Дуня не разобрала, кто из близнецов заговорил на этот раз, благо теперь они стояли по бокам, — почему красивые девушки выбирают такую… кхм, профессию. Уж если ни до чего иного не додумываетесь, не проще ли выйти замуж?

— Находишь какого-нибудь старичка… Противно? Так время настанет, клиент и похуже заявится, да уже нос от него не поворотишь, — донеслось с другой стороны. — Находишь старичка, вдовеешь и живёшь в своё удовольствие. По сути, ясное дело, то же самое, что и телом торговать, зато в обществе имеешь уважение и от клиентов не бегаешь…

— Да с чего вы? — всхлипнула несчастная. — Да я… Я не…

Беловолосые парни одновременно вскинули брови: правый — левую, левый — обе.

— Ты не местная? — наконец, решился один из них.

— Совсем, — судорожно кивнула девушка.

— И ты не знаешь, что это? — парни дёрнули за шаль, и та удавом обвисла на плечах.

— Вязаный платок, от холода.

— От холода? — удивлённо переспросил тот, что стоял справа. — Из какого же Пекла ты вылезла?

— Или ты упала с Небес? — подхватил левый брат. — У нас здесь не зима.

Лишь после его слов Дуня почувствовала, что вся взмокла. Как там она оценила новое место?

Хорошо хоть, что здесь тепло?

Нет, на улице было вовсе не тепло. На улице, даже ночью царил зной, мешающий дышать.

— А ведь солнце давно село и вернётся нескоро, — подтвердил опасение кто-то из «эльфов».

Путешественницу между мирами затрясло.

— Я ока… Я прибыла в ваш город недавно, — пролепетала она, чувствуя, как глаза наполняются слёзами.

— Тогда мой тебе совет, — Кажется, это был спаситель. Если девушка не обманывалась, то кисти огнеметателя белели в ночи, как и шея, когда его зеркальный братец предпочитал не привлекать к рукам внимания, натянув тёмные перчатки. — Не гуляй после захода в порту и ни в коем случае не надевай это.

«Эльф» ловко смахнул шаль и свернул ту в трубочку. Смотрелось действо так, будто Дуню цинично грабят, хотя платок не представлял ценности. Но он отличался качеством. Девушке в нём было хорошо и как-то… безопасно, что ли. Да, он напоминал о той, от которой достался — о старой ведьме, убитой тонкоусым колдуном. С другой стороны, шаль была Дуниным трофеем, в который она вложила немало сил. Чего только стоят три стирки! Стирки собственным руками, когда с детства привык к машине: засунул одежду в окошко, насыпал порошка, нажал кнопку — и приходи через час с прищепками. А глажка? Девушка дома-то к утюгу не притрагивалась, а ведь в замке сэра Л'рута пользовались вовсе не привычными агрегатами… Хотя нет, шерстяную шаль Дуня всё-таки догадалась просто развесить на верёвке. Порвала этим жутким валиком девушка хозяйское бельё. Какой же ей тогда нагоняй устроили! Если бы не Пышка…

— Отдайте! — воинственно пискнула странница, выхватывая из чужих рук своё сокровище.

— Да мне он ни к чему, — недоумённо нахмурился «эльф», сверху вниз глядя на Дуню. Вдруг спаситель резко переменился в лице и поклонился, его брат с секунду постоял столбом и повторил движение. — Простите нас, госпожа. Мы думали, вы… мм-м, шутите. А вы и впрямь только в город прибыли.

— Извините, — вторил близнец.

Дуня, поглощённая впихиванием цветастого рулона в сумку, ничего не ответила. Занятие требовало концентрации, потому что места для шали не было.

— Госпожа?

— А? Что? — наконец-то сумка сдалась под напором, и девушка смогла обратить внимание на окружающих.

— Госпожа, вам есть, где остановиться?

Госпожа?

Странница удивлённо хлопнула глазами. Какая ещё госпожа? Кто? Принять это обращение в замке сэра Л'рута Дуня не успела, а изначальное тыканье и насмешливый тон «эльфов» оказались настолько привычными и полотёрке, и студентке, что девушка позабыла, как её именовали ещё полчаса назад.

Оглянувшись и не увидев никого рядом, Дуня посмотрела на себя. Свадебное платье, богатое и красивое, почти не пострадало при беге и падении — только на подоле, справа, появилась лишняя полоса, которая, впрочем, сейчас не казалась грязью. Тьма, пусть и отгоняемая фонарём, скрадывала детали. В таком одеянии, ночью, кто угодно мог принять ничем не примечательную девушку за леди.

— Н-нет, — выдавила путешественница. Рядом с аборигенами она чувствовала себя неуютно, как на первом курсе, когда сдавала мамин реферат по истории. Дочка не удосужилась прочитать родительский труд — скопировала титульную страницу, подменив имя-фамилию, название института и номер группы, да на том остановилась. Получила «отлично», но радости не испытывала. Если халява могла прилететь к любому студенту, если «четвертак» по английскому был результатом Дуниных усилий, хотя и не по самому предмету, то экзамен по истории оказался… подлогом, обманом… Вот и сейчас отчего-то чудилось, что она ничем не заслужила это трепетное «госпожа». — Нет. Я здесь случайно.

— Тогда позвольте проводить вас к нашему скромному жилищу, — предложил обладатель перчаток. Дуня постепенно в этих двух одинаковых картинках находила отличия: некоторая несхожесть в одежде, манерах (хотя, казалось бы, не так уж долго они общались), даже во внешности. Волосы любителя перчаток немного вились.

— Если это удобно, — пожала плечами странница. Не говорить же им «Идите, люди добрые, своей дорогой, а я пойду своей», благо идти куда-либо Дуня как раз таки не могла.

— Удобно-удобно, — хмыкнул огнеметатель, на мгновение замер, к чему-то прислушиваясь, и резко прыгнул в неосвещённый проулок. Девушка, которой «эльф» вцепился в запястье, вынужденно последовала за ним, что естественно не понравилось ни коленке, ни бедру, ни локтю, который, видимо, она тоже ушибла при предыдущей пробежке.

Истошно заверещать от боли Дуне не дал кудряшка: он зажал бедняжке рот и крепко прижал к себе.

— Молчи, если мордашка дорога, — шикнул спаситель. Теперь в его добрых намерениях девушка ох как сомневалась.

Только «эльфы» затихли, а Дуня, смирившись, перестала вырываться, как воздух наполнился перезвоном, медленно перешедшим в бряцание металла и поскрипывание кожи. Эхом множились хлопки сандалий о камень мостовой — по миг назад оставленной улице маршировали. Под фонарём прошли четыре пары крепких ребят в лёгких, но что-то подсказывало Дуне, вполне способных выдержать едва ли не любой силы удар, доспехах. Пояса воинов оттягивали короткие мечи — такие в замке сэра Л'рута, пожалуй, приняли бы за чуть длинноватые кинжалы. Бритые — девушка была уверена, что они именно бритые — макушки скрывались под шлемами, чем-то напоминающими горшки. Если бы не они, то парни были бы вылитыми римскими легионерами. А так, от одного взгляда на воинов, распирало от смеха: серьёзные мужики в своих пластинчатых юбочках и сандалиях казались школьницами из японских мультиков. Впечатление усиливалось ещё и оттого, что все встреченные до того в городе мужчины носили сапоги и штаны: жертвы страсти и магии — широкие, перепоясанные кушаками, «эльфы» — просто свободные.

Впрочем, Дуне было не до местной моды. Она, понимая, что это её шанс — официальная власть защитит! — отчаянно дёрнулась вперёд. Не тут-то было! Со стороны воздушный, кудряшка, однако, держал крепко — куда там оголодавшему питону. Если чьё внимание пленница и привлекла, то исключительно огнеметателя — солдаты быстро минули перекрёсток и пропали за домами. Затем стих едва уловимый — даже странно для подобной компании — шум, сопровождающий отряд. Улица вновь наполнилась шелестом листвы, писком насекомых, гулкими и обречёнными ударами мотыльков о слюдяные пластинки, укрывающие пламя фонаря от ветра и дождя. Ухо уловило жалостливое постанывание водостоков и флюгера, далёкое милование кошек, плачущие вскрики чаек и другие ночные шорохи, которые не слышишь, пока те не исчезнут и не появятся вновь.

— Ты смотри — восьмёрка, — выдохнул огнеметатель. — И ведь уже третья. Кажись, заложили нас.

— Очень похоже. Да ведь дело делать надо, — отозвался братец, и не думая отпускать Дуню.

— Надо. Только мы время потеряем, если её провожать станем.

— А что, по-твоему, нужно её здесь бросить? Жалко ж, пропадёт девчонка. К ней же и без всякого полушалка прицепятся: не себя предложить, так себя обеспечить. Чересчур одежда богатая.

— Да уж! Она бы ещё в таком платье в доки сунулась! Или к Стене нищих.

Дуня, которую разговор немало интересовал, неожиданно почувствовала, что никак не может на нём сосредоточиться — в лёгких ощутимо не хватало воздуха. Привлекая внимание близнецов, девушка замычала. По крайней мере, ей так показалось за мгновение до того, как перед глазами всё поплыло и ночная темень превратилась в непроглядную тьму.

Наверное, это был обморок. Во всяком случае, очнулась Дуня от традиционного способа из него выведения — пощёчины.

— Что? Что это было? — проморгавшись, странница обнаружила себя на коленях у кого-то из близнецов. Кого — кудряшки или огнеметателя — сразу определить не удалось.

— Как себя чувствуешь, маленькая госпожа? — снова вместо объяснений задал вопрос «эльф»-экзекутор… или врачеватель.

— Как-то, — честно ответила «больная». Сидеть на мужских коленях, оно, конечно, приятно, но девушке хотелось оказаться от этой парочки подальше, пускай даже и на прежнем месте полотёрки. Однако у ноги имелось своё мнение, где и когда следует находиться хозяйке.

— Ой, совсем забыл про твои ушибы! — у говорившего вроде бы волосы не вились, поэтому Дуня решила, что это всё-таки боевой маг-спаситель. Что ж, логично: на кого ещё могла завалиться страдалица как не на душителя? — Сейчас исправим.

«Эльф» бесцеремонно задрал юбку, и по бедру поплыло столь знакомое тепло волшебного излечения. Пациентка с грустью отметила, что, право же, ей несказанно повезло: эти парни и впрямь не желали ей зла. Они хотели как лучше. В их понимании, естественно.

— А теперь как? — целитель протянул руку, помогая подняться.

Девушка расправила одежду, проверила наличие сумки и потопталась так, если бы мерила в магазине понравившиеся туфельки.

— Хорошо, — кивнула Дуня. — Вы мне всё-таки скажите, что происходит? Зачем вы меня спасали, убивали и прятали?

— Спасали, потому что тебе было бы очень и очень плохо, — хмыкнул, вставая, кудряшка. — Убивали — это твои выдумки, маленькая госпожа. Прятали… — он замялся. — Знаешь ли, у нас тут комендантский час.

— Что? — не поверила девушка. — А как же?..

— Этим можно. У шлюх — работа, у клиентов — законное приобретение товара.

Странница нахмурилась, раздумывая, затем вынужденно призналась:

— Я бы могла надеть шаль. — И испуганно добавила: — Временно! Только для маскировки!

«Эльфы» озадаченно переглянулись.

— Это, понятно, неплохая и смелая идея. Да беда в том, что трудовой грамоты у тебя нет. Клиентам всё равно, а патрули имеют дурную привычку её требовать. А с гастролёршами… — Один из близнецов криво ухмыльнулся, другой покачал головой. — С гастролёршами в этом городишке ох как нехорошо поступают. Клеймят. Тавро — бабочку — прямо на лице выжигают. Такой женщине уже грамоту не получить, замуж не выйти, ни в какую гильдию не вступить. Либо за стену бежать, либо вешаться. Впрочем, и знахаря хорошего… хм, подпольного, отыскать можно, да они денег немалых стоят.

— Ой, — оценила перспективу Дуня.

— Именно.

— А почему вы на улице? Тоже подружку на ночь ищите? — На деле странница догадалась, что нет, но отчего-то ей показалось, что безопаснее задать первый вопрос со вторым. Видимо, инстинкт самосохранения проявился.

Братья вновь посмотрели друг на друга. На этот раз они изображали кривоватое зеркало дольше. То ли мысли пытались угадать, то ли и впрямь общались без слов. Где-то через минуту, когда Дуня всерьёз обдумывала старое предложение пойти своей дорогой, парочка изволила обернуться к собеседнице.

— У нас имеются некоторые дела, — начал кудряшка. — Боюсь с точки зрения городских властей, они… хм, не то чтобы законные. Я бы даже сказал: почти преступные.

— Ага, — кивнул огнеметатель. — Есть тут один дом. Нам нужно в него зайти, взять кое-какую вещицу и спокойно уйти. Подальше. В общем-то, к себе. Туда, где живём. Там безопасно и никто искать ничего не будет.

— То есть вы грабители? — подвела итог девушка.

— Нет, что ты! Эта вещь не принадлежит владельцам дома. Она краденая, а потом несколько раз перекупленная. Мы хотим вернуть её настоящему хозяину, — «эльф»-врачеватель пожал плечами. — А может — и не хотим. Посмотрим. И… в любом случае, это просто воровство. Ничего особенного. Мы, поверь, этим не занимаемся. Сегодня так вышло.

Дуня постояла-постояла и…

— Спасибо за помощь, — она вежливо кивнула, прижимая ладони к груди.

— Ты уходишь? — уточнил кудряшка.

Путешественница молча направилась к освещённому перекрёстку, осторожно выглянула из-за угла, словно ожидая, что отряд из восьми стражников только её и караулит, и шагнула было в сторону цепочки огоньков, как оказалась втянутой обратно во мрак проулка. «Душитель» крепко стиснул руку — не вырваться, не выскользнуть.

— Куда ты, дурочка? — он развернул девушку к себе и внимательно посмотрел в глаза. На миг от такого удивительного соседства закружилась голова. А ведь от «эльфа» пахло чем-то горьким. Полынь?.. От одного лишь слова, предположения нахлынули воспоминания. Мгновение — правда и вымысел, перемешанные, их не разделить… Щёки зажгло — то ли от стыда, то ли просто от смущения. А губы всё так же искали поцелуя… — Куда ты, глупая? Тебе есть, где спрятаться? Где приткнуться?

И наваждение отступило. Кудряшку окутывал аромат ванили. Сладковатый, карамельный. Если он и горчил, то лишь от осознания того, что на вкус ваниль хуже самого лучшего и гадкого из лекарств.

— Не знаю. Мне некуда идти. Но вряд ли мне по пути с вами. Не буду вам мешать.

— Маленькая госпожа, до утра ещё далеко, а ночью в этом городе такой, как ты, одной бродить не стоит…

— Такой, как я? — уточнила Дуня. Её снова не услышали.

— …и нам ты нисколько не помешаешь, — продолжил «эльф». — Мы с братом заскочим в дом. Жильцы сегодня в гостях, так что осложнений не предвидится. Возьмём вещь, а ты постоишь снаружи — ничего противозаконного. Заодно посторожишь, понаблюдаешь…

— Конечно, — поддакнула девушка и неожиданно для себя съехидничала: — Если увижу стражу, то обязательно ухну филином три раза.

— Зачем филином? — не понял кудряшка. — Филином не надо, филинов здесь отродясь не водилось. Лучше чайкой. Это легко — нужно просто громко заплакать. Женщины это умеют.

— Конечно-конечно, — повторилась Дуня и всё-таки вывернулась — собеседник за болтовнёй чересчур расслабился. — Ещё раз благодарю за помощь. Мне пора.

На этот раз дорогу ей преградил огнеметатель, до того самоустранившийся из разговора. Обойти мужчину оказалось невозможно: хотя «эльф» и был узок в кости, не носил раздувающуюся парусом на ветру одежду и не держал в руках ничего продолговатого или широкого, он каким-то образом сумел перекрыть выход из проулка. Попытать счастья с другой — тёмной — стороны Дуне не позволил кудряшка, такой же тощий, серьёзный и занимающий всё пространство между домами. Ловушка захлопнулась.

— Девочка, да пойми ты! Нам совесть не разрешает тебя отпустить, — маг кривовато улыбнулся. Чувствовалось, для близнецов наличие совести оказалось неприятным сюрпризом. — Мы правду сказали: пропадёшь здесь. Не лучший в мире городишко. Но и чужой домик нам посетить нужно именно сегодня — завтра будет поздно. Вот мы и надумали сделать два хороших дела одновременно… — Огнеметатель запнулся. — Ну ладно, одно хорошее, другое — так себе. А что на стрёме постоять предложили… Глупо, но ты так смело — сама! — догадалась от патруля спрятаться за полушалок, что… — Он подмигнул. — Есть у тебя криминальный талант. Или тяга к приключениям. Мы подумали тебя увлечь — с мальчишками такой номер срабатывает. На самом-то деле, посидишь в кустах — и всё.

Дуня так и не поняла, да и не стремилась понять, почему она согласилась на авантюру. Уж выбор у девушки точно был, по крайней мере, на этот раз она его отчётливо видела, но разумно так и не поступила.

Кусты оказались милыми. Густые сверху и просвечивающие снизу, аккуратно подстриженные. Да что там! Создавалось впечатление, будто листики, одинаковой формы, размера и, возможно, окраса, выпустили на какой-то фабрике, а потом, скрупулёзно отбрасывая брак, приклеили к серебристым веточкам. Туда же прицепили ровные жемчужины ягод и тёмные цветы о пяти лепестках — на ночь эти то ли чёрные, то ли всё же синие малютки и не думали засыпать, благоухая на всю улицу. Не кусты, а произведение искусства. Бонсай. В этих «кустах» не то что Дуне не спрятаться, в них двум колибри тесно-то будет. Что «эльфов» не смутило.

Воровская парочка, усадив девушку на лавочку у фасада, ловко забралась в окошко третьего этажа да была такова. С противоположной стороны от входа, правда, призывно темнела щель приоткрытой балконной двери — и ближе, и проще, но, немного подумав, странница промолчала. В самом деле, не ей же учить близнецов вламываться в чужие дома! Потому Дуня села на скамейку и принялась скучать.

Надо признать, подвенечное платье нисколько не годилось для пряток в ночной зелени — белое, оно светилось во тьме, привлекая внимание. Было б, конечно, чьё привлекать. А сидеть в нём на лавочке и болтать ногами оказалось одно удовольствие. Оно, платье, идеально сочеталось с мраморными колоннами, подлокотниками-статуэтками и деревом скамеечек, миниатюрными кустами в широких вазонах. Не побирушка, не грабительница, не дамочка лёгкого поведения, а девушка из приличной семьи, что решила передохнуть у музея.

Дуня нахмурилась и внимательно посмотрела на «домик». Он явно не выглядел обитаемым. Происходи всё в родном городе, девушка бы сказала, что это какое-то общественное здание. В нём не было простоты, как, впрочем, и стремления к украшательству, выделению из толпы — ни вычурных решёток на окнах, ни резных ставен, ни каменных истуканов в угловых нишах. Ничего такого, что бы отличало типичный дом от других… ибо это строение изначально было иным. Его архитектура резко контрастировала со всем, что Дуне удалось разглядеть, как если бы дворец стиля барокко поставили пусть и не в деревеньке старообрядцев, то уж в романском монастыре. С другой стороны, чего-то в строении не хватало, чтобы назвать его обиталищем сильных мира сего. В нём не чувствовалось жизни.

Тогда откуда в нежилом доме отлучившиеся жильцы? И насколько же «эльфы» честны со случайной попутчицей?

Бедняжку прошил озноб. Зря она повелась. Может, все страсти, кроме назначения цветастого платка, выдумка, ложь для одинокой девицы. Хотя… Зачем огород городить, когда Дуне любую чушь скорми — и, как в песенке, делай, что хошь. И всё-таки…

До слуха донеслось уже знакомое бряцанье. Представления не имея, как реагировать, странница застыла… и ни один из восьмёрки наверняка наблюдательных воинов её не заметил. Пожалуй, правду говорят, когда утверждают, что самое тайное спрятано у всех на виду. Девушка потихоньку перевела дух. И тотчас поняла, что рано успокоилась. Дом, где шуровали близнецы, наполнился звуками и, что гораздо хуже, выпустил их наружу.

Грохот — тяжёлое упало на пол. Звон — разлетелась вдребезги посуда… или что-то другое, столь же хрупкое. Вскрик — кого-то испугали или ударили. Возмущённый вопль. Ругань. Дуня не могла разобрать слова, но тон говорил сам за себя. Девушка, догадавшись, что всё пошло не так, как планировали «эльфы», собралась рвануть куда подальше, но не успела, остановленная продолжением «концерта». Ягодки на кустах замерцали ёлочными гирляндами, цветочный аромат из чарующего превратился в дурманящий, меж колоннами сиреной завыл ветер, а тёмное небо поплыло столь неуместным по знойной ночи северным сиянием. Если это не сработавшая сигнализация, то Дуня не смотрела «Как украсть миллион».

Тут и бежать бы, но девушка, завороженная картиной всеобщей тревоги, словно зевака масштабным пожаром, не сдвинулась с места. Она не пошевелилась и тогда, когда, выбив дверь, на улицу вылетели двое. Они рычали дикими зверьми и мутузили друг друга что есть силы. Ощутив спинами булыжники мостовой, драчуны, однако, расцепились и поспешили скрыться там, где потемнее. А Дуня безучастно наблюдала, как с приглянувшегося балкона упала ещё одна парочка. Обменявшись в воздухе тумаками, бойцы ловко приземлились на ноги и сиганули в разные стороны.

И только тогда девушка очнулась. Улица теперь сияла не только из-за огней в небе, но и от озарившихся окон в соседних домах, от ранее тёмных фонарей и от факелов в руках крепких мужчин в бряцающих юбочках и хлопающих сандалиях. Эти мужчины, сейчас не вызывающие и намёка на усмешку, направлялись прямиком к Дуне. Пытаться бежать было бессмысленно. Как и прятать то, что девушка держала в вытянутых руках. Золотой металл, разноцветные каменья, глазурованные вставки… Статуэтка. Ангел, крестом расправивший крылья и крепко держащий за плечи вихрастого мальчишку. Кажется, её выронили те, что рухнули с балкона. А Дуня случайно её поймала. И, похоже, девушку шли арестовывать. За грабёж.

Интересно: если незаконно работающим проституткам выжигают на лице клеймо, не отрубают ли здесь ворам руки? И если оно так, удастся ли Дуне объяснить, что она к преступлению не имеет ни малейшего отношения? Выражение лиц патрульных подсказывало, что вряд ли.

Несчастная странница виновато улыбнулась и по инерции подняла так и не украденное сокровище повыше — мол, забирайте, оно мне и даром не сдалось. Правда, долго девушка не продержалась — казалось бы, не такая и большая, статуэтка была непомерно тяжела.

— Не трогайте её! — донёсся со стороны знакомый голос. — Она здесь ни при чём. Она не вор. Она не приходила за Девой-хранителем.

— Угу, конечно… — раздался другой, резковатый и насмешливый. — Ни при чём. Да она с ними. Она… — говоривший булькнул, то ли хихикнул, то ли поперхнулся от тычка в бок. — Она их сестрица по мамочке. Но не при делах, это точно. Лунная дочь.

Глаза Дуни округлились. Девушка хотела бы ответить, но не нашлась со словами. А потом сообразила что к чему. И обрадовалась своей испуганной заторможенности, одурманенной ароматом охранных цветов головушке. Лунная дочь. Сомнамбула. Сумасшедшая. Чужак-доброхот, возможно, не без болезненного намёка от кого-то из «эльфов» подсказывал, как выкрутиться из щекотливой ситуации.

Странница потеряно, нисколько не играя, огляделась. Вместе с ещё одним патрульным отрядом к «музею» вышли и воры. Вернее сказать, их вывели, крепко держа за плечи: кого-то из близнецов, до того растрёпанного, что вновь не понять — кудряшка это или огнеметатель, — и неизвестного парня, видимо, с ним «эльф» выбивал дверь.

— Мы Деву выкинули, а она подобрала, — закончил братец-вор. — Она плохо понимает, что делает.

— Плохо, не плохо, — хмыкнул подошедший к Дуне воин, внимательно разглядывая её лицо. — В канцелярии разберутся. — Он выхватил из-за пазухи тёмный платок и осторожно вытащил из рук девушки статуэтку — ни дать ни взять криминалист. — Так, как ты сказал, зовут твою сестру, Уголь?

— Никак я не говорил, — буркнул «эльф». — Лурка. Лаура, то есть.

— Лаура, — кивнул страж порядка и обратился к девушке: — Лаура, что ты тут делаешь?

Странница лишь плечами пожала. Ни её правде, ни лжи не поверят.

— Лаура, а как зовут твоих братьев? — попробовал иначе патрульный.

— Что? — Дуня нахмурилась. — А-аа… Огнеметатель и кудряшка.

Ляпнула так ляпнула.

— Лаура, а как тебя зовут?

— Лес, — на автопилоте выдала девушка.

— Это её так отец называл, — тотчас вмешался новоявленный братец. — Он же эльф. А эльфы деревья любят. Лес на его языке это место, где очень много деревьев. Туда и утёк, подлец. А у мамы насчёт Лурки своё мнение.

Врёт как дышит — подумалось Дуне. Может, пока не поздно, во всём сознаться местной власти?

— Понятно-понятно, — вновь кивнул стражник. — Ну что ж, Лес-Лаура, давай-ка прогуляемся. Тут недалеко.

— Не хочу, — она попыталась сопротивляться, но, как и прежде, ничего не вышло — только к коллекции синяков на запястье добавила ещё один.

— Извини, надо, — ласково улыбнулся мужчина. Дуне стало не по себе. — Не могу же я слабую девушку, да ещё не в своём уме, на улице одну оставить: раз уж тебя братья на дело взяли, то, как же я тебя брошу? Зато у нас ты будешь под надёжной охраной, пока родственники за тобой не придут. Заодно выясним, чья ты дочь, нужно ли тебе лечение… Знаешь, у нас самые лучше лечебницы, а целителей город предоставляет бесплатно. — Несчастная бледнела с каждым словом. Вот только не хватало ей загреметь в богадельню! Дуня-то ничего хорошего о психушках в родном времени и мире не слышала, что же может её встретить здесь — страшно представить! — Кстати, Лес-Лаура, а Кудряшка и Огнеметатель с тобой вдвоём были?

Вместо ответа Дуня осела на пол. Цветочки с кустиков всё-таки сделали своё дело.

В камере — что это камера, девушка не сомневалась — было прохладно и чисто. Самое то после духоты улицы. И пусто: ни соседей, ни обстановки — лишь толстый тюфяк, на который положили Дуню, он приятно пах сеном, да горшок, кувшинчик и таз в противоположном углу (для естественных надобностей, надо полагать). Клетушка освещалась двумя оконцами: одно под потолком, как раз над головой, другое, такое же, в деревянной двери. Судя по желтоватому оттенку воздуха за редкими прутьями решётки, оба вели во внутренние помещения тюрьмы, или куда уж там угодила странница.

Она не помнила, как здесь оказалась, но, если верить глазам, к пленнице отнеслись с уважением. Либо с арестантами здесь всегда так обращаются, что тогда ох как не вязалось с жестоким наказанием ночных бабочек, либо Дуне повезло — стражники поверили истории нежданного братца, а издевательство над сумасшедшими здесь не являлось рядовым развлечение. Уж по какой причине, другой вопрос, но пока всё складывалось не так и плохо, как могло.

Девушка поднялась и подёргала дверь — та не поддалась, тогда Дуня вернулась на тюфяк и подтянула ноги, прижалась щекой к коленям. Заняться было нечем, думать тоже не хотелось. Так бы она и уснула, если бы не…

На небе звёзд не сосчитать…

Чистый мужской голос. То ли низкий тенор, то ли уже баритон. Мягкий, но скорее из-за мелодии и слов, нежели по своей природе. Глубокий. Наполненный чувством. Каким — трудно сказать. Не любовью, не тоской — просто чувством. Он лился через окошко сверху, обращая и без того приятный запах сена в удивительный аромат наливающейся зерном нивы. Странно, Дуня пшеничные поля видела лишь из поезда да по телевизору, но сейчас перед глазами волновалось на ветру бело-зелёное хлебное море. И почему-то казалось, что именно так оно должно пахнуть.

Девушка улыбнулась.

На небе звёзд не сосчитать,

Жемчужин в море не собрать,

Чужие думы не узнать,

Хоть силишься порой.

Богов к ответу не призвать,

За лето осень не принять,

В сраженьях счастья не сыскать,

Пусть кажется — изволь…

Песня резко оборвалась — кто-то громко, но из-за эха невнятно, прикрикнул на исполнителя, видимо, велев заткнуться. Жаль. Дуня вздохнула. Спой ещё, менестрель.

Словно бы откликаясь на молчаливую просьбу, узник — вряд ли так коротала дежурство охрана — продолжил, но то ли он сбился, то ли песня его ещё не была до конца готова, но следующий куплет показался пленнице каким-то… не таким, что ли, будто бы склеенным из двух. Вроде бы и ладный, а чего-то не хватает.

Бесчестьем веру не купить,

Обманом правду не убить,

А сердцем деву не забыть,

Раз любишь всей душой.

Теперь выступлению помешал другой звук: за дверью звякнуло, и она с лёгким, почти не раздражающим скрипом отворилась. На пороге высился мужчина в местной военной форме, без шлема. Как и насочиняла для себя Дуня, бритая голова вошедшего посверкивала маячком в полумраке камеры.

Стражник что-то сказал — арестантка не разобрала ни слова. Мужчина попробовал ещё дважды и плюнул, решив не распинаться перед чокнутой. Он подошёл к Дуне и крепко сжал обнажённое предплечье, потянул на себя. Это девушка поняла и покорно последовала за охранником.

Они поднялись по крутой винтовой лестнице — пленница умудрилась ни разу не зацепиться о подол длинного платья. И до слуха вновь донеслась песня. На этот раз совсем другая. Задорная, весёлая, плясовая. Тот, кто так поёт, никогда не позволит унынию поработить себя. Да, такой человек может загрустить, что он и делал минуту-другую назад, но такой человек, пожалуй, был уверен — печаль не имеет права жить вечно. По крайней мере, сейчас Дуня, услышав слова и мотив, не чувствовала себя одинокой, потерявшейся среди миров неумелой путешественницей.

А стражнику концерт по душе явно не пришёлся. Конвоир заорал во всю глотку, на что исполнитель, поперхнувшись, замолк на мгновение, а затем насмешливо начал по новой. Теперь язык был незнакомым, но и мелодия, и побагровевший воин подсказывали, что это какая-нибудь частушка определённо оскорбительно-пошловатого содержания. Охранник, оставив подопечную, бросился к ближайшей камере, в отличие от той, в которой отдыхала Дуня, зарешёченной, а не закрытой крепкой дверью. У прутьев, в классической позе «Свободу попугаям!» стоял певец. Собственно, узник намерено приблизился к границе своей клетки, чтобы представитель закона ничего не упустил.

Затем… Девушка так в точности и не поняла, что и как произошло. Ни она, ни собрат по несчастью к этому не имели ни малейшего отношения: за себя Дуня отвечала, а узник вполне натурально осёкся на половине музыкальной фразы… Стражник отскочил от пленницы к камере и, то ли запнувшись о выступающий камень пола, то ли зацепившись за собственную сандалию, упал. И не поднялся. Девушка во все глаза смотрела на бесчувственное тело, боясь пошевелиться. Певец по ту сторону решётки тоже замер. А потом вздрогнул, словно просыпаясь от страшного сна, и что-то сказал.

Дуня покачала головой. Узник кивнул на охранника. Трудно понять, имел ли он это в виду, но девушка присела и попробовала нащупать пульс на шее — так поступали в фильмах и книгах.

Мёртв. Или совсем плох.

Что же делать? Наверняка он вёл подопечную к местным врачевателям — ставить диагноз. И теперь? Теперь по всему выходит, что коварная, изворотливая воровка при побеге тяжело ранила или даже убила охранника.

Несчастная пленница уже решила закричать, привлекая внимание и призывая помощь, когда позабытый певец вновь заговорил. И вновь — ни одного известного слова.

— Что? — всхлипнула девушка. — Ну что? Что ты хочешь?!

Узник рукой указал на стражника. На поясе того висела связка фигурных ключей.

— Нет, я не могу вас выпустить. Поёте вы красиво, но ведь я не знаю: не попали ли вы сюда за дело.

«Собеседник» зацокал и опять ткнул пальцем в сторону тела. Дуня вздохнула, коснулась широкого кольца и посмотрела на певца, затем отрицательно покачала головой. Тот раздражённо передёрнул плечами и уставился в потолок, видимо, в поисках спокойствия. Дуня досчитала до пяти, когда узник вновь указал на охранника, потом махнул рукой от себя — мол, взгляни повыше. Рядом с ключами на ремне висел футляр серой кожи.

— Это можно, — Дуня осторожно вытащила чехол из хитрой петли, которой тот крепился к поясу. Отчего-то девушка не считала, что занимается чем-то плохим — как может быть плохо то, что она собирается вернуть владельцу имущество? Она совсем забыла, что тем же отговаривались и «эльфы»-близнецы. Этот продолговатый цилиндрик не выглядел, как нечто принадлежащее охраннику, скорее — менестрелю, который хранит там свои рукописи.

Потёртый, заношенный, украшенный растительным орнаментом — серебряный рисунок обколупался и давно уж не блестел. Нет, этот футляр не для грубого вояки, тем более для тюремного стража, он для человека искусства.

Дуня обернулась к узнику. Он повертел руками, словно крышку у бутылки откручивал. Девушка не стала спорить и открыла чехол. Конечно, тот был не на резьбе, а на обычном захлопывающемся замочке. Внутри, как она и ожидала, лежали трубочки свитков. Не долго думая, Дуня вытянула один — завитушки, листочки, цветочки, как на сером боку цилиндра. Вязь.

Видя, что находка случайную встречную не воодушевила, узник тяжко, но, прежде всего, шумно вздохнул. Мол, неси мне. Странница молча отдала рукопись. Арестант встал так, чтобы на буквы попадал свет из общего коридора, и явно продекламировал начертанное на бумаге, или пергаменте — Дуня не очень разбиралась. В жизни голос у мужчины оказался таким же, как и при пении. Впрочем, не пытайся девушка до того его понять, она бы заметила это раньше.

— Мало того что без мозгов, так ещё и неграмотная, — неожиданно тарабарщина сложилась в знакомые слова. — Ладно, дай мне ключи — и разбежимся. — Дуня хлопнула ресницами. — А если не дашь, скажу, что ты его толкнула.

— Я его не толкала, — охнула девушка. Вот и делай теперь хорошие дела.

— А ну да, у него случилась падучая. А ты вместо того, чтобы звать на помощь, тупо на него пялишься.

— Я хотела, но вы помешали, — глаза защипало. Оправдываясь, она через силу продолжила, голос при этом дрожал: — Поймите, не могу я вас выпустить. Вдруг вы за убийство сидите? Или за насилие?

Собеседник озадаченно нахмурился. Какой же он миленький, хоть и страшненький — тотчас отметила Дуня, ей как раз удалось его разглядеть сквозь набежавшие слёзы. Впрочем, застилающая обзор влага и полутьма рисовали мужчине любое лицо и произвольную эмоцию… Узник проверил голову, затем столь же тщательно проинспектировал другую выступающую часть тела. Дуня зарделась и икнула.

— Я здесь пять суток торчу, а плату за то и другое ещё не внёс, — он повторил предыдущие действия, определённо наслаждаясь чужой реакцией. — Знаешь, в этом грёбаном городишке судопроизводство крайне удивительно, и не стану утверждать, что не эффективно. Через пять минут после задержания выносится приговор, а ещё через пять он вступает в силу. Кстати… — певец прижался к решётке, Дуня непроизвольно подалась вперёд. — …знаешь, здесь и другие правила представляют немалый интерес. Судья рассматривает улики, слушает свидетелей, но вот беда: я как арестант и, следовательно, преступник не могу выступать на стороне защиты, зато одного моего слова достаточно для обвинения. Пять минут плюс пять минут. Через десять минут после того, как ты позовёшь на помощь или твоего дружка примутся искать, твоя головка окажется в большой корзине… — Он на мгновение умолк. — Хотя… если докажут, что ты не благородных кровей, а просто красивенькое платье напялила, то тебя просто повесят.

Дуня, загипнотизированная взглядом и речью, медленно приближалась к прутьям. Сказанное узником вписывалось в картину, обрисованную близнецами, нежели в ту, которая складывалась из увиденного самой. Чему верить? Своим ощущениям или чужим историям?

— Патрульные считают меня сумасшедшей.

— Если даже маги не докажут обратного, а за тобой не явится родня — а она, поверь, не явится, — тебя сдадут в приют. Знаешь, отчего здесь бесплатные и о-оочень, на самом деле очень хорошие богадельни? Есть у них праздник, регулярный, Царя Морей. Царь защищает флот, если ему нравятся невесты. Ты умеешь дышать под водой?

— А что с ворами?

— Ты воровка? — подивился собеседник.

— Нет. Братцы, — поджала губы девушка. — Названные.

— Если карманник, отрубают пальцы, в особых случаях — кисть. Если грабитель, то всё зависит от жертв: либо на выпаривание соли, либо в каменоломню, либо на плаху. Если в дом залезли… хм, что-то чудное. Я в городе сам-то всего неделю кукую, местное уголовное уложение до конца изучить не успел.

Дуня обнаружила себя у самой клетки. Через мгновение узник без труда стиснул плечи девушки и прижал к решётке, едва не подняв над холодным полом.

— Выпусти, а? Какая тебе-то разница?

Как ни странно, она не чувствовала опасности, ведь певцу не так уж и требовалась помощь — охранник валялся не настолько далеко, чтобы длиннорукий мужчина не сумел бы до него добраться.

— Почему я вас понимаю? Вы — маг? — И только задав вопрос, девушка поняла, нет, не неуместность своего любопытства, а то, что всё это уже было. К счастью, ответом арестант остановил приступ дежа вю.

— Да нет, бытовое заклинание прочитал. При тебе, между прочим. Кстати, в футляре их ещё много. Советую озвучить. Они, конечно, быстро выветриваются, не чета военным, но и тюремный вариант тоже неплох. Тебе, полагаю, хватит.

— Я не отсюда. Не больше трёх часов в городе, — Дуня криво улыбнулась. — Мне неизвестно местное письмо.

— О… — арестант был озадачен. — Надо же. — Кажется, своим признанием девушка заставила певца задуматься. — Ладно, объясню-ка я тебе кое-что. — Он, проверив устойчивость собеседницы, развёл руки и отошёл вглубь камеры, где, став нечётким силуэтом, присел на лавку. Этот «номер» от Дуниного отличался не только входом, но и, так сказать, внутренним убранством. — Слышишь шум?

Девушка прислушалась.

— Тихо. Как в могиле… — она помолчала. — Вода где-то капает и кто-то кашляет. Что-то хлопает… сквозняк, наверное.

— Нет, не снаружи. В голове, — похоже, узник сейчас никуда не спешил. Видимо, посчитал момент для побега безнадёжно упущенным.

— Есть немного, — согласилась Дуня. — Как прибой. Я притерпелась. Почти.

Она не стала говорить, что долгое время жила у несмолкающего ни днём, ни ночью проспекта. Конечно, она уже поотвыкла от постоянного гула, особенно в тихом замке сэра Л'рута, но удивления и раздражения подобные звуки всё ещё не вызывали.

— Хм, обычные люди иначе реагируют, — оценил певец. — Для меня этот шум тоже не беда, а для горожан… Мало того что непрерывная подстройка под чужие разумы буквально раздалбывает мироздание, она, прежде всего, сводит с ума, расстраивает мозги, превращая их в едва-едва мыслящую кашу. Город портовый, столица, этими грамотками… — Он потряс свитком. — …пользуются постоянно, все: чародеи и простые люди, богатые и бедные, взрослые, старики и дети. Тем они разрушают и мир, и собственные души. Правитель, а с ним и его подданные свихнулись — и всё из-за какого-то маленького, лёгкого, не буду отрицать, полезного, но бесконечно не правильно употребляемого заклинаньица!.. Я сюда, хм, угодил всего неделю назад. Делать мне здесь было нечего, дома ждут не дождутся, работы… Я сразу попытался выбраться, но какой же мне сюрприз уготовили! За выход нужно платить. Я — на мели. Пришлось денюжку искать. Голос у меня вроде бы неплохой, репертуар тоже ничего, профессиональных менестрелей не встретил. Уж лучше бы в доки чернорабочим нанялся! Когда старенькое пел, ещё ничего, порой душевно выходило — половина стихов для «достопочтенной публики» перевелась. Бывает со мной…

— Точно! — обрадовалась Дуня. А она-то гадала, как же так получилось, что песню она поняла, а родной язык исполнителя — нет.

— Хм, — кажется, ему не понравилось, что его перебили. — Потом я сдуру насочинял дразнилок — премерзкий это всё-таки городишко и набольшие здесь ему подстать… Или наоборот, что вернее. Озвучил. Кхе, навеселе немного был. Повязали мигом. Обычные граждане, а потом уж страже сдали. Измену приписали — еле выкрутился, так что пыток не досталось, но в камере до сих пор скучаю. Я бы подумал, что забыли, так ведь кормят.

Странница решилась.

— А если я вас выпущу, вы поможете мне «братцев» вытащить? — зачем ей спасать тех, из-за кого она сюда попала, Дуня и сама не знала, но отчего-то именно это она и попросила в обмен на малюсенькое одолжение певцу.

— Ты уверена, что их не из гробов выковыривать придётся?

— Нет. Но думаю, патрульные сначала попытаются выяснить, где подельники. Они хотели статуэтку украсть… м-мм, Дева-хранитель, что ли. Там ангел и мальчик… Но не удалось.

— Тогда да, у тебя есть шанс застать их в живых, — кивнул собеседник и вновь подошёл к решётке. — Что ты стоишь? Открывай уж. Помогу.

Дуня охнула и взялась за кольцо с ключами. Провозилась она с замком минут пять, лязгая железом о железо, казалось бы, на всю тюрьму, но охранники не слетелись проверять источник шума. Девушку это нисколько не успокоило: она, как мгновение назад певец, считала, что с побегом они опоздали — наверняка за ближайшим поворотом их схватят, и виселицы им обоим уже не миновать. Однако за ближайшем поворотом была всего лишь ещё одна лестница.

— Значит так, — хмыкнул соучастник. — Допросная через два пролёта, направо, затем налево. Рядом с ней склад — для улик и прочего имущества заключённых. Чуть подальше — караульное помещение. У допросной, естественно, есть наружная охрана. Лучше не попадайся ей на глаза. — Он подтолкнул спасительницу в проём, а затем развернулся и двинулся прямо по коридору.

— Постойте! Вы же обещали помочь!

— А что я сейчас делал? — Певец приостановился, внимательно посмотрел на девушку и ухмыльнулся. — Сколько бы ты искала своих приятелей… хм, братцев без меня? — И не дожидаясь ответа, мужчина побежал прочь.

Дуня шмыгнула носом и поплелась по ступенькам вверх, благо другого направления здесь не имелось. В тайне девушка ещё надеялась, что певец одумается, и всё же поможет освободительнице.

Странница стояла у лестничного выхода и никак не могла решиться на первый шаг. Она мучительно пыталась вспомнить, сколько прошла на самом деле, пока вместо того, чтобы мечтать о трусливом менестреле, начала считать арки, выводящие на этажи. Чутьё и опыт подсказывали, что описанная допросная вряд ли располагается здесь. Но и уверенности в этом тоже не было, потому девушка размышляла, как лучше поступить: искать «эльфа» там, где получится, или всё же вернуться и выбрать нужный коридор.

Правильным вариантом действий оказалось ни то и ни другое. Послышался топот, звон, крики — и Дуня, как у «музея», не стала метаться, в панике ища укрытие, а застыла завороженной и на всё готовой добычей… чтобы оказаться сметённой крупным телом в ближайший тёмный закуток и впихнутой в неглубокую нишу. Как они туда вдвоём с певцом втиснулись, для девушки осталось загадкой. Мимо, как раз там, где мгновение назад изображала известного осла Дуня, пронёсся вооружённых до зубов отряд стражников.

— Что вы тут?.. — она осеклась, когда неожиданный спаситель прижал её к холодному камню, спрыгнул на пол и лишь после снял с возвышения. Парень был прав: позволь он действовать девушке самостоятельно, беглецы застряли бы в нише надолго.

— Подумал, раз уж ты неграмотная, то наверняка ошибёшься с пролётами, — хмыкнул певец. Он, волоча Дуню за запястье, осторожно выглянул в коридор. Девушка не сопротивлялась: во-первых, силы были неравны, а, во-вторых, не этого ли мужчину она только что хотела в помощники?

— Там не пройти, да?

Менестрель обернулся, окуная спасённую в искреннее недоумение.

— Так заметно?

— Не для меня, — честно призналась девушка. — Но если это случается несколько раз на протяжении пары-тройки часов, то что-то в голове откладывается.

— Жаль, что и выветривается оно быстро, — легко догадался парень. — Значит так, к допросной пойдём другим путём. Круговым. Меня слушаешься и не мешаешь. Поняла?

— А зачем это вам?

— Хм, не поверишь, но обещания я выполняю, — певец досадливо поморщился. — Ты сама братцев сейчас не отыщешь.

Дуня промолчала. Доводы спасителя её не убедили, но, по правде сказать, девушке было всё равно. Наверное, в этот миг она бы не заметила даже того, что её казнили.

— …Не похоже это на тюрьму, — всё же высказалась Дуня.

— Извращенцы, — охотно согласился менестрель. Его физиономия вытянулась от отвращения.

Сейчас, в свете множества бра, в три шахматных ряда увешивающих стены, она, наконец-то, смогла разглядеть певца. Страшненьким он ни в коем разе не был, а вот миленьким, как говорится, на все сто. Смотреть на него, как и на большинство мужчин, приходилось снизу вверх, хотя в данном случае правильнее сказать: вдоль вытянутой руки к плечу, так как даже осторожно ходить у менестреля получалось быстро, и Дуня регулярно отставала, чтобы, разогнавшись, врезаться носом в чужую не то чтобы благоухающую подмышку. Пара, однако, неудобства не испытывала: бывший узник не обращал внимания на спутницу-пружинку, а та, в свою очередь, не улавливала чужого запаха всего-то в каком-то шаге от его источника.

Рыжеватый, светлоглазый, судя по едва заметным морщинкам, улыбчивый. Впрочем, девушка не сомневалась, что улыбка этого парня могла оказаться как задорной, так и хищной, если не злой. Светло-русая щетина не старила его. Более того, ни она, ни сердито-сосредоточенное выражение не скрыли детских округлых черт лица, уже давно не явных, но всё ещё просматривающихся. Новому защитнику было под или, возможно, чуть за двадцать пять, что пока позволяло ему прикинуться и бестолковым юнцом, и опытным мужчиной. Дуня, пожалуй, не удивилась бы, что именно это помогло избежать певцу пыток и других неприятных встреч с палачами: изобрази парень невинность — и мальчишка мальчишкой. Будь девушка на месте стражей, она бы никогда не поверила, что за душой арестованного ничего не отыщется и что он не знал, чем закончится его выступление. Наверняка этот, кхе, менестрель не одну головушку разбил своей «лютней» — и если бы только за косые взгляды.

— Может, части строили в разные эпохи? Постарее да покрепче переделали в тюрьму, поновее да поажурней отвели королевской семье, или кто уж здесь за главного, — певец сам себе не поверил.

— По-моему, я поняла, что вы имели в виду под «свихнулись», — откликнулась Дуня.

Они, в попытке обойти очередной пост, вновь свернули в первый попавшийся длинный и, главное, безлюдный коридор, который вылился через широкую арку в другой — ни тебе охраны, ни спецодежды. Между двумя совершенно разными мирами даже хлипкой ширмочки не поставили.

До арки — мрачная тюрьма. Грубый камень, толстые деревянные двери с коваными углами и зарешёченными оконцами или клетки, открывающие чудесный вид на пустующие, в основном, камеры. Чадящие редкие факелы, сырая прохлада — и не жалко им полуголых стражников? Запах сена, по большей части прелого.

После арки — изящный дворец. Деревянные панели, роскошные драпировки, позолота, резные, украшенные, словно Царские врата, двери. Яркие светильники, сухой воздух, ароматы пряных трав, специй, масел.

Сама арка тоже была разной. Со стороны тюрьмы — выстроенной на манер ключ-камня. Беглецы и не предполагали, что их ждёт. С дворцовой половины — кружевная салфетка из белого мрамора. Как можно соединять настолько несоединимое? Дуня бы ещё поняла, находись камеры в подвале, но обе части здания явно были равноценны для их хозяина.

— Кто-то идёт, — шикнул певец и снова решил спрятаться в ближайшем закутке, но на этот раз паре не повезло: закуток оказался всего лишь перемычкой между двумя коридорами, мостиком в букве «И», одна ножка, которой вела в тюрьму, другая — во дворец. Получившаяся проходная комнатка, даже заваленная каким-то хламом, была немаленькой, но не заметить в ней двух лишних людей не представлялось возможным. — Вот дерьмо, попались.

Дуня не ответила. Она во все глаза смотрела на ближайший столик — они-то и занимали почти всё пространство «перемычки». Конкретно на этом стояла и сверкала золотом та самая статуэтка, которую неудачно уворовывали «эльфы». Однако не нежданная находка заставила девушку позабыть окружающий мир — Дуня увидела то, что раньше попросту не успевала увидеть. Колечко на груди охраняемого ангелом мальчишки, а потом и самого мальчишку. Сомнений не было. Непокорные русые вихры, отливающие при нынешнем освещение рыжим. Голубые глазища с задорной улыбкой где-то на самом донышке, притом что само лицо выражало крайнюю степень сосредоточенной задумчивости — юный полководец вёл войска в бой. И пусть этому смелому ребёнку не исполнилось и двенадцати — ваятель немного приврал, но только, чтобы в точности передать характер одного престранного подростка. На мгновение Дуне даже почудился жаркий ветер, аромат роз и запах полыни… Сладкоежка.

Зная теперь, куда смотреть, девушка легко разглядела в ангеле себя. Впрочем, для стороннего наблюдателя между ней и статуэткой никакого сходства не было: если Сладкоежку скульптор омолодил, то Дуню сделал старше, многие черты усилил, преувеличил, а то и вовсе исказил, сотворив, по сути, иного человека. Глаза стали уже и куда более раскосыми, лицо округлилось. По плечам заструились белокурые локоны — златовласка обзавидовалась бы. Фигура явно стала шире в кости — ну да, попробуй Дуня с нынешним телом унести два огромных крыла… А вот половая принадлежность изваяния, как то и положено у ангелов, не определялась: несмотря на очевидные признаки женственности, крылатая дева могла оказаться и отроком.

— Так, сейчас мы побежим и очень быстро, — вернул к реальности Дуню спутник. — Я буду держать тебя за руку, крепко — не отстанешь, не потеряешься. Но юбку подверни, смотри под ноги, по сторонам не пялься. И шевелись! Запомни: им всё равно, кого убивать. Поняла?

Взгляд скатился по изящному запястью ангела на хрупкое плечико Сладкоежки и, запнувшись о локоть подростка, упал в сумку. Дунино имущество примостилось рядом с чужой драгоценностью. Из приоткрытого нутра торчал уголок цветастого платка, однако сумка не смотрелась подвергшейся обыску.

— Ээ-э, — девушка вспомнила свой «криминальный» талант. — У меня есть шаль. Вам известно, что это здесь означает?

— Хм, — певец озадаченно нахмурился, затем его лицо просветлело. — И парни в штанах вроде бы и в тюрьме не редкость.

Он, проследив дунин взгляд, уставился на сумку… В следующий миг менестрель, не удостоив вниманием дорогое изваяние, одним движением вытянул платок, развернул, накинул Дуне на плечи так, чтобы краешек демонстративно повис и на нём, — и резко прижал девушку к стене. Словно дожидаясь этого действа, в закуток ввалилась целая толпа.

Они пробежали мимо: кто-то вообще не заметил, кто-то заинтересованно косил глазом, другие замедлялись, чтобы на ходу разглядеть побольше. Двое, возможно, повыше званием, что-то сказали, а затем унесли прочь — из тюремного коридора донёсся гогот, пара выкриков, снова грубый смех.

Дуне трудно было сосредоточиться на происходящем: вяло отталкивая от себя певца, она буквально таяла в его объятиях. Казалось бы, в подобной ситуации девушка должна была испытывать лишь отвращение, тем более спутник пах отнюдь не цветами — борщом, чесноком, потом. Да и чем ему пахнуть, как не едой и собой — вряд ли за те пять дней, что он торчал за решёткой, ему для умывания предложили больше, чем маленький кувшинчик воды. И на том спасибо!.. Жёсткая — это издали она незаметная и мягкая — щетина царапала щёку. В ухо дышали беззвучные слова.

— Ничего я тебе не сделаю. Нас отчитали за разврат. Тебя пригласили в караулку. Мне дали пару советов. Тебя снова пригласили. Обещали осчастливить и озолотить. Мы увлечены, потому ничего не видим и не слышим. Они заняты, потому не составляют нам компанию.

Девушка сумела приоткрыть глаза.

— Пусто, они ушли, — тихо-тихо пробормотала Дуня и попыталась вывернуться из замка чужих рук, но не тут-то было — певец лишь крепче сжал её.

— Рано, — прошелестел он. — Да изобрази ты хоть что-нибудь!

Не дожидаясь от спутницы активности и, видимо, даже не рассчитывая на это, менестрель поцеловал Дуню в шею. Сердце ёкнуло, и девушка без сил сползла по стенке вниз — «любовничек» едва успел подхватить безвольное тело.

— Давай-ка поищем местечко поуютнее, — впрочем, мигом нашёлся он.

— Ну, зачем же вы остановились? Продолжайте-продолжайте…

От тона, каким озвучили «предложение», Дуню едва не вывернуло на месте. Вмешавшийся не извинялся — мол, простите, что прерываю на самом интересном, но это общественный коридор, здесь люди ходят. Он не насмешничал и не подначивал, как те же стражники, что немного позавидовали чужому времяпрепровождению и позвали проститутку к себе — вдруг де и им скрасит часок-другой одиночества. Это не ехидно злорадствовала охрана, наконец-то отыскавшая беглецов. Нет. Сказавший велел продолжать.

Менестреля перекосило от ярости. Девушка, увидев, во что превратилось его во всех отношениях красивое лицо, попыталась было вывернуться и напроситься к ушедшим шутникам в караулку, но певец вновь вцепился в многострадальное запястье и не отпускал.

— Что нам делать? — он обернулся.

У выхода в дворцовую часть стоял мужчина. Обычный, каких тысячи. За сорок-пятьдесят. Без особенностей — ни в фигуре, ни в одежде. Только в манере держать себя: одним лишь разворотом плеч, чуть вздёрнутым подбородком он говорил — всё, от пыли под ногами до чужих желаний, принадлежит мне. Его же полный предвкушения взгляд и гнусная ухмылка заставляли зудеть кожу и мечтать о хорошем душе. Рядом с таким, хм, человеком даже бородач, бесславно убитый Пятиглазым, мог смело называться матерью Терезой.

— Продолжать, само собой… — он подавился словами, когда свободная рука певца змеёй метнулась к шее и с бешеной силой сжала ту.

— Да ты большая мразь, чем о тебе рассказывают, — прошипел менестрель.

Дуня подёргала его сзади за рубаху.

— У него корона.

Действительно лоб жертвы стягивал толстый золотой обруч, украшенный каменьями: зелёные, наверное, изумрудные четырёхлистники, нанизанные на багровые нити стебельков, чередовались с разноцветными вставками — по ночному синий и солнечный жёлтый собирались в миниатюрные виноградные гроздья. Несмотря на блистательное великолепие и вычурность, корона не притягивала взгляд, пока того не требовалось. Венец достался нынешнему владельцу от того, кто носил его по праву.

— И что? — буквально выплюнул певец. — Хочешь продолжить?

Девушка не ответила. Она смотрела в сторону. В гневе спутник вытолкнул венценосного извращенца в коридор, сам выскочил следом и вытащил за собой Дуню. Они были не одни — шагах в двадцати стоял подросток. Он не отрывал от них внимательного, сосредоточенного взгляда.

— Вы его убили?

Коронованное тело мешком упало на укрытый ковровой дорожкой пол. Вышло глухо. Наблюдатель вздрогнул, но не издал ни звука.

— Ещё нет. Дай что-нибудь потяжелее.

Странница протянула спутнику ангела. Когда статуэтка оказалась у неё в руке, Дуня не запомнила.

— Подойдёт?

— Подойдёт, — кивнул певец, занёс будущее орудие убийства над головой… и безвольно опустил вниз. — Вот же! Ведь нужно урода прикончить, а не получается.

Менестрель выдохнул сквозь зубы и вновь попробовал избавить местный народ от их правителя. На этот раз спутника остановила Дуня: она опять дёрнула певца за рубаху и указала на свидетеля.

— У него тоже корона.

Лоб парнишки перечеркивала серебряная ленточка. Она тоже не обращала на себя внимания, пока того не желал хозяин. Этот, как и тот, что валялся у беглецов в ногах, пожелал. Как вообще захотел, чтобы его заметили, увидели его несомненное сходство с тем, кого убивали.

Подросток и менестрель посмотрели друг другу в глаза.

— Сам решай, — наконец, сморгнул старший из мужчин и, оставив всё как есть, побежал в тюремную часть здания.

— Но? — попыталась возразить Дуня. Она болталась позади менестреля, словно консервная банка, привязанная к бамперу машины молодожёнов.

— Я не делаю за других грязную работу — своей хватает.

— Он его добьёт, да?

— Надеюсь, — хмыкнул певец. — Вроде бы местный принц — существо вменяемое.

— И откуда вы всё знаете? — взамен статуэтки Дуня крепко прижимала к себе нечто куда более ценное — свою любимую сумку.

— Хех, кое-что мне и до появления в городе было известно, а так… — он пожал плечами. — Знаешь ли, мне пять дней заняться было нечем, а стражники, что постарше, народ разговорчивый. И не все нос от моих баллад воротили, некоторые специально приходили послушать.

— А куда мы?

— Подальше. Принцам, даже хорошим… нет, в особенности хорошим, королей убивать не положено. А вот бродячим певцам-изменникам или полоумным воровкам-проституткам этим заняться — самое оно. У них же ни морали, ни привязанностей, все мысли только о наживе… Спасибо ещё: мальчик милостив — дал нам фору.

— И всё же, — решительно не отстала Дуня.

— Я сумел-таки не ошибиться в направлении и вывести тебя к допросной комнате.

Странно, а девушка искренне считала, что они бессистемно метались по переходам, лестницам и этажам, каждый раз выбирая тот путь, что внешне представлялся наиболее безопасным, то есть — безлюдным. Именно на это неожиданно осмелевшая Дуня собралась было указать певцу, когда спереди донеслось:

— Лаура?

Она вздрогнула и напряжённо вгляделась в полумрак коридора вовсе не из-за того, что вновь сменила имя, а потому, что признала голос.

— Братец? — догадался менестрель. Его пальцы на запястье разжались. Стало легко и неуютно, будто с руки упал и укатился в тёмный уголок любимый, носимый с детства браслет.

— Вы куда? — тихо, потеряно пролепетала Дуня. Сколько прошло? Полчаса? Час? Вряд ли больше, а она успела свыкнуться с тем, что рядом этот странный и опасный тип, что он идёт впереди, а она скачет попятам.

— Дальше ты уж с ними. Я выполнил обещание.

— Лурка! — Дуня обернулась на зов, а когда посмотрела на спутника, того уже не было. — Лес, а что ты тут делаешь?

Рядом стояли и близнецы, и, по всей видимости, их конкуренты. Все четверо в синяках, но без существенных повреждений, и, похоже, довольные жизнью.

— Вас спасаю, — буркнула девушка. — Но вижу, что опоздала.

— Что ты! Как раз вовремя! Мы собирались забрать вещички и проведать тебя, — откликнулся кто-то из «эльфов». Порядок действий Дуне не понравился.

— А так как проведала нас ты, то остаётся только забрать нашу Деву и убраться отсюда, — поддержал его… Странница нахмурилась. Голос резкий и насмешливый, но тот ли это парень, что причислил её к детям луны, девушка разобрать не могла — и при первой встрече, и сейчас было достаточно темно, чтобы не принять одного человека за другого. Всё-таки это не «эльфы», которые чересчур выделялись своими роскошными светлыми волосами. К тому же конкуренты близнецов походили друг на друга настолько явно, что в них без труда угадывались братья, пусть и появившихся на свет не в один день, а с промежутком в два-три года. Видимо, семейные подряды здесь не редкость.

— Вашу Деву? — удивился «эльф», чуть менее помятый и более чистый, чем брат. Чувствуя, что даже если ребята умоются и приведут себя в порядок, она всё равно не поймёт, кто же из них швырялся огнём, а кто едва не придушил её, Дуня решительно обозвала этого близнеца везунчиком, благо у того, что попался в лапы стражи имелась кличка Уголь… если, конечно, это не была «военная» хитрость патрульного, ловившего сумасшедшую воровку на лжи.

— Нашу, — кивнул конкурент. — Мы первые в посольство забрались, а явились вы и всё испортили.

— Неужели?

— Послушайте, — тихо вмешалась Дуня. Как ни странно, на неё обратили внимание сразу. — Вам не кажется, что вы ведёте себя глупо? Лучше отсюда уйти, а потом спорить. Тем более… — девушка вздохнула. О встрече с местным королём и её результатах отчего-то рассказывать не хотелось, но невольная соучастница покушения понимала, что известие об убийстве заставит компанию поторопиться. — Тут такое дело… м-мм… правителя того… совсем.

— И чего? — хмыкнул Уголь. — Мы быстренько статуэтку заберём — и свалим. Не бойся, на нас всякую гадость не навесят — любой сыскарь легко определит, что нас и близко с королём не было.

Перед внутренним взором мелькнул певец. Вот мужчина заносит над головой сверкающего ангела, а затем безвольно опускает руку. Поднимает вновь. А потом они бегут к допросной комнате: левая ладонь защитника крепко держит Дуню, а правая сжимает изваяние — у них не было времени искать другое оружие. И сейчас, надо откровенно признать, времени нет, а они стоят тут и болтают.

— Я была, — сердито отрезала девушка. — И игрушку вашу драгоценную уже забрали.

— Кто?!

— Да не знаю я! Он не представился. Он, между прочим, меня спас. И вас собирался. А увидел, что вы сами на это способны, испарился. Куда — не заметила. Он здесь стоял, — Дуня махнула в ту сторону, где потерялся певец, и с превеликим удивлением обнаружила выход на очередную лестницу. Вот тебе и таинственное исчезновение. Как же это она раньше прохода не заметила? — Ищите теперь ангела у менестреля.

— Менестреля? — она аж подпрыгнула от хорового вопля.

— Ну-уу, петь он умеет. Красиво.

— Ребята, нас сделали как младенцев, — окончательно запутал Дуню кто-то из братцев-конкурентов.

4

Мы к вам приехали на час —

Привет! Bonjour! Hello!

А ну скорей любите нас —

Вам крупно повезло!

(Певцы заграничные)

Руки ловят пустоту…

Странно, страшно — не пойму:

Жизнь при мне да сердца нет —

Потерял и всё ищу

Глупость детскую свою.

Руки гладят пустоту…

Странно, страшно — трепещу:

Сердца нет, душа болит —

Вдруг найду да не верну

Ту, которую люблю…

Дуня помешивала деревянной ложкой суп из реповой ботвы с репово-чесночной заправкой. Суп был донельзя жидким, пресным и нисколько не насыщал. Впрочем, наесться от одного лишь взгляда на еду мало кому удавалось. Рядом дымилась плошка с кашей. Дуня и на неё смотрела с изрядной долей сомнения.

«Эльфы» щедро и даже настойчиво предлагали взять жаркое или дичь — в кошельках самозванных покровителей звенела монета, — но девушка отказалась. К мясным блюдам она не испытывала доверия, потому что к своему глубокому сожалению и разочарованию ненароком увидела, как тут готовят. А ведь так хотелось чего-нибудь животного происхождения! Ей ещё повезло: хозяин харчевни догадался предложить сыр. И то хлеб — усмехнулась про себя Дуня.

Общий зал был полон. Здесь ели, пили, курили, гоготали, шумели, слушали менестреля и делились последними новостями. Главной и всё ещё бурно обсуждаемой оставалось подлое — а как же иначе? — убийство короля. Вообще-то набольшего называли иначе, но заклинание, которое прочитали близнецы (оба брата оказались магами), упорно переводило термин в настолько заумное словосочетание, что Дуня не стала мучиться и решила для себя называть правителя королём, благо корону она на его голове видела… Наследник безвременно ушедшего господина и повелителя поведал душещипательную историю и за поимку злодеев пообещал тысячу золотых. Когда четвёрка воров — тогда они всё ещё были вместе — узнала о сумме вознаграждения, Дуня никак не могла решить: гордиться ли ей или бежать от подозрительно заинтересованных взглядов. Но потом братцы удосужились изучить описание коварных убийц и посчитали, что результат не стоит будущих усилий. Поди докажи страже, что это — именно та девица, которую разыскивают. Если певца-напарника юный принц, или, вернее сказать, уже король, обрисовал с фотографической точностью, то при воспоминании о Дуне у парнишки явно разыгралось воображение: от собственно девушки остались только чёрные с алым волосы (и те оказались на полметра длиннее) и раскосые глаза, что, надо признать, даже в портовом городе было бы яркой приметой, не вспыхни тут же в столице мода на чёрно-красные парики и причёски.

Тяга рядовых и не очень граждан к экзотическому облику полностью соответствовала всеобщему настроению: как-то незаметно, быстро и легко траур по почившему владыке перешёл во всенародное гулянье. Конечно, это объяснялось, если оно того требовало, очень просто: король умер! Да здравствует король! Но Дуня ещё ни разу не видела, чтобы с такой нескрываемой радостью предавались печали: горожане едва не танцевали, украшая дома чёрно-белыми лентами, часа за два до официального подтверждения смерти государя. Наследник сообщил подданным о трагедии, когда девушка спала, то есть — на рассвете.

Вести распространились по столице и, похоже, за её пределами со скоростью пожара в сухостое.

Руки сжали пустоту…

Менестреля попросили завязать с иноземщиной и тягомотиной и изобразить что-нибудь весёлое или героическое. Что именно — публика не сошлась, предоставляя выбор исполнителю. Тот поспешил, пока не началась явно назревающая потасовка — вряд ли хозяин заведения будет доволен песнопевцем, если из-за его раздумий все столы переломают.

Так было: подвиг совершить

Решил один юнец.

К папаше наш герой пришёл:

«Благослови, отец!»

Родитель тихо застонал —

Не первый раз глупец

В неистовстве чумном кричит:

«Благослови, отец!»

…Младенец мокрый завопил —

И имя нёс мудрец,

Когда несчастный услыхал:

«Благослови, отец!»

С тех пор отцу покоя нет —

За что, скажи, Творец!

Ведь сына все теперь зовут

«Благослови, отец!»

Дуня поморщилась. Не из-за песни как таковой — она-то девушке нравилась, забавная, — а потому, что та мешала думать.

Всё ж таки «эльфы», а, прежде всего, их конкуренты, не сдали «лунную дочь» властям лишь благодаря тому, что воров объявили пособниками убийц. Вряд ли идея принадлежала новому правителю, скорее уж — начальнику стражи, упустившему опасных преступников, хотя Дуня не поручилась бы. Со слов и музыкального узника, и близнецов выходило, что венценосный парнишка куда как не прост и всё обдумывает не на два и не на три шага вперёд. Вылитый Сладкоежка!.. Но, что бы ни послужило причиной, знакомство с тюрьмой Дуня не продолжила.

В чулане заперли дитя,

Но меч нашёл, наглец,

И с хламом тем к ногам припал:

«Благослови, отец!»

«Эльфы» решили покинуть город. Зачем — преследовать ушлого менестреля или по каким другим делам — она не совсем поняла. Её это, в общем-то, не особенно интересовало — отправляться куда-либо в компании странноватой парочки девушка не намеревалась, хотя отлично понимала, что за высокие стены выбраться ей необходимо, но неожиданно у братьев отыскался изумительный аргумент «за».

— …Зачем я вам сдалась? Какой смысл мне помогать?

— Да незачем. Ты нам просто понравилась.

— Допустим, — не стала спорить Дуня. — Я забавная. Да и если порассуждать, то мигом попадусь страже. Я им такого про вас насочиняю… Нет, — девушка виновато втянула голову в плечи, — я не угрожаю. Мне кажется, что именно так и будет, если меня испугают. А это так легко.

— Но ты правда нам понравилась, — нисколько не встревожился Уголь (он действительно имел такую кличку). — И скажи откровенно: какая тебе-то разница, куда и с кем идти? Чем заняться?

— Что? — не поняла странница.

— Ясно же как солнечный день! Ты не из этого мира. Явиться неизвестно откуда, посреди ночи, в знойный приморский город в валенках, шерстяной шали и нижней юбке да в чудесном, воздушном платье, не знать языка и порядков, увязаться за первыми встречными и вляпаться в неприятности… Конечно, и абориген с этим справится, но не такой, как ты. Ты не приспособлена к приключениям.

— Родных у тебя здесь нет, — подхватил братец. — Пристанища — тоже, как и дела. Настаивать не будем, но… У тебя есть идеи, как быть дальше?

Идей не было, кроме одной.

— А вернуть домой вы меня можете?

Они ответили не сразу. То ли подбирали слова, чтобы окончательно не расстроить, то ли опять совещались. Они утверждали (и зачем-то рассказали Дуне, хотя она и не спрашивала), что мысленное общение не является чем-то обычным даже для чародеев. Мол, у них это выходит лишь оттого, что братья уже в материнской утробе были волшебниками, где и научились разговаривать молча, а не вслух. Впрочем, тут же «эльфы» признались, что без наследственности тоже не обошлось: для расы их отца подобный симбиоз был вполне естественен у близнецов. Другой вопрос, что двойняшки и тем более тройняшки среди представителей родительского вида встречались редко и, к сожалению, часто сводили мать в могилу.

— Понимаешь ли, Лаура, — Уголь отчего-то прицепился к этому имени и ни в какую не желал называть Дуню иначе, — раз тот мир исторгнул тебя в этот без твоего согласия, ты не принадлежишь ему, пусть даже ты и сделала там первый вдох.

— Значит, не можете, — резюмировала девушка. Она не стала уточнять, что мир, «её исторгнувший», родным ей ни в коей мере не был. — И чем вы предлагаете заняться?

— Поиском, — широко улыбнулись «эльфы». И не требовалось уточнять — каким и чего. — Но сначала мы покинем город…

И они его покинули. Но каких же мучений это стоило Дуне!

Сама девушка не считала, что ей нужна маскировка — при таких-то настроениях в столице и ныне бесплатном выезде! Однако братья думали иначе. Возможно, они не ошибались.

Ищут мужчину и девушку? Хорошо, пусть будет юноша при двух мужчинах. Дуня сопротивлялась целый день… если, конечно, так можно назвать то, что она безвылазно сидела, запертая в съёмном домике братьев, пока те рыскали по городу — выведывали новости, слушали сплетни, покупали одежду и продукты в дорогу. По сути, странница не знала, а только могла поверить «эльфам» на слово, когда они рассказали о своих делах. Вернувшись, близнецы облачили девушку в тёмно-серый костюм — точь-в-точь одеяние лекарей из китайских фильмов, только и не хватало шапочки с зелёным овальным камнем. Волосы новоявленные опекуны хотели было обрезать, но смилостивились и собрали в пучок а-ля самурай. А для полноты картины подвели чёрной тушью глаза. Дуня искренне порадовалась, что добрые самаритяне не предложили полюбоваться на себя в зеркало… хотя посмотреть было интересно.

Однако самым ужасным оказалось другое: «эльфы» заставили перебинтовать грудь. Впервые девушка не обрадовалась тому, что таковая у неё имеется: всё болело, дышалось на грани обморока и это в без того душном городе. Дуня не знала, почему не только выжила, но и выдержала пытку. А после был мул.

Сами «эльфы» внешность не меняли — заплели по две косицы по вискам, словно бы это хоть сколько-нибудь отражалось на их узнаваемости. Или неузнаваемости. Да тем и ограничились. Уши они, кстати, имели не заострённые, а вполне нормальные, разве что зататуированные напрочь. Помимо, Уголь носил витую серьгу с явно дорогими камнями. Эльфами братья, если уж на то пошло, тоже не были, оказавшись наполовину людьми (по матушке), наполовину турронцами (по батюшке). Турронская кровь и наделила воров, так сказать, классической эльфийской внешностью, хотя, если родичи близнецов и жили в лесах, то явно не в тех, где растут деревья. Словоохотливые до болтливости братья при описании отчего дома почему-то в подробности не вдавались, да и не то чтобы у Дуни, измученной двухдневной поездкой верхом и стискивающим рёбра маскарадным одеянием, имелись силы слушать. Она и есть-то не могла — сегодня близнецы её заставили.

Однако еда, несмотря на голод, в девушку упорно не лезла, шевелиться было опасно — ягодицы и бёдра напоминали о себе при любом неловком движении. И ко всему прочему страдалица чувствовала себя неуютно: ей чудилось, что все в зале пялятся исключительно на неё, хотя вниманием посетителей всецело владел менестрель. Он вещал что-то о ларцах и венцах, а «Благослови, отец!» слажено подхватывал весь зал. Кроме угрюмой Дуни, оставленной турронцами в одиночестве — они о чём-то беседовали с хозяином харчевни у подсобки.

Чего же им всё-таки надо?

Меж делом подвиг сам пришёл к

«Благослови, отец!».

Легко герой умерил пыл —

Такой уж тут конец.

Услышать от них правду… Что-то подсказывало девушке: это — можно, но только если удастся поймать на лжи… но насколько близнецы окажутся честны при сочинении новых баек, выдаваемых за объяснения?

Гул вокруг нарастал. Похоже, публике финал баллады пришёлся не по вкусу. Этак и до погрома недалеко, а там уж и до вызова стражи… Стражи? Стражи! Как же она не заметила? Как забыла?! Ведь ответ был перед самым носом! Или, скорее, вопрос. Как с Вирьяном.

Тогда, при аресте, когда Уголь пытался уверить патрульных, что Лаура одновременно может зваться Лес, он упомянул тех самых эльфов, которые живут среди деревьев. Множества деревьев, как переводилось имя «сестрицы». Но переводилось, всего лишь созвучное, только для Дуни, а не для других. И заклинание, насколько разобралась девушка, не помогало, что, собственно, было видно по стражу порядка. Выходит, Уголь знал, о чём говорит. Знал язык Дуни. Хотя… нет, она не ошибается: если и воин, и сам турронец под «углём» имел в виду «уголь», то Дуня, представляясь Лес, вовсе не думала о рощах и чащах. Она-то и заметила, на что похоже её имя благодаря обмолвке «эльфа». И ещё…

Ах да…

Казалось, новая музыкальная фраза, тихо начатая менестрелем, не могла пробиться сквозь возмущение, которым кипел обеденный зал, но шум отрубило как по волшебству. Не зря Пышка говорила, что песнопевцы в чём-то маги, не зря.

Ах да, друзья, совсем забыл,

Что наш сказал юнец,

Когда от сына донеслось:

«Благослови, отец!»

Посетители радостно завопили, и Дуня всё-таки изволила посмотреть на источник восторга — исполнителя. Да так и остолбенела. Мало того что наглец даже костюмчик тюремный не удосужился сменить, так ещё зарабатывал всё тем же, на чём погорел. За несколько дней у него заметно прибавилось растительности на лице, однако борода не сбила бы с толку не то что опытного стражника, а любого мало-мальски наблюдательного человека. Если уж девушка узнала «напарника», то и другим напрягаться не придётся. С другой стороны, остановила себя Дуня, она бы ни за что не забыла парня, который так её обнимал. Наверное.

Бывший узник поклонился «достопочтенной публике». Та даже этот жест встретила овациями… и, как ни странно, отпустила, словно понимая, что менестрель не только заслужил отдых, но и нуждается в нём. Рядом с певцом буквально из ничего материализовался поднос с едой и огромная кружка пенистого эля. По крайней мере, нечто похожее заказывали «эльфы». К еде и выпивке прилагалась румяная подавальщица. Улыбка на губах миловидной девушки и огонёк неподдельного интереса в глазах менестреля подсказывали, что эта парочка скоро исчезнет и, вероятно, на всю ночь. И вряд ли хозяин заведения станет возражать — певец явно выполнил свою часть договора, постояльцам на этот вечер хватит.

Менестрель взялся за кружку. Кто-то из посетителей высоко поднял руку со своей и прогорланил:

— Благослови, отец!

Зал подхватил здравицу, певец ответил… и тут увидел Дуню. Не заметить её было трудно: от крика, которого она никак не ожидала, девушка дёрнулась и пролила на себя суп. Варево за всё то время, что она его гипнотизировала, нисколько не остыло и обожгло колени, отчего Дуня вскочила, но, стукнувшись о стол, упала обратно на лавку. Бёдрам и ягодицам измывательство не понравилось — тело скрючило, а лицо перекосило. И как раз на прелестное создание, в кое превратилась девушка, наткнулся взгляд менестреля. Парень определённо был хорошим актёром, так как он не поперхнулся — спокойно проглотил всё, что успел отправить в рот, и вежливо поинтересовался:

— Вам не нравится… господин ученик чародея?

— Мне? — прокаркала Дуня. Пока она путешествовала с близнецами, она не только не ела, но почти и не пила, оттого голос её осип, в чём имелся лишь один плюс — не прорезались, всегда не к месту, звонкие женские нотки. — Что?

— Баллада, — недоумённо откликнулся певец. — Не я же.

Раздались смешки. Подавальщица рядом со звездой вечера прикрыла ладошкой рот, чтобы посетитель не видел, как он веселит прислугу.

— Баллада? — вот теперь на неё точно все пялились. Кажется, Дуня стала новым эстрадным номером — клоунской антрепризой. — Баллада как баллада.

— О! — менестрель отставил кружку и подался вперёд. Красотка в белоснежном переднике нахмурилась, но её достоинства по частям и присутствие вообще были проигнорированы. Ну да, что творцу плотские утехи — они его не минуют, — когда кому-то не по вкусу его творения. — Может, вы хотите что-то другое услышать, господин ученик чародея?

— Другое? — несчастная осторожно посмотрела на турронцев, но тех не интересовало происходящее в зале и в какое глупое положение угодила их подопечная. — Историю… — с трудом нашлась та. — Про мальчика, девушку…

Видимо, менестрелю Дунин затравленный взгляд в сторону близнецов показался скрытой угрозой — и то ли парень испугался обиженных за оскорблённую сестру «братцев», то ли воры были правы, и певец точно так же, как они, охотился за статуэткой и встрече с конкурентами не обрадовался бы, но так или иначе «напарник», отложив ужин, вновь развернулся к залу.

— Историю? Про мальчика и девушку? — хмыкнул менестрель. — Что ж, это можно.

Подавальщица вся пошла пятнами и исчезла на кухне. Дуне подумалось, что оставаться под одной крышей с разгневанной девицей ей не хочется. Одна надежда, что «эльфам» взбредёт в голову отправиться куда подальше на ночь глядя или их не удивит желание девушки поспать под кроватью.

— Говорят, в далёкой-предалёкой стране…

Дуня замерла. Она не сводила глаз с певца, пока тот не замолчал. Она искренне полагала, что сейчас ей поведают сказку о белом бычке — мол, почему не надо говорить братцам об истинном похитителе ангела. Это — моё. Или мне нужнее. Или же ей в лицах обрисуют, во что выльется откровенность… Но менестрель действительно поведал историю. Про мальчика и девушку.

— Говорят, в далёкой-предалёкой стране, в стародавние времена, у Великого леса…

— Где эльфы живут? — насмешливо перебил пьяный голос. — Хватит про поганых шкодников байки плести! При мальчишке бы постеснялся — без того видно, что матушка его с остроухим нагрешила.

Надо же, а в этом Уголь не соврал. Почти.

— О-оо… — протянул рассказчик. — Если вы, уважаемый, называете эльфами огромных страшных пауков, то, безусловно, они там живут. А ещё там бродят волки величиной с хорошего коня и высоко в кронах деревьев, над сетями-ловушками вьют гнёзда птицы кры-ых. Это — маленькие прекрасные пташки. Они сверкают радугой в пасмурный день, выводят чудесные трели в ясный. Снесённые ими яйца похожи на драгоценные камни, а пух, которым они выстилают гнёзда мягче лебяжьего… но этих птичек боятся даже гигантские пауки, волки в страхе удирают прочь, а деревья, на которых решили поселиться кры-ых, плачут кровавыми слезами, потому что птенцы кры-ых — это один большой рот с множеством острых зубов. Птенцы всегда голодны. Всё замирает в Великом лесу, когда самка выбирает самца, а после откладывает яйца и высиживает их. Супруг не покидает её до тех пор, пока последнее из их чудовищ не превратится в сияющее чудо… Впрочем, моя история не об этом.

У Великого леса, аккурат за Прибежищем мёртвых, жило маленькое, но гордое и бесстрашное племя. Ксеницы. Они верили в богов, слушали природу и подчинялись Старшему шаману, единственному из людей, кто осмелился поставить дом рядом с ловчими сетями пауков, под гнездовьями кры-ых.

И вот однажды ко ксеницам пришёл мальчик. Необычный, не похожий ни на одного из членов племени или соседних племён, ни на тех, кто забредал в суровый край из-за Прибежища мёртвых — из страны за могильниками, где не выли по ночам огромные волки, а пауки были не больше кулака ребёнка, где из перьев птицы кры-ых делали дамские украшения, а из яиц — шкатулки для обручальных колец. Там текли полноводные реки, волновались на свежем ветру, не пахнущем гарью и гнилью, сочные пастбища, колосились пышные нивы, а тенистые леса дарили только лишь живительную прохладу и пищу. Хорошая была страна, не то что приютившая ксеницев.

Спросил вождь племени гостя: «Кто ты такой?» И услыхал в ответ: «Сын бога». Так оно и было. Мальчишка был сыном бога, бога-громовержца. Его даже звали Молнией. Но умолчал гость, что бога не здешнего, а настолько дивных и чужих земель, что о них не ведали и в Большой стране, славной ещё и учёными мужами. Что там! Об этих землях не слышали родные боги племени.

«Что ты хочешь, сын бога?» — спросил Вождь. «Сделать вас счастливыми», — ответил Молния. Правду ли он сказал, никто не знает. Не известно: хотел ли он сделать кого-то счастливым или же только себя. В его глазах блестел смех и алым огнём пылала ярость, но видели люди, если желали увидеть, что где-то глубоко-глубоко внутри живёт, тяжко ворочается и вздыхает тоска. И отчего-то за этой тоской шли люди, словно желая избавить от неё мальчишку. Но они не могли. Они не могли вернуть сына бога домой.

Мальчишка не знал, в чём беда, чем он провинился перед отцом да настолько, что родитель низверг его, притом в неведомые доселе земли. Молния недоумевал, злился, проклинал… но более всего хотел вернуться к отцу. Нет, не для того, чтобы отомстить, разобраться, простить — просто-напросто вернуться в семью. Но представления не имел — как. И всё же, несмотря на отчаянье, не имея подсказок, с чего же начинать, сын бога не сдавался, не терял надежды, что когда-нибудь он отыщет дорогу, которая приведёт к порогу родного дома. А потом…

Так бывает. Молния вырос. О-оо, он всё ещё оставался мальчишкой, но его озарило: почему это он пытается найти отринувшую его семью, когда можно создать свою? Зачем ему уже чужой дом, когда стоит возвести свой? К чему ему воспитание отца, когда пора самому воспитывать сына?.. Конечно, мальчишки ни с того ни с сего не задаются такими вопросами. Молния встретил девушку. Богиню вечернего ветра. И полюбил всем сердцем. Но чтобы завоевать девушку, тем более богиню, следует постараться. И тогда Молния решил: если ему не суждено стать верховным богом, то он станет верховным правителем людей. Оттого-то он и явился ко ксеницам.

— И что? — не удержался кто-то из зала.

«Очень приятно, царь… тьфу-ты, богиня», — оценила историю Дуня. Названия были не такими, как помнила их странница, но деятельный Сладкоежка узнавался сразу.

— В общем-то, ничего, — хмыкнул менестрель. — Раз сын бога задумал стать владыкой людей, он станет. Не сразу, но и медлить не будет. Сначала Молния возглавил племя, затем был избран Вождём вождей племён Великого леса — сам Старший шаман поклонился в ноги мальчишке. После духи Прибежища мёртвых признали в нём господина душ, а потом был черёд Большой страны. Не минуло и года, как Молнию провозгласили Императором. Конечно, легко всё это только на словах, на деле трудно пришлось сыну бога, но его хранили крылья вечернего ветра так же, как он хранил верность своей богине.

— И они поженились и были счастливы? — не унимался слушатель.

— Нет, — улыбнулся рассказчик. — Возлюбленная Молнии оказалась девушкой ветреной — что взять с богини ветра, пусть и вечернего? Не дождалась она его. А, может, сын бога и сам оказался виноват: когда он вёл войска, сила и вера богини была с ним, когда воссел на трон, закрутился, завертелся, дозволил придворной жизни захватить себя — коронация, законы-указы, знакомство с подданными, выполнение обещаний… Он действительно сделал ксеницев счастливыми… Когда опомнился, кинулся свататься к богине, но той уж и след простыл.

— Тогда бросил юный Император страну и отправился на поиски избранницы? — фыркнул всё тот же скептик.

— Да нет, — искренне удивился певец. — Молния уже был большим мальчиком и ответственным. Преемника себе он подготовил ещё во время битв — как чувствовал, что не удержать ему корону, не усидеть на троне. Разве может стать Императрицей богиня вечернего ветра? Потому сын бога отречения не боялся, он ждал его. А Империя поныне процветает, хотя в Императорах нет ни капли крови первого владыки.

— То есть Молния всё-таки решил найти возлюбленную?

— Нет, — хихикнул менестрель. Дуню, как и прочих в зале, накрыло подозрение, что парень над ними издевается. — Что искать ветра в поле? Править без богини Молнии показалось скучно. К тому же, за мальчишкой явился отец, сам бог-громовержец. Выяснилось, что не выгонял он сына из дома — кто-то из завистливых членов семейства подсуетился. Обнялись родичи, да и вернулся Молния к своим божественным обязанностям. Вот и весь сказ.

— А мораль?! — возмутился обманутый надоеда.

— Мораль? — менестрель пробежался пальцами по струнам похожего на гусли инструмента. Получилось небрежно и насмешливо. — Это всего лишь легенда, какая в ней мораль?.. Хотя… вы близки к истине, господин воин, из всякой легенды кое-что вынести можно. Из этой… — снова захохотали струны. — Нет никого, кто бы был всезнающ и всегда прав — даже боги ошибаются. Благие намерения могут привести к благим делам, а какова бы ни оказалась причина, следствие может выйти любым. И… пожалуй, ещё: какова бы ни была цель, обдумывайте пути к ней. Пусть результат получится не тем, зато дорога останется хорошей.

— Заумно больно.

— Да уж как есть, — вновь усмехнулся исполнитель. — Споём?

Посетители радостно прогорланили несколько куплетов «Благослови, отец!», и певца-рассказчика сменили музыканты. Начались танцы. Менестрель вместе с едой и выпивкой незаметно исчез, а за Дуней наконец-то пришли «эльфы». Близнецы забрали девушку в выделенную им на троих комнатку.

Несправедливо! Обидно! Завидно аж до посинения!

Нет ничего хуже размышлений «ах если бы да кабы» — внутри всё занимается от досады, от желания всё переиграть, доказать что-то. Иногда думы захватывают всё существо, порождают глупую надежду — и приходят сны, в которых всё иначе, всё не так, как случилось. И после них так тошно!

Как же так? Как она умудрилась всё на свете проморгать-прохлопать?! Сначала магический амулет. Ей нисколечко не жалко, особенно для Сладкоежки — кому-то тирана-завоевателя, а ей просто друга и защитника, даже учителя. Но всё должно, обязано обернуться иначе! Потому что затем она упустила и самого подростка. Он ведь приходил за ней, как хотелось, как мечталось, да её уже не было. И что он теперь о ней подумает?

Дуня, жалея себя, хлюпнула носом, готовая вот-вот разреветься, благо по утверждению турронцев грим относился к классу особо водостойких.

И ничего она не ветреная! За Вирьяна же замуж не выскочила… Впрочем, в этом не было ни её заслуги, ни вины — случайно вышло. Да и не суть: главное, Сладкоежку не дождалась — Дуня и после россказней менестреля не считала, что странный, удивительный паренёк явился бы за её рукой и сердцем. Дело в другом! Ей хотелось с ним свидеться, но она ничего для этого не предприняла. А ведь могла — знала, кем он стал и куда направлялся, имела время и подумать, и придумать, как поступить. Но она не пыталась. Вообще!

— Ты бы смотрел, куда прёшь! — рявкнули в лицо.

— Ой, простите, — пискнула девушка и отпрыгнула в сторону. Похожий на белобрысого веснушчатого медведя детина, которому прошлась по ногам Дуня, добродушно отмахнулся. Он спешил в уборную, только-только покинутую странницей.

Шеренга домиков с вырезанными в дверях окошками в виде сердечек, ромбиков и полумесяцев выстроилась на заднем дворе харчевни. На ближайших подступах к ним подозрительно чмокающую землю устилали мостки — на одном из них Дуня и не сумела разойтись с другим постояльцем.

Здесь, как ни странно для столь популярного места, царили тишина и покой старого кладбища: не возились в грязи куры, не сновали туда-сюда посетители и работники, не складировались полезные в быту вещи и не валялся разномастный хлам. Только унылый ветер умело, как давешний менестрель на «гуслях», играл на нервах да тоскливо подвывал в такт. И не догадаешься, что рядом — вот она, перед носом! — расположилась переполненная людьми харчевня, где шумно веселятся и спокойно отдыхают. Ох, а каково же на этом дворике в тёмную ночь, без фонарика! С фонариком-то или со свечой — ещё страшнее!

Дуня боялась идти сюда, но близнецы наотрез отказались сопроводить девушку — мол, как оно смотреться будет! Взрослый юноша без пригляду до нужника дойти не в состоянии! Пришлось выбирать: штаны испортить (замену никто предлагать не собирался) или пересилить себя и добежать до домиков, где и предаться скорбным думам о смысле существования. И что такого может случиться там, куда несутся со всех ног и откуда возвращаются вразвалочку?

Обманом деву не прельстить…

Внутренние уговоры не помогали, потому обратно девушка преодолела дворик быстрее, чем туда, и вскарабкалась по лестнице на галерею второго этажа за какую-то пару-тройку секунд, чтобы встретиться с мурлыкающим под нос песенки «напарничком».

— Вот скажи мне, — он опёрся локтем о перила, злонамеренно перекрывая проход к двери в харчевню. — Тебя и без того ни родители, ни боги красотой не наделили, так почто ты себя и вовсе в страшилище жуткое превратила?

Странница задохнулась от возмущения. Между прочим, не более четверти часа назад вот этот же хам называл её богиней! Которую любят и во имя которой совершают безумные подвиги!

Менестрель, без труда догадавшись о чужих чувствах, присвистнул.

— Чудная ты, право слово, — покачал он головой. — Ты, что, всякой сказанной про тебя гадости веришь? Глупо. Ты — миленькая. Даже в этом… — Он окинул Дуню от пучка на макушке до мягких чёрных тапок на ногах таким взглядом, что девушка не знала, как реагировать: то ли с кулаками наброситься на обидчика, то ли стыдливо зардеться, то ли громко выкликивать служителей закона, требуя защиты от домогательств певца. — Даже в этом, хм, наряде. Только вот…

Он вполне невинно дёрнул за полу лёгкой рубахи-курточки — и бинты шёлковыми лентами скатились по рёбрам на талию, соскользнули на бёдра, где и повисли, любопытными змеями выглядывая из-под одежды. Достаточно было чуть шевельнуться, чтобы они упали на пол и сковали ноги, словно развязанные шнурки на детских ботиночках.

О! Как это восхитительно вдохнуть полной грудью, дышать глубоко и не стесняясь, не боясь, что лёгкие лопнут от напряжения, а кости, их сжавшие, не расколются и не рассыплются в труху.

— Да что вы себе поз!..

Нахал критически осмотрел дело рук своих. На долгий миг замер, затем сморгнул, будто пробуждаясь ото сна. Артист! Клоун из цирка, не иначе!

— У тебя лицо побагровело, — поделился он. — Помрёшь без воздуха, а мне потом доказывать твоим братцам, что я не при делах. Нет уж, увольте! Родственнички покойного — жуть как недоверчивы!

— Вы меня преследуете? — сердито буркнула Дуня.

— Я? — получила в ответ искреннее удивление. — Господин ученик мага, скромный сказитель прибыл в эту милую гостиницу на полдня раньше вашего. — Менестрель театрально прижал ладонь к сердцу. То ли изображал удар, то ли душевный порыв.

— А откуда скромному сказителю известна история про мальчика и девушку? — поинтересовалась «ученик мага». Она и сама точно не знала, какой вопрос задаёт: о Сладкоежке или всё-таки об ангеле.

— Ну и как, по-твоему, я могу притворяться странствующим менестрелем, не имея в запасе разных историй?

— Где вы её услышали? — не сдавалась Дуня. Какие-то подозрительные совпадения выходили: сначала статуэтка, теперь легенда, где центральными фигурами один деятельный сверх меры подросток и она, Дуня.

— Извини, профессиональные секреты не выдаю.

— Жаль, — путешественница не решилась настаивать, зато ей в голову постучалась другая мысль. — А что-нибудь о турронцах не расскажете?

Не пора ли изучить близнецов по альтернативным, то есть не по их собственным байкам, источникам?

— Турронцев? Это ещё кто такие? Которые халву… нет, не то, нугу поедают? — менестрель призадумался. — Не-а, о них историй не слышал. Но насочинять могу. Правда, не сейчас.

— И почему же?.. — начала было Дуня, но, проследив ставший напряжённым взгляд, осеклась. С галереи, а, точнее, со схода на внешнюю лестницу, у которой расположились собеседники, открывался изумительный вид не только на почётный караул домиков отдохновения, но и на подъездную дорогу к харчевне и гостинице при ней. Сейчас по этой дороге маршировал отряд мужчин в пластинчатых юбочках. Вела его, насколько сумела разобрать Дуня, та самая подавальщица, приятному времяпрепровождению которой невольно помешала странница.

— Вот девка! — восхитился певец. — Быстра. Не только донесла, не только доказала, что именно меня разыскивают, но и забрать меня сегодня же убедила. Молодец!

— Это из-за меня? — охнула Дуня. Она как-то не подумала, что обиженная женщина станет мстить мужчине, а не собственно обидчику. — Простите! Я, правда-правда, не хотела!

Теперь менестрель посмотрел так, что Дуня умолкла и покраснела. Щёки жгло, словно она перегрелась на солнце. От стыда она желала лишь одного — провалиться под землю, исчезнуть.

— Ведь правда! — на глаза набежали слёзы. — Я не хотела, ни на что не намекала. Я братцев звать не собиралась. Это когда вы уже начали…

— В первый раз такое вижу, — оценил певец. — Господин ученик мага, она бы на меня так и так настучала. Поначалу я решил, что это забавно, а потом… Бабу я себе найду.

Дуня его не поняла. Вообще. Зато, когда он даже не шагнул, а всего-то пошевелился в её направлении, перед глазами встала проходная комнатка для улик и имущества арестантов. Девушка испуганно отшатнулась — наступила на бинт и рухнула на лестницу, готовая катиться до самого низа. К счастью, сломать шею Дуне не позволил менестрель: он в один гигантский скачок оказался рядом и подхватил за талию.

— Тебе совсем жить не хочется? — сердито хмыкнул спаситель. Спасённая лишь помотала головой, стряхивая с глаз волосы: что не удалось рукам, ветру в лицо (мулы-то быстрые животные!) и ливню, то случилось при одном неосторожном движении — пучок рассыпался. Сейчас никто не назвал бы Дуню мальчиком, пусть и неказистым. — А теперь — беги! — Менестрель кивнул в сторону приближающихся воинов. Отряд был очень близко, чтобы разглядеть подозрительную парочку.

И девушка побежала. Только ворвавшись в комнату «эльфов», Дуня поняла, что певец её подставил: сам, спрятавшись за перилами, он заставил «напарницу» привлечь к себе внимание — взметнувшаяся чёрная с алым шевелюра послужила сигнальным флагом, вспышкой, не заметить которую обычному человеку трудно. Вот и стражники с бравой предводительницей тоже наверняка увидели и задумались!

— Гад!!! — с чувством выпалила Дуня.

— Кто из нас? — не поняли близнецы.

К их повседневной одежде прибавилась частично знакомая экипировка: облегающие перчатки, наборные пояса, повыше обычные с небольшими кошелями для «полезных в быту» мелочей, капюшоны, легко скидываемые и столь же легко прячущие длинные волосы. Пусть в прошлый раз братцы обошлись без всего этого, сомнений не вызывало, что турронцы не впервые так облачаются и сегодня ночью они займутся тем, чем по их словам они не занимаются. Кражей.

— Все! — оценила подготовку девушка.

— А почему ты так выглядишь?

— С соучастником по убийству его величества встретилась.

— Где?! — встрепенулись «эльфы».

— Обойдётесь, — отрезала подопечная. — У нас другая проблемка. Отряд стражи. Идёт за мной.

— Тебя ни на мгновение одну оставить нельзя! — рявкнул в ответ Уголь. — Что ж ты за девица-то бедовая!

Как и с менестрелем, Дуня не нашлась с ответом от возмущения.

— Побойся богов, Ненеше! — вступился за девушку брат. — Лес нас просила с ней прогуляться? Просила. Сам отказал. Да и уж если на то пошло, не она к нам навязывалась, а ты к ней прицепился! Сам заварил, сам и расхлёбывай кашу! Понял?!

— Ладно, ты прав, — развёл руками Уголь.

Дуня не была уверена, что за такую помощь стоит благодарить, потому промолчала.

…Жирафы неспешно прогуливались средь колышущейся на ветру травы, настолько длинной, что высокие тонконогие животные и изредка попадающиеся деревья казались маленькими и приземистыми. Издали, разумеется. Вблизи ни тем, ни другим не было равных — метров девять в холке и на сантиметров двадцать повыше стволы. Таких не могло существовать в природе! Что подчёркивал внешний вид и животных, и растений: от листвы рябило бы в глазах, не имей кроны чётко просматриваемого рисунка, а по ярко-оранжевым бокам жирафов цвели огромные васильки.

Трава, в целом, была самой обыкновенной, желтовато-зелёной.

Дуня стояла у границы степи… или, наверное, саванны. Где ещё водятся жирафы пусть и необычной раскраски? То, что сама девушка оказалась вне их территории, определялось легко: землю под ногами устилал ковёр из мелких округлых листочков, перемежающихся небольшими пушистыми солнышками цветов, в каком-то шаге за спиной болтливо шелестел, а иногда старчески скрипел или плаксиво подвывал лес — здесь на равных встречались деревца-малютки и развесистые лопухи, не уступающие в размерах жирафам, оградками выстроились кустарники, дозорными башнями наблюдали древесные гиганты-общежития, похожие на фикусы, подвесными мостами раскачивались лианы. Видимо, джунгли. Но столь же безумные, как и саванна — телевизор никогда не показывал их сине-фиолетовыми.

От сумасшедшего разноцветья у Дуни закружилась голова: чтобы не упасть, девушка перешагнула границу — и тотчас к нарушительнице бдительным таможенником наклонился жираф. Вместо рожек шевелились васильки. С них сыпалась пыльца. У Дуни засвербело в носу — и, не удержавшись, она чихнула. После чего проснулась.

Девушка обнаружила себя там, где её оставили турронцы: в корнях дуба не дуба, но обладателя продолговатых резных листьев и густых нижних веток, сухих и ломких, образующих естественный и вполне удобный шалашик на одного-двух человек. Подушкой родная сумка, подстилкой какой-то мелкий лесной мусор, на носу скрутившийся в длинную хвоинку опавший лист. Он-то и пробудил Дуню.

Она потянулась, нечаянно сломав скорлупу шалашика, и выбралась наружу. Утро. Близнецы всё ещё не вернулись. Что ж, Дуня их подождёт. У неё есть к ним серьёзный разговор.

…Как и «просила» неведомые силы девушка, братья резко передумали оставаться в гостинице при музыкальной харчевне и решили прогуляться на ночь глядя. По понятным причинам Дуня не имела ничего против, хотя и предпочла бы схорониться под кроватью — странница подозревала, что после езды на муле набьются мозоли, которые позволят сидеть на раскалённых сковородках и вечном льду без одежды. Да и мотало на толстобоком животном сильнее, чем в троллейбусе в час пик.

Будто почувствовав страдания и безмолвные молитвы подопечной, «эльфы» спешились всего в каких-то десяти километрах (по прикидкам Дуни) от опасного селения и повели коней, мула и девушку в лес.

— Неплохое местечко, — они остановились на поляне, большую часть которой занимал дубообразный шалаш или шалашеподобный дуб.

— Для чего? — удивлённо простонала Дуня. Она снова подвернула ногу (всё ту же), рассадила колени и локти, а напоследок схлопотала по лицу веткой, когда доверчиво беспечно приблизилась к опекунам.

— Для ночлега, — хмыкнул Уголь.

— Но за нами гонятся!

— И будут гнаться, — «успокоил» его братец. — Им и в голову не придёт, что мы не улепётываем во все лопатки. Да и поколдовали мы немного.

Действительно, перед тем как свернуть с наезженного тракта в придорожные кусты, оба близнеца запнулись. Так как это произошло в одном и том же месте, Дуня подумала о колдобине или коварном камне, потому обошла подозрительный пятачок — с её-то тапочками только пальцы расшибать, а, оказывается, турронцы следы заметали.

— К тому же теперь в городе и стражи поменьше, и занята она поисками беглых преступников… Грех не воспользоваться, — вновь заговорил Уголь.

— Воспользоваться? — не поняла Дуня. — Чем? И для чего?

— Обстановкой. Для работы.

— Вы же утверждали, что не занимаетесь этим!

— Чем?

— Кражами.

— А-аа, кражами, — Уголь покачал головой. — Не занимаемся. Или, — он всё-таки соизволил замяться. — Или, скажем так, целенаправленно не занимаемся. Но наша профессия, к сожалению, иногда… хорошо-хорошо, достаточно часто требует, превращает нас в воров. Но только при острой необходимости — если имеется другой путь, мы стараемся выбрать именно его хотя бы потому, что обычно он и проще, и безопасней.

— И проще, и безопасней, — передразнила Дуня. — У меня сложилось впечатление, что проще другой путь как раз таки не искать, а ваше понимание безопасности явно не пересекается с моим.

— Первый блин всегда комом, — флегматично пожал плечами «эльф».

— Первый? — поразилась несчастная. — Вы, что же, предлагаете, хм, испечь другой? Снова пойти с вами на дело?

— Почему нет? — Уголь обернулся к брату. — Линн, что скажешь?

— Хороший опыт, Ненеше, — кивнул второй турронец.

— Хороший опыт?! — взвилась Дуня. — Вам недостаточно того, что меня разыскивают за убийство короля, а вас — за пособничество в оном? По-моему, вы психи. И с какой такой радости я с вами связалась?!

— С той, что тебе было совершенно нечем заняться, — с улыбкой напомнил Уголь.

— Что-то мне подсказывает, — девушка постучала костяшками пальцев по лбу — как и ожидалось, череп отозвался гулкой пустотой, потому странница не стала вдаваться в подробности. — Что-то мне в ухо кричит: это не повод становиться преступником. Есть же и другие способы зара…

— А что ты умеешь?

Дуню словно в ледяную воду бросили — не то что не пошевелиться, не вдохнуть! Холод сковал грудную клетку, не дозволяя лёгким перекачивать воздух.

— Полы мыть, — всё же сумела выдавить бедняжка. Не оттого, что имела желание говорить, а потому, что внимательные глаза «эльфов» требовали ответа.

— А ещё?

— Ещё?

Действительно, а что она умеет ещё? Она уже задавалась этим вопросом, но не очень-то искала на него ответ, так как очевидный и самый простой, лёгкий был найден без раздумий, сразу — ни-че-го. И тогда он её устроил, такой неприглядный, однозначный — ведь Дуня всё ещё надеялась на неведомого спасителя, обязательно принца и безусловно обожателя. Да и Сладкоежка, заботливый друг и защитник, находился рядом, в какой-то мере оправдывая эти надежды. Но теперь пришла пора найти настоящий ответ, хотя он может и оказаться таким же… Нет, не может. Это — тот самый лёгкий путь, за который она мгновение назад выговаривала опекунам. Пора потрудиться, немного подумать головой.

Что она умеет? Мыть полы? Да. Уже да. Чистить грязные котлы и сморщенную репу. Слушать, открыв рот, удивительные истории. Читать запоем книги, живя чужими чувствами, мечтами, чаяниями. Тратить всю повышенную стипендию на эти книги. Получать эту стипендию, так как она умеет и учиться… или, скорее, умеет соответствовать ожиданиям родителей и школьных учителей, бывших одноклассников — все они видели в ней, Евдокии Лебедевой, только отличницу и никого более. Вот и получали, что искали.

А ещё? Ещё Дуня умеет, правда, не очень хорошо, почти плохо веселиться с друзьями, а когда никто не слышит…

— Петь! — вскинулась девушка. — Я умею петь!

На небе звёзд не сосчитать,

Жемчужин в море не собрать,

В сраженьях счастья не сыскать,

Хоть силишься порой…

Голос испуганно дрожал, с каждым тихим словом умирая, прячась за безликой немотой и возрождаясь, чтобы закончить куплет, поставить точку. Потом вторую и третью — как и перед «весёлым» городом, Дуне мешал страх раскрыться. Да и воспоминание о том, чью песню она сейчас перевирала, играло не последнюю роль.

— Красиво, — оценил Линн. — Но стоит быть смелее, пой громче. — Турронец бросил быстрый взгляд на брата.

— Ага. Легенда — что надо! Но поработать придётся — на публике за такую манеру исполнения тебя просто-напросто съедят.

— Легенда? — не поняла Дуня. — Какая легенда?

— Твоя. На ученика чародея, уж прости, ты не похожа — любой мало-мальски разбирающийся в вопросе человек увидит, что в тебе нет и толики волшебных сил.

— Спасибо, — кисло поблагодарила Угля девушка. А ведь она, несмотря на события последних месяцев, верила, что вот-вот к ней придёт её магия. — Однако в город я с вами не пойду.

— Да почему ты сопротивляешься?! — раздражённо и как-то неожиданно зло рявкнул «эльф». Линн нахмурился, изумлённый не меньше подопечной. — Мы время теряем на заведомо пустой болтовне! Упускаем момент! Ведь ты же хочешь, всей душой хочешь присоединиться к нам. Ты даже тогда, когда мы лезли за Девой-хранителем, на самом деле хотела войти в дом, а не сидеть перед ним на лавочке…

— Может быть, — не стала спорить Дуня. — Приключения манят. Но на расстоянии. Я уже знаю, чем они закачиваются.

— Могут закончится, — уточнил турронец. — Да и что с того? Зато будет весело, интересно. Чего ты боишься? Мы тебя подстрахуем, всему научим. Или… — ему, кажется, пришла в голову новая мысль. — Или ты полагаешь, что мы тебя бросим? Но… Как ты себе это представляешь? Как мы бросим в беде мою жену?

— Что?!! — хором поразились слушатели.

— Э-ээ, будущую жену, — поправился Уголь. В своих словах он ничуть не сомневался.

— Ненеше?

— Выходи за меня замуж, Лаура, а?

— Ненеше!

Женишок посмотрел на брата и, вздохнув, махнул рукой — мол, была не была!

— У Линна схожее предложение. В смысле, ему тоже хочется видеть тебя законной супругой.

— Что ты творишь, Ненеше?! — возмущению второго «эльфа» не имелось предела.

Дуня молчала. Это что же такое получается? За почти двадцать лет… Ладно, почти восемнадцать, если считать того карапуза из песочницы… За почти восемнадцать лет никого ни даром, ни с доплатой не интересовала, а за последние недели две-три «заманчивые» предложения так и сыпались, словно где-то прорвало её личный рог изобилия. И это — без учёта кухонных свах из замка сэра Л'рута! Или просьбы выйти замуж столь же подвержены стадному эффекту, как и всё прочее? Один подумал, другой озвучил, третьему тоже приспичило? Но Вирьян-то далеко. Да и приглядывался чародей к девушке подольше…

— Скажешь, я не прав? Ты бы ещё пару веков тянул!

— Не твоё дело, — дёрнул щекой Линн, но ничего отрицать не стал. Более того, он серьёзно посмотрел на Дуню: — Лес, я и впрямь хочу позвать тебя замуж.

— И? — только и выдавила жертва матримониальных планов. — Что вы предлагаете делать мне дальше?

— Выбирать, — пожали они оба плечами.

— Из вас? — всплеснула руками несчастная. — Ненеше, Линн, вы же на одно лицо! Я понимаю, кто из вас кто, только потому, что вы сами того хотите!

— То есть ты… это означает, что ты, в целом, согласна?

Девушка попыталась покачать головой — ничего подобного она в виду не имела, к тому же мотивов братьев странница не понимала. Желай они соблазнить подопечную, уже давно бы это сделали. Или попробовали бы сделать. Потому Дуня, прежде всего, нуждалась в объяснениях, однако прыткий Линн помешал их затребовать:

— Бери обоих, — он улыбнулся — одновременно и виновато, и насмешливо, и просительно. — Нам турронцам можно, а ты… Уверяю, мы сделаем всё, чтобы тебе понравилось. Конечно, от традиций, воспитания трудно уйти, но… Традиции и воспитание ведь разными бывают. Мы тебе о своих расскажем. Тебе будет весело.

Дуня так и застыла. Подобного заявления она могла ожидать от Угля, а не от его, казалось бы, более спокойного и рассудительного братца. С другой стороны, в ту ночь, когда они её спасли от охочей до любви троицы, удержали от встречи с патрулём и втянули в неприятности, близнецы были совершенно одинаковыми не только обликом, но и поведением. С чего бы им меняться за каких-то три дня?

И тут девушку осенило.

— Турронцам? — прищурилась она.

— Именно, — кивнул Линн. — У нас считается, что двойняшки являются одним человеком с одной душой. У нас даже имя одно на двоих — мы пользуемся разными его частями. А раз мы одно целое, то имеем право жениться на одной девушке. Как, впрочем, женщины-близнецы могут выходить замуж за одного мужчину.

— Турронцам, — повторила Дуня, потом укусила палец, словно что-то обдумывая. — Тут такое дело: решила я поговорить о турронцах с одним местным — образованным, путешественником, собирателем историй… И вот, что удивительно, он никогда не слышал о турронцах. Кто вы?

«Эльфы» переглянулись.

— Действительно, турронцы.

— Да? Но что это значит? Кто вы? — повторилась странница. — Откуда? Чем занимаетесь?

— Послушай, долгий ведь разговор…

— И что? — удивилась Дуня. — Разве невеста не должна знать жениха… хм, женихов?

— Должна, — Уголь тяжко вздохнул. — Но пойми: мы теряем время! Нам нужно в город, необходимо!

— Зачем? — униматься девушка не собиралась.

Близнецы некоторое время молчали, словно надеясь, что подопечная ненароком забудет и своё желание добиться ответа, и собственно вопрос.

— Это государственная тайна, — попробовал Линн.

— Какого государства? Что за тайна? — странница и не подозревала в себе таланта прилипалы.

Они ещё помолчали: Дуня — в ожидании, «эльфы» — в размышлениях.

— Давай так: ты посидишь здесь, раз уж тебе настолько не интересно в город прогуляться, мы сходим по делам, вернёмся — и всё тебе расскажем? — продолжил за братом Уголь.

— А для затравки? — не сдавалась девушка. Она отчего-то поверила, что женишки не оставят её, хотя сама она на их месте такую глупость не совершила бы. Но несмотря на уверенность, что турронцы будут с ней, новоявленной невесте требовался залог, нечто, способное оправдать её странные и, пожалуй, наивные ожидания.

— Хорошо, — близнецы всё-таки решились. — Сейчас мы работаем на одного человека, большого человека, богатого и влиятельного. Более чем влиятельного. Государственного мужа. У него похитили сына, совсем пацана ещё, который не сталкивался со сложностями, практически не видел жизни — он у папаши единственный, последнее, что осталось от горячо любимой жены. Достоверно известно, что его не убили, но и за выкупом или обменом не обращались. Мы напали на след мальчишки — Дева-хранитель как-то была с ним связана, но связь из-за известных тебе событий исчезла, зато мы обнаружили другую ниточку. И сейчас мы за неё цепляемся. Ты удовлетворена?

— Не совсем.

— Прости, но больше будет только позже. Нам действительно пора…

Дуня приоткрыла рот для новой порции вопросов и возражений, но очутилась в саванне, где гуляли волшебные жирафы. А ведь девушка ещё не закончила! На этот раз ей удалось не забыть то, о чём она хотела узнать: не только, кто такие турронцы вообще и близнецы в частности, но и, например, откуда «эльфам» известно, что она появилась в этом мире в валенках, когда сбежавшая невеста добралась до спасителей уже без тёплой обуви. Почему она разобрала вопрос ищущей любви троицы, если позже охотники не проявили ни малейшего намёка на знание языка жертвы, а первой, кого Дуня поняла, оказалась всё та же беловолосая парочка? Впрочем, по последнему вопросу у девушки имелось предположение: заклинание синхронного перевода могло выдохнуться — она неоднократно наблюдала такое. Ей-то самой повезло: чары, наложенные близнецами, оказались устойчивыми. Но вне зависимости от своих мыслей, хотелось бы услышать версию женишков. И снова всплывал «лес» и утверждение братьев, что домой они Дуню вернуть не могут — правда ли это, если, по крайней мере, Уголь явно в родных местах бывал?..

Умывшись и напившись из ручья, который радостно звенел тут же на поляне, девушка подхватила сумку, на всякий случай, тотчас нацепила на себя и достала гребень с щёткой — шевелюра требовала заботы. Распущенные волосы — это, конечно, красиво, но тугой пучок предохранял от колтунов и мусора, которых после ночи в корнях дерева теперь имелось в избытке.

«Интересно, сколько сейчас?» — подумала Дуня, остервенело борясь с очередным вороньим гнёздышком. Она прищурилась на солнце — то сияло где-то сбоку, путаясь в густых кронах. Наверное, рано — девушка кое-как научилась различать часы в зимнем замке, со временем в знойном приморском крае ей ещё предстояло разобраться.

Она вернулась к прежнему занятию: расчесалась, заплела косу — и остро пожалела, что не догадалась прихватить мыльного корня. Хорошо хоть соду не позабыла.

Пока она неспешно и тщательно приводила себя в порядок, непоседливому светилу надоели хлёсткие ветви, и оно выбралось в чистое небо. В животе поздним жаворонком заурчало. Дуня забеспокоилась. А что если она ошиблась и турронцы не вернутся? Что тогда? Что делать? Она ведь даже не знает, где, в какой стороне город. А пусть бы и знала, она не понимала, стоит ли бежать прочь или спешить в опасное селение, выяснять наверняка — бросили её «эльфы» или снова угодили в неприятности. Как же всё-таки сложно думать, выбирать, решать…

Девушка вскинулась. Поначалу она ничего не заметила, легко привыкнув к шуму синхронного перевода в голове, но затем сообразила. Откуда шум, если некого и нечего переводить? Неужели близнецы вернулись и до неё доносятся отголоски их разговоров?

Она вскочила — невнятный шёпот растворился в далёкой ругани птиц и плеске ручья. Кажется, в прозрачные его воды прыгнула лягушка. А Дуня от туда пила! Ох… На поляне — никого, кроме мула, флегматично гадившего у обглоданных за ночь кустиков. Почудилось? Нет, вот снова шумит, накатывает прибой… хотя, тоже — нет, не накатывает. Звук ровный, монотонный, будто за чащей гудит автострада. Да и не в голове гудит, а именно снаружи.

Поражённая открытием, Дуня заозиралась — и вновь услышала только лесную перекличку. Что такое? Может, дело в ветре?.. Подождала. Но шаловливый сын воздуха гулял где-то не здесь, видимо, веселясь поближе к солёным волнам. Он не мог, ему было не интересно пугать девушку какофонией урбанизированных миров. Тогда? Неужели? Она сходит с ума? Как жители портовой столицы — помнится, менестрель о чём-то таком рассказывал… И тут над самым ухом раздался дикий ишачий крик. Странница, дёрнувшись от неожиданности, упала, мул резко опорожнил кишечник и уставился куда-то поверх своей наездницы. Дуня могла поклясться: выражение, какое исказило морду животного, есть не что иное, как удивление. Проследив безумный взгляд, девушка почувствовала, как уподобляется длинноухому толстячку.

На «дубе», как раз над разломом-входом в естественный шалаш, сидела на толстой ветке птичка. Чем-то похожая на сороку, она цеплялась за насест когтистыми жёлтыми лапами и, склонив голову на бок, внимательно смотрела на Дуню. Вот птичка выпрямилась, посверкивая золотом, передвинулась подальше от ствола к чахлым листикам — ветвь, почти что мёртвый сук, всё ещё пыталась доказать родному дереву, что она живая, что она ещё нужна ему — и открыла длинный клюв. От протяжного ослиного зова несчастный мул, как Иа из мультфильма, со всего размаху сел на задние ноги, хвостом угодив в самим же наваленную кучу. Птичка защёлкнула клюв, распушила бледные щёчки и выпятила светлую, в отличие от синеватого верхнего оперения, грудь.

— Ппе-п-пе-пересмешник? — выдавила странница, осторожно поднимаясь на ноги.

Крылатая гостья моргнула, словно кивая.

— Ппе-п-пе-пересмешник? — передразнила она, один в один передавая голос девушки. Затем завела: — На небе звёзд не сосчитать…

Звуки птаха, конечно, передавала не вполне чётко, но Дуня без труда признала себя. Со стороны её пение оказалось ещё хуже, чем слышалось, когда она сама исполняла балладу. Н-да, девушке только по кабакам и выступать… Другое дело — бедовый менестрель!

Птица вновь замолчала. А потом как засвистит электровозом, естественно скатываясь на «тук-тук» проносящегося деловым вихрем состава. Дуня не успела задуматься, как мул с истеричным взрёвом ломанулся сквозь кусты в чащу.

— Стой! — охнула странница. Женихи там не женихи, а с «эльфов» станется принудить подопечную шагать за ними, конными, на своих двоих. Правда, что ей делать, если она догонит длинноухого толстячка, девушка не имела ни малейшего представления — за эти дни общение с мулом происходило по одному и тому же сценарию. Уголь держал уздечку, Линн запихивал отчаянно сопротивлявшуюся Дуню в седло или оттаскивал из-под копыт, когда на привалах наездница из этого самого седла вываливалась.

— Ну, стой же! — за жалостливым вскриком Дуня не услышала, как на оставленную полянку, весело, пусть и с определённой долей неудовольствия, переговариваясь, выехали два всадника, озадаченно огляделись. — Стой… — уже плаксиво и тихо добавила она, продолжая бежать за треском. Тот отдалялся.

Прикрыть лицо от хлёстких прутьев. С силой дёрнуть сумку, чтобы та не упала с плеча. Оскользнуться на то ли куче навоза, то ли землице из кротовины, но не рухнуть на колени, продолжая путь. Зажать в кулаке расплетающуюся косу, чтобы та не зацепилась за еловую лапу или, хуже того, за смолистый ствол. Запнуться о корень и снова удержаться на ногах. Часто-часто ими перебирая, едва ли не съехать по склону на дно овражка, где оленем перескочить речушку в два шага шириной, вскарабкаться по другому бережку, держась за траву руками. На полном ходу влететь в кусты и резко замереть у каменной насыпи, чтобы — наконец-то! — сообразить: хоть и перепуганный насмерть, мул не выбрал бы столь трудную дорогу.

— Ой.

На каменной насыпи лежали шпалы. На шпалах покоились рельсы. По рельсам отстукивали громогласную колыбельную вагоны грузового поезда. Ветер, создаваемый им, охладил горящие щёки и растрепал волосы.

Дуня, открыв рот, наблюдала, как мимо проплывают — состав шёл не очень быстро — платформы. На нескольких подряд штабелями лежало нечто округлое, трубообразное, перетянутое стальным тросом с кокетливым — девушка не поверила глазам своим, хотя… куда уж больше-то? — с кокетливым бантиком наверху. Ещё на парочке покоились глухие металлические коробки, украшенные растительным орнаментом, который при отсутствии воображения походил на эльфийскую вязь. Затем шёл крытый вагон с дверцей. Вместо окон на нём были нарисованы конверты, стилизованные конечно. Почта? После снова ехали платформы. Стоящие на них предметы прятались за бледно-жёлтым брезентом надёжней мусульманки под паранджою. Отчего-то Дуня решила, что это военная техника. Следом тянулась вереница трапециевидных контейнеров. Кажется — девушка поднапрягла память — хопперы. На боках их сверкали новенькой краской иероглифы и картинки: колос, подсолнух, разноцветные шарики, чёрная горка, похожая на кучу угля, какая-то ромашка и розовый клевер — и что-то ещё, совсем уж неразборчивое. За хопперами потянулся караван цистерн с похожими знаками: чёрная капля, виноградная гроздь, корова, дождь из голубых капель, огонь, снова капли, радуга, опять капли… и всё те же иероглифы. Она угодила в Китай? Только этого не хватало!

— Крештен! Шевелись! — донеслось грозно с той стороны, откуда двигался состав. В голове зашумело. — Эй! Пацан! Не зевай! Сейчас рядом будем! Да руки же вытяни! И поближе подойди!

— А он струсил! — насмешливо проорало в ответ.

— Да что же это за стопщики-то пошли! — возмущённо провопил первый крикун. — Крештен, подцепи дитятю! И шевелись, кому сказал, шевелись!

Девушка и пискнуть не успела, как многострадальное запястье стиснула крепкая рука, дёрнула. Пару шагов Дуня пробежала, а потом вознеслась, чтобы приземлиться на шатающийся деревянный пол.

— Раз такой скромный и пугливый, покупай билет! — рявкнуло в лицо, а потом озадаченно добавило: — Ребят, а это ж девчонка.

Горе-путешественница втянула голову в плечи и затравленно огляделась.

Она угодила в грузовой вагон, переделанный под пассажирский — большую часть занимали разнокалиберные ящики и двухэтажные деревянные кровати, на одной из которых кто-то выводил заливистые рулады. Спящему крики не помешали — он только храпеть стал громче. В более-менее свободном углу, на стоящих в два рядка бочках горела керосиновая лампа. Она с превеликим трудом превращала темноту, царившую в вагоне, в полумрак. У лампы сидели пятеро, кажется, они играли во что-то, отдалённо напоминающее домино, а то и маджонг — костяшек было слишком много. Перед девушкой стояло двое, наверное, те, которые поторапливали Крештена и смеялись над её трусостью. Позади — по крайней мере, один, подхвативший.

— Боишься? — всё так же удивлённо хмыкнул самый горластый. Под два метра ростом, заросший курчавой бородой от бровей до пупа на довольно-таки объёмном пузе, с руками-молотами, упёртыми в бока, и ногами-колоссами в армейских сапожищах.

— Боится, — констатировал его сосед. Рядом с великаном он казался хрупким и маленьким, хотя без него был крепким и большим, способным на плечах носить, по меньшей мере, трактор.

— Вот уж, стопщица. Мужиков боится…

— Да хорош, над девкой издеваться, — Дуню подняли за плечи и отставили в сторону. По-видимому, Крештен. — И себя дураками выставлять.

Девушка осторожно посмотрела наверх — рядом покачивалось в такт набирающему ход поезду нечто громадное, не уступающее в размерах курчавому. Как и у других мужчин, в этом не было ни толики азиатской крови. Как, впрочем, и европейской. Не китайцы. Зато одеты одинаково: тёмные клетчатые рубахи, коричневые сапоги и ярко-рыжие комбинезоны. Собственно, именно эти комбинезоны позволяли лампе осветить помещение.

— Ну, ты мне поговори! — возмутился первый великан. — Кто тут у нас главный?

— Ты, бригадир. И что? — защитничек пожал плечами и двинул к бочкам. — А ну, убирайте свои цацки! — игроки проворно ссыпали костяшки в берестяной короб, чтобы через миг всю поверхность импровизированного стола занял холщовый мешок. — Во-о, посмотрите, что я от своей крали принёс!

Пред ясны очи более чем заинтересованных зрителей явилась громадная бутыль непрозрачного стекла. Даже сквозь перестук колёс было слышно, как внутри… хм, ёмкости что-то плещется.

— Ураганка! — восхитился тот, что первым обсмеивал Дуню.

— Крештен! Ты не исправим! — вздохнуло начальство, но вполне добродушно, явно нисколько не боясь за свой авторитет. Потом резко вернулось к страннице. — Значит так, крольчонок, говорю один раз. Во-первых, беспрекословно слушаешься меня. Крештен-то поболее моего на железке работает — ничего объяснять не надо, а ты у нас временный гость. Во-вторых, довозим только до станции. После, звиняй, ты уж своим ходом. Там дальше кордоны — мышь не проскочит. В-третьих, если заловят, прости девонька, но мы тебя не знаем — не видели, не встречали. И, в-четвёртых, к мальчикам моим не приставай.

Прозвучало это так, как если бы бригадир действительно имел в виду, что пассажирка способна кому-нибудь в подружки навязаться, а не наоборот. Дуня икнула. Затем часто-часто закивала и с тоской посмотрела в приоткрытую дверь. Вообще-то девушка согласилась бы сойти сейчас, но мелькавшее снаружи лоскутное одеяло полей намекало, что, раз, скорость у поезда теперь немаленькая, а, два, уже поздно — «эльфов» она найдёт, если те сами приложат к тому усилия. Оставалось надеяться, что женишкам судьба невесты небезынтересна.

— Вот и ладненько, со всем разобрались, — широко улыбнулся курчавый. — Есть-то, стопщица, хочешь?

Дуня несмело улыбнулась.

— Так, садись, — позвал Крештен. Через мгновение её в три пары рук усадили на низкий ящик, водрузили на колени миску с чем-то дымящимся и нарубленным на куски, сверху кинули пласт бекона и ломоть хлеба. Левая ладонь девушки сжимала самую что ни на есть настоящую вилку, а правая — кружку, кажется, с той самой «ураганкой». Из кружки пахло анисом. — Звиняй, у нас только репа. Набольшие опять не договорились, кто сколько платит за рис.

— Я люблю репу, — не то чтобы солгала Дуня.

— Это правильно. Хоть одна из вашей братии нормальная! А то ж вечно бунты из-за какого-то белого зерна устраиваете! Нет бы из-за жёлтого, что ли, а то всё белое-белое…

— А она всё равно нас боится, — встрял в чужое ворчание насмешник.

— Ты бы не боялся? — бригадир покачал головой. — Особенно, когда кто-то бубнит о восстаниях. Она же не виновата, что её отец с человеком нагрешил!

А вчера-то её маму в дурной связи с эльфом обвиняли… Гостья глянула исподлобья на окружающих. Вроде бы на остроухих не похо… А разве она хоть одного встречала? Да и вон у того, лысого, уши впрямь заострённые, а у других не видны за шевелюрой.

— Давайте мы ей споём, — предложил самый молоденьки, безбородый. — Ту самую.

— Давайте! — радостно поддержала бригада. В руках зачинщика словно из ниоткуда возникла гитара. Парень попробовал один-другой аккорд, подтянул пару струн и завёл песню. Голос его, высокий и бархатистый тенор, звучал мягковато, но всё-таки задорно — Дуне понравилось, пусть и оригинальное, первое услышанное, исполнение было на порядок лучше.

…В чулане заперли дитя,

Но меч нашёл, наглец,

И с хламом тем к ногам припал:

«Благослови, отец!»

«Иди, — устало прошептал, —

Там, под горой ларец.

Найди, возьми, неси сюда», —

Благословил отец.

Сияя медным пятаком,

Мечтая, что певец

Слагает миф о смельчаке

Благослови, отец!

Скакал герой вперёд, вперёд,

Но тут нагнал гонец:

«Прошу, пойдём, славнейший сэр

Благослови, отец!

Похитил дочь злой чародей,

Сын бесов и подлец!»

«Спасу! Не бойся!» — обещал

Благослови, отец!

Пред войском демонов возник

Безумный наш храбрец…

И только тихо смог сказать:

«Благослови, отец…»

От страха меч в руке дрожал —

Был парень не боец,

Но в полный голос вдруг завыл:

«Благослови, отец!»

Бежали прочь созданья тьмы —

Так жуток стал малец.

И даже мага испугал

Благослови, отец!

Беду отвёл, на прежний путь

Вернулся удалец,

Не слыша девушки мольбу:

«Благослови, отец…»

Проехал тысячу он вёрст

И плюнул на ларец,

Ведь в мыслях очи вместо слов

«Благослови, отец!»

Девицу замуж он позвал,

Повёл ту под венец,

Впервые к месту попросив:

«Благослови, отец.»

Дуня, отставив кружку на пол, звонко захлопала. Да уж, теперь ясно, отчего менестреля так задела её кислая рожица. Впрочем, звёзды эстрады все такие чувствительные…

— Понравилось, крольчонок? — бригада поддержала девушку радостным гоготом и форменным рукоплесканием.

— Да, — пискнула пассажирка. Смущение и испуг постепенно покидали её, хотя стремление сжаться в комок всё ещё оставалось при ней.

— Ух ты! Какой голосок! Может, и ты нам что исполнишь?

Девушка замотала головой.

— Стесняешься, — догадался бригадир. — Тогда попозже. А теперь давайте выпьем за нашу гостью!

Не пить за себя показалось невежливым, потому Дуня, втайне надеявшаяся, что о её порции забудут, вытянула кружку из-под бочек, куда уже успела впихнуть её ногой. Чокнулась, пригубила. Некоторое время пыталась понять, куда делся воздух. Затем, когда всё-таки его отыскала, схватила вилку и опробовала месиво из миски. Вкусно. Действительно — репа. И лишь после утёрла глаза и нос. Рядом хохотали здоровенные мужики — представление им понравилось.

— Хороша на железке водица? — невинно поинтересовался Крештен.

— Не то слово, — кивнула Дуня. — Но петь я всё равно не буду!

— Ребята, ещё пара глотков — и она наша, — подначил бригадир. — Посмотрите, какая уже разговорчивая стала.

Девушка вспыхнула и твёрдо решила про себя ни за что не открывать рот, иначе она им тут заведёт арию Лягушонка, ту самую, привидевшуюся в кошмаре, что мучил в замке сэра Л'рута. И это — полбеды. С неё же станется затанцевать, как приснопамятный скелет-марионетка.

— А откуда вы эту песню знаете? — тотчас отступила от намерений странница.

— Да был тут стопщик месяца два назад. Весёлый мальчишка, хоть и наглец, каких свет не видывал. Да таким можно, если не сказать — нужно! Не из наших и не из людей, и не полукровка — в общем, нездешний, пришлый. Откель — не разобрали, плохо он язык знал. Зато пел… Ох, иная мелодия так за душу брала, что рыдать хотелось. Влюблён, видать, парнишка в кого да сам же от себя за задором скрывает. Одной песне он нас научил… А ты, крольчонок, знаешь, о чём она? Мы ж слов не понимаем.

— Знаю, — пожала плечами Дуня и рассказала всё как есть. Лишь закончив, она обнаружила, с каким облегчением на неё смотрят работники железной дороги. — Что такое?

— Да так, — выдохнул бригадир. — До последнего боялись, что мальчишка над нами подшутил — с его-то характером станется. Всё-таки не обманул он нас с песней.

Как это водится в поездах, быстрый и шумный обед легко и незаметно превратился в долгий тихий час, наполненный удовлетворённым сипом, сладким причмокиванием и переливчатым храпом. Почти вся бригада улеглась спать. Лишь пара игроков в местное домино собралась было постучать костяшками, но стол из бочек надёжно оккупировали Крештен и бригадир с помощником. По крайней мере, Дуня решила, что «хрупкий и маленький» насмешник — второе лицо в команде. А Крештен? Крештен, видимо, старожил и гуру, к которому и начальству за советом обращаться незазорно.

Претендовать на место этой троицы, судя по суровым взглядам и толстенной потрёпанной книге на бочках, смысла не имело. В остальной же части вагона не доставало света — единственный, более-менее подходящих для игры пятачок у всё так же приоткрытой двери заняла девушка. Она отстранённо наблюдала, как необъятные луга сменяются чащами, распадающимися на перелески и вновь собирающимися в тонкую полосу деревьев у самой дороги — сквозь зелёные ветви сверкали золотом поля. То пространство разливалось огромным голубым озером, то зарастало покосившимися домишками какой-нибудь деревеньки, безвременно ветхой. Не раз и не два поезд пересекал полноводные реки и покрытые ряской пруды. Впрочем, не всё оказалось настолько же привычным обычному путешественнику: встречались луга, на которых ветер играл не среди травы, а качал головки грибов на тонких ножках, далёкие деревья представлялись чересчур высокими и походили на дома, нежели на растительность, а у горизонта порой мелькало нечто огромное, словно там стояли небоскрёбы или гигантские замки. Подробностей Дуня разглядеть не смогла — мешали зрение и скорость поезда.

Попросить гостью потесниться хозяева отчего-то не захотели — возможно, не так уж и велико было желание играть — и тоже завалились на кровати.

Всеобщий дневной отдых Дуню нисколько не удивил — «стопщицу» и саму клонило в сон, хотя ещё недавно она встала с постели… тьфу ты, с корней псевдодуба. Поразило девушку другое: к ней не лезли с расспросами — удовлетворившись невнятной байкой за обедом, бригада предпочла незнакомке подушки и одеяла. Не то чтобы странница была против, очень даже за, но непривычно оно как-то.

— Мы ж ночная смена, — хмыкнул насмешник. — Ребятам скоро работать. — Он улыбнулся.

Дуня покраснела.

— Да что ты всё время смущаешься, крольчонок? — изумился следом Крештен. — Этак ещё сгоришь ненароком. И как нам тогда твой пепел таможне объяснять? На границе ох как некромансеров и прочих падальщиков не любят!

Путешественница так и не поняла — серьёзно он или нет. По тому, как бригадир с помощником синхронно приложили руки к груди, будто под рубахами прятались обереги, а сам Крештен сложил пальцы щепотью — явно охранный знак, — здоровяку было не до шуток. Час от часу нелегче.

— А тот мальчик?.. — девушка всё никак не могла придумать, как вежливее и к месту задать вопрос, а тот возьми и сам всплыви, чтобы отогнать неловкость и суеверный страх. — Как же он успел вас песне научить, тем более, на неизвестном языке?

— Да это ж не крольчонок, а кошечка! — восхитился бригадир. — Аж до чего любопытная! Пусть и пугливая…

Крештен и помощник хохотнули.

— Ладно-ладно, расскажу. Благо, раз песню знаешь, землячка ему, а, следовательно, не чужая, — замахало начальство руками на вновь уподобившуюся закату гостью. — Он с нами почти неделю ехал. Все запасы подчистую смёл. Да нам-то что! На новые, свежие кого надо растрясли. А у мальчишки организм молодой, аппетит хороший — не жалко. И что пройдоха этот на руку нечист оказался… так сами дураки, уж у пацана всё на лице написано — вор-то он не по призванию, а по обстоятельствам. Так что приглядывать за ним внимательнее стоило. С другой стороны…

Честно говоря, Дуня и без «баллады» о нём бы только и подумала. И насчёт «не по призванию» поспорила бы — и турронцы, и их столичные конкуренты ругались на чём свет стоит при одном лишь упоминании, к кому ушла Дева-хранитель.

— А следи мы за ним, полагаешь, поймали бы на горячем? — покачал головой насмешник.

— Вряд ли, — согласился Крештен. — Но могли от глупостей удержать.

— Глупостей? — передразнил бригадир. — Сдаётся мне, он свой поступок глупостью не считал и постарался, чтобы мы ни коим боком к его деятельности причастными не оказались.

— Что случилось? — встряла Дуня. Ей и впрямь хотелось разузнать, какую пакость ещё успел натворить менестрель. И что ему спокойно не поётся-то? Ведь талант! Талантище, какой поискать — не сразу сыщешь. Точно! Не сыщешь — вся королевская конница, вся королевская рать… А так ли уж рьяно выслеживали «опасных и ужасных» преступников? Что-то девушке подсказывало: поклонников у убиенного правителя было, наверное, столько же, сколько и благодарных потомков. Странница хорошо помнила, что менестрель предложил местному принцу выбирать — и принц выбрал. Юноша остался один, никто на него не давил.

— Везли тут у нас ценный груз, — легко откликнулся курчавый. — Ни я, ни кто другой из пожелезников его не видели. Правда, эти, из пассажирских вагонов, утверждали, что всё знают. Так они многое болтают: им верить — себя не уважать. Груз-то этот и солдаты вооружённые, и технари, и маги сопровождали. Так что знали о нём только те, кому положено.

— И те, кому не положено, — буркнул Крештен.

— Э нет, ему-то как раз положено было, хоть и по иной статье, — фыркнул бригадир. — День ехали — ничего. А потом суматоха началась — стащили что-то. Причём явно важное, без чего всё прочее — бесполезные цацки. Шмон, конечно, дикий был. Всё вверх дном в составе перевернули, так как уходить было некуда — мы через болота шли. Хорошенькие такие болота: каждый раз хожу — гадаю, как там вообще железку проложить сумели. Ведь когда клали! Когда маги только-только на ноги встали, да и технари недалеко от ветряных мельниц ушли. За нашего стопщика мы боялись, но на него не думали. Он уж трое суток, как песням нас учил и игре в… — На этом слове волшебный переводчик всё же спасовал, хотя пошумел в голове больше обычного. — Когда груз цепляли, парень в бочке чин чином сидел. И никто из проверяющих его не учуял.

— Значит, сами виноваты, — подытожил помощник. — Сами вора в составе проглядели. А вот, когда по-настоящему трясли и ни его, ни следов не обнаружили, тогда догадались, кто уж за веселье ответственный.

— А почему охране не сказали? — полюбопытствовала девушка. — Может, человек он и хороший, да ведь преступник. И с ваших слов выходит, что государственный.

— Да, государственный, — не стал спорить работник железной дороги. — И поверь, доложили бы мы, себя не пожалели, укради мальчишка зерновой ларь или святыню. В общем, покусись он на народное добро, сами бы поймали и пусть, что в тюрьму тоже угодили бы, зато вор от расплаты не ушёл бы. Но с грузом тем дело тёмное. Конечно, трясли состав хорошо, но скандала не поднимали — и газеты, и сети молчали, будто и не было ничего. Более того, вдруг взялось желание ничего перописцам не говорить. Нечисто тут. — Рассказчик помолчал. — Кошечка, ты, случаем, с нашим фигурантом не знакома?

Для разнообразия Дуня побледнела, но всё-таки врать не стала.

— Встречались, — за ответом девушка не сразу сообразила, что насмешник говорил о каких-то чересчур уж родных по звучанию газетах и сетях. — Почему вы называете его мальчиком? Он же старше меня!

Троица внимательно посмотрела на собеседницу.

— Да, пожалуй, постарше, — кивнул бригадир. — Тебе, поди, лет пятнадцать-шестнадцать. Он на годок-другой вперёд ускакал.

— Э-ээ, мне вроде не совсем шестнадцать, — удивилась Дуня. — Точнее, совсем не…

С её-то возрастом часто ошибались, но принять взрослого мужчину за восемнадцатилетнего юнца — это уже перебор. Может, у них другое летосчисление? Например, после выдачи местного паспорта день рождения отмечают раз в полтора года? Нет, вряд ли — будь в понятиях какой подвох, переводчик бы не утаил. Волшебный толкователь, если не находил идентичного определения, выбирал слово, наиболее близкое по смыслу, и чуть искажал его, как будто показывая: говоривший имел в виду нечто похожее, но и только. По крайней мере, такой подход объяснял «стопщицу».

— Как это: совсем не? — вернуло изумление курчавое начальство. — Ну-ка покажи свои колечки.

— Какие колечки? — окончательно запуталась пассажирка. Украшения, понятное дело, остались дома. «Амулет» попал к Сладкоежке. В замке сэра Л'рута у Дуни, как ни странно, появились кой-какие побрякушки: заколки, шпильки, похожие на резные спицы, ленточки и шнурки для волос. Но колечек с собой не было — ни один из женишков не озаботился.

— Как какие? — бригадир протянул гостье левую лапищу. — Годовые, естественно.

На безымянном пальце хозяина светлел широкий ободок с волнистой, словно у водопроводного крана, нарезкой.

— Я думала, это — обручальное.

— Обручальное? Что за чушь такая?

— Ну-уу, ээ-э, — Дуня почесала в затылке. — Обычно муж с женой носят. Одинаковые.

— Зачем? — недоумённо начал Крештен, но вдруг, подхватив руки девушки, восхищённо выдохнул: — Ух ты! Чистокровная человечка! А мы-то… Как же мы так лопухнулись, тебя за половинку приняли?! — И он осыпал пальцы Дуни поцелуями. Не то чтобы страннице не понравилось, но ладони она высвободила.

— Охолонись! — грозно оборвал чужие восторги бригадир. — Крештен, тебе потом дочка за мамочку спасибо не скажет! — Девушка без труда догадалась, кого имели в виду под мамочкой — и вновь залилась краской. — Да и постыдился бы к дитю невинному ластиться! У тебя ж подруга на каждой станции!

— Может, я жениться надумал, — недовольно буркнул здоровяк, но от гостьи послушно отсел.

Да что это за наказание такое-то! И интересно, когда это Дуня успела перебраться за стол? Она сама такого не помнила.

— Жениться… Знаем мы тебя. Жениться… — Будто вторя бородачу, поезд дёрнуло да так, что один из спящих работников рухнул на пол, после чего заклинание в голове даже не пискнуло, решительно отнеся прочувствованную тираду к разряду природных шумов. — Что за?! Откуда они таких машинистов набрали?! — Бригадир оказался более сдержанным. Или же волшебный переводчик приспособился к носителю. — Словно вчера с тренажёра слез — на каждой развязке икает!

Ход состава выровнялся, некоторое время ускорялся, а затем поезд начал тормозить. Крештен выглянул в дверь.

— Неплановая! — рявкнул он.

— А ну-ка, кошечка, далеко от бочек не отходи! — тотчас приказало начальство. — Если с дозором пойдут, прыгаешь внутрь и сидишь мышкой! Поняла?

Дуня быстро-быстро закивала.

Минут через десять поезд всё-таки остановился, напоследок основательно тряхнув пассажиров и груз, чем вызвал поток комментариев не только от старших, но и от рядовых членов бригады.

— Сам главный по составу идёт. Пешкодралом, — доложил Крештен, принявший роль наблюдателя. — С ним два хмыря в синем. Хе! С золотыми пуговицами. В плащах. Пилотках. На «ласточках», значит, примчались. Н-да, от таких гостей не то что икать, заикаться начнёшь! По вагонам ходят.

Через мгновение девушка оказалась в «столе». Для этого не требовалось ждать, когда поднимут крышку, а затем изображать умелого акробата, перелезая высокий борт — у работников железной дороги всё было продумано. Обручи одной из бочек отмыкались, три доски за ними открывались дверцей и в образовавшуюся дыру проталкивалась туго соображающая стопщица. Что они здесь контрабандой провозили, кроме зайцев, Дуня побоялась представить.

— Ночная? — Входная дверь с характерным скрежетом отъехала в сторону.

— Так точно, командир! — согласился Крештен. — Что случилось? Почему расписание нарушаем?

— Ох ты… — досадливо сплюнули в ответ. — Надоел, репей! Где начальник?

— Тут я, командир. Чего надо?

— И этот — туда же! Когда ж я вас в другой состав сбагрю-то! — видимо, оба здоровяка у руководства уже в печёнках сидели.

— Не дождётесь, — не разочаровал бригадир. — Нас же главными поставят. Это ж головой работать придётся. А мы с Крештеном думать не любим, так что касок на нас не напасутся.

— Ага, как же, — хмыкнули снаружи. — Так я вам и поверил. Чем занимаетесь, ночная?

— Как чем? Бригада пытается спать, а мы дебет с кредитом сводим. Что-то вы нам опять недодали!

— А кроликов по пути не подбирали? — проигнорировал намёк главный по составу.

— Не-а, не подбирали. А что должны были?

— Да иди ты! Вот, возьми ориентировки. Среди своих распространи. Родне выдай. В вагоне над лампой повесь.

— Сделаю.

— Ну, бывай, ночная. — Дверь поехала обратно.

Четверть часа спустя поезд тронулся, приложив Дуню о стенки убежища. Девушку выпустили, когда перестук колёс стал ровным и убаюкивающим. Она почти успела задремать — была б бочка чуть менее неуютной.

— Неправильные я вопросы вам задавала, — тихо проговорила странница. — Следовало спрашивать не о том, почему вы о стопщиках молчите, а как вы их до сих пор с собой берёте!

— Всегда брали. И будем брать, — отмахнулся бригадир. — От ареста не убежишь, а помереть — всего один раз помрём… Если, конечно, магов комиссариат какого некромансера не упустит. С ними иногда случается, а потом только руками разводят — извините, мол, недоглядели. — Курчавый внимательно всматривался в белоснежные листы. Наверное, те, с неизвестными «ласточками» прилетевшие. — Ты смотри-ка, знакомые всё лица.

— И точно, ребята, — подтвердил Крештен. У него в руках тоже сияла отражённым светом кипа бумаги. — Везёт нам на попутчиков, ничего не скажешь.

Чуя недоброе, Дуня подлезла под локоть ближайшего великана.

— Удачливые мы, — звонко поддакнул самый молодой из компании, владелец гитары.

Девушка готова была разрыдаться в голос.

— Да я же его всего единожды видела! Да почему же так выходит-то!

— А вознаграждение, вознаграждение-то! — не отставал от коллег насмешник.

С листа с трёх портретов взирала на этот злой, неблагодарный и, в целом, неудачный мир нарисованная Дуня: в фас — два раза по плечи и один в полный рост. Имелось ещё четыре вида в профиль. На левой картинке странница щеголяла двумя косицами и венком из мелких белых цветочков — никогда ничего подобного девушка с собой не творила. На прочих — распущенные чёрные волосы горели красными прядями. К трём (профиль, фас, профиль) портретам в полный рост приставили мерные линейки, словно Дуне собирались костюм пошить, а не в розыск объявили.

Догадалась бедняжка, что значат эти изображения, без труда: хотя волшебный переводчик не распространялся на печатную продукцию, большие, яркие иероглифы и возгласы работяг, да и слово «ориентировка» не позволяли предположить, что это, например, афиша выступления или попросту реклама какого-нибудь… ну-уу, ателье свадебных платьев.

— И можно трупами рассчитываться, — донеслось из глубины вагона. Там пара ребят любовно лепила плакаты на стенку. — Но за живых больше дают. Кстати, рекомендовано ловить поодиночке.

С соседнего разворота в столь же подробных и цветных «комиксах» был представлен… Была представлена хитрая рыжая морда. Загорелая, с едва видимой россыпью веснушек на носу. С лёгким пушком будущих усов над губой. Голубоглазая. Чуть лопоухая. Вихрастая. На одном из портретиков тоже в венке. Но если Дуня казалась удивлённой, то этот весёлый до радостной наглости тип явно был доволен жизнью.

— О-оо! Послушайте, какие тут меры безопасности насоветаны! Лауретту…

— Не зовут меня так! — истерично взвизгнула гостья. — Лес я, Лес!

— …Лауретту Лесную, — не обращая на стенающую стопщицу внимания, продолжил изгаляться очередной работник, — велено связать посеребрённой волосяной верёвкой, словно не человечка она, а дикий оборотень. — Парень подошёл к девушке и ловко стянул ей запястья блестящим шнурком. Обождал, к чему-то прислушиваясь, и снял путы, покачал головой. — Какая досада, не сестра ты мне по Луне.

Дуня лишь остолбенело наблюдала за ним. Как раз тем, лысым, с острыми ушами.

— А у напарничка, прежде всего, следует отобрать лютню и флейту и переломить.

— Кого? — не поняла несчастная.

— Инструмент, конечно. Преступнику же необходимо заклеить рот, а самого обмотать золотой цепью и завернуть в фольгу. Видимо, способ готовки такой. Интересно, сколько нужно специй добавлять? — Крештен задумчиво огладил бороду, затем выдающееся пузо… И всё-таки не удержал серьёзной мины и расхохотался. Бригада тоже не утерпела.

— Так… вы пошутили? — с надеждой в голосе уточнила девушка.

— Не-еет, — разбил всякие ожидания бригадир. — Вы с этим бесёнком в мировой розыск объявлены.

Странница печально посмотрела на очередного члена своей преступной семьи. Первой мыслью была — за что же Сладкоежка с ней так… А потом, чертыхнувшись, Дуня тяжко вздохнула. За что это она со Сладкоежкой так! Как и перед побегом из замка сэра Л'рута, перед глазами вместо юного защитника стоял заключённый сто сорок четыре. И именно он, а не друг и спаситель, красовался на плакате.

— В чём хоть обвиняют? — смирилась девушка. — Не в убийстве короля?

— А что? — восхитился владелец гитары. — Ты и к такому причастна?

— Нет!!! Никого я не трогала!!! Только одного мужика по черепушке ведром приложила! Но так ведь плохой человек был, наёмник! На людей напал… — Дуня стушевалась.

— Ой, что же мы её кошечкой-то обозвали? Это же — тигрица! — оценил выпад лысый. И вдруг тепло улыбнулся. — Здесь не написано, в чём тебя обвиняют, девочка. А, значит, ты ничего не натворила. Не бойся. Пока ты на железке, никто тебя в обиду не даст. Даже главный по составу. Думаешь, отчего он только про кроликов спрашивал, а тигрицами и бесятами не интересовался? Всё он понимает. И очень хорошо — в своё время стопщиков тоже подхватывал.

Бригадир и Крештен разом кивнули, подтверждая сказанное.

— Но дальше станции не возьмём, — начальство развело руками. — Там для тебя самая опасность. А это… — он протянул один из листов, — тебе на память.

— И… — Крештен заговорщицки подмигнул. — Когда встретишь дружка, задай ему по первое число — от себя и от нас. Нечего девушку свою в такой беде бросать…

— Уж обязательно, — буркнула Дуня. А что ей ещё оставалось? Всё отрицать?

И чего им всем неймётся? Своей женой не смог объявить — так приписал другому. Вот, найти бы этот рог брачного изобилия да подклеить. Надоело уже!

Где-то ближе к закату состав вновь замедлил ход. На этот раз получилось мягко и почти незаметно — то ли машинист сменился, то ли его не пугали незваные «ласточки». Во всяком случае, руководство бригады хмыкнуло одобрительно.

— Плановая. Твоя, — прогудел Крештен и наподдал Дуне пониже спины, подгоняя к двери. Девушка от возмущения взвизгнула. — А, может, на перроне полной остановки обождёшь? — Здоровяк подмигнул. — Там и священник, и нотариус есть. На погрузку пассажиров у нас полчаса намечено плюс десять на замену тягача — как раз успеем, а?

Странница лишь волком зыркнула и поправила изрядно потяжелевшую сумку. В качестве сувенира и символической платы за проезд Дуня оставила одну из шалей, благо самая лучшая всё равно оказалась в лапах менестреля. В ответ получила подарки от добродушных и весёлых работяг. Кружку — а если кто «Ураганку» предложит, а у тебя ёмкости нет? «Набор туриста» — предыдущий гость забыл, мы посмотрели, нам ни к чему. Дуня от чужой косметички нос воротить не стала — в ней имелась пластиковая упаковка с чем-то жидким, то ли шампунем, то ли мылом, и тюбик зубной пасты. Да и другие вещицы были небезынтересны исстрадавшейся по цивилизации девушке. К тому же сам набор явно собирался для женщины — похоже, владелец его позаимствовал у кого-то без спросу.

— Да не за меня, за него, — Крештен ткнул, не глядя, пальцем за спину. Указал на тотчас покрасневшего владельца гитары. — Молодой, сильный, без вредных привычек.

Сватаемая пара обменялась виноватыми взорами — ни того, ни другого семейная жизнь не прельщала, а обидеть хорошего человека не хотелось.

— Ну, нет так нет. Вот уж! Предложить нельзя! — притворно возмутился весельчак, но продолжать не стал, догадавшись, что кто-то может и гитару о его голову разбить, а потом его же обвинить в потере замечательного инструмента. — Готова?

— Нет, — вздохнула Дуня. Земля за дверью двигалась слишком быстро.

А ещё девушка стала обладательницей лёгкого летнего платка, пушистого розового полотенца, толстой колоды карт и полной походной солонки. Всё, кроме колоды, имело для странницы большую практическую ценность. Зато карты были красивыми. Игрушки Дуня, несмотря на возраст, любила.

— Не боись, я мастер в своём деле! — ободрил Крештен — и уже через мгновение гостья оказалась за руку спущенной наружу.

Дуня даже не упала, всего с десяток шагов пробежав по каменной насыпи.

— Прощай, тигрица! — хором донеслось спереди. Бригада едва ли не всем составом высунулась из вагона.

— Пока, — шепнула странница и несмело подняла руку.

Накатила грусть. С весёлыми парнями было хорошо. Не одиноко. Она казалась там нужной кому-то. А сейчас… Сейчас только ветер трепал вновь спутанные волосы и одежду.

Может, стоило остаться? Дуня усмехнулась. Или не бежать за мулом, отлично зная, что ей не удержать, да и не поймать испуганное животное. Не бежать за мулом… Или пуще того — от Вирьяна. Тоже ведь молодого (почти), сильного (несомненно) и без вредных привычек (возможно)… Н-да, верно она сказала пожелезникам: неправильные вопросы она задаёт. Неправильные не содержанием, а тем, что не ко времени они всплывают. Не ко времени и не к месту. Что толку думать: стоило оставаться или нет, если она уже не осталась? Так что — нет и смысла жалеть себя. Только от печали кукситься.

Странница отмахнулась от самокопательных глупостей и бодро зашагала вслед за поездом. Дойдёт до станции, купит билет в обратную сторону — добрый бригадир всё-таки сунул тайком ей пару купюр в карман сумки — и вернётся к турронцам. Дуня искренне надеялась, что за два денька близнецы далеко не уйдут. И верила, что ей достаточно вернуться на станцию назад. А что до розыска? Ну, кто ж в такой чумазой растрёпе признает ту красотульку с ориентировки?

Вскоре от железной дороги ответвилась асфальтовая. Она, на десяток-другой метров прижавшись к насыпи, вильнула чуть в сторону, за полосу высоких деревьев и побежала параллельно рельсам. Девушка, не размышляя, выбрала более удобный путь. Она шла вперёд и тихо пела под нос: «Благослови, отец!» Жизнь была простой и прекрасной.

5

Возвращается девушка поздно вечером домой мимо кладбища. Вокруг — никого. Страшно! Вдруг видит: на встречу идёт юноша. Медленно так идёт, явно никуда не спешит. Девушка к нему:

— Молодой человек, вы бы не могли меня проводить до конца забора?

Юноша на девушку посмотрел удивлённо, пожал плечами — девушка-то симпатичная — и кивнул. Мол, почему бы и нет. Бредут они рядышком некоторое время. Девушка и не выдерживает:

— Молодой человек, вы только не подумайте чего! Я… Понимаете, глупо конечно, но я мертвецов боюсь!

Юноша вновь флегматично пожимает плечами, а потом хмыкает:

— И чего нас бояться-то?

(Анекдот)

К станции Дуня подошла в сумерках. И как же Крештен предлагал дождаться его на перроне? Насмехался, что ли? Поезд, наверное, прибыл сюда часа за два до странницы — и каких-то полчаса плюс-минус десять минут роли не играли. Если так, то открытие не из приятных. Однако даже оно не могло испортить радужное настроение. Кто его знает, может, у здоровяка чувство юмора подкачало — до пункта назначения она легко добралась. Правда, немного смутила безлюдная дорога. С другой стороны, никто в попутчики не набивался.

На платформе царила тишина. Сиротливо серели лавочки, ветер гонял бумажки вокруг перевёрнутых урн. Делал он это как-то лениво, будто ему надоело выполнять каждодневную, рутинную работу да деваться было некуда. Разве что пошевелить уныло обвисшие листочки на чахлых деревцах во вмурованных в землю кадках или пройтись по ленточной гребёнке объявлений, что тут же облепили стенд, похожий на рекламный щит, глухую коробку будочки, тёмный — то ли фонарный, то ли просто электрический — столб. Так ведь и это тоже не праздник.

Дуня осторожно поднялась по раздолбанным ступенькам лестницы, держась поближе к перилам, но не касаясь их — перекошенных, местами смятых, словно ждущих чей-нибудь руки, чтобы обвалиться или осыпаться ржавой трухой. Девушка покачала головой — какой беспорядок! После добротного состава она никак не предполагала увидеть такую разруху, тем более в приграничной зоне. Впрочем, всякое случается. Вдруг это последствия войны? Или мятежей? О чём-то таком упоминал Крештен. Столь опасные предположения не страшили Дуню — по-настоящему испугалась она, когда подошла к кассе. Или к тому, что девушка за неё приняла.

После безрадостной картины, каковой её встретил перрон, странница уже не рассчитывала сразу купить билеты — вряд ли кто-то трудился в столь поздний час. Однако, судя по разбитому окошку за тонкой решёткой, здесь и в другое время никто не работал. И отчего-то именно тёмный зев кассы заставил поёжиться, хотя было тепло, обхватить себя руками и поспешить к дальнему огоньку. Дуня надеялась, что идёт к вокзалу, где обязаны находиться живые существа.

Залом ожидания, или что уж это было, владело запустенье. Да, в помещении оказалось чище, чем на улице, почти все сиденья оставались в своих рядах, хотя попадались бреши в целые секции. Весь потолок заняли лампы дневного света — в основном, они горели ровно, но попадались и такие, что судорожно мерцали, тихо звеня в такт. От одного лишь взгляда на рождаемую ими и тотчас умирающую тень разболелись глаза и голова. Дуня уж позабыла, как испорченные патроны могут раздражать. Напротив двери ровной шеренгой выстроились кабинки, где грубо заколоченные плохо обструганными деревяшками, где всё ещё щеголяющие битым стеклом за тонкими железными прутьями. Стекло, надо сказать, били не только камнями, но и пулями — некоторые дыры выглядели чересчур характерно: округлые, с сеточкой трещин.

Кассы. Тоже. Без билетов.

Без людей.

Что же тут произошло? И произошло давно, очень давно. О своих наблюдательных и детективных способностях Дуня имела не лучшее мнение ещё до изысканий в замке сэра Л'рута, но сейчас особенные умения и не требовалось, как и опыт просмотра американских триллеров — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять очевидное. Здание вокзала было заброшено не один год. А если это так…

Вывод напрашивался сам собой. Не могла. Не могла — и всё тут! — железнодорожная бригада настолько зло подшутить над стопщицей. Конечно, Дуня плоховато разбиралась в людях и тем более в не-людях, кем, на деле, являлись работяги, но парни не казались злодеями… последними сволочами, если на то пошло. А, значит… Заглушая шёпот разума, отмахиваясь от логических рассуждений и глуша растущую в груди тревогу, странница побежала к боковому выходу. Ответы она найдёт снаружи. Она не станет панически искать их внутри.

Самые страшные опасения девушки не оправдались — дверь вывела в вестибюль, стиснутый по бокам то ли кассами, то ли сувенирными киосками типа «Всё в дорогу». Также в вестибюле имелся выход в город. Точнее — на привокзальную площадь, наверное, столь же захламлённую временем, как и сам вокзал. Зато за ней кипела жизнь. По крайней мере, за тёмным пространством следовало расцвеченное электрическим светом, подмаргивающим неоном и, похоже, трепещущим лазером.

Цепочки огней покрупнее пунктиром отметили прямые линейки улиц. По ним двигались редкие огни помельче — возможно, машины. Тёплый ветерок доносил невнятные, кажется, людские разговоры, гул, обрывки ненавязчивых мелодий и взрыкивание механизмов.

Дуня вздохнула. Собралась с силами и пошла на шум.

Живые?

Судя по вдруг долетевшему эху громкой перебранки, звона битой посуды, гогота и вопля «Да я тебя, мразь!» — даже очень.

Может, вернуться?

Девушка обернулась. Грустное зрелище: здание вокзала всё ещё сохранило величественные формы, что, впрочем, угадывалось лишь по бликам на останках стекла в развороченных окнах. Нет, делать и искать там нечего. Значит, следует идти вперёд.

Фонари, освещавшие дорогу у границы площади, обнаружились за высоким забором — тонкой плетёной сеткой со спиралью колючей проволоки наверху. Далее второй линией обороны росли кусты — где-то по пояс Дуне, ровно подстриженные и несомненно обладающие острыми шипами. Досадливо цокнув, странница прикоснулась к первой преграде — и только после осознала, насколько была неосторожна. Сетка могла оказаться под напряжением.

Что делать?

Как говорят мудрые люди, брать тряпку и вытирать доску, разумеется — путешественница между мирами двинулась вдоль забора. Уже шагов через двадцать наткнулась на дыру. Как раз для средних размеров девушки. Правда, сквозь живую изгородь пришлось продираться с определённым уроном как для одежды, так и для рук. Хорошо ещё, что до волос и лица цепкие ветви не дотягивались.

С грехом пополам и без пары лоскутов в курточке Дуня выбралась на проезд. Если здесь и был какой-либо транспорт, то к появлению гостьи он весь испарился в неизвестном направлении. Девушку это не удивило и не разочаровало — она, словно мотылёк к дачному ночнику, потянулась к ближайшему дому, прямоугольной двухэтажной коробке. Огромные — метра три на два — окна нижнего этажа были целы, с той стороны их плотно закрывали жалюзи. В целом, унылое здание, если бы не красивый вход: с ковровой дорожкой, навесом от дождя и парочкой статуэток — тонкими высокими, наверное, кошками… правда, из породы сфинксов-переростков, не иначе. На крыше переливалась яркими цветами вывеска. На ней девушка пышных форм зазывно подмигивала прохожим, а с трёх немаленьких пивных кружек, которые дамочка удерживала лишь чудом, пыталась слететь воздушная пена. У ног красотки дрессированным псом сидел дракончик. Он держал в зубах алую розу. Отчего-то именно крылатый змей придал Дуне уверенности — она спокойно взялась за округлую ручку и вошла в подозрительное заведение.

Внутри не то чтобы в полном, но соответствии с вывеской девушку встретило учреждение общепитовской направленности. У длинного окна и двух стен прямоугольные столы на четверых-шестерых седоков чередовались со сдвоенными (спинка к спинке) мягкими диванчиками. На гладких, блестящих от моющих средств и частого знакомства с тряпкой столешницах стоял традиционный, пусть и несколько расширенный, набор более-менее приличного ресторанчика: три кувшинчика с разноцветными жидкостями, четыре прозрачные ёмкости с чем-то сыпучим и наверняка солёным или острым, стакан с клетчатым букетом салфеток и аляповатая вазочка с неким подобием засохшей астры. Напротив входа раскинулось нечто, вроде стойки бара, за которой, однако, вместо стеллажа с бокалами и бутылями просматривалась кухонка, сейчас чистая и пустая. Левый край стойки занимала пара сифонов и, видимо, кассовый аппарат.

Одну из стен украшали картины, если не сказать — открытки. Вторую — две обособленные группы фотографий. На одной из них Дуне примерещился заключённый сто сорок четыре. Но это, наверное, шалило воображение после изучения железнодорожной ориентировки — фотографии были далеко, а зрение, в отличие от зуба мудрости, Вирьян не лечил. Турронцы тоже не прикладывались, а «ураганка» Крештена могла разве что поспособствовать потере здоровья, а не его восстановлению.

В помещении находились трое. Посетитель — по крайней мере, он сидел за столом и задумчиво ковырял вилкой в куске… хм, мяса. По стойке вдохновенно елозил тряпкой парень лет двадцати. Девушка того же возраста столь же самозабвенно изображала увлечённость шваброй в руках и лужей на полу. Все трое были погружены в себя, потому не сразу обратили внимание ни на звон колокольчика, ни на лёгкий хлопок дверью, ни, тем более, на вошедшую гостью. Заметили они её лишь тогда, когда, оскользнувшись на мокрой плитке, Дуня ухнула на пол.

— Ай!

— О небеса! — воскликнула уборщица и, отбросив инструмент, подскочила к страннице.

Посетитель поперхнулся, но тоже кинулся помогать пострадавшей. Когда до них добежал парень от стойки, Дуню уже устроили на диванчике. Перед ней на корточках сидела местная девушка и с любопытством заглядывала в глаза снизу вверх, рядом с интересом изучал гостью посетитель.

— С вами всё хорошо? Сильно ушиблись? — с неподдельной заботой в голосе спросил парень.

— Я… мне… — начала было Дуня и осеклась — шум морского прибоя утих. Кажется, заклинание близнецов выветрилось — то-то на железной дороге переводилось далеко не всё.

От резкого исчезновения такого уже привычного гула у несчастной помутилось перед глазами, впрочем, в обморок она не упала — лишь обессилено откинулась на мягкую спинку и поднесла руки к вискам. Затем покачала головой, кисло улыбнулась. Парень заговорил вновь, но Дуня его уже не понимала.

— А это кто? — Дуня указала на очередную фотографию. На той была изображена роскошнейшая женщина из тех, о которых говорят — всё при ней. Живая красота, тепло обаяния, ум. Что-то подсказывало — эта дама не пустышка. Однако при всём своём великолепии кое в чём она имела явный перебор. Но и это, вынуждено признала девушка, женщину не портило.

— О-оо! — протянул Райдан. Или попросту — Рай. — Это Матальда Хлола. Её ещё называют Сияющая! Удивительнейшая актриса! Богиня экрана! В неё влюблялись все мальчишки. У неё было десять мужей, причём ни один из них не имел отношения к кино. По крайней мере, до того, как с ней повстречался… Хотя почему я говорю в прошедшем времени? Ей уже за сотню стандартных, но она до сих пор привлекает мужчин. Представляешь?

— Скорее — понимаю, — несмело улыбнулась бурному восторгу странница. — А почему у неё… — Дуня запнулась, показывая руками то, о чём спрашивала.

— Почему у неё три пары грудей? — уточнил собеседник, чем заставил девушку покраснеть. Забавно, что сам он чужой реакции не заметил. — Так ведь она не человек. Хримус. Но она восхитительна! Она поразила сердца и людей, и древков. Да что там! Нынешний её муж — турронец, — Последнее слово не требовало перевода, оно звучало так же, как его произносили Ненеше и Линн. — А турронцы — это же мечта девиц всех возрастов и рас! Молчу уж о её родном виде. Хримусы готовы на неё молиться! Хотя, ты знаешь, Матальда по их понятиям далеко не идеал. У их женщин вообще-то по четыре пары… — Теперь Рай изображал руками то, что имел в виду. Лучше бы сказал вслух — так он смутил Дуню ещё больше. — Матальде удалили одну пару из-за какой-то болезни ещё до того, как в мире появилась Сияющая. После бедняжку уверяли, что не видать ей ни сцены, ни материнства. И знаешь что? Она до сих пор играет! И у неё восемь детей. Одна четвёрка от человека, другая — от турронца, того самого, последнего. Наши расы совместимы с расой хримусов. А, вот, с древками потомство родить могут только люди.

Дуня покачала головой, оценивая услышанное. Любопытно, а Крештен со товарищи кем будут? Кроме лысого оборотня, разумеется — с ним-то всё ясно. Нечисть… Хотя… кто скажет с уверенностью? Точно — не Дуня.

— А это? — девушка ткнула пальцем в следующую фотографию.

— Это…

В Эстрагоне, городке, затерянном среди пустыни, странница просидела безвылазно около трёх месяцев, а до расспросов о так заинтересовавшей её композиции на стене дело дошло только сейчас. Что неудивительно.

Сначала она вновь училась жить: понимать окружающих, объяснять, что хочет, и заботиться о себе. К быту удалось приспособиться быстрее, чем в почти средневековом замке сэра Л'рута, так как этот мир подвергся прелестям цивилизации родного. Хотя и здесь не обошлось без недоразумений — отличий имелось немало, да и незнание языка играло свою пагубную роль. Собственно, с языком оказалось сложнее.

Она проходила через это второй раз — и в чём-то ей было легче. Дуня знала, что может, что заговорит с местными и не так уж много времени на это потратит. И, с другой стороны, труднее: здесь не оказалось хорошего и весёлого Сладкоежки, готового по сто раз кряду объяснять непонятливой подопечной одно и то же. Конечно, тут имелся хороший и весёлый Рай — отзывчивый, всегда помогающий иностранке. Не оставляла Дуню заботой и официантка Утка, да и Дурнушка Триль никогда не отворачивалась. Управляющая придорожным кафе «Дракон и Роза» тоже была доступна для задушевных бесед. Но у всех у них имелась работа — они попросту не могли беспрестанно возиться с нежданной гостьей. Если же Дуня ходила за местными хвостом, то явно путалась под ногами, чем вызывала раздражение. И тогда девушка решила хоть чем-то отплатить хозяевам — однажды она взялась за швабру.

Потом Дуню к себе потребовала управляющая. Она предложила девушке остаться в кафе. Странница согласилась. Первый месяц она была только уборщицей, а когда подучила язык, стала второй официанткой. Жаль, что местные так и не поинтересовались, как то сделали «эльфы»-близнецы, что гостья умеет ещё. Сама Дуня так и не осмелилась признаться.

— А это? — они, наконец-то, добрались до той фотографии, ради которой девушка и затевала разговор. Впрочем, разговор был развлечением, которых не хватало в Эстрагоне. Городок оказался меньше и скучнее замка сэра Л'рута.

О нет, территориально владения богатых и очень Рутов могли разместиться в Эстрагоне несколько раз и с немалым комфортом. Население замка и окрестных деревень по численности не перевалило и за треть того, что проживало в городе. Здесь имелась всё ещё крепкая политическая система, не ушла в небытие индустриальная, а с ней держалась и экономическая. Эстрагон с завидным упорством пытался развиваться. Не то чтобы у него получалось, но, по крайней мере, ему удалось не угаснуть.

Этот город оказался достаточно велик, чтобы в одном из кафе появилась вторая официантка. Чтобы работало два кинотеатра и домашний цирк. Чтобы было с кем рожать детей и хотелось бы этим заняться — здесь имелась неплохая по местным меркам и хорошая по представлениям Дуни больница, функционировали детский сад и школа. Правда, по отзывам Рая и Триль ребятни всё-таки было не так уж и много, однако ж дети были. Здесь даже существовал институт брака! Как, впрочем, и такие, как Дурнушка. И даже у неё, проститутки, имелась конкуренция. Нет, с формальной точки зрения Эстрагон мог смело называться государством и вполне успешным. У этого государства было практически всё, кроме самого важного и интересного — соседей. С Эстрагоном случилась беда. Он потерялся.

— Хм… — Рай почесал в затылке. — Не знаю, Лёсс. — Каким-то образом парень умудрялся произносить имя с удвоенной «с» да ещё и через «ё», чему и остальных приучил, но девушка устала поправлять каждого встречного и смирилась. Да и что ей, так и не назвавшейся по давнему, определённо утратившему актуальность совету Сладкоежки Евдокией, до какого-то прозвища! Хотят обращаться к ней как к Лёсс — пусть обращаются. Дуня уже и на Лауретту была согласна.

— Жаль, — вздохнула девушка. С фотографии почти серьёзно на мир взирал заключённый сто сорок четыре собственной, как говорится, персоной. Всё же воображение и глаза Дуню не обманули.

Мимолётный знакомец и источник совсем уж нежданных неприятностей устроился на картинке не в одиночестве. Рядом стоял мужчина лет сорока или постарше — за время странствий девушка так и не превратилась в физиономиста. Однако и она легко заметила, что двое на фотографии очень и очень похожи. Не как капли воды, точно Ненеше и Линн (да и близнецы нельзя сказать, что были от и до одинаковыми), не как фантастические клоны или двойники и не как отражения в каком-нибудь зеркале времени, вовсе нет. Если на чистоту, мужчина и юноша имели немало различий, никак не связанных с возрастом, но что-то в обоих было такое общее, присущее только семье. Оно спокойно и уверено говорило: эта парочка — близкие родственники, скорее всего — отец и сын. А приверженность к одному стилю в одежде и сходные черты лица лишь усиливали подозрения.

Оба русоволосые: отец потемнее, сын посветлее. Оба сероглазые, оба прячущие на самом донышке серебристый лёд — трезвый ум, холодный расчёт, необходимая жёсткость, оправданная беспощадность. И вместе с тем готовые вспыхнуть счастливыми, задорными улыбками, таившимися в морщинках: у старшего те были явно выраженные, глубокие, у младшего — только наметившиеся, но видимые любому. Эти двое умели радоваться жизни… наверное, потому, что им хватало в ней забот и тревог.

— А как же они оказались на стене? — сообразила Дуня. — Ты же говорил, что сюда вешали только посетителей.

Странно, на железнодорожной ориентировке заключённый сто сорок четыре выглядел ярче, цветастее что ли — словно в церковный витраж заглянуло закатное солнце. В том и другом изображении имелась своя прелесть, и девушка не могла определиться, каким ей случайный встречный нравится больше — представительно-серьёзным или бесшабашно-шкодливым. Одно хорошо — ни там, ни там он не был серым, будто припорошенным пылью, каким он всего на мгновение показался в камере. Уж лучше тем, металлически-бездушным, когда юноша пугал нечаянную гостью и помощницу выдуманными зверствами!

— А нам её подарили, — пожал плечами Рай. — Был тут один типчик. Сказал — мол, если оставим фотку, нам она удачу принесёт.

— И как?

— Может — и принесла. Откуда ж мне знать, почему к нам валом валили и простые работяги с массовкой, и актёры с самой великой Матальдой во главе, и денежные мешки. Вдруг и впрямь дело в талисмане? А, возможно, «Дракон и Роза» — лучшее кафе Эстрагона… — он, талантливо выдержав драматическую паузу, подмигнул Дуне. — Но наиболее вероятный ответ, боюсь, куда прозаичнее. Хозяйка выбрала правильное место — мы ж ближе всех к основной съёмочной площадке оказались, а в кино, чтобы добиться успеха, надо быть быстрым. — Парень тяжко вздохнул. — Да что нам с тех времён теперь? — Он вздохнул ещё тяжелее. — А ведь сама Матальда звала меня к себе поваром! Эх… Но как я мог свою глупую сестрицу с племяшами бросить? Она не захотела уезжать. Триль-Триль… Небо! Знал бы папаша, чем его любимая дочурка занимается, сначала б меня кастрировал за недогляд, а потом всех мужиков в городе. И, пожалуй, был бы прав.

Пять стандартных… Дуня не очень понимала смысл этого слова, но, понаблюдав житьё-бытьё местных, решила, что год здесь не так уж отличается от года в родном мире или года в мире Сладкоежки и Вирьяна… Пять стандартных лет назад, сразу же после отъезда главной съёмочной группы «самой грандиозной кинокартины вселенной», город напрочь отрезало от внешнего мира. Отрубило связь, перестали приходить челноки с орбиты — Эстрагон не имел своего космопорта. Вообще-то и космовокзала, или как уж это называется, тоже — челноки садились в пустыне, которой являлась планета, у самой черты города. Там же мог приземлиться средних размеров (их Дуня тоже не знала) звездолёт, однако никто там не приземлялся, к глубокому сожалению всё ещё надеявшегося на что-то населения. Так вот и получилось, огромная территория по сути оказалась меньше огородика в самой захудалой из деревенек сэра Л'рута — границы давили на путешественницу между мирами.

Вроде бы, что до них — открытых границ и дорог вовне — девушке, которая вышла за пределы замка странноватого рыцаря всего три раза? Один раз от скуки, второй — от неудовлетворённого любопытства и неумения просчитывать события на несколько шагов вперёд. Третий — из-за страха. Она сбегала от жениха… но… отсутствие рамок позволяло, если не быть, то ощущать себя свободной! Да и странница сбежала от Вирьяна, а ведь в Эстрагоне тоже было от кого бежать — только некуда, действительно некуда. Ибо настоящая жизнь, цивилизация существовала далеко за рубежами солнечной системы, в которой волей случая очутился Эстрагон.

Единственный город на планете, построенный благодаря мимолётной прихоти, а не острой необходимости. Здесь снимали историческое кино, и Эстрагон был всего лишь декорацией, которая вдруг стала домом для тысяч людей. Они в сплошных песках нашли воду, что и позволило превратиться из заднего плана в реальное поселение. Тут искали счастье, работу, любовь, славу, деньги, себя… Кто и что находил, трудно сказать. По крайней мере, у всех возникало желание что-то делать. Люди мечтали превратить городок в туристический центр, в который будут стремиться из самых дальних, никому неизвестных галактик. А рекламой послужат фильмы, творимые здесь. Жители хотели превратить пустыню в зелёные тропики, для чего уже почти хватало и специалистов, и спонсоров, и просто романтиков. Эстрагонцы намеревались… Всё резко закончилось, задрожало и исчезло, словно мираж, подобный тем, что снимали кинокамеры. И никто не знал ответа, отчего так случилось.

— Ой! — Дуня с удивлением поняла, на кого смотрит. — А она здесь откуда?

— Ты так говоришь, будто с ней знакома, — изумился в ответ Рай.

— Э… нет… не совсем… — по легенде, которую сочинили местные без какого-либо участия самой путешественницы, девушка не могла знать о реалиях Эстрагона. Так оно и было в действительности, но по иной причине, нежели та, о которой подумали хозяева. Зато у них не возникало вопросов, откуда явилась Дуня и отчего она настолько беспомощна в быту. Разубеждать кого бы то ни было странница не стала — их версия казалась правдоподобнее. Почему-то девушке подумалось, что в отличие от мира покойного Пятиглазого летающее бревно в этом объяснялось не магией, а наукой, или чем-то вроде того. — Скорее… с её матерью или старшей сестрой. Ну-уу, с той, которая могла за них сойти. Похожи… эм-мм… как они, — девушка кивнула на заключённого сто сорок четыре с батюшкой.

Н-да, но отчего же она уверена… Ведь похожи! Как старая фотография на нынешний оригинал.

Воздушная. Погружённая в себя. Сияющая неземным светом. Юная. Не траченная косметикой. Невинная.

Белокурый ангел, которому нет нужды в святом нимбе. Богиня утренней росы. Пастушка единорогов.

И прочая-прочая-прочая.

Златовласка.

На фотографии ей было от силы семнадцать.

— Как интересно! Может, ты в самом деле встречалась с её предком! — осенило Рая. — Какой-нибудь прапрапра… и так далее прабабушкой?

— Наверное, — без энтузиазма согласилась Дуня. — Она актриса?

— Нет, что ты! Она просто чокнутая, — отмахнулся собеседник.

Просто чокнутая? Девушка никогда бы её таковой не назвала — слово «просто» к златовласке не применимо. И… на чистоту, вполне себе эта дамочка вменяема. Другой вопрос, почему она к Дуне прицепила и чего хотела, для странницы осталось загадкой.

— М-мм? — намекнула на продолжение девушка.

— Она была в кафе вместе с тем парнем, который «талисман» подарил. Ни с кем не общалась. Вообще всё время молчала. По-моему, она не понимала, где находится… Хотя нет, не совсем так. Вернее сказать: она не видела, где находится. Они прогостили у нас недолго. Эта блаженная почти безвылазно провела в номере гостиницы. А если и выбиралась наружу, то лишь тенью следовала за своим опекуном, или кем уж он там ей числился, — Рай снял рамочку и передал Дуне. — У нас тогда фотографом Энрик подвизался. Так себе был и человек, и работник. Но своего шанса не упустил — каким-то образом пристроился в группу раскадровки и умотал отсюда прочь…

— Данни! Ну, сколько можно мне это поминать?! — со второго этажа, где жили служащие «Дракона и Розы», спустилась Дурнушка Триль.

Отчего её звали Дурнушкой, Дуня не понимала — может, Триль родилась страшненькой или папаша с мамочкой в тот день поругали, или вовсе никто, кроме иностранки, не замечал оригинального имени, утратив его истинное значения за веками. Ведь Евдокия тоже как-то переводилась… Если Утка оказалась лишь созвучна родному слову, как те же несчастные Галина итальянцам или Сергей испанцам, то «дурнушка» была дурнушкой, то есть некрасивой, немиловидной женщиной. Рай вычитал определение из толкового словаря и не обратил ни малейшего внимания, что говорит о сестре. Точнее — о её имени, потому что сама его обладательница отличалась, если не великолепием как златовласка, то чем-то близким к этому понятию.

Триль была невероятно хороша собой, достаточно молода — на днях всё кафе и несколько избранных горожан праздновали её двадцатишестилетие. И произвела на свет аж трёх детей, последний из которых к немалой радости отца уже ходил и без умолку трещал… правда, на неизвестном никому языке.

— Сдаюсь, ошиблась. Серьёзно ошиблась. Но ничего уже не переделать! Так зачем печалиться?

— Трилька, — Рай искренне улыбнулся старшей сестре. — Уж сейчас я точно не имел в виду тебя. Я Лёсс о фотографиях рассказываю. Тем более, улети мы отсюда, у нас бы не было Снопки. Кстати, а где малышня? Что-то я их сегодня не слышал.

— Раздала по папашам. Праздник же! Школа закрыта, а мужики мои не на работе — надо пользоваться моментом.

Вообще-то братцу следовало буркнуть что-то, вроде «Чья бы корова мычала», но юноша перерос эту стадию ещё до появления Дуни. Более того, девушка подозревала, что все претензии к сестре Рай оставил далеко за рубежами солнечной системы Эстрагона. Далеко и давно.

Триль сбежала из-под родительского крыла, преследуя свою первую любовь, лет в пятнадцать. Глупышка в запале не заметила, как за ней увязался хитрющий и противнейший младший братец, ябеда и зануда. Надо честно сказать, что восьмилетний парнишка вовсе не пытался образумить сестрицу и, конечно же, не искал приключений — он был пай-мальчиком, которому очень уж хотелось посмотреть, как после доноса отец оттаскает вечно распускающую руки Триль за волосы и выдерет. Чего юный злопыхатель не учёл, кроме пресловутого первого кнута, так того, что выданный ему телефон… Или другое средство связи — космо-фантастическая терминология не увлекала Дуню… выданный телефон и прилагающийся к нему тариф не были рассчитаны не межпланетные разговоры. До дому Рай не дозвонился. Только тогда до мальчишки дошло, что он натворил.

Наверное, им повезло. Триль оказалась влюбчивой и ветреной, она ещё на звездолёте забыла того, кто, как чудилось целый час, бесконечно нужен ей, что он тот самый единственный, без которого жизнь не жизнь, и легко нашла себе новый объект для искреннего обожания. По признанию самой Дурнушки того ещё на лицо типа. А в порту повстречался другой.

Рай же, хоть беспрестанно докладывал отцу, где и с кем проводила время сестрица, если имел неразрешимые проблемы (как-то: чересчур большой кулак у носа или явный перевес противника как по массе, так и по количеству), всегда бежал к Триль. Та никому не позволяла обижать братика, ибо полагала это своей прерогативой.

Так или иначе, Дурнушку не убили и не отправили в бордель, а Райдан сумел попасться сестре на глаза. На двоих им хватило мозгов для выживания и не самого худшего существования и не достало разумения или, вероятно, смелости обратиться в полицию, которая вернула бы парочку домой. Естественно, не за бесплатно, но у отца бедовых детишек денежка водилась.

Путешествуя по галактикам без особой цели — за очередным увлечением Триль или к любопытной диковинке для Рая — сестра и брат попали в Эстрагон, где осели… застряли на долгие годы, сначала закружившись в странном мире кино, а затем — не имея другого выхода.

— А куда все подевались? — Дурнушка недоумённо заозиралась.

— У нас тоже праздник, — голос Рая отдавал ощутимой кислинкой. Дуня согласно шмыгнула носом. Кому праздник — отдых, а в сфере обслуживания — горячая пора. Впрочем, сегодня управляющая по каким-то туманным соображениям кафе закрыла, что всего лишь означало генеральную уборку.

— А завтрак вы мне оставили? — заволновалась Триль.

— Скорее — обед.

Она не была ранней пташкой.

— И что на обед?

— Грибной суп-пюре, жареная картошка, — с готовностью объявил меню юноша, — тоже с грибами, отбивная. И компот. Лёсс обозвала его клубничным. Не имею представления, что это, но звучание слова мне нравится. Думаю, у нас теперь новое блюдо… то есть напиток.

Рай гордо улыбнулся. Формально он считался помощником по кухне, на деле — давно исполнял обязанности главного повара, так как управляющая, а фактически хозяйка (настоящий владелец лишь раз посещал Эстрагон, когда осматривал помещение под будущее кафе), отошла от бизнеса, увязнув в политике. Полтора года она входила в городской совет и, похоже, не без основания метила в мэры.

— Жареная картошка? — переспросила Триль. — Отбивная?! Но ведь это вредно для фигуры!

Брат и Дуня смерили возмущавшуюся убийственным взглядами. Во-первых, Дурнушка принадлежала к тому типу людей, которым, для того чтобы немного поправиться, следовало приложить немалые усилия. Ей даже троекратное материнство не помогло. Во-вторых, пышные формы шли Триль так же, как и худоба — в этой женщине всё было естественным, оттого и красивым. А, в-третьих, основным ингредиентом любой пищи в Эстрагоне являлся некий аналог сои, причём синтезированный. Как бы не называлась еда, никакой разницы между «овощем» и «мясом» организм не улавливал. Собственно, благодаря «сое» простая управляющая кафе могла приобрести политические вес и уважение. Повара, которые делали пищу съедобной…

Дуня с дозволения (не совсем добровольного) Рая попробовала приготовить ужин, благо на кухне, да и в других местах, «космические» технологии не использовались — вовсю сказывалась декоративная роль селения и пресловутая техногенная катастрофа, которой в той или иной мере обернулась изоляция Эстрагона. Поварские инструменты оказались простыми и знакомыми: электрическая плита, сковородки и кастрюли, ухватки да лопатки и так далее.

Девушка не стремилась поразить обитателей «Дракона и Розы», так как вершиной её кулинарного искусства числился вполне съедобный борщ… правда, несколько позже выяснилось, что Дуня позабыла положить туда свёклу, а, значит, супчик явно имел другое название, но на это его создательнице никто тактично не указывал… В Эстрагоне странница остановила свой выбор на сосисках и макаронах. Первое пожарила, второе сварила. Выглядело оно неплохо, Дуня смело сказала бы — как полагается: где надо, чуть подгорело, где следует, сохранило форму и ни капельки не расплылось. Еда даже пахла аппетитно, но на вкус… Ох, будь она первостатейной гадостью, путешественница настолько сильно не расстроилась бы. Однако еда вообще не имела вкуса — уж лучше глотать воздух!

Рай, который понял, что его добру опасность не угрожает, утешал иноземку, как мог. Он уверял, что мало кто на планете способен добиться того же — привлекательного вида и, тем более, изумительного аромата — без дополнительных ухищрений. Юноша выразился именно такими словами, ибо действительно сосиски пахли подгоревшими сосисками, а макароны, как ни странно, макаронами. Но спасти, нет, не еду, а ужин удалось только самому молодому повару. Поколдовав с какими-то склянками и жестянками, он превратил пищу именно в то, чем она называлась. Или — почти превратил. По крайней мере, служащие кафе и заглянувший на огонёк отец старшенького Триль смели всё подчистую.

Повара в Эстрагоне делали продукты съедобными. И вовсе не собирались делиться секретами с окружающими, принимая в свою, если можно так выразиться, касту лишь избранных. Простым горожанам оставалось только гадать, откуда и какие ингредиенты берут для соусов и подлив кулинары, что и как добавляют в пищу, чтобы курица казалась курицей, а малосольный огурец — малосольным огурцом. Конечно, эстрагонцы готовили дома — в городе в избытке имелись обычные специи и приправы, да и грибы были самыми настоящими, выращиваемыми при водоочистительном и вододобывающем заводах, однако даже это сотворили повара. И потому поваров берегли, им оказывали повсеместную помощь, их пытались сманить в свою свиту жители побогаче… Конечно же, столь ценные люди не могли не придти к власти. Или попробовать взять её в свои руки.

— Ладно-ладно, — замахала руками Триль. — Нельзя уж и посмеяться чуток.

Шутница удостоилась ещё пары смертельно опасных, но, к сожалению — или к счастью? — неосязаемых взглядов. С другой стороны, Дурнушке можно было всё. На самом деле. Или около того. При Дуне веселушка получила по шее от управляющей всего один раз. Тогда же на сестру часа два орал обычно более-менее спокойный Рай. Причём орал на родном и непонятном языке, а замолчал, лишь выдохнувшись, а не потому, что желал закончить. Как шепнула на ушко Утка, парень был вне себя от бешенства… И все эти беды только из-за невинного предложения прогуляться с новенькой по вечернему Эстрагону. Триль потом, беспрестанно всхлипывая, утверждала, что ничего такого в виду не имела. Дуня ей верила, остальные — не очень. Они даже предложенную тему для «беседы» не поддерживали, в том числе и Утка, которой в общем и целом было всё равно, кто чем и когда занимается.

— Наш Энрик её щёлкнул, — вернулся к фотографии златовласки Рай. — Думал к ней подкатить. Ясное дело, ничего не вышло — она ж его в упор не видела, да ещё опекун рядом маячил. Он-то и попросил отвязаться от подопечной. Вежливо так. Хотя фотка ему понравилась, присоветовал повесить её рядом с подаренной парочкой. Хозяйка разрешила — эта девица притягивает, на неё все обращают внимание.

— Да уж, — согласилась Дуня. — Можно, я её с краю пристрою? Мне кажется, она там будет лучше смотреться.

Вообще-то ей ничего не казалось. Будь её воля, девушка выкинула бы портретик в утилизатор. Там ему самое место!.. Ну, уж точно не в соседстве с заключённым сто сорок четыре! Этот парень… Этот наглец… Ну да, именно! Это — обыкновенная беспочвенная ревность. И тем беспочвеннее, что Дуня испытывала к мимолётному знакомцу исключительно… он её раздражал! Вот… хотя… Глаза сами собой прикрылись — губы горели от первого, непрошеного и чудесного, поцелуя, голова кружилась от горького запаха полыни…

— Вешай, куда тебе нравится, — сквозь пелену дурмана донёсся голос молодого повара. Девушку он отрезвил не хуже опрокинутого ведра ледяной воды. — Мне-то что? Дизайн — не моя стихия.

Эта ревность глупа ещё и потому, что русоволосому наглецу и дела не было до спасительницы и её чувств.

Девушка досадливо цокнула и прилепила белокурую богиню подальше от заключённого, однако магнитная рамочка ни в какую не хотела держаться на стене и норовила соскользнуть вниз. Дуня зло посмотрела на безмолвную фотографию.

— Триль!!!

— А? Что? — Дурнушка ловко перескочила через стойку, напрочь игнорируя удобную дверцу у кассы. — Данни, так забавнее. И вы с Лёсс всё равно ещё раз сто её полировать возьмётесь, а потом ещё и вылижете на всякий пожарный, — Шутница мигом набила рот. Её не смущало, что еда уже изрядно остыла. — Данни, ты великолепен! М-мм!

Юноша сдался — Триль знала, за какие ниточки дёргать. Да и против истины не грешила.

— А эта, — девушка указала вилкой на фотографию, — кончит плохо.

— Почему? — Дуня не выпускала портретик из рук, всё ещё раздумывая, куда бы его деть. Не возвращать же обратно! Не то что душа, даже тело сопротивлялось такому кощунству!

Ревность-ревность… Откуда она взялась?

— Есть в ней что-то… нездоровое… — Дурнушка покачала головой. — Я бы сказала, как во мне. Но нет, я себя уважаю. Мне трудно понять, как можно торговать собой, но… мне хватает разумения, чтобы согласиться: да, я не очень-то отличаюсь от подружек на час…

Однако она отличалась. Триль трудно было назвать проституткой, скорее — нимфоманкой или, возможно, женщиной лёгкого, очень лёгкого поведения. Она не продавалась и не покупалась. Встретив мужчину, она искренне влюблялась. Искренне, навечно, безумно… как в того, за кем ушла из дома, но которого так и не догнала, разглядев в ином свои девичьи мечты.

Мужчины не могли не отвечать ей взаимностью. Женщины почти всегда её прощали — Триль редко брала чужое и зачастую оказывалась именно тем, что требовалось паре, в которой она случаем стала третьей. Мужчина и женщина, между которыми она оказывалась, либо сходились навсегда, либо расставались без ссор и упрёков — Триль каким-то образом подталкивала пару к единственно верному для них самих выбору. А то, что мужчины после любви преподносили Дурнушке подарки, девушке представлялось естественным и нормальным… по крайней мере, до тех пор, как пелена страсти не падала с её глаз. Тогда Триль понимала, что поступает как-то неправильно… С другой стороны, она не нуждалась в этих подарках, с одинаковой радостью принимая за них как прощальный поцелуй, так и мешок денег. Ей было всё равно, что мужчина вручит — рубиновое колье или алую розу, межзвёздный катер или кремовый торт. Главное, чтобы обоим было хорошо. Лишь одно она не принимала — руку и сердце. Триль не нравилось портить и разбивать.

— О Небеса! — охнул Рай. — Ты хочешь сказать, что её опекун вовсе не… Она же как ребёнок! Она же ничего не понимает! Она…

— Данни-Данни, — оборвала брата сестра. — Это ты как ребёнок. И именно ты ничего не понимаешь. Этот ангелочек знал себе цену.

— Но я же… я сам…

— Данни, ты разглядел не всё. Ты утверждаешь, что она не видела, где находится. Я бы сказала иначе: она видела нечто своё. Да, её реальность не совпадала с нашей, но зато в ней присутствовал и ты, и мои мужики, и тот же Энрик. Этот её… опекун… нет, не подумай чего, он ею не торговал — он за нею следил, наблюдал. Ему была интересна её игра, методы, к чему они приведут. Кстати, он мешал девчонке зайти чересчур далеко. А где не поспевал, там уж мы с хозяйкой подсуетились… — Дурнушка вздохнула. — Наверное, она когда-то была такой же, как я, но ей не повезло — у неё рядышком не оказалось лучшего на свете брата, а для борделя она слишком хороша. И никто не успел научить её по-настоящему ценить себя. Она умеет только оценивать. Она всегда выйдет сухой из воды. Но кончит плохо, — Триль решительно сосредоточилась на еде.

Звякнул дверной колокольчик.

— Мы закрыты, — буркнул Рай.

Четвёрку гостей неприветливый тон хозяина нисколько не смутил. Они спокойно расселись за одним из столиков.

— Поварёнок, меню! — рявкнул один из них. — О! Триль! Ты сегодня здесь! Садись на колени к папочке…

— Ты не в моём вкусе, — отшила посетителя Дурнушка, отправляя в рот порцию картошки.

— Зато у меня есть деньга.

— Вот пусть она тебя и удовлетворяет, Нек.

— Что?! — «папочка» вскочил.

— Я тебе уже неоднократно объясняла, что с деньгами ли, без, ты мне не интересен. Понимаешь? Ты мне противен.

— И я уже сказал: мы закрыты, — громко напомнил Рай. — А для грамотных на двери висит табличка.

— Заткнись, поварёнок! Если умеешь держать сковороду, это ещё не значит, что имеешь право при мне раскрывать пасть! — Нек был явно легковозбудимым и не отличающимся дружелюбием типом. — И объясни сестрице, где место шлюхи!

— И как он сделает это одновременно? — пробормотала Дуня. О, она вовсе не вмешивалась в перепалку — странница вообще не обратила внимания на происходящее в кафе, ибо старательно и безуспешно пыталась прожечь златовласку взглядом. Не нравилась девушке богиня сэра Л'рута, ох как не нравилась — и неприязнь эта, как ни удивительно, только крепла со временем и на расстоянии. И ведь с чего бы ей вообще появиться? Этот вопрос Дуне тоже не нравился.

— А ты вообще не вякай, криогенка!

Девушка вздрогнула. Осмотрелась. Кажется, они вляпались.

— Ведь такая же шлюха…

Этот Нек достал где-то деньги. Он напился и искал драки, а не удовольствия в объятиях Триль. Обычно Дуня не отличала пьяного от трезвого, разве что на очевидной стадии, однако сейчас она разглядела то, что не заметили опытные брат с сестрой. Наверное, виной всему разыгравшееся воображение — из-за белокурого привета с фотографии, не иначе, — но девушке чудилось, что Нек вошёл в «Дракона и Розу» исключительно скандала с потасовкой ради.

— Выметайся! Или ты хочешь иметь дело с партией поваров? — раздражённо крикнул Рай.

— Партией поваров? Ха! Припрятали пару мешков соли — и уже считаете себя главными в городе?

А вот теперь будет мордобой, в котором никого щадить не собираются… Дуня сама толком не могла бы объяснить, чего же в тот момент хотела добиться — избавиться от портрета златовласки или повторить давнишний подвиг по спасению Вирьяна и сэра Л'рута. По крайней мере, первое у девушки получилось — рамочка, вертясь бумерангом, полетела в сторону буяна. Однако Неку не пришлось даже пригибаться — прямоугольный снаряд врезался во входную дверь.

— Мимо.

Неудачную атаку прокомментировало сразу трое — Рай, Нек и кто-то из дружков последнего. Те, кстати, в ссору не вмешивались, с интересом наблюдая со стороны. На их лицах только лишь горела готовность придти товарищу на помощь в любое удобное для него время. Кажется, Нек не настолько пьян, как примерещилось Дуне.

Сама девушка на вопль никак не отреагировала — промазать можно тогда, когда целишься. К тому же ни оправдаться, ни огрызнуться она не успела, за неё ответила судьба — подтверждая народную мудрость «не говори „гоп“, пока не перепрыгнул через табуретку», в тот миг, когда портретик ударил в дверь, та изволила открыться. Рамочка, не успев упасть, срикошетила аккурат в черенок швабры, воткнутой в ведро — Рай и Дуня действительно убирали кафе, но отвлеклись на обсуждение «интерьера». Швабра, и без того неустойчивая, не выдержала и рухнула, переворачивая переполненную (странница очень старалась) ёмкость. Из той, в свою очередь, потекла моющая жидкость… точно под ноги Неку. Именно это средство без труда познакомило копчик Дуни с полом «Дракона и Розы» при первой встрече. Сейчас оно тоже не подкачало — буйный гость растянулся на мокрых плитках.

— Что здесь происходит? — на пороге стояла управляющая — невысокая, полноватая тётушка, у которой всегда найдётся леденец или пряник для окружающих, добрая повариха из сказки… на первый взгляд. На втором морок развеивался — и любой видел грозную, уверенную в себе и способную расправиться с противником как морально, так и физически, женщину. И эта женщина была сердита.

Рядом изучала побоище Утка. Официантка с появлением сменщицы — Дуни — старательно и умело навязывалась управляющей в помощницы и секретари.

— Ничего особенно, госпожа советник, — медленно поднялся Нек. Он вдруг стал вежливым и спокойным. — Мы уже уходим.

Представитель городской власти — это вам не рядовой член партии поваров, к которой по определению принадлежал Рай и на чью защиту намекал налётчикам. Правда, Дуню не покидало подозрение, что причиной изумительной покладистости Нека со товарищи являлось оружие в руках юноши. Ну-уу, нельзя же со столь серьёзной миной держать раздвигающуюся трубу от пылесоса — было время, девушка изображала из себя терминатора… пока не разнесла вдребезги любимое мамино бра — предмет в руках Рая смотрелся чрезвычайно похоже. Интересно, откуда это? В кармане такую штуковину не спрячешь.

— Ни на минуту вас одних оставить нельзя, — управляющая повернулась к подчинённым. — Чего они хотели, Рай?

— Разнести тут всё, я полагаю, — хмыкнул юноша. Не успела Дуня моргнуть, как оружие исчезло в неизвестном направлении. Фокусник! — Они не очень… не очень лестно отзывались о поварах.

— Небо… — хозяйка вздрогнула, но быстро собралась. — Надеюсь, это — банальная мафиозная разборка, а не революция. Революцию, ребятки, нам не пережить.

— Ну, у вас и молитвы, госпожа советник… жутко делается, — кашлянуло снаружи. — Я их знаю. — В кафе вошёл новый гость. Рослый, крепкий. С открытым лицом, глядя на которое, однако, казалось, что его обладатель вот-вот нахмурится, озабоченный мировыми проблемами — ни больше ни меньше. С пронзительно-синими, словно море с высоты птичьего полёта, глазами. Только в одни эти глаза можно было влюбиться раз и навсегда. Но у этого тридцатилетнего мужчины имелось немало и других — как внешних, так и внутренних — достоинств.

Носил гость, как и все, кто работал за чертой города, длинный плащ, похожий на бедуинские одеяния. Старатель. В Эстрагоне их уважали чуть ли не наравне с поварами, ибо они добывали вовсе не золото, а иную драгоценность — воду. Точнее — искали оазисы в пустыне, то есть растения, а с ними и животных, пригодных в пищу и в хозяйстве. Воды как таковой хватало. На наивный вопрос, зачем потребны такого рода исследователи, если наверняка перед возведением съёмочной площадки планету изучили спутники, Дуня получила ответом лёгкое пожатие плеч и тихое — «то космические спутники, а не простые граждане». Но девушка не сдавалась. «А как же планы по озеленению пустыни?» — с пылом интересовалась она. И — опять лишь пожатие плеч и флегматичное «А кто их знает…»

На спине новоприбывшего гордым рыцарем восседал Снопка. А, судя по ушам гостя — розовым и несколько опухшим, — не только восседал, но и вовсю играл. Его отец стоически выдерживал пытку местным аналогом лошадки.

— Здравствуй, Тотч, — радостно помахала из-за стойки Триль, не прерывая обеда.

— Здравствуй, Триль! — улыбнулся «боевой скакун» полуторагодовалого карапуза. — Всем привет. — Он подошёл к Дурнушке, чмокнул в щёку. Затем снял с плеч ребёнка. — Поцелуй маму.

Снопка не только исполнил просьбу отца, но также обнял мать, слопал из её тарелки самое вкусненькое и был отпущен на свободу — опробовать на детоустойчивость ближайший диван.

— Это люди Бетона, — Тотч привалился спиной к стойке. Краем глаза он следил за сыном. — Их и шестёрками назвать трудно — тройки, не выше.

Даже Дуня за три месяца слышала об этом опасном недоразумении партии поваров. Он производил и торговал тем самым фаст-фудом, для которого сомнительные ингредиенты не только норма, но и традиция. Когда Эстрагон отрезало от мира, именно Бетон первым встал на ноги, что не удивляло. Но как только остальные кафе и ресторанчики оклемались, он потерял свои позиции — и теперь находился на грани разорения.

— Хочешь сказать, это мафиозная разборка, а если не выгорит, то преддверие революции? — уточнила управляющая.

Старатель лишь скривился.

— Похоже на то, — вместо него ответил Рай. Юноша, оценив сборище, направился к плите. Дуня в одиночестве собирала осколки, в которые превратилась златовласка — фотография была отпечатана прямо на стекле, а, значит, восстановлению портрет не подлежал. Девушка по этому поводу нисколько не печалилась. — И если Нек тройка, то явно козырная — чересчур уверен в себе, отлично играет. Я сначала не заметил, что он пьян, а потом — что вовсе даже трезв.

Вот же! Точь-в-точь Дунины ощущения.

— Я поговорю с советом, — кивнула хозяйка. — А ты предупреди Вента.

— Всенепременно, — Тотч не стал тратиться на удивление, хотя кто-кто, а он не забудет уведомить босса об опасности, и чьи-либо указания ему для того без надобности.

— Что слышно о чистоплюе? — решительно и несколько неуклюже сменила тему Утка. Она не любила, когда речь заходила о политике при тех, кто ею не занимался. — Как продвигается расследование?

— Красавица, ты меня с кем-то перепутала, — старатель лишь брови вскинул. — Я знаю не больше твоего — в управлении порядка не работаю.

Зато в управлении работал отец средненького Триль. Вообще-то странно, что того сегодня отпустили гулять — в органах правопорядка, как и в сфере обслуживания, праздники тоже не числились среди выходных дней. Видимо, помогла «семейственность» — папаши детишек Триль оказались ответственными и души в своих сыновьях не чаяли.

— Ой, — смутилась официантка — упоминать при Тотче реального конкурента в борьбе за сердце Дурнушки было, по меньшей мере, не тактично. Впрочем, старатель своих чувств не выдал: во-первых, он отличался непоколебимым спокойствием айсберга — и палящее солнце пустынь не сумело его растопить. А, во-вторых, насчёт подруги и матери сына Тотч иллюзий не питал — он умел делать правильные выводы и учиться на чужих ошибках. И, в-третьих…

На людях отцы детей Триль пересекались редко, исключительно по работе. Посему никто не подозревал их ни в приятельских, ни вообще в сколько-либо тёплых отношениях. Однако Дуня заметила, что на семейном сборе, когда отмечали день рождения многодетной мамочки, её мужики (Дурнушка сама так их называла) дискомфорта в присутствии друг друга не испытывали. Да и будучи раза четыре посланная в школу, видела, что всех троих детей забирал кто-то один из папаш — мальчишки радостно висли на взрослом, хотя даже младшенький Снопка отлично понимал, кто ему отец, а кто — нет. Мужчины, похоже, обожали всех троих ребятишек любимой женщины. А однажды странница случайно наткнулась на мило беседующих папаш с Раем. Здесь явно попахивало каким-то заговором. Дуню тотчас поразила слепота и девичья память, излечению которых настоятельно не рекомендовал серьёзный взгляд юноши. Пока «доктор» и «пациентка» молча выясняли детали «болезни», трое мужчин перемигивались совсем по иному поводу… но ни Рай, ни Дуня, на их счастье, не обратили на это внимание.

— Тотч, ты сюда по какому поводу? — управляющая заперла дверь. Теперь ту легко не взломать и не выбить, а учитывая то, что огромные окна «Дракона и Розы» имели противоударное покрытие, кафе превратилось в маленькую крепость. — Только не говори, что проведать Триль.

Вент владел не одним рестораном и располагал на руках достаточной суммой денег, чтобы вписать в свой штат нескольких старателей. Босс Тотча стоял во главе большой и серьёзной организации, когда «Дракон и Роза» было и оставалось всего лишь обычным кафе в необычных условиях существования.

— Я? Я — и впрямь проведать Триль, — пожал плечами гость. Дурнушка ласково погладила его по щеке. — А что до босса…

— Объясни ты ему, наконец, что Данни мне ничегошеньки не скажет. Ни слова, ни полслова! Если уж Лёсс ничего не сказал.

Дуня вздрогнула, но выяснять что имела в виду Триль, не решилась. Тем более к страннице пришла другая проблема — Снопка. Ребёнок зигзагами, но целенаправленно двигался к тому участку пола, где всё ещё валялось стекло, а родители, увлечённые беседой, любимое чадо не останавливали.

Рай тоже никак не отреагировал на замечание сестры, по-видимому поглощённый приготовление полдника для всех присутствующих.

— Я пытался, звёздочка, — вздохнул старатель. — Да и что толку? Предположим, ты более-менее поймёшь братца, донесёшь его мудрость, не переврав и не приукрасив… я же её позабуду на втором шаге от тебя, ибо с детства страдаю хреновой памятью. Лечится беда легко — пониманием предмета. Но предмета я как раз и не понимаю.

— Сделаем вид, что мы тебе поверили, — улыбнулась Дурнушка и, не обращая внимания на грозный окрик управляющей, взобралась коленями на стойку. Нисколько не стесняясь ни окружающих, ни собственно Тотча, девушка поцеловала старателя в висок. Мужчина в ответ собрался было перехватить подбородок подруги и поймать её губы своими, но отчего-то передумал. Дурнушке за всё это безобразие даже выговаривать не стали — всё равно спросит, как же ей иначе дотянуться до любимого? Логикой Триль можно было отбивать прямые удары межконтинентальных ракет.

— Снопка, не трогай!

Как ни странно, ребёнок послушно отказался от заманчиво блестящей игрушки — особо устрашающего осколка. Дуня, облегчённо выдохнув, подобрала стекло.

— Да ладно, — отмахнулся Тотч. — Я действительно ничего не понимаю. А Венту в общем-то достаточно того, что знания Рая никуда отсюда не уходят.

— Куда ж им уходить? — подивилась Утка. — При управлении порядка кафе открывать вроде как не собираются, а на водоочистительном пока хозяином Крошка. У него политика жёсткая… Ой… — девушка осеклась. Красноречивые взгляды управляющей и старателя вновь намекали, что она опять ведёт себя крайне неприлично. Однако следующие слова Тотча удивили не только официантку, но и Дуню.

— Вент опасается, как бы Рай о своём деле не задумался…

— А зачем? — нахмурился молодой повар. — Мне и здесь нравится.

Взрослые (Дуня Утку к ним не причисляла) обменялись очередными странными взглядами.

— Что такое? — напрягся юноша. — Я сказал что-то не то?

— Нет. Ничего-ничего… ничего такого… — начала Триль, но девушке было уже не до разговоров — ребёнок таки добрался до истинной цели. Переливающегося всеми цветами радуги мокрого пятна на полу.

— Снопка, не ходи туда! — охнула Дуня за миг до того, как любопытное дитя шагнуло в лужу. Конечно же, мальчик оскользнулся и тотчас упал, заревел в голос. Средство было безвредным, но неприятным. Однако перепуганная Дуня подхватила ребёнка под мышку и бросилась к крану, где их встретил не менее встревоженный Рай. Он отобрал племянника и быстро отмыл ему руки.

— Снопка, что тебе тётя Лёсс сказала? Не ходить. Зачем ты туда пошёл? — тихо отчитал чадо повар и принялся за пострадавшую одежду. — Видишь, как ты тётю Лёсс испугал?

Мальчик всхлипнул пару раз и успокоился. Указал пальчиком на Дуню.

— Хор, — пролепетал он. — Чу.

Девушка не поняла Снопку, но отчего-то решила, что он имел в виду «хорошая» и «чужая». Родители, которые ничего страшного в происшествии не углядели, снова внимательно посмотрели на управляющую. Та кивнула. Но ни Дуня, ни Рай на это не обратили внимания. Пожалуй, оно того и не стоило.

Ни в тот, ни на следующий день кафе не открылось. Вечером служащие под предводительством хозяйки, как и большинство более-менее или вынужденно сознательных граждан Эстрагона, отправились на привокзальную площадь. Речь мэра оказалась на удивление короткой и сводилась в целом к «Как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались». Её встретили овациями, впрочем, непродолжительными — день города не объявили траурным лишь потому, что иначе у половины населения возникнет острое желание повеситься. Затем выступили члены совета, в том числе и управляющая — для неё сие мероприятие было важным. Мнением подчинённых она не интересовалась, но те не спешили возмущаться, ибо развлечение есть развлечение, тем более что после официальной части всех предоставили самих себе. Рай взял Дуню за руку и в который раз повёл на экскурсию — он с упоением рассказывал, где и в каких сценах снималась Матальда Сияющая. Девушка не скучала, так как восторженный гид всегда умудрялся составить отличный от прежних маршрут и имел в запасе хотя бы одну новенькую байку о великой актрисе. Вокзал, ошарашивший Дуню холодной и неприветливой заброшенностью, изначально строили полуразрушенным и расстрелянным. Эстрагонцы тоже приложились — они проводили в здании тожественные мероприятия, а также устраивали массовые игры, вроде пейнтбола.

Наутро кафе не вспомнило о присущем ему гостеприимстве, ибо весь персонал, а также присоединившаяся Триль, приняли добровольное (по утверждению хозяйки) участие в общественных работах. Место — пустыня. Как ни возражала Дурнушка, с компанией пошёл и Тотч со Снопкой на плечах. Старателя выделил в сопровождение служащим «Дракона и Розы» лично босс — естественно, из политических соображений. А Тотч уже по собственному почину прихватил сына, уверяя обеспокоенную мать, что с мальчишкой ничего не приключится, а провести с папочкой ещё один денёк дитятко будет только радо. Саму Триль не брали — ведь это Триль! Но она пожелала приглядывать за малышом.

— Лёсс, — за плечом бесшумно возник Рай. Юноша говорил шёпотом, явно стараясь не привлекать внимания окружающих, особенно сестры. Но у той и без брата имелось занятие: она беспрестанно требовала у Тотча доказательств, что с укутанным в плащ-балахон, как отец и другие, Снопкой, изучающим мир из некоего подобия рюкзака, ничего не случится. — Сделаешь для меня доброе дело?

— Ну-уу, — странница несмело улыбнулась и кивнула — капюшон тотчас свалился на нос, сдвигая полупрозрачный платок. Управляющая предлагала девушке тёмные очки, но Дуня отказалась — она ничего подобного не носила и пока не собиралась, так как дужка раздражала кожу. Беречь глаза решила давно испытанным способом — превращением пляжной косынки в маску-вуаль. — Конечно, сделаю… если оно несложное и нестрашное.

— Ничего такого! — молодой повар подмигнул. — Скорее — секретное. Главное, чтобы никто тебя за ним не застукал, а то начнут всякие вопросы задавать…

— А! Опять всякую гадость со стен и механизмов счищать?

— Угу.

— Тебе же в прошлый раз мой улов не понравился, — удивилась Дуня.

— Э нет, ты не права. Я лишь сказал, что у тебя — девяносто процентов брака. Однако это ведь означает, что десять оказались тем, что нужно, — фыркнул Рай. — Я тебе всё опишу и покажу. Сделаешь?

— Постараюсь.

— Только — никому. Ладно?

— Хорошо.

Эта конспирация превращала происходящее в какую-то игру. И хотя Рай действительно боялся соглядатаев, а приключений девушке за эти полгода — или того больше, Дуня сбилась со счёта — хватило с лихвой, она вдруг почувствовала, что ей хочется участвовать в чём-то, от чего веет романтикой шпионажа. Так забавнее — как бы выразилась Триль.

Чем хороша солнечная пустыня, так дармовой энергией… по крайней мере, в дневное время. Здесь хватало незатенённого, ни на что негодного пространства, чтобы замостить его пластинами солнечных батарей. В один из настоящих, а не посвящённых уборке или политическим амбициям хозяйки, выходных Рай не потянул Дуню на любимый вокзал, а, минуя город, вывел в пески. Близко к батареям юноша и девушка не подходили. Издали чудилось, что это не творение рук человеческих, а чешуйчатая кожа дракона или гигантской рыбы — само чудовище иссохло и рассыпалось прахом, а шкура всё так же лежала под палящим светилом. Конечно, эту драгоценность не могли не охранять: внешний периметр объезжали по рельсу роботы, оснащённые системой «свой-чужой», камерами и чем-то убойным. Второй преградой служило силовое поле. Оба сторожевых пояса на отдельно взятом участке имели право отключить лишь немногие — властям Эстрагона удалось подобрать граждан, которым под силу было вынести такую ответственность. Обычным жителям имена таких людей не сообщили — во избежание. Случись что с энергостанциями — и городу придётся ох как несладко.

О чём Рай умолчал, так о том, что солнечные батареи вовсе не являлись основным источником энергии. Они были запасным. К основному же имели доступ многие, хотя он оказался куда хрупче дублёра. Тысячи зеркал ловили космический свет и отражали его на трубы, что охотничьими петлями выбросил в пустыню водоочистительный завод. Генератор занимал явно не один квадратный километр, а со стороны походил на осовремененные римские акведуки — такой же величественный, монументальный и вместе с тем воздушный. Тонкие, если не приглядываться, металлические опоры возносили водопровод к небесам, а блестящие стальные тросы казались не более, чем лёгкой паутиной или трепещущими крыльями стрекозы… и всё-таки чувствовалось, что эта конструкция твёрдо стоит на земле. Вернее — в рукотворном море. Море зеркал, что отражали небесную синь и редкие облачка. Море, вздыбленном барашками колец-обручей… Дуня никак не могла понять, что это, пока ей не объяснили — поворотный механизм. Собственно, он, а не практически небьющиеся зеркала, был самой уязвимой деталью генератора.

То, что отражающие поверхности переставали разворачиваться вслед движению солнца, — это полбеды. Главная опасность таилась в том, что из строя выходила защитная система — зеркала не прятались от песчаных бурь, да и вообще от сколько-либо сильного ветра. Если разнести вдребезги сияющие ленты ураганам не доставало мощи, то поцарапать, а с тем уменьшить эффективность всего генератора, упорства хватало. Вместе с поворотными механизмами обычно ломались и очистительные — сметать песок и гравий с замерших зеркал приходилось вручную.

По-хорошему чисткой и починкой стоило бы заниматься ночью, но именно тогда набирали силу бури, от которых и было толку, что они запускали ветряки — ещё один, имеющий ценность, скорее, историческую, чем какую ещё, производитель энергии. Из-за ненастья постоянный обслуживающий персонал генератора успевал лишь прикрыть остановившиеся участки — работы начинались утром, на заре. Инженеры с водоочистительного завода возились с механизмами (обычно на это уходило от одного до трёх дней), а благонадёжные граждане Эстрагона, вооружившись метёлками и ветошью на палках, полировали зеркала. На взгляд Дуни, деятельность «благонадёжных граждан» походила исключительно на очередную избирательную кампанию какого-нибудь советника, но девушка со своими измышлениями ни к кому не лезла.

— А я-то ждал, когда здесь объявится «Дракон и Роза»! — несчастных жертв политического футбола встречал похожий на маленького мишку мужчина. Небритый, оттого казавшийся сорокалетним. Широкий и приземистый. Почему-то думалось, что неуклюжий и добродушный. И всё перечисленное, кроме косой сажени в плечах, околачивалось не то чтобы очень близко к истине, так как на деле парень по годам перегнал Триль всего на пару лет, ростом немногим не дотянул до высоченного Тотча, ловкостью спорил с макакой, а элегантностью — с прима-балериной. Добрым и мягким его тоже никак нельзя было назвать. — Что ж мы так не торопимся, а? — Носил он, как и все, свободные, укрывающие тело от шеи до пят одежды, попирал песок тяжёлыми сапогами (Рай уверял Дуню, что это космоботы) и прятал руки под наборными, напоминающими латные, перчатками. Поверх головного платка сверкали очки — то ли сварочные, то ли пилотские. — Ай, как нехорошо, госпожа советник!

Управляющая посмотрела снизу вверх на шумного инженера. Хотя лицо женщины надёжно пряталось в тени капюшона, а также за зеркальной преградой солнечных очков, без труда угадывалось его выражение. Хозяйка вовсе не рвалась в пустыню — она бы предпочла, чтобы кафе работало, а не встречало гостей табличкой «Закрыто». Но правила есть правила.

— Уже не по нраву игра-то, а, госпожа советник? — не унимался встречающий.

— Алин, зачем нарываешься?

— А-алин, — поправил инженер. — Да вот, госпожа советник, размышляю за кого голосовать. Может, за вас? — он хохотнул. — Знаете, пока ваша кандидатура кажется мне приемлемой… — Представитель водоочистительного резко потерял к управляющей интерес, чему, похоже, та была только рада. — Здоровья, Райдан. Утка, — он кивнул… и на миг замер, ошарашенный. — Триль?

Тотч, следивший за выступлением с насмешливой улыбкой, развёл руками — мол, я не виноват.

— А-а! — радостно замахал руками Снопка. Выбраться из торбы ребёнок не мог, поэтому поприветствовал отца старшего из братьев прицельным броском игрушки.

— Обалдеть… — оценил А-алин, легко поймав тряпичный мячик и возвращая его мальчику. — Какая у нас сегодня чудесная команда! Надо предложить Крошке вывести сюда детский сад…

— О, — поддержал инициативу Тотч. — Лин, ты всегда был полон замечательных идей.

Инженер фыркнул и оборотился к Дуне.

— Ли… Ле… Лёсс?

Странница мотнула головой.

— Тебе, полагаю, будет интересно. Вчера у нас ещё один из ваших нарисовался, криогеников. Может, твой знакомец? Или вовсе родич? Сходи в «Дурня в бубликах», его там пригрели…

— Ну и райончик! Куда ты девушку засылаешь?! — возмутился Рай.

— Вот и проводишь её, умник, — отрезал А-алин.

Молодой повар моргнул, в изумлении не найдясь с ответом. Вообще-то поклонники Триль старались задружиться или, по крайней мере, задобрить её младшего братца, потому что только к его мнению она прислушивалась. Впрочем, те, кто знали, что такое человеческое достоинство, не делали из Рая этакого божка, которого следует всеми возможными способами ублажить. А-алин — тоже. Но и крика от него юноша явно не ожидал. Или, вернее сказать, слов, которых повар не понял. Зато, наконец-то, замысел разгадала Дуня — опыт общения с кухонным свахами из замка сэра Л'рута помог. И Триль, и отцы её детей, и даже управляющая решили свести Рая с женщиной. На роль подружки они, видимо, избрали пришелицу, Дуню. И, как ни странно, Дуня была не против. Да Рай чужих стараний не замечал.

— Ну что мы изображаем подпорки? Раз явились — так работайте! — рявкнул инженер. — И кто-нибудь! Принесите Триль табурет!

— Не злись на А-алина.

Они брели по вечернему Эстрагону. Город только-только готовился к пришествию сумерек, а воздух уже явственно посвежел — значит, надвигалась ранняя буря. Жилым кварталам она ничем не грозила, кроме ураганного ветра: фильтры от песка — то немногое, что за время изоляции улучшилось.

— С чего ты взяла, что я на него злюсь? — удивился Рай. — Он хороший человек.

До «Дурня в бубликах» ходил общественный транспорт, но юноша и девушка решили пройтись пешком, хотя после чистки зеркал всё тело ломило. Странно: казалось бы, чем одна уборка отличалась от других, а вот же… О том, что с ней будет завтра, Дуня предпочитала не думать.

— Я поваром стал благодаря ему, — спутник мечтательно улыбнулся. — Тогда я был посудомойкой — кто ж двенадцатилетнего мальчишку к плите подпустит? А к «Дракону и Розе» я бегал, чтобы на знаменитостей поглазеть. Но не очень часто — нам денег ох как не хватало! Триль родила. Она хорошая мамочка — правда-правда.

— Знаю, Рай, — успокоила его странница. — А-алин захотел стать хорошим папочкой?

— Да нет. Он не знал, что у него сын. И про меня он ничего не знал. Я про него — тоже. Слышал, что Триль он понравился. Не более. Мы с ним случайно пересеклись — меня как раз вышвырнули с работы. А он мимо проходил — понял, что мне очень нужны деньги, и попытался устроить к себе на водоочистительный. Да механик из меня аховый…

— Неужели? — не поверила Дуня. В кафе, насколько сумела разобраться девушка, за сохранностью всего от водопровода и кухонных устройств до столов и стульев следил именно Рай. Он лишь пару раз обращался к А-алину и Тотчу.

— Ну да, — кивнул юноша. — Но Лин не из тех, кто сдаётся. На водоочистительном как раз появилась проблема с грибами. Мне велели собирать. А кто-то из работников сказал, что они вполне съедобны — ну я и сварганил из них… всякое. Я ж на кухне за поварами подглядывал: и суп, и пирожки, и просто пожарил с луком — тогда несинтезированные продукты встречались часто, хотя их нельзя было назвать дешёвыми. Не скажу, что получились шедевры, но слопали мы тогда всей сменой. Тогда у них начальником Крошка был — это сейчас он вообще главный, а тогда всего лишь бригадиром числился. Ну, он вместе с Лином потащил меня в «Дракона и Розу» — управляющая в подружках Крошки ходила. А в кафе Лин на Триль с малышом наткнулся — она меня искала. Я ж, лопух, с расстройства её не предупредил, что с работы меня попёрли и что на водоочистительный пойду… В общем, мы с сестрёнкой и племяшом при хозяйке и остались.

Некоторое время они шли молча. Ветер уже не приносил облегчения, а мешал, отчего-то не зависимо от направления движения бьющий всегда в лицо.

— Тебе мой сегодняшний улов понравился?

— Не знаю. Я его ещё не видел, — пожал плечами Рай. — Но ведь хуже, чем ничего не будет. Верно?

— Для этого нужно постараться… Слушай, а ведь это тоже грибы, да? — неожиданно догадалась Дуня.

— Вроде того, — согласился юноша. — Только не говори никому. Дело ведь не только в том, что их надобно отыскать и собрать, доказать, что их можно есть, но и ещё определить, для чего они годны и с чем сочетаются. Понимаешь, я говорю даже не о вкусе… Некоторые смеси, казалось бы невинные, являются ядами, а другие — вообще взрываются.

— Ты лучше меня не пугай, — остановила объяснения девушка. — И ничего не говори, тогда мне тоже нечего будет сказать.

— Буду, — возразил юноша. — Из тебя выйдет отличный повар. — Он по-дружески пихнул спутницу кулаком в плечо. — Правда, из меня учитель не очень…

— Спасибо.

— Это не комплимент, — Рай фыркнул.

— Я не о том. Спасибо, что решил проводить.

Вывеска «Дурня в бубликах» сияла впереди, а паре так никто по дороге не встретился.

— Вот уж, нашла, за что благодарить! — отмахнулся друг. — А ты и впрямь считаешь, что это кто-то из твоих знакомых или родственников?

— Нет, — не стала врать Дуня. — Но мне… мне хочется на него посмотреть. Разочарован?

— Нисколько.

Странно было слышать это от него, одного из авторов её истории. Истории девушки, очнувшейся ото сна в криогенной капсуле.

Спустя какое-то время после катастрофы, в Эстрагон начали приходить люди, которых там отродясь не видели. Или видели, но редко — никто не рассчитывал встретиться с ними теперь, когда планета превратилась в ловушку. Последние на вопрос, кто они и откуда, отбрехались легко и, в целом, правдоподобно: мол, мы из экспедиций, тех самых, что исследовали пустыни на предмет озеленения — искали воду, впрочем, не забывая о более полезных в плане обогащения ископаемых, изучали флору и фауну, как бы громко оно не звучало. Именно эти странники стали первыми старателями. С новичками всё обстояло куда интереснее и запутаннее.

Явившихся в город с исходом будущих старателей из песков, наверное, не заметили — всё-таки на планете осталась не одна тысяча людей, чтобы помнить каждого или найти их в учётных записях гостевой книги, благо таможня с визовым контролем располагалась за пределами атмосферы, на орбитальной станции. Конечно же, внимание привлекли те, что пришли через полгода с начала изоляции.

Как уж так получилось — трудно сказать. Ясно одно: легенда родилась не без участия властей, которым в сложившихся условиях, прежде всего, требовался порядок, а не призрачная надежда на возвращение во внешний мир. Поэтому гостей, скорее всего, бывших не более чем контрабандистами или потерпевшими крушение путешественниками-одиночками, объявили криогениками. Эстрагону нечем было заправить звездолёты, не на чем отремонтировать, поэтому набольшие решили вообще не говорить о существовании бесхозных кораблей. Да и сами гости навряд ли могли предложить что-то большее, чем разбитый транспорт или затерянную среди песков базу… И по городу закружила байка, с каждым пересказом обрастающая новыми подробностями, в результате превратившись в миф, в который постепенно поверили даже сами «криогеники». Или, по крайней мере, захотели в него верить.

Говорили, что где-то в пустыне расположилась криолаборатория. Обслуживалась она роботами, была возведена в давние времена и благополучно забыта. Срок заморозки заканчивался — и люди выходили на свободу, в неизвестный им, пришельцам из прошлого, мир. Каким-то чудом они добирались до Эстрагона, где и оставались. Они и впрямь не очень-то понимали, где находятся и что происходит, тем косвенно подтверждая историю. Да на деле их не набралось и десятка, так что криогеники быстро оказались под колпаком городского совета и управления порядка. А что до местонахождения лаборатории и почему её не могли отыскать упорные старатели, то ответ нашёлся сразу: после разморозки люди брели по пустыне, не чувствуя жара, не день и не два, преодолевая сотни километров, когда во вменяемом состоянии человек и за неделю далеко не продвигался. Однако первым реальным подтверждением легенды оказалась не кто иная, как Дуня. А сегодня появилось второе доказательство.

«Дурень в бубликах» был заведением не менее приличным, чем «Дракон и Роза», но действительно располагался не в самом лучшем районе города. С другой стороны — и не в самом худшем. Зато «Дурнем» владел прямой и практически равный по силе и влиянию конкурент управляющей кафе у вокзала. Для Рая, а теперь и Дуни, это означало, что они находятся на территории вражеского лагеря. Впрочем, этот противник играл чисто, а не так, как Бетон, заславший в «Дракона и Розу» Нека с подельниками.

Народу в общем зале — не протолкнуться. Тут явно что-то отмечали, бурно и давно. Две штатные официантки уже устали собирать и разносить заказы. Из кухни доносились шипение и звон посуды, слышимые, несмотря на орущий музыкальный аппарат. А вот бармен — в отличие от родного кафе здесь продавали спиртное и даже варили пиво, или некое его подобие — скучал, что вообще-то было странно. Однако на руку незваным гостям. Рай, крепко держа подругу за локоть, пробился к пустой стойке.

— Привет, Крендель, — юноша забрался на высокий табурет. Дуня, так и не понявшая, прозвище это или очередное странное имя, осталась стоять.

— Здорово, Райдан, — парень определённо обрадовался тому, что его одиночество решили развеять. — Ты чего это в нашем злачном местечке нарисовался? Работу ищешь? Или, — он подмигнул, — ваши комнаты не нравятся?

Для разнообразия молодой повар намёк понял.

— А в глаз?

— Да ну тебя, — отмахнулся собеседник. — Выпьете?

Прежде чем Рай отрицательно мотнул головой, Дуня успела вклиниться:

— А вот то, зелёненькое, это сок? — ткнула девушка пальцем в сифонообразную конструкцию.

— Газировка, — презрительно скривился молодой повар.

— Хотите попробовать? — проигнорировал его бармен. — Райдан, ты ведь расплатишься за красотку?

— Мне воды, — буркнул юноша и потянулся за кредиткой — та, как и у всех эстрагонцев, висела на шее, словно брелок солдата.

Дуня было собралась извиниться перед спутником, но Крендель уже водрузил на стол громадный стакан с соломинкой — отказываться поздновато, потому девушка вскарабкалась на соседний табурет (больше всего это действо походило на лазанье по стремянке) и осторожно попробовала напиток.

— Тархун! — восхищённо выдохнула странница и закатила глаза. — Самый настоящий тархун! Какая прелесть!

Рая перекосило. Чудилось, что повар всеми силами пытался не расплыться в довольной улыбке.

— Вот этот чокнутый придумал, — хмыкнул бармен, кивая на юношу. Тот начал краснеть. — И чего не пойму: что он до сих пор в суд не подал? Ведь его изобретение, а все бесплатно пользуются.

— А зачем ему? — фыркнула в ответ Дуня. — У него теперь клубничный компот есть. С ума сойти можно!

Повар оказался на грани сердечного приступа.

— Талантище, — оценил Крендель. — Дар от Бога!.. Кстати, а чего притащились-то?

Рай облегчённо выдохнул.

— А-алин сказал, что у вас криогеника пригрели. Вот, пообщаться пришли.

— Ну вы даёте! Только что к вам, в «Дракона», укатил. В мобиле должны были пересечься.

— Мы пешком.

— Психи…

— Ого! Кто это у нас здесь? — Собеседники разом вздрогнули. — Какая встреча! Крендель, иди-ка, погуляй — у нас с розочками разговор будет. Короткий. Но болезненный.

Дуня крутанулась на стуле. Позади, как и подсказывала слуховая память, стоял Нек. За его спиной маячили приятели и прочий заинтересованный происходящим народ. Из-за зевак было трудно понять, сколько же людей Бетона пришло и готово посодействовать в чём бы то ни было налётчику.

— Так что же ты тогда к нам цепляешься? — удивился Рай. — Или ты мазохист?

Лицо юноши окаменело. Странница во все глаза смотрела на друга и наставника — и не верила увиденному. Ей стало страшно. И боялась она не Нека, хотя, казалось бы, именно он являлся источником неприятностей, а молодого повара. Доброго паренька, вновь держащего «трубку от пылесоса» и всем своим видом говорившего, что он не только сделает больно, но, если понадобится, убьёт и сожалеть не будет.

Чем-то эта сцена напоминала встречу со Сладкоежкой под лобным театром в «весёлом» городе, но… Да, мальчик убивал и вовсе не собирался раскаиваться в содеянном, однако творимое им казалось… возможно, только сейчас, а не тогда, но оно казалось если не естественным, то ожидаемым. И насмешливо-изумлённое «глупая ты» легко излечило испуг, заставляя вновь тянуться за помощью, защитой, просто беседой к подростку с солнечной улыбкой… Может, и с Раем будет так? Ведь в Эстрагоне, как и в мире сэра Л'рута, приходилось выживать, для чего требовалось быть жёстким… или родиться Дурнушкой Триль. Но сейчас Дуня боялась друга.

Зато он нисколько не испугал Нека, тот, похоже, рвался в бой.

— Райдан! Убери оружие! — рявкнул из-за стойки Крендель. В руках бармена мерцала похожая трубка. — Нек, отвали отсюда по-хорошему!

— А что ты мне сделаешь, рюмочник? — улыбнулся налётчик. — У вас же кишка тонка выстрелить…

Выстрелы грохнули дуплетом. Вернее, грохота не было — были только выстрелы: по обе стороны от Нека задымился пол. От неожиданности Дуня икнула и разом втянула всё, что осталось в стакане. В миг тишины, порождённой залпом, изданный чмок казался издевательством — мол, что, съел? и не подавился? они всё могут! Хотя девушке на подобную выходку не то что смелости, дурости не хватило бы.

— За порчу имущества вычту с тебя, — ровным голосом сказал Крендель.

— В следующий раз снесу голову, — столь же холодно пообещал Рай.

— Тогда счёт пришлю подельникам, родне или Бетону, — закончил бармен. — Выметайся отсюда. И забудь дорогу — мы для тебя закрыты. Райдан, убери игрушку.

Дуня решительно вперила взор в молодого повара. Ей очень хотелось увидеть, куда же юноша пристроит трубку.

— Да кем ты себя возомнил?! — рявкнул Нек. Признаться, он выглядел, скорее, взбешённым, нежели испуганным и тем более ошарашенным. В какое-то мгновение Дуне почудилось, что налётчик действительно, как и позавчера в родном кафе, вменяем и просчитал любой ход событий, даже такой. Если не сказать, что ждал его. Однако уже через секунду девушке подумалось, что ей мерещится — всё ещё аукались фотография златовласки и воспоминание о Сладкоежке, имеющем в запасе вариант действий при любых внешних условиях. — Кто ты здесь, Крендель? Хозяин?

— Нет. Зато я — да.

Откуда они взялись, никто, наверное, не заметил. Управляющая «Дракона и Розы» и хозяин «Дурня в бубликах». Видимо, накануне выборов пара решила забыть разногласия и объединиться. Или, по крайней мере, попытаться о чём-то договориться.

— Так, забирай своих лоботрясов. Крендель, держи его на прицеле — сейчас господа из управления порядка подкатят. Сдадим эту зверюшку — пусть посидит в клетке.

— Я?! — возмущению налётчика не было предела. — С чего я должен потеть в тюрьме?! Если она по этому ублюдку плачет! — Посланец Бетона кивнул на Рая.

— С какой такой радости? — вмешалась управляющая.

— А вы, что же, не в курсе, госпожа советник? — фальшиво изумился Нек. — Не знаете? Вашего Ларкина от дела чистоплюя дня как два отстранили. Как думаете — почему?

Хозяйка «Дракона и Розы», похоже, вообще ни о чём не думала. Или умело притворялась.

— Потому что Ларкин с Трилькой вашей путается и братца её отмажет за милую душу.

Молодой повар оказался в центре общего — настороженного и нервного — внимания. Чистоплюя, неуловимого призрака смерти, маньяка-убийцу боялись куда как сильнее бандитов и массовой резни. Если бы Рай только дёрнулся, прижал бы к себе щитом «пылесосную трубу», его бы линчевали на месте — люди, прежде всего, избавляются от источника страха, а уж потом разбираются, не ошиблись ли они. На своё счастье, юноша остолбенел — похоже, он не понимал, как можно предположить о нём такое, как можно обвинить его в подобной мерзости, пусть даже тыкал в него пальцем всего лишь загнанный в угол налётчик.

— Ты нам сейчас и не такого напоёшь, птичка-соловей, — первым нашёлся хозяин «Дурня». — Райдан, убери пукалку и убирайся вон. Подружку не забудь, а то себе оставим.

Повар подчинился — вылетел из кафе, словно ошпаренный. Только у остановки мобиля, когда к ним присоединилась управляющая, Рай сумел выдохнуть:

— Они, что, совсем охренели?!

— Как тебе сказать… — хмыкнула госпожа советник. — Ларкина действительно отстранили.

— Из-за меня?

Женщина промолчала.

— А Триль знает?

— Ты хочешь поссориться с сестрой? — Несмотря на тормознувший у дверей ресторанчика местный вариант воронка, трое жандармов, обнаружившиеся рядом, оказались для беседующих полной неожиданностью.

Все трое — невысокие. Двое — кряжистые, третий — сухопарый. Широкие — приятного глазу телосложения, но ужасные на лицо. Нет, не потому, что были уродливыми от рождения, а из-за того, что один щеголял сине-серыми наколками на скулах и носу, а другой — мелкой сеточкой шрамов, будто парня приложили к металлической ограде под напряжением. Курчавые, несколько кокетливые бакенбарды а-ля Пушкин не позволяли скрыть эти художества жизни. Но по сравнению с физиономией тощего, обладающего не только татуировками и рубцами, но также сплющенным и скошенным в сторону носом (ломался тот, видимо, не единожды), стянутым веком и порванной ноздрёй, первые двое представлялись кандидатами в мистеры Вселенной, не меньше. Если на чистоту, Дуне даже те ребята, к которым она чуть не угодила со Сладкоежкой, когда вынужденно путешествовала в обозе Пятиглазого, казались краше. А ведь от одного воспоминания о тех страхолюдинах девушку передёргивало.

Глядя на жандармов, как-то стразу понималось, что эта троица прилетела в Эстрагон, может, и за счастьем, да только явно не сниматься в кино и не глазеть на знаменитостей. Эти собирались за счёт эстрагонцев неплохо погулять, да, вот, слово «работа» хоть и входило в их словарный запас, относилось явно к иностранщине. Однако судьба любит шутить и не всегда весело да уместно. В результате, те, за кем наверняка охотилась полиция по известным и неизвестным галактикам, в городе-ловушке стали гарантом закона и порядка. Вероятно, немаловажную роль сыграло и то, что компания знала разницу между понятиями «друг» и «кореш» и умела верно их употреблять.

— Не хочешь, полагаю.

И ещё эти парни слышали о вежливости и этикете. Конечно, при их внешности они с чистой совестью могли о том забыть, но отчего-то не хотели. Более того, троица знала, что такое правильная речь, и их даже приглашали работать в местной школе. Жандармы не отказались. И, что удивительно, дети служителей закона не боялись. Зато взрослые опасались, что, собственно, и требовалось.

— Значит, знала, — сердито поджал губы Рай.

— Данни, мальчик, у твоей сестрицы нет никого дороже тебя. Об её сыновьях есть, кому позаботиться. О тебе — кроме неё, пока нет. Она беспокоится о тебе, она не хотела тебя расстраивать. К тому же, если бы я предполагал, что Триль тебе всё разболтает, я бы ей ничего не сказал.

Молодой повар поморщился.

— Так, ты всё же хочешь поссориться с сестрой?

— Отвянь, — махнул рукой юноша. — Не хочу. И тебе это известно.

Вообще-то Дурнушка явно тяготела к высоким парням, но для Ларкина, отца её второго сына, сделала исключение.

— Нор, ты за старшего. Думаю, справитесь, — худощавый отвернулся от Рая к парню с наколками.

— Какие проблемы, шеф, — то ли пожал плечами, то ли козырнул подчинённый и исчез вслед за рядовыми в дверях «Дурня».

— А мы вас проводим. От греха.

— Какого? — настроение повара улучшаться не собиралось.

Юноше никто не ответил, так как подкатил мобиль, некое подобие автоматического трамвая. Он, как и роботы-охранники вокруг солнечных батарей, объезжал весь Эстрагон по рельсе. Пришлось грузиться. Дуня радостно устроилась у окна. Девушке нравились передние места — ведь мобиль задумывался как экскурсионный транспорт.

— Тебя действительно отстранили? — не сдался Рай.

— А ты не понял, да? — хмыкнул Ларкин. Странница не стала оборачиваться — происходящее в салоне неплохо отражалось в стекле. — Официально. А в свободное от дежурства время, для себя, расследование вести никто не запрещал… мягко говоря.

— То есть меня подозревают? В этом… Небеса! В этом?!

— Скажем так, тебе стоит припомнить, есть ли у тебя свидетели на…

— Шеф? — попробовал притормозить начальство безымянный жандарм, но Ларкин, не обратив на подчинённого внимания, начал перечислять даты и время.

С каждым названным числом в салоне становилось тише. Дуня не утерпела и всё-таки оглянулась на друга. Рай был бледен.

— Ты… издеваешься? — в одну из пауз выдохнул несчастный.

— Нет, — жёстко отрезал служитель закона и выдал очередную дату.

Лицо юноши просветлело. Он вдохнул, улыбнулся, открыл рот… и выдохнул. Покачал головой.

— Тоже был один? — Ларкин нахмурился. — Ты уверен?

У Рая покраснели глаза. Молодой повар посмотрел в окно, но ничего не ответил.

— Ведь не один…

— Да, — вмешалась Дуня. Кому как не ей знать, с кем был юноша в тот день.

— Лёсс!

— С тобой? — жандарм улыбнулся, не скрывая облегчения. Он переживал за младшего брата подруги куда больше, чем сам объект треволнений.

Девушка, сглотнув, кивнула.

— И чем вы занимались? — поинтересовался второй из управления порядка.

Странница лишь покраснела. Ну, не говорить же им, что парочка счищала всякую гадость с ветхих декораций позади вокзала! Тем более что именно об этом желал умолчать Рай — ведь это поварские тайны, секреты ремесла, защита и возможность к не самому бедному существованию, а рядом, пусть и хозяйка, но конкурент и те, кому вообще ничего знать не положено. Дуня догадалась, что для юноши — всё это важно, и потому промолчала. Но об алиби она не могла не рассказать — Рай был хорошим человеком.

— Не задавай дурацких вопросов! — оборвал подчинённого Ларкин. — Ну, ты, Данни, даёшь…

Повар тоже смутился. На подругу он старался не смотреть.

— Но почему я? — тихо уточнил он. — Почему на меня подумали?

— Психологический портрет твой…

— Мой?! — вскинулся юноша. — В городе, полном… хм, творческих личностей и проходимцев?! Именно мой?!

— Э-ээ… есть ещё пара-другая подозреваемых. Но ты идеально вписываешься.

Рай удручённо покачал головой и вновь отвернулся. Дуня вздохнула. Ведь… ведь они тогда действительно были вместе! Но почему ей страшно? Почему ощущение такое, словно она уговаривает себя? Всё хорошо… Правда?

Дуня стояла перед плакатом с голографическим изображением заключённого сто сорок четыре. Несмотря на строгость исполнения, приснопамятную серую тюремную робу с белыми полосками и объёмность фигуры, чем-то этот портрет напоминал листовку с железной дороги. Девушка даже тайком приносила подарочек Крештена со товарищи, чтобы сравнить. Хотя различия были очевидными, схожесть стиля бросалась в глаза. И ничего удивительного — плакат, как и красочная листовка, являлся не чем иным, как ориентировкой на розыск опасного преступника. По словам Рая, описание мальчишки прислали на неделю позже, как опекун белокурой прелестницы оставил фотографию того с отцом и улетел. На вопрос, почему ориентировку повесили в один ряд с лучшими представителями Эстрагона, проходящая мимо управляющая совершенно по-детски хихикнула. Мол, парень, умудрившийся сбежать из сверхохраняемого Поляриса… И не надо заливать, что ему помогла невесть откуда взявшаяся девица, изображение которой ни одна камера, значит, не зафиксировала! Видите ли, она вручила арестанту неизвестное науке оружие, исчезла в воздухе и телепортационного следа не оставила. Ага, без всякого оборудования, в закрытом от всего и вся объекте… А если и так — всё едино! Парень, с помощью или без оной сбежавший из сверхохраняемого Поляриса, не мог не вызывать восхищения и наверняка не на одной и не на двух периферийных планетах оказался на доске почёта. Мы гордимся такими людьми!

Теперь, когда выдалась не столько свободная, сколько минута одиночества… Ох! Ещё на примере нежданно-негаданно свалившейся на неё оптовой партии бесхозных женихов Дуня осознала, что так не достававшего ей ранее внимания может быть много. Слишком много! Однако после новости, кто обеспечил алиби Раю, девушка поняла, что до сего момента пребывала в уединении и наконец-то попала к людям. Триль носилась с Дуней как с торбой писаной. А что тебе, деточка, нравится? Ой, а какие у тебя привычки да пристрастия? А детей, красавица, ты любишь? Будто проведённых бок о бок месяцев не хватило для изучения! Впрочем, спасибо и на том, что Дурнушка пока не расспрашивала, как Дуне Рай, не нужно ли чего им обоим присоветовать или отчитать братца за неправильно поведение… О! Чересчур заботливой сестрице явно хотелось выведать подробности интимной жизни брата, но на счастье незадачливой парочки у Триль имелся внешний ограничитель на любопытство, хотя из этой троицы разве что Тотча можно было заподозрить в наличие такта. Что, надо признать, не мешало Дурнушке готовиться и готовить окружающих к свадьбе.

Самое обидное, однако, состояло в том, что Дуня на этот раз действительно не имела ничего против — ей очень и очень нравился Рай. С другой стороны, дальше лёгкой симпатии дело не шло. Но девушке — в отличие от прочих, кстати — было ясно, что юноша никакого энтузиазма по поводу матримониальных планов сестры не испытывал. Возражений, правда, от него странница тоже не слышала. Если на чистоту, она вообще ничего от него не слышала уже дней пять.

Дуня пыталась поговорить с другом… Вернее сказать, он пару раз хотел подойти к девушке, но рядом обязательно кто-нибудь бродил — то родичи, то посетители. Кафе «Дракон и Роза» не располагало к беседам тет-а-тет. И Рай отступил. Оставил всё, как есть… Обидно ж! До слёз!

И вот сейчас никого нет поблизости. А молодой повар сидит в своей комнате — некому помешать встрече. Нужно лишь набраться смелости… Потому-то Дуня и стояла у листовки, где, несмотря на все старания тюремных голографистов — или кто уж там ваяет ориентировки? — заключённый сто сорок четыре не выглядел закоренелым преступником. Перед девушкой красовался весельчак и шалопай, который ещё и имел наглость задорно подмигивать, если чуть повернуть голову.

Вторую фотографию (с отцом) сняли со стены по возвращению из пустыни, как и все остальные портретики из группы «Наши знаменитые посетители». На её место собирались временно повесить агитационный плакат управляющей. Выборы приближались…

Звякнул входной колокольчик. Дуня вздрогнула, но не обернулась.

— Мы закрыты.

— А я и не за чаем с ватрушками.

Гость аккуратно притворил дверь и тихо подошёл — словно подплыл — к девушке.

Высокий… Да Дуне и низкорослый Ларкин коротышкой не казался. Поджарый, но… Если тот же жандарм, несмотря на страхолюдность, во всём оставался человеком, то гость походил на животное — и внешностью, и фигурой, и движениями. До паранормального естественный, как васильковые жирафы из давешнего сна у псевдодуба. С плавной, но скупой мимикой. С умением буквально перетекать из одной точки пространства в другую. Дышащий силой. Хищный. Пожалуй, единственное, что ему досталось от разумных существ, так отсутствие какой-либо настороженности. Он ничего не боялся, не без основания считая себя венцом творения, царём Природы. Он был господином этого мира — властным и великолепным, непоколебимым и непобедимым. Блистающим. Нездешним. Он шёл вперёд — и ему уступали дорогу. Рядом с ним возникало непреодолимое, острое желание преклонить колено или присесть в глубоком реверансе. Пятиглазый из мира Сладкоежки вновь всплыл в памяти, чтобы напомнить Дуне, какой же он был дешёвой подделкой — даже после встречи с прекрасными турронцами «кумир» казался, если не драгоценным украшением, то хотя бы неплохой бижутерией. Теперь же он превратился в пыльную и битую стекляшку, на которую не позарилась бы и сорока.

Чуть-чуть вытянутое лицо и стоящие торчком заострённые уши вызывали лишь одну ассоциацию. Волк… Или, вернее сказать, мифический волколак. И встреченный на железке оборотень был не чета гостю. Зато другие черты и пристрастия в одежде заставляли подозревать в нём, пусть и не ближайшего родственника, но, по крайней мере, собрата по расе Дуни. Вошедший носил чёрный костюм того же покроя, что и девушка, когда явилась в Эстрагон. Разве только у путешественницы между мирами на шёлковой курточке не имелось излишеств, вроде искусной серебряной вышивки. Глядел гость на этот свет тёмными раскосыми глазами, а его смоляные волосы, несколько всклокоченной гривой спускавшиеся между ушей на спину аж до пояса, сверкали алыми прядями. Конечно, ни у кого не возникло сомнений, что это — криогеник.

— Тогда зачем вы пришли, Олорк?

— Поговорить, — пожал гость плечами. И почему-то добавил: — С тобой, Лёсс.

Дуня и не сомневалась.

За эти дни они пересеклись единожды — по возвращении из «Дурня». Поздоровались. Познакомились. Убедили свидетелей, что одного поля ягоды. И сделали вывод — Дуня сделала, — что ничегошеньки друг о друге не знают. Но подозревают.

— О чём?

— Ты ведь не местная.

Странница промолчала.

— А я бы сказал, что тебе здесь не место.

Девушка и на этот раз не проронила ни слова, правда, всего лишь потому, что не нашлась с ответом. Гость, видимо, решил, что от него терпеливо ждут продолжения. В целом, он был не далёк от истины.

— Нам обоим известно, что никакой криолаборатории не существует, — Олорк подкупающе улыбнулся. Как ни странно, улыбка ему шла и даже не казалась звериной, чего подспудно ожидала Дуня.

— Говорите за себя. Я ничего такого не знаю, — вдруг ляпнула странница.

Гость кивнул и улыбнулся ещё шире. И опять это был не оскал, а обычная, приятная человеческая мимика.

— Красиво. Молодец.

Ничем не заслуженная похвала раздражала. Где-то в подсознании девушка хотела избежать общения на скользкую для неё тему, но намеренно отшить собеседника Дуне вряд ли удалось бы.

— Тебе и впрямь не известно — существует ли лаборатория или нет. Согласен. На чистоту, и я не в курсе. И даже не стану исключать возможность такого… мм-м, строения, организации — называй, как хочешь. Поэтому выражусь иначе. Нам обоим известно, что ты сюда угодила не из криокамеры, — он поднял руку. Страннице подумалось, что гость собирается остановить её контраргументы, но Олорк всего лишь опёрся о стену у голограммы заключённого сто сорок четыре. — И утверждая, что ты не местная, я имел в виду не Эстрагон. Ты не из этого мира.

На это и вовсе нечего было сказать. Даже хмыкнуть или ойкнуть не получилось.

— Ты попала сюда… — он нахмурился. — Хм, наверное, горожане назвали бы это телепортацией. В некотором роде так оно и есть. Но перенесло тебя не с другой планеты, а из другой Вселенной.

— Э… — всё-таки попробовала оценить Дуня.

— Не надо. Не отрицай всё сразу. Обожди, — «криогеник» приложил указательный палец к губам странницы. Та отшатнулась — и причиной тому был не заострённый длинный ноготь. — Давай, для начала я расскажу немного о себе. А уж потом решишь, откуда ты.

— Хорошо, — девушка привалилась к стене по другую сторону от ориентировки. — Рассказывайте. Я люблю истории.

— Ехидничаешь? — одобрительно кивнул Олорк. Дуня не отреагировала — ничего подобного она в виду не имела, но пусть гость думает, что хочет. Какое ей, собственно, дело? — Я охотник за головами. Нет, не наёмный убийца, а сыщик… хотя… неважно. Полиция распространяет описание преступника как по своим каналам, так и по общественным. Обычным людям обещается вознаграждение за информацию, охотникам — за тело, предпочтительно живое. Понятно, что охотникам платят куда больше. Вот за этого красавца, — гость кивнул на листовку, — обещана кругленькая сумма.

— Да? — странница надеялась, что не заметно, как она дрожит. Что если этот тип явился сюда за Дуней, как за соучастницей? — И за что же его разыскивают?

— Какая мне разница? — удивился собеседник. — В Полярис за красивые глазки не попадают. Как и не сбегают оттуда ещё до вынесения приговора.

— И при чём тут я? — Только задав вопрос, девушка поняла, что подняла табличку «Обратите на неё внимание! Она точно что-то скрывает!» Опять. Та же ловушка, в которую Дуню толкнул менестрель, когда к постоялому двору шла стража арестовывать убийцу короля, ничего не зная о «подельнице».

— Ты? В поисках Ливэна? — Олорк недоумённо скривился. — Я же о себе рассказываю. — Он внимательно посмотрел на теперь обретшего имя заключённого сто сорок четыре. — Надо же, ухмыляется… Этот паршивец стоит безумно дорого. И даже не потому, что он не нужен мёртвым. Забавно — за труп обещали штраф, чуть ли не превышающий вознаграждение. Уж больно интересно охранке… и не только ей… чем пацан воспользовался, когда убегал.

— Вы о чудо-оружии?

— О нём самом. И ведь действительно — чудо. Вернее — волшебство. Набольшие ничего о нём не знают. Да и не поверят в его существование. Как и многие охотники. Потому у них нет шансов выловить беглеца, а у меня… есть. Я маг. Обученный, опытный. Я не только найду мальчишку, но и сумею его взять. Так что награда за мной. Что очень кстати — она мне ох как пригодится.

— Вас сюда привёл след? — догадалась слушательница.

— Да нет, — ухмыльнулся «криогеник». — Любопытство. С нами, чародеями, вечно такая песня. Увидим что-то странное — и лезем изучать.

— Странное?

— И очень. Вообще-то тут неподалёку… точнее, на орбите пересадочная станция. Я впритык с одного звездолёта на другой как раз успевал — надеялся срезать. Ливэн этот Тренькающий… Ну, вообще-то прозвище у него не такое, да мне по барабану — слух хреновый. Гранатой шумовой ещё в детстве шарахнуло. Так вот, Ливэн на месте не сидит, а мой амулет поиска тоже невечный. Но как увидел, вокруг чего станция вращается — устоять не смог. Одолжил прогулочный катер… хм, настоящий челнок околопланетного космоса. Мне бы удивиться — да куда уж больше! Сел — и рванул сюда, чтобы обнаружить тебя, девочка.

Дуню передёрнуло. Хорошо ещё, что только внутренне. Отчего-то ей до дрожи не понравилось, как обозвал её Олорк. Хотя… не мальчиком же её называть.

— То есть в Эстрагон вы всё-таки прилетели из-за меня? — собственная «неповторимость» тоже не радовала.

— Нет, — успокоил и вместе с тем разочаровал собеседник. — Я прилетел посмотреть на аномалию. Целая планета окружена мощным щитом отчуждения. Мне доводилось слышать о подобной магии, но краем уха, а о слухе своём я уже говорил. Однако… увидеть… — Гость шумно выдохнул. — Это явно эксперимент. Поглядеть на него стоит, но не рассматривать детали — с затеявшим лучше не сталкиваться. Так что я собираюсь отсюда смыться и при использовании технических средств, без всякого волшебства. А тебе предлагаю присоединиться ко мне.

— Ваш корабль…

— В порядке. Доберёмся до станции — и поминай как звали.

— Но… почему… — у Дуни в голове не укладывалось поведение охотника, поэтому она с трудом озвучила вопрос. — Почему вы не хотите помочь жителям? Пленникам Эстрагона?

— Почему не хочу? — изумился Олорк. — Хочу. И помогу, благо, несмотря на силу, чары рушатся легко. Но сначала я желаю оказаться от планеты подальше — я ведь упоминал, что встречи с экспериментатором не жажду. Я знаю меру.

А по внешнему виду и по внутренним ощущениям не похоже — подумалось девушке.

— И при чём тут я? — она вернулась к старому вопросу. Неужто ещё один, внезапно воспылавший страстью?

— Ты меня заинтересовала, девочка. Гостья иного мира… Я же говорил, что любопытен.

Дуня помрачнела.

— Ну, хоть не замуж зовёте.

— А надо? — «криогеник» окинул её оценивающим взглядом. — Пожалуй, можно и замуж. Ты на мордашку и всем прочим — ничего. Мне есть, что тебе предложить. Когда мальчишку отловим да сдадим, тогда и жить будет на что. Ты детей любишь? А то давно хочу выводком обзавестись…

— Выводком? Обзавестись? — Эта беседа походила на бредовый сон куда больше, нежели фиолетовые джунгли и жирафы, рассыпающие васильковую пыльцу. — А мы… совместимы? Вы кто — хримус? Древк? Из турронцев?

— Турронцев? Это ещё кто такие? Нугу, что ли, готовят? — почесал в затылке Олорк. Затем мужчину осенило. — А-аа! Такая раса. Смазливые… Нет, я не турронец. Я… М-мм, как тебе объяснить? В общем, ближайшими моими родичами являются эльфы. Обещаю, детей у нас будет много. И красивых — тебе понравятся. Так, едешь?

— Безусловно, — кивнула Дуня. Она решительно отключила мозг — иначе сумасшествие ей было бы обеспечено. — Когда?

— Прямо сейчас. В местной мэрии ребята ушлые. Ещё пара-другая дней — и лететь нам будет не на чем.

— Хорошо, — не стала уточнять детали девушка. — Только я свою сумку заберу. Ладно?

— Конечно, — пожал плечами очередной женишок. — Как я посмею разлучить даму и её сумочку? На самоубийцу вроде бы не тяну. Но тебя здесь ждать не стану — приходи к солнечным батареям. Сегодня, на удачу, не очень ветрено. Дорогу найдёшь?

— Легко.

— А точно придёшь?

Дуня молча развернулась и направилась к лестнице. Дверной колокольчик звякнул. Дважды. Гость покинул кафе «Дракон и Роза».

Самоуверенный. Сверх меры.

Любопытно: и впрямь будет ждать или отправился ещё каких девиц клеить? Тут всяких особенных наскрести на пару поездов можно. С другой стороны, на обычное свидание (почти вслепую) не похоже.

Странница медленно поднималась на второй этаж. К себе она пока что не собиралась, действуя согласно первоначальному плану — девушка хотела поговорить с Раем. И теперь у неё найдётся не одна тема для беседы.

Навстречу ветру, сквозь дожди,

Страшась раскатов грома,

Я к той иду, что ждёт одна

У моего порога…

Дуня вздрогнула. До боли знакомый голос. То ли низкий тенор, то ли уже баритон. Ей чудится?

Я крикнул ей: «Ты неверна!»

И сам ушёл из дома…

Ключи в грязи нашла она

У самого порога.

Отвергнув клятвы, меж чужих

Искал любви до гроба.

Хозяйка ж дома моего

Стояла у порога.

Могла ручьями слёзы лить

Или найти другого,

Но тихо села у двери,

Лишь в шаге от порога.

Искал любовь, но встретил ложь —

Тогда воззвал я к Богу:

«Отец Небес, ты укажи

Мне к истинной дорогу!»

Песня лилась из-за приоткрытой двери в комнату Рая. Девушка осторожно протиснулась в щель да так и застыла, затаив дыхание. Ей хотелось дослушать. Юноша, казалось, гостью не заметил — он сидел, откинувшись на стену, глаза его были закрыты.

Разверзлись хляби, пал я ниц,

Его внимая слову:

«Неужто ты посмел забыть

Путь к своему порогу?!

Оставил? Что ж… — кивнул Он мне. —

Дарю я ей свободу:

Быльём все тропы порастут

До твоего порога».

Туманом память занялась —

Теперь по воле Рока! —

О той, что о грехах моих

Молчала у порога.

Но сжав до боли кулаки,

Решил я по-иному:

Всевышнему наперекор

Вернусь к родному дому!

Сбивает ветер, но иду —

Что мне до гнева Бога,

Когда так долго ждёт она

У моего порога?

Предмет в руках молодого повара свернулся в трубочку. Юноша шевельнулся и, распахнув глаза, прямо посмотрел на девушку.

— Рай?

— Лёсс? — он отложил безделушку в сторону. Щёлкнуло — музыка явно исходила от «техносвитка». — Заходи.

— Что это? — Дуня кивнула на валик.

— Комп. Матальда потеряла. Я надеялся, когда она прилетит сниматься в продолжении, вернуть. Не вышло, — он грустно улыбнулся. — Аккумулятор почти сел, а я за эти годы так и не придумал, как его зарядить. А там такие песни!

— А это чья?

— Не знаю. В последние годы… Ну, последние для эстрагонцев… она стала безумно популярной, хотя ни автора, ни исполнителя никто в лицо не видел. Вокруг неё рождались легенды. Она зачаровывает. Наверное, оттого, что люди не понимают о чём она.

— Что уж тут непонятного? — почесала в затылке девушка. — История стар…

— Не надо, Лёсс, — остановил Рай. Он не приказывал, говорил мягко, но вряд ли Дуня сумела бы, даже пожелай она, противиться этой просьбе. — Не зная слов, я каждый раз придумываю свою историю, а так — у меня будет всего лишь одна, и не уверен, что она придётся мне по вкусу.

— Не зная слов?

— Именно, — кивнул юноша. — Этот язык мне не известен. И не только мне: когда Эстрагон ещё был частью вселенной, на сетевых форумах спорили — существует ли язык, на котором написана песня? И язык ли это? Есть ли смысл у баллады или же это не более чем набор правильно подобранных звуков?

— Смысл есть.

— Я понял.

Они помолчали.

«Когда Эстрагон ещё был частью вселенной?»

А ведь Рай рассказывал — уж пять лет прошло. И того больше с появления здесь ориентировки на Сладко… тьфу ты! опять она за старое! что за странная напасть?! Ориентировки на заключённого сто сорок четыре, он же Ливэн. Неужели его до сих пор ищут? Настолько неумело, что не нашли, но настолько же рьяно, как и прежде, раз обещают немалые деньги? И, что же, беглец ничуточки не изменился? С другой стороны, охотник за головами — определённо человек не без сыскного опыта, обязан людей узнавать в любом обличье… или возрасте. Да и биографию преступника наверняка изучил… Дуня хмыкнула — на листовке же должно быть указано имя, хоть какое-то — настоящее, выдуманное, кличка. Странно, ей и в голову не пришло поинтересоваться личностью того, кто первым и единственным посмел её поцеловать.

— Лёсс, он ведь предложил тебе улететь вместе с ним.

— Что? — охнула вырванная из раздумий девушка. — Ты слышал наш разговор?

— Слышал, — признал Рай. — Да толку? Ваш язык мне не более понятен, чем тот, из песни.

Дуня во все глаза рассматривала друга. Так вот… Вот оно что! То самое, насторожившее, пожалуй, испугавшее и вызвавшее острую неприязнь к собеседнику! Лёгкий шум, словно плеск далёких волн. Он сопровождал речь Олорка — и в первую встречу, и мгновение назад. Надо же… А отчего же тогда эстрагонцы, особенно их городской совет не удивились образованности нового криогеника?

— Ой, не пугайся ты так, — виновато улыбнулся юноша. Он явно сделал не те выводы, глядя на её вытянувшееся в изумлении лицо. — Я не сумасшедший, не ясновидящий и мысли читать не умею. Просто догадался. И не ошибся, да?

— Э… Да. Но…

— Не оправдывайся.

— Может, он про корабль наплёл.

— Вряд ли, — Рай был серьёзен. — И ты разумно поступила, что согласилась.

— Но…

— Да не оправдывайся же, говорю! Лети! — он выпрямился, но с кровати, на которой всё это время сидел, не поднялся. — Тебе в Эстрагоне не место, я это чувствую. К тому же, оказавшись за пределами планеты, ты можешь рассказать другим о нашем, — юноша невесело ухмыльнулся, — утерянном городе. Хотя я не уверен, что те, кто здесь родился или повзрослел, захотят жить в большом мире… Смогут ли вообще. Но у них… нас… должен быть шанс пускай только на возможность иметь выбор. И этот шанс способна предоставить ты. В Олорке я сомневаюсь. Сдаётся мне, он позабудет нас, как только сядет в межгалактический лайнер. Сюда Олорк попал случайно, но, по-моему, исключительно по своей воле…

Девушку словно водицей ледяной окатили — холод пробрал до мозга костей. Дуня неплохо изучила язык эстрагонцев, но, как и в замке сэра Л'рута, зачастую была вынуждена переспрашивать, уточнять, просить, чтобы говорили помедленнее, иногда и не всегда точно догадываться до смысла слов, а сейчас она ничего не упустила из речи Рая, хотя юноша ни в коем разе не подстраивался под собеседницу, позабывши, что говорит с нежданной гостьей своей планеты. И невидимое, но грозное море кидалось на галечный берег. Прибой то становился громче, то утихал, будто волшебный переводчик отлично разбирался, где Дуня справится сама, а где нужна помощь. Неужели угаснувшее было заклинание магов-близнецов возродилось при встрече с носителем чего-то похожего? Ну да, братья предупреждали, что их чары не стабильны, но… Почему девушка не рада столь полезному для горе-путешественницы умению?

Чтобы заглушить неясную, беспричинную тревогу, странница поспешила вмешаться:

— Он сказал, что спустился к нам из любопытства.

— Может, и не солгал, — кивнул молодой повар. — Странный тип. Исследователь… — он, казалось, плюнул. — Он уже утратил к нам интерес, это очевидно. А ты… На тебя, по крайней мере, я могу надеяться. Большего эстрагонцу не нужно.

— Но, Рай, мы ведь…

— Ты о Трилькиной затее? — без труда понял юноша. — Она… сестрица чересчур меня любит и очень боится, что я останусь брошенным и одиноким, когда она, многодетная мамочка и фактически жена при трёх мужьях, вся такая счастливая. Мне никак не удаётся убедить её, что рядом с ней мне не быть одиноким. А ещё… — Рай замялся. — Ей жуть как страшно, несмотря на твоё свидетельство, что я всё-таки этот… — он брезгливо поморщился, — чистоплюй. Да и ты опасаешься того же, потому что… Триль полагает, что наличие семьи докажет мою невиновность. Смешно как-то, наивно. Я, вот, столько фильмов видел — если судить по ним, то ни чудесная жена, ни хорошие дети не остановят морального урода. Маньяк ведь в личной жизни способен быть чудесным человеком.

— Прости, — смутилась Дуня.

— Забудь, — беззаботно отмахнулся собеседник. — Я сумею разобраться с этой бедой. В одном мне поверь: я не чистоплюй… — он помолчал. — Хотя Ларкин редко ошибается. К сожалению. — Рай вздохнул. — Что ж, если дело в моей голове, то не беспокойся — я знаю отличный способ радикального лечения.

— С ума со… — девушка осеклась. — Не говори так! Уж, по крайней мере, в тот день ты был со мной. Я твоё алиби!

— И ради этого ты хочешь остаться в Эстрагоне? — он умудрился улыбнуться одновременно благодарно и осуждающе. — Не надо, Лёсс. Пока я верю в свою невиновность, я буду её отстаивать. Если людям и следствию недостаточно твоего заявления при свидетелях без самой тебя, то я скажу честно, чем занимался в действительности. Секреты ремесла и поварские тайны для меня важны, не скрою, да и партия вряд ли обрадуется, если я развяжу язык, но счастье моей семьи, их благополучие и спокойствие куда важнее власти и принадлежности к элитной касте. Я люблю племяшей и Триль, уважаю её мужиков… Знаешь, они сумели понять её, принять друг друга, а ведь наше воспитание, мораль не дозволяет такого. И всё-таки они смогли… — Рай улыбнулся, затем снова удручённо вздохнул. — Нет у меня права портить им жизнь гнусными подозрениями в том, что их ближайший родич — маньяк-убийца. Да и настоящего ублюдка отловить необходимо!

— Выходит, ты изначально был против свадьбы, — заключила Дуня. За облегчением, к её немалому удивлению, пряталась обида. Не сказать, что глубокая, но всё же… Н-да, собака на сене! — Отчего ты молчал? Ведь не из-за Триль же.

— Из-за неё тоже. Но вообще-то мне всё равно. Ой… — Путешественница между мирами не сумела скрыть разочарования и, пожалуй, досады. — Я не имел в виду ничего такого. Ты хорошая девушка, Лёсс. Более чем. У нас бы получилась отличная семья — уверен. Однако дело не в любви, согласись. Просто семья. Как там говорят, ячейка общества? И всё. Поэтому-то я и говорю, что мне, во всяком случае, сейчас без разницы — жениться или нет. А ты что скажешь? Чего ты сама хочешь, Лёсс?

Дуня приоткрыла рот, но неожиданно почувствовала, как к лицу приливает кровь. Рай, некоторое время терпеливо ожидавший ответа, медленно покраснел.

— Ох, я то-оормоз, — протянул он, откидываясь обратно на стену и прижимая к себе колено. — Упустил своё счастье, да?

— Наверное, — согласилась девушка. Щёки жгло нестерпимо, но она всё же сумела признаться не столько юноше, сколько себе.

— С другой стороны, оно и к лучшему. Иначе бы мы точно решили, что являемся идеальной парой и всё такое прочее.

— Пожалуй.

— Ладно, иди уж. Надеюсь, встретимся ещё.

— Обязательно! — пообещала странница. Она не спеша вернулась в коридор, но остановилась, услышав зов.

— Лес, — Рай впервые обратился к ней так, как она назвалась. — Будь осторожна с Олорком. Вероятно, мне чудится, но он очень похож… нет, не так, есть в нём что-то неуловимо схожее с тем мужиком, который оставил фотографию так тебе непонравившейся златокудрой красотки и портрет парня с ориентировки. Олорк, если бы не цвет волос и кожи, мог бы быть ему сыном или младшим братом.

Так непонравившейся? Неужели оно настолько заметно?

— Он охотник за головами. Как раз ищет вашего «почётного жителя», — старательно пряча недоумение, поделилась Дуня. — Как мне его не опасаться?

— Охотник? — глаза друга округлились. — Так, тем более тебе следует убраться из Эстрагона. Будешь рядышком с Олорком, сумеешь предупредить парня о беде. Я же вижу, что ты… хм, за него переживаешь.

Что? Переживает? Да нет, он явно хотел сказать иное. Рай с самого начала, а, возможно, не только он, не верил… нет, отлично знал, что девушка никакой не криогеник. Ведь легенда о лаборатории была придумана для успокоения эстрагонцев и безопасности новичков. С чего это Дуня решила, что совет и приближённые к нему верят в собственную байку? С другой стороны, чтобы ни имел в виду юноша, странница и впрямь хотела помешать Олорку отыскать заключённого сто сорок четыре. Спрашивается, ради чего она его спасала? Пусть случайно, но своей волей. Всяко не за тем, чтобы тот попал в сети к чрезвычайно сомнительному типу.

Да, она хотела бы предупредить Ливэна об опасности. Однако узнает ли она его?

— Узнаешь, — уверил девушку молодой повар. Она задала последний вопрос вслух? — Прощай.

— До свидания, Рай.

Дуня направилась к себе, за верной спутницей-сумкой.

А ещё: Олорк не очень-то разбирается в местных расах, ведь о турронцах он понял не сразу. Не значит ли это, что он тоже залётный гость из другого мира? И, следовательно, не способен ли он вернуть странницу домой? Может, и не способен, как Ненеше и Линн, но это шанс. Надежда. А девушке, как и всякому эстрагонцу, большего не нужно.

По кафе «Дракон и Роза» текла знакомая мелодия. Кажется, Рай придумывал новою историю. Возможно, с главной героиней Дуней.

Сборы не заняли много времени — опасливое ожидание и вместе с тем желание продолжить путешествие, ведь следующей остановкой может оказаться родной дом, заставляли держать всё необходимое (или, по крайней мере, то, что девушка считала необходимым) под рукой. Поэтому, уложив вещи и пристроив на прикроватной тумбочке половинку листовки с собой в веночке да очередную шаль, благо та не лезла в сумку, Дуня вышла на улицу уже через каких-то десять минут после беседы с Раем. В дверях столкнулась с Уткой. Официантка явно хотела что-то спросить, но, подумав, ограничилась лишь насмешливым вслед: «Ты смотри, поосторожней, Лёсс. Райдан не Трилькин мужик, гражданство Туррона Изначального принимать не намерен». Видимо, в этом самом Изначальном близнецами с одной душой на двоих и больше становились не только естественным путём. Дуня в ответ неопределённо пожала плечами. Спасибо и на том, что сменщица не поинтересовалась, куда же намылилась «криогенка» да ещё с пузатой сумкой. Впрочем, с ней девушка часто таскалась, потому особого удивления уже не вызывала.

— Тихо. Задача всем ясна. Действуем одновременно с другими группами. Никого не щадить.

— А свои?

— Свои? У нас нет своих, кроме нас самих. Приказ помнишь?

— Помню… Эх, мне та девчонка понравилась. Ничего.

— Там все девчонки ничего.

Поначалу странница решила пробираться «огородами», но легко сообразила, что затея глупа: Эстрагон не успел превратиться для девушки в открытую книгу, да и безопасным, несмотря на все усилия управления порядка, город никак нельзя было назвать. Продвигаясь «задворками да закоулками», Дуня быстро заплутает и скорее привлечёт внимание, нежели превратится в незаметного прохожего. Идя же прямо и не таясь, она не ошибётся дорогой и останется в памяти случайных встречных не более чем занятой своими делами девицей. Да и встречных ещё поискать придётся — в отличие от кафе «Дракон и Роза» Эстрагоном владел обычный будний день. Управляющая, терпя убытки, снова закрыла заведение и отправила служащих на отдых. Никакими полезными работами она их тоже не заняла, заставляя поразмыслить, а что, собственно, приключилось с хозяйкой. Не выборы же всему виной.

— Ладно, утёрли слюни.

Дуня не торопилась. По крайней мере, с утерянным, как выразился молодой повар, городом она попрощается нормально. Этим начало нового путешествия отличалось от прежних в лучшую сторону. Хотя… Её из мира в мир переносить никто не обещал, а с той же железнодорожной бригадой девушка рассталась очень даже неплохо.

— Пошли.

Из-за размышлений Дуня не сразу услышала странный разговор, заглушаемый вовсе не шумом города или шорохом песка вне его, а мерными накатами прибоя. Волшебный переводчик трудился в полную силу. Из-за медленного шага она успела притормозить и втиснуться в щель между мусорным баком и скамейкой прежде, чем из-за угла вывернули пятеро. Нек, двое его дружков и ещё парочка незнакомцев.

— Схема старая.

— Помним. Но узкоглазенькую мне жалко. Интересно, какой она расы?

— Той, что и узкоглазый. Криогеники… как же.

— А он какой?

— Небеса! Откуда ты на наши головы свалился?!

Этот Нек нисколько не походил на себя недельной давности. Или же, если припомнить размышления Рая, разговор его с Тотчем и управляющей да собственные ощущения, то как раз очень походил — был не таким, каким казался… как поющий балладу-колыбельную детям Ларкин. Но ведь страхолюдный жандарм пел — Дуня слышала своими ушами — и ребятне нравилось. Что уж там! Взрослой Дуне — тоже. Так, отчего же и Неку не быть другим: не тем, что видно сверху, не задирой-налётчиком, а спокойным, рассудительным и явно расчётливым парнем, знающим свою цель и пути к ней?

Компания прошла мимо. Они не спешили. Но и не топтались на месте, изучая, скажем, красоты Эстрагона.

Схема? Старая? Никого не щадить? Узкоглазенькую жалко?!

Дуня охнула, хорошо хоть мысленно. Что же это получается? Они опять идут в «Дракона и Розу» или, быть может, в «Дурня в бубликах» затевать ссору, но теперь с фатальным исходом? Как иначе понимать их слова? И что делать девушке? Ясно, что сидеть мышкой, пока они не скроются с глаз долой, но что потом?

— У меня ощущение, что за нами наблюдают…

Дуня дёрнулась в убежище — и задела жестяной бак. Конечно, тот не упал, но отчётливо, пусть и не очень громко, задребезжал. Бедняжка сжалась в комочек… но, к счастью, шум поглотило радостное треньканье — точь-в-точь трамвай — подъезжающего мобиля.

— Прокатимся?

— Нет, — отказался Нек. — Нам к госпоже советнику, не к господину — там другая команда. Пешочком, мальчики, пешочком.

Они завернули за угол — вне сомнения направлялись к родному, теперь родному, кафе. И Дуне туда не успеть.

Мобиль остановился у лавочки, раскрыл двери… и девушка метнулась внутрь пустого салона. Следующая станция: «Дурень в бубликах».

Благодаря зажатой, по сложившейся традиции, юбке — и что мешало надеть отлично зарекомендовавший себя тёмно-серый костюмчик? — Дуня не сумела поддаться любопытству и выглянуть в окно. Оно и к лучшему — Неку со товарищи некого было замечать в вагончике (пути «трамвая» и шайки некоторое время совпадали). Таким образом, без приключений, скрючившись, девушка добралась до пункта назначения. Лучше бы домой, но на безрыбье и рак рыба — вряд ли дружелюбный бармен откажется помочь. К тому же конкуренты они или нет, а опасность их подстерегала та же. Странница предупредит служащих «Дурня», а те свяжутся с Раем и Уткой — кафе не защитят, зато сохранят жизни. Дуня должна была очутиться у ресторанчика раньше, чем Нек окажется у «Дракона», а начинать, судя по подслушанному, разные группы намеревались одновременно. Значит, у девушки есть в запасе пара-другая минут.

Вот же, а она всегда полагала, что всякие массовые злодейства творят ночью…

Отбросив ненужные мысли, Дуня буквально ворвалась в заведение конкурентов.

— Крендель! — с порога завопила она и осеклась. Нет, вовсе не оттого, что, вопреки ожиданиям, на «Дурня» уже напали — бармен, официантки, оба повара и хозяин, а также несколько посетителей, положив руки на затылки, стояли под прицелом у пятёрки захватчиков. Те угрожали вполне привычным на вид оружием, а не приснопамятными «пылесосными трубками». Дуня резко замолчала, потому что, как и при появлении в «Драконе и Розе», поскользнулась. Правда, на этот раз причиной был не чересчур чистый, а наоборот грязный пол — видимо, в пылу скоротечной драки кто-то перевернул столик с обедом. Упав, девушка, однако, продолжила движение: коровой на льду прокатилась по гладким плиткам, по пути сбила пару стульев, огрела кого-то сумкой по ногам и врезалась в стойку бара. Какого-либо вреда или пользы ни нападавшим, ни защищавшимся не нанесла, зато заставила всех остолбенеть на несколько мгновений.

Сообразительнее всех — или допускающим, что в этом мире возможно всё и удивляться тут нечему — оказался Крендель. Очнувшись, он схватил с полки за спиной увесистую бутыль и метнул в ближайшего из бандитов. Попасть не попал, но из строя вывел, заодно дал ещё одно объяснение коварной лужи. Боевая выходка бармена послужила сигналом: пленники кинулись к укрытиям или рухнули на пол; те, кто имел оружие, не преминули им воспользоваться. Налётчики тоже без дела не стояли: отыскали места побезопаснее и открыли огонь. Началась самая странная для воспитанной на фильмах Дуни перестрелка. Над головой щёлкало, грохотало и даже свистело. В стороне, там, где предположительно засели бандиты, дымилось — защитники ресторанчика пользовались странным поварским изобретением, органическими патронами. Впрочем, вряд ли обычные, не принадлежащие к партии эстрагонцы знали, что у них в руках не более чем разновидность тех самых грибочков, которые они с удовольствием поедали за завтраком, обедом и ужином. Дуня тоже не знала, но после помощи Раю в «сборке урожая» начала догадываться.

— Ну ты и чудная! — Сверху, пребольно отдавив девушке пальцы, свалился Крендель. — Но спасибо. Поползли!

Не дожидаясь ответной реакции, юноша обхватил возмутительницу спокойствия за талию и потащил к баррикаде из мягких диванчиков, которая словно по волшебству образовалась, пока Дуня лежала, уткнувшись носом в пол. За щитом из мебели обнаружился подчинённый Ларкина, тот самый Нор, который в прошлый раз руководил операцией по доставке Нека в обезьянник при управлении порядка.

— Эффектно получилось, — вместо приветствия прохрипел жандарм и принялся стрелять через импровизированную амбразуру — щель между спинками. — Крендель, шевелись.

— Угу, — кивнул бармен. — Думаю, их я потяну на кухню. А ты здесь посиди. Прикрой!

Представитель закона выглянул из-за баррикады, явно привлекая к себе внимание противника, когда Крендель подпрыгнул и отжал ручку двери, при которой и располагалось убежище Нора.

— Это подсобка. Дверь пуленепробиваемая. Посидишь там, пока мы с этими уродами разбираемся, — быстро проинструктировал юноша.

— Но? — попыталась Дуня.

— Чистоплюй он или нет, но если с тобой хоть что-нибудь случится, Райдан с нас всех головы поснимает! Это он со стороны спокойный, а если что, за родню кому угодно глотку перегрызёт. Он шефа сопливым мальчишкой не боялся! — жандарм прекратил геройствовать и вернулся к амбразуре.

То есть — мелькнуло в голове — повар сказал ей неправду?

— Но как же?..

— С «Драконом» мы свяжемся, — уверил Крендель. — На кухне передатчик. Да и ждали мы нападения, со временем просчитались… И хватит болтовни! Мне ещё девчонок спасать!

Странница покраснела. Тоже ещё — пуп земли! Об официантках, эгоистка этакая, и не подумала! Без дальнейших вопросов Дуня проползла в щель и захлопнула дверь.

Было темно. Хоть глаз выколи — иначе не скажешь. Ничегошеньки не видно!

И тихо. Ни шороха! Лишь гулкое «бум… бум…» в висках — и то, скорее, удар, нежели звук.

Интересно: зачем обычному ресторанчику такая подсобка? Не чулан, а противоракетный бункер какой-то!

Зачем-зачем? Для таких вот случаев — для чего ж ещё. В «Драконе и Розе» похожая имеется — осмотри её Дуня внимательнее, наверняка много любопытного обнаружила бы, а так всего лишь удивлялась тяжёлой двери.

Некоторое время девушка сидела, прислонившись спиной к холодному металлу и прижав к себе коленями сумку, но затем не выдержала и поднялась. Припала ухом к двери — ничего не слышно. Может, всё уже закончилось? А про «криогенку» просто-напросто забыли, бросившись спасать однопартийцев. Или же всё гораздо хуже: защитники проиграли и им тем более не до схоронившейся в подвале девушки. Тогда нужно оглядеться, посмотреть что да как, оценить обстановку и решить, как помочь. О! Самое простое — незамеченной выбраться на улицу, добежать до Олорка и стребовать — неизвестно, правда, как — с волколакообразного гостя… м-мм, хотя бы боевой крейсер какой! Ладно-ладно, это она горячится, но пусть проявит магические способности — чародей он или где?!

Но что охотнику за головами до других людей?.. О! Свадебные подарки ведь никто не отменял!.. Да но… Предложение Олорка оказалось самым странным из всех предыдущих, хотя после турронцев Дуня полагала, что изумить её уже нечем. Выходит: ещё как есть чем! Её не в серьёзные отношения вступить призывают, а приглашают, словно бы со скуки, поиграть. Мол, сходим в кино? А почему бы и нет? А давай поженимся и детей нарожаем? Тоже неплохая идея… Что за ерунда?

А какая ей разница? Сейчас-то? Нужно отсюда выбраться, дело сделать, а уж потом решать «семейные» проблемы.

Дуня судорожно погладила дверь в поисках ручки, но успела остановиться.

Это — всего лишь паника. Темнота и тишина шутят с человеком дурные шутки, превращая секунды в вечность. Вряд ли с того момента, как она здесь очутилась, прошло хотя бы пять минут. Надо успокоиться и подождать… Нет, она здесь со страха с ума сойдёт, и много времени ей на это не потребуется. Стоит придумать, как избавиться от источников ужаса. Песни попеть? «Благослови, отца!» вспомнить?.. Не-еет, она кашлянуть-то боится, тогда… Свет! Ну, конечно же, свет! Какая же она всё-таки глупая, не зря ей Сладкоежка не раз и не два о том говорил. Пусть бункер зальётся светом — и все страхи уйдут. Если здесь всё устроено, как в родном подвале, то переключатель должен быть где-то у двери…

Придерживаясь металлической поверхности рукой, девушка двинулась вправо, разумно рассчитывая найти кнопку в противоположном от петлей направлении. Но то ли в размышлениях, как ей поступить, она уже успела отойти в сторону, то ли «подсобка» конкурентов несколько отличалась от той, что была в «Драконе», но вместо стыка стен Дуня нащупала пустоту. Потеряв равновесие, сделала шаг — как назло именно отсюда начиналась лестница. Оступившись, девушка кубарем скатилась вниз.

Темнота не только искажает время, но, похоже, и пространство. Дуне казалось, что летит она километры, на деле сомнительно, чтобы в «Дурне» лестница была длиной больше метров семи.

— О-ох, — страдалица проверила на наличие голову. Затем перепроверила на отсутствие вмятин и проломов. Потом пошарила вокруг себя — и теперь вздохнула с облегчением, так как сумка лежала рядышком. После занялась поиском проклятой лестницы — далеко ходить не пришлось: крутая, с узкими ступенями поднима… Дуня заозиралась. Она видела себя, очертания ближайших предметов. Это значит… В помещении становилось всё ярче, владелец света надвигался откуда-то сбоку. — Кто здесь? — в полный голос поинтересовалась девушка.

Вспыхнуло.

Проморгавшись, Дуня обнаружила троих рослых, особенно, когда на них глядишь снизу, существ. Пожалуй, разумных, хотя… Вылитые люди. Две ноги, две руки, голова. Новоприбывших, игриво мерцая, окружали плывущие куда-то в сторону тёмные пятна.

— Нельзя же так, — буркнула странница. Она зажмурилась. Не помогло — пятна стали светлыми. Открыла глаза — количество пятен уменьшилось, но в целом качество картинки не улучшилось. Но, по крайней мере, девушка удостоверилась, что гости хотя бы внешне принадлежат к той же расе, что и она.

Мужчина и две женщины. Одетые в камуфляж. Высоченные. Крепкие. Наверняка накаченные — вон, как легко держат автоматы. Или что это у них там? Без сомнения прошедшие не одну битву, поучаствовавшие во множестве боях — и последний был не так уж давно, если судить по кровоподтёкам и синякам на угрюмых лицах, перетянутой жгутом ноге парня и замотанной бинтами ладони девицы пониже. Н-да, ничего себе компания по чужим подвалам шастает.

— Кто? Откуда? — отрывистым, командным тоном поинтересовалась женщина повыше. В отличие от остальных без форменной кепки. Видимо, обронила в пылу схватки. Русоволосая, с толстенной, пусть и несколько растрёпанной, косой.

Дуня прислушалась к себе. В голове шумело или, вернее сказать, звенело, что являлось последствием удара — и ничего похожего на далёкое море. Значит, девушка их понимает своими силами. Эстрагонцы. Враги или друзья? Если применить логику, то вроде бы из шайки Нека и Бетона — оружие-то не партийное. С другой стороны, не убили, что никак не вязалось с приказом никого не щадить.

— Кто? Откуда? — повторилась русоволосая. Голос её стал жёстче и злее. Мужчина ткнул Дуню в плечо прикладом — осторожно, словно пытаясь расшевелить, если не пробудить.

— Лёсс, криогеник. «Дракон и Роза», — отрапортовала странница. Если сразу не прибьют, значит, свои.

— «Дракон и Роза»? — недоумённо переспросила разговорчивая. Её молчаливые компаньоны нахмурились и отступили на шаг. — Они объединились?

— Всегда были вместе, — озадаченно почесала в затылке девушка. Заодно ещё раз ощупала.

— Откуда ты пришла? Дорога! Какая дорога? Отвечай! Живо!

— Оттуда, — Дуня не видела смысла что-либо скрывать и указала, обернувшись, на лестницу. Замерла. А потом… Странница и сама не представляла, как она умеет орать. С чувством. Долго. Не тратясь на лишние вдохи, будто лёгкие вдруг стали бездонными.

О-оо. Она, конечно же, всё поняла, ещё падая. Уже не сомневалась, когда встретилась с очередной троицей, а позади оставила то ли одного, то ли всё-таки двух женихов. Но до последнего надеялась. Однако уходящие в тёмную высь ступени запрещали думать иначе.

— Гадство! — перешла на более осмысленную речь Дуня. — Уроды! Кто там в этой небесной канцелярии за всё ответственен?! Покажись! Я тебе шею намылю! Может, я в Эстрагоне поселиться хочу! Может, замуж за Ра-ааа-яяя…

Обычных выкриков и причитаний определённо было недостаточно, и девушка, как после расставания с заключённым сто сорок четыре, принялась знакомить неблагодарных слушателей со своим изрядно увеличившимся словарным запасом. Теперь выходило куда как органичнее. Но облегчения не приносило. В неистовстве несчастная замолотила по ни в чём неповинной лестнице… и добилась неожиданного результата: нижняя ступенька с гулким щелчком сложилась и под Дуней разверзся люк. Впавшая в раж девушка даже не заметила, как ухнула ещё на четыре метра вниз — она продолжала истерически вопить. Заткнуться и придти в себя помогла сумка, по дуге перелетевшая макушку и врезавшаяся в спину, чем и выбившая воздух из груди.

— Ой, — пискнула напоследок странница.

— Вот же дрянь! Стреляй! — раздалось сверху.

Проявив чудеса сообразительности, Дуня подобрала юбку и бросилась куда подальше, сумка кнутом подгоняла любимицу сомнительных приключений, нещадно колотя по и без того ушибленной пояснице и тому, что пониже. Сзади зацокало. Пули посыпались горохом? Мимо уха свистнуло. Рикошет? Или бойцы спустились за ней? Не смея оглянуться и выяснить обстановку, девушка лишь поднажала.

Вперёд! Ай, коридор ветвится — куда? Какая разница? Налево! А теперь направо. Ну… и по центру. О! В боковой свернуть!..

Она не раздумывала, ведь мысли заставят спотыкаться, тормозить. Она бежала, куда нога подвернётся да куда глаза глядят, благо в отличие от «подсобки» здесь имелись лампы, дающие достаточно света, чтобы не встретиться лбом со стеной и не навернуться ещё с какой лестницы. Она бежала, фактически не обращая внимания на дорогу — ей же не по фэн-шую китайский садик обходить! Ей бы только оторваться от погони. Теперь-то с ней лясы точить не будут, пристрелят — и весь разговор. Но как уйти от тренированных солдат? Если уж они решили её преследовать, то не отстанут, так просто не бросят, не сдадутся без веской причины. Значит — поймают, ибо Дуня первая упадёт от усталости. Пусть бойцов нельзя было назвать отдохнувшими, так ведь и девушка — не спортсменка-разрядница. Даже в шахматах ноль… А уж шумит-то! Тут разве что глухой её не отыщет. И ориентацию в пространстве давно уж потеряла — не удивится, если за следующим поворотом её почётным караулом дождётся оставленный вроде как далеко позади отряд. Выходит, у неё есть один-единственный шанс — применить тактику, которая почти помогла в башне мага-призрака. Нужно найти укрытие!

Начав рассуждать, дозволив себе думать длинными словами, а то и сложными предложениями, странница волей-неволей замедлилась и даже успела услышать грустную, но беззаботно распеваемую песенку:

— Руки сжали пустоту…

…прежде чем врезалась в кого-то неприятно не плоского, твёрдого, без всякого намёка на упругость, зато с явной тенденцией к окаменению конечностей.

— …и по лбу меня, по лбу, — сквозь зубы завершил обидно не мягкий объект столкновения. Неимоверным усилием он удержал Дуню, а заодно и себя, от очередного изучения чистоты и материалов пола. Хотя скорость девушки в тот момент была уже не самой высокой, удар вышел мощным.

Только ей этого гада для полного счастья не хватало!

— И я тебе рад, геморройная ты моя, — ласково откликнулся рыжий менестрель и улыбнулся. Обычно после таких слов, сказанных таким тоном, следует увесистый кирпич на затылок… Девушка испуганно сжалась. Что же это? Она ругнулась вслух или же у неё и впрямь всё на лице написано?

— Что вы здесь делаете? Почему меня преследуете?

— По-моему, это мои вопросы, — его лицо не предвещало ничего хорошего. Кажется, парень решил быть откровенным. — Хотя нет. Они у меня несколько другие. На кого работаешь? Где тво…

Он резко прыгнул на Дуню и, крепко сжимая её в объятиях, вкатился в дыру в стене у самого пола. Судя по залежам пыли, труба вентиляционной системы.

— Что… — скорее выдохнула, нежели сказала странница — тотчас в качестве кляпа заполучила чужую руку. Пресную на вкус, шершавую, раздражающе щекочущую верхнюю губу волосками. Дуня сконцентрировалась на этой руке, даже не пытаясь дёрнуться — навалившийся сверху менестрель по весу и возможности сдвинуть, наверное, поспорил бы с надгробной плитой.

Сам певец, столь опрометчиво распорядившийся собственной ладонью, в целом на придавленную девушку внимания не обращал — он напряжённо всматривался в отверстие, словно надеялся увидеть нечто большее, чем скудно освещённый участок пола. Мужчина был прав в ожидании: уловив топот, Дуня оставила чужую конечность в покое и скосила глаза на щель — получила вознаграждение за догадливость. Мимо прогрохотали тяжёлые военные ботинки. Их количество явно превосходило три пары. Интере-еесно… Когда шум стих, странница и странствующий менестрель вернулись к обслюнявленной части тела.

— Ты чего? Голодная? — ошарашено просипел музыкант. — Или людоедка? Встречал я как-то цельное племя — еле ноги унёс. И то — чудом! Чего-то они там не поделили, трупов было…

— Э-ээ, — начала было жертва чужих домыслов и необъяснимых порывов. Она бы его ещё погрызла! — Я н-не… — Ладонь вернулась на прежнее место и застряла между зубами. Ничего другого не оставалось, как поддаться соблазну и куснуть теперь солоноватую от пота плоть.

Военные ботинки прогрохотали в обратную сторону.

Ощущая взаимную неловкость, прячущаяся в пыли парочка отпрянула друг от друга. Точнее — попыталась. Менестрелю по ряду причин это удалось куда лучше.

— И только попробуй обвинить меня… Я не извращенец! Я всего лишь тебя прикрывал.

Девушка смерила незваного спасителя удивлённым взглядом.

— Я хотела сказать, что, когда я с ними рассталась, их было меньше.

Вообще-то сказать она хотела совсем не это. Или, вернее, не только это.

— А, — глубокомысленно кивнул певец. — Странно. Здесь редко кто осмеливается ходить маленькими группами… Вот дерьмо! — Он выдернул откуда-то из недр многочисленных карманцев тонкую палочку фонарика и осмотрел убежище — над головами пары обнаружился выступ параллельной той, в которой они лежали, трубы. — Лезем туда. Они возвращаются.

Дуня так и не поняла, как им удалось. Только они вытирали пыль внизу — и вот уже заняты тем же, но на полтора-два метра выше в ещё более возбуждающей позе. Сменили схоронку они вовремя: лишь защитничек оттащил их обоих вглубь воздуховода и погасил фонарик, как ботинки вернулись.

— Чёрт! — русоволосая командирша. — Далеко убежать не могла. На наших не выходила. В подлянке её нет.

— Спряталась, — подсказал мужской голос.

— Похоже на то. Вон сколько вентиляционных решёток поломано. Проверь!

Зашебуршало. Снизу, царапая стенки, нехотя поднялся бледный искусственный свет. Он, столь же лениво, завернул к затаившейся парочке, но от увиденного испуганно отшатнулся и продолжил путь наверх. Дуня хотела отползти от края подальше, но ей не позволил менестрель, теперь со спины сковавший тело крепкими объятиями. Пыточное кресло, а не человек! Огроменный испанский сапог какой-то! Он одной рукой, словно верёвкой, прикрутил к бокам руки девушки, второй опять запечатал рот, а ногами зажал ноги. Да ещё каблуками удерживал соскользнувшую сумку.

— Ничего, кроме пыли, — прочихался боец.

— Дрянь. Ловко ушла… А как хорошо озабоченную истеричку изображала.

— Эт-точно, — поддакнул подчинённый.

— А, может, не ушла. Пройдёмся по другим дыркам.

Голоса стихли. Солдаты ушли. Певец не шевелился. Солдаты опять ушли. Защитничек ещё некоторое время выждал, потом расплёл живые оковы.

— Я на разведку, а ты сиди тихо.

Он, извернувшись змеёй, поменял позу и свесился вниз головой из трубы, попутно приложив несчастную по лицу ногой. Не то чтобы больно — невкусно, сапог у менестреля был грязным. С другой стороны, что-то подсказывало Дуне: лучше сапогом, чем голой пяткой — такого удара по обонянию она могла и не выдержать. А так, чуть-чуть челюсть поболит — и всё.

Осторожно, но быстро девушка встала на четвереньки и поползла прочь. Спасение спасением, а находиться рядом с этим типом опасно — мало ли, что ему нужно! К сожалению, в этот миг музыканту явно требовалось её общество: снова развернувшись (потеряет голос — сможет бродячим акробатом притворяться), он ловко перехватил беглянку за лодыжки и потянул к себе. Хорошо, что после замка сэра Л'рута у девушки вошло в привычку носить под юбкой панталоны, а то одна срамота…

— И куда это мы собрались? — защитничка чужие прелести не интересовали.

— По трубе. А что?

— Ну уж нет, у меня к тебе масса вопросов, — менестрель, как в тюрьме, стиснул запястье и потащил за собой. Как и тогда, к его шагу приноровиться не получалось, а удобством пленницы музыкант и теперь не озаботился. — У тебя другой сценарий в запасе есть?

— То есть? — пропыхтела Дуня. Дыхание никак не желало выравниваться.

— То есть, — передразнил он. — Вечно девица, нуждающаяся во спасении от нехороших парней.

— Эй! Ведь это я первой вас спасла! И уж спасать себя не просила!

— Тогда в самый раз начать, — насмешливо вмешался в диалог кто-то третий.

Пара остановилась как вкопанная. Далеко уйти им не удалось — на ближайшем пересечении коридоров их дожидались. Русоволосая с боевым отрядом. У всех автоматы (Дуня решила не искать другого определения оружию). У всех ещё более злые, чем раньше, лица. Н-да, теперь кросс не поможет: сейчас бегство, в отличие от прошлого раза, было сродни самоубийству, а не единственным способом спасения.

Менестрель досадливо поморщился — кажется, парня больше волновала его ошибка, а не то, к чему она привела.

— Как я и думала: где девочка, там обязательно отыщется мальчик.

Какой он ей мальчик? Дамочка совсем, что ли, ослепла?.. Дуня исподлобья зыркнула на спутника. Вообще-то, женщина-солдат права — мальчик, что странница ещё при первой встрече отметила. Всё те же «около двадцати пяти» — когда захочу, серьёзный представительный мужчина. Девушка так и видела его в деловом костюме руководителем среднего звена, а, может, и высшим начальством. Когда приспичит, развесёлый пацан, грабящий чужие сады… но последнее уже на пике артистических возможностей — годы всё-таки брали своё, а подсобить им решил относительно свежий порез, крест-накрест изукрасивший щёку. Он не старил, но с каким-то утончённым ехидством подчёркивал морщинки усталости. Усталый человек не может быть молодым… Дуня не заметила, как нежно коснулась подушечками пальцев тонких, сейчас алых полос. Почему-то они, следы удара наотмашь то ли бритвой, то ли струной, выглядели куда более зловещими, нежели бугристые рубцы, коими щеголяли жандармы с Ларкиным во главе или тот же сэр Л'рут. А ведь этот шрам, практически в будущем незаметный, не уродовал. Но затянувшую его белую кожу уже никогда не вызолотит солнце и кровь гнева или смущения не зальёт две, словно бы нарисованные пером, чёрточки. Где же это он так?

Девушка уронила руку и непроизвольно прижалась к своему не слишком-то удачливому защитнику, тот инстинктивно обнял.

Уютно.

— Кхе, голубки, — издевательский хохоток вернул обоих из нежданно зачарованных далей к грубой реальности. — Капитан, а он вроде как на нормального тянет. — Тот самый парень, что проверял вменяемость Дуни прикладом. Он же, судя по голосу, инспектировал воздуховод на наличие беглянки. — Что же это он себе в напарницы психованную дуру взял?

— Сейчас выясним, — хмыкнула русоволосая. — Заодно и насколько она психованная, и насколько дура. Есть у меня замечательнейшее средство — языки развязывает на раз.

Она вытащила из-за пазухи витую цепочку с прозрачным ромбовидным кристаллом. Камень, будто обрадовавшись или, наоборот, возмутившись, что покинул тёмные складки одежды, вспыхнул отражённым светом. Следом по стенам и потолку заскакали разноцветные искорки сродни тем, что радостно кружат над танцполом. Видимо, совсем не рассчитывавшая на такую реакцию, грозная капитан выронила волшебную подвеску — и та, ничем не удерживаемая, полетела вниз. Женщина лишь в самый последний момент успела поймать чудное украшение — кристалл исчез в судорожно белевшем костяшками кулаке.

— Хоть и стерва да командир, и меня на поворотах обошла, а я её люблю, — во всеуслышанье выдал самый разговорчивый из солдат и остолбенело замер под поражёнными и, что скрывать, заинтересованными взглядами товарищей.

— Это не я! Это всё он! Он меня заставил! Я тут ни при чём! — поддержав чужие откровения, плаксиво и противно до тошноты взвизгнула Дуня. Да так и застыла с открытым ртом — не то чтобы она не хотела этого сказать, но определённо не собиралась. Ох, ей сейчас достанется от менестреля. Но тот пропустил мимо ушей обвинение, недовольно буркнув:

— И чего он прицепился с этим продолжением рода?! Если ему так надо, а детей больше не хочет, пусть кого-нибудь увнучит! — И, как предыдущие ораторы, попытался перевоплотиться в статую себе родному.

Русоволосая торопливо спустила цепочку между пальцами так, чтобы прозрачный камень не касался голой кожи, и обернулась к подчинённому — его заявление интересовало женщину много больше, чем маловразумительные вопли пленников. Она узнала что-то по-настоящему новое.

— К-капитан, — через силу выдавил несчастный, — оглянись!

Женщина посмотрела на оставленную без внимания парочку и побледнела. Подвеска выпала из ослабевшей руки, но теперь хозяйка не бросилась спасать дорогое имущество.

— У-у… уходим! — скомандовала она. Отряд кинулся прочь.

— Что это было? — пролепетала Дуня. Видимо, они ещё не пришли в себя от высказанного, потому и не догадались последовать наверняка дельному примеру опытных бойцов.

— Хм, любопытно, — музыкант наклонился к решившей переспорить какую-нибудь сверхновую чародейской цацке. — Дознаватель. Поломанный. Здесь? Откуда? Снова утечка… — и без перехода обратился к «напарнице», — …странные у тебя потаённые мысли. Я бы на твоём месте первым делом такое крикнул. Правда, другим тоном — мне как-то не к лицу подобные истерики закатывать.

Потаённые мысли? Дознаватель? А у самого-то! — сложила два плюс два девушка.

Менестрель, демонстративно ухмыльнувшись, положил руку на бесхозный кристалл.

— Голубой он, что ли, раз у него прения с родителями на почве воспроизводства, — против воли продолжила рассуждать вслух Дуня. Лицо самозванного исповедника вытянулось. — Никогда их не видела. Смотрится обычным мужиком. Симпатичным. Что ж он так? А ещё он статуэтку спёр. Подозрительно.

— Ничего я не…

— Сначала заберу блестящую игрушку, — перебил его невнятный, причавкивающий глухой голос. Говоривший, казалось, впервые попробовал произнести нечто членораздельное. — Затем сожру этих четверолапых.

Мимо странницы, изгибаясь аж в трёх суставах, проплыло… проплыла по воздуху… хм, конечность, топорщащаяся зеленоватой шерстью, с пятью когтями-кинжалами на конце. Фредди Крюгер[2] без любимого свитера, не иначе. Эта конечность целенаправленно двигалась к прижатой ладонью подвеске. Певец загипнотизировано смотрел куда-то поверх Дуни и никак не мог пошевелиться, хотя бы отклеиться от камня, чтобы убраться с пути страшной «ручки».

— Первым — большого. Он сочный, — продолжил делиться кто-то своими далеко идущими планами. — Хотя горько пахнет. Отравленный? — Кто-то шумно вдохнул. — А теперь кислинкой потянуло. Отвратительно! Перезрел? Подгнивать стал? Ну ничего, как учила мама, помою, а где надо, обрежу. Тощего надо бы тоже сполоснуть — нежные кусочки про запас, а косточки сейчас поглодаю.

Дуня сделала глупость: разумно оторвавшись от созерцания жуткой лапы, девушка не удержалась и проследила завороженный взгляд спутника — и сама застыла, не в силах отвести глаза от явления. Здоровенное, занимающее практически весь коридор вширь и ввысь, чудовище, словно бы сбежавшее из щедрых на спецэффекты фильмов ужасов. Рядом с ним тот же Фредди, когда-то в детстве пугавший до икоты, казался симпатичным новогодним кроликом.

О четырёх ногах, волочащее за собой похожий на крокодилий, но с пучками шерсти между чешуйками, трёхметровый хвост, с ещё двумя лапами-руками, оно аркой перегнулось над девушкой и тянулось к манящему, сверкающему предмету.

Игрушке.

И ещё оно беспрестанно бормотало, хотя продолговатая, полная выпирающих кривых зубов морда явно не предназначалась природой для человеческой речи.

— Не-ее, не буду второго жрать, откормлю — будет вкуснее, — передумало чудовище и распушило гребень на затылке — такой его голова напоминала голову птеродактиля, каким его представляли учёные. Только очень большого птеродактиля уже в понимании Дуни. — А ещё мама учила быть запасливым. О! Она же рассказывала о разведении пищи. Правильно! Обойдусь пока серыми, маленькими, а этих пока оставлю. Пусть размножаются… — Гребень озадаченно сложился. — Но они же тогда должны быть самкой и самцом. А как проверить? Ай, вспомнил! Нужно между нижними лапами посмотреть. — Странница побагровела. — Если одинаковые — буду сытым сейчас, если разные — навсегда.

Какой запасливый… Конечно, вторая перспектива была куда заманчивее первой, но что-то Дуне она не очень нравилась. Совсем не нравилась.

— Решено, — сам себе кивнул рачительный хозяин и легко подцепил двумя ногтями кристалл.

— Мать моя женщина, — тотчас поделился «тайными мыслями» менестрель. Несмотря на сковавший тело ужас, парень, как и девушка, был смущён. Оказывается, и его проняли рассуждения твари.

— Угу, — согласилась с очевидным странница. И будто слова заставили их очнуться: не сговариваясь, не переглядываясь, пара кинулась наутёк. Прочь! Подальше от чудовища! Они бежали, казалось, не разбирая дороги, предусмотрительно, однако, выбрав коридор, противоположный тому, куда рванули бравые солдаты. А ведь эти гады явно бросили пленников на съедение.

В какой-то миг Дуня начала ощутимо отставать — напарничек заметил и, как ни странно, взял на буксир.

— Не могу больше… — простонала девушка. В боку нещадно кололо.

— Ты ещё предложи оставить тебя, — хмыкнул менестрель.

— Не хочу.

— Тогда побереги дыхание. Вот сейчас по этой лесенке взберёмся… — Надо признать, по этой «лесенке» они карабкались уже с четверть часа. Не потому, что она была такой уж длинной — каждый её пролёт ступеней в двадцать пять соединял два этажа, — а из-за того, как эти пролёты оказались расположены и под каким углом поставлены.

…Спасаясь от твари, менестрель не принимал в расчёт скупые физические возможности Дуни, груженной с каждым мгновением тяжелеющей сумкой и путающейся в форменной юбке младшей горничной замка сэра Л'рута. Выбирая «походный» наряд, девушка сначала решила одеться в свадебное платье, выстиранное и выглаженное, как только в «Драконе и Розе» гостью научили пользоваться местными аналогами стиральной машины и утюга. Но, хоть подвенечное платье, как и полагается, было красивым, девушка отлично помнила, к чему привела последняя его примерка и не желала повторения. Да и не хотелось, чтобы Олорк подумал, что иномирка принарядилась ради него. Затем странница поразмыслила над костюмом официантки кафе, но так как за эти месяцы она ни разу его не надела, потому что тот достался от Утки и всё ещё находился на стадии подгонки, Дуня сунула его в сумку рядышком с «белоснежным очарованием» и облачилась в более-менее привычный и удобный наряд. К сожалению, домашнее колдовство да суеверия не помогли избежать неприятностей.

Певец безумным зайцем петлял по коридорам, выбирая повороты порезче, а дорогу поуже. Оно и правильно — инстинкт самосохранения и страх подсказывали, что сверх меры деловая тварь на прямых участках куда как быстрее каких-то там четверолапых. И хорошо, что парень не думал, способна ли девушка выдержать его темп — менестрель просто-напросто заставил её двигаться вровень с собой… Ага, как бешеный пёс привязанную к его хвосту трещотку. Спасибо, что Дуня успевала подставить руку и не впечататься со всего размаху в очередную стену. Но иногда девушке чудилось, что она и впрямь летит, не касаясь ногами пола… И вот на одном из таких «перелётов» несчастная всё-таки опробовала носом чужую, точно гранитную, спину — буксировщик замер, словно и сам наткнулся на неожиданное препятствие.

— Ой, — вытерла ушибленную часть тела девушка — сопли имели красноватый оттенок, но кровотечения не было — и осмотрелась. Их вынесло на дно громадного колодца: по стенам вились балконы этажей; с далёкого, но отлично видимого — освещение здесь оказалось на порядок лучше, чем в оставленном лабиринте — потолка свисали соединённые в блоки толстые цепи. — Что это такое?

— Откуда мне знать? — пожал плечами менестрель.

— Но вы же сами недавно говорили, что здесь мало кто отваживается ходить маленькими группами, — поймала его на лжи Дуня.

— Это верно — только я такой идиот да ты такая дура, — согласился он. Девушка на правду даже не обиделась. — Какая-то лаборатория… Вернее сказать, комплекс, целый подземный город! Я б сюда, на что уж башкой стукнутый, сам не сунулся, да что-то в последнее время меня постоянно раком ставят и не без твоего участия, — он потянулся к красному кресту на щеке, но отдёрнул руку. Судя по виду раны, та уже не болела, а нещадно чесалась, что не могло не раздражать. — А разведки всякие, военные организации да неугомонные исследователи, как наткнулись полвека назад, так и лезут. Изучить, разузнать, — он сплюнул, — чего бы здесь такого отыскать, чтобы убивать себе подобных ещё более изощрёнными способами, нежели раньше, благо повод есть — отряды с учёными-профессорами имеют свойство возвращаться изрядно поредевшими… или вообще не возвращаться. И, кажется, мы с тобой видели одну из причин этих… хм, исчезновений.

— Так, может, пойдём дальше, — подёргала спутника за рукав Дуня, — чтобы с этой причиной опять не встретиться. Ей здесь есть где развернуться.

— Нет, мы пришли, куда надо. Нам во-оон туда, — парень указал пальцем в потолок. — Там выход наружу.

То ли менестрель, как и в тюрьме, умело выдавал желаемое за действительное, то ли он, не в пример девушке, отлично ориентировался в пространстве. А, следовательно, и в странном дворце морского города он вполне мог знать, куда идёт. Вряд ли к камере братцев, скорее — к потайному ходу, которым из плена выбрались и воры с Дуней.

— Что может быть лучше гор? — оценила перспективу странница.

И они поползли наверх — по крутым лесенкам, которые бывают только на кораблях и заводах, с этажа на этаж. К сожалению, им часто приходилось обегать чуть ли не половину очередного яруса, так как не все лестницы заканчивались дырой или открывающимся люком. На предложение Дуни отыскать более надёжный путь, музыкант ответил отказом — мол, свернём вглубь этажа, если не пройдёт тут. Наверное, проводник не хотел отдаляться от колодца, так как боялся не найти дорогу обратно.

Наконец, над головой не оказалось ни одного балкона.

— Добрались, — облегчённо выдохнул защитничек. Последний пролёт он преодолел, держась руками не за перила, а за ступеньки. Дуня на такой способ передвижения перешла после второй лестницы. — Ещё рывок — и мы в безопасности. Передохнём.

— А как же чудовище?

— Может, потеряло след?

— У него отличный нюх, — напомнила девушка и поморщилась.

— Н-да, — отчего-то смутился парень. — Но если сюда не выбралось, то где-нибудь отстало. А я, знаешь ли, не железный — у меня руки и ноги трясутся. Кто тебе люк станет открывать, если я навернусь? — Он кивнул на лестницу, у которой они обессилено упали. Эту конструкцию явно приварили впопыхах и намного позже того, как построили «лабораторию». Наверное, результат деятельности упомянутых «исследователей».

— Вы правы.

Они помолчали, переводя дух.

— Слушай, а что это к тебе вояки пристали, да так агрессивно?

— Кто их знает, — Дуня печально улыбнулась. — Стечение обстоятельств, похоже. На вопрос, откуда я, сказала: «Дракон и Роза».

— «Дракон и Роза»? Они объединились.

— Вот и бойцы тем же интересовались. А я удивилась, ведь они всегда были вместе… — Девушка прямо посмотрела на спутника и, заметив недоверчивый взгляд, пояснила: — Понимаете ли, так кафе называется, в котором я работала. Вот и вся загадка.

— Кафе? — парень расхохотался в голос. — Вот так номер! — Таким, искренне веселящимся, он вновь походил на мальчишку, только что услышавшим самую лучшую шутку во вселенной. У него даже лицо просветлело, а волосы засверкали огнём, хотя, если на чистоту, рыжим певца назвать можно было лишь со зла — мол, все хитрые морды рыжие. Скорее, он был русым, как женщина-командир. — Вот дерьмо. — Неожиданно мрачно оборвал он смех.

— Для странствующего менестреля вы ругаетесь чересчур однообразно и дубово.

— Но ведь логично. Они наверняка изначально всё продумали, были вместе. Умно, — пропустив замечание мимо ушей, пробормотал музыкант. — И кафе. Мне стоило догадаться. Другие не знают, но я-то о нём читал, а четыре опять получить не смог. Как есть идиот. Круглый.

Дуня скривилась. Любопытно, когда и он предъявит ей претензии. Чем же она так перед миром-то провинилась?

— Знаешь что, сделай-ка личико смазливое подоброжелательней! — совершенно невпопад ни предыдущим словам, ни мыслям девушки рявкнул певец. — Ну, воняю — и что дальше? Мне ванну принять как-то негде было. И хуже бывало… — Он сунул нос к себе под мышку и натурально позеленел. — А, может, и не бывало. Да мне ж не в постель к даме лезть… — Совсем уж после вспышки стушевался он.

— Да если б от вас потом разило, — вздохнула странница. Что за чушь она несёт? — Всё васильки перебивают. А у меня на них аллергия… — И ещё более отстранёно поинтересовалась: — А зачем вы про дам врёте, если голубой?

— Что?! Да с чего ты… — он схватил девушку за плечи, казалось, решив прямо на месте доказать, что предпочитает женщин, но вдруг отпрянул, прижимая ладонь ко рту. — Ты-то к себе принюхивалась?

Несчастная побледнела. Однако не от оскорбления, а потому, что уловила непередаваемую смесь запахов тлена и ржавчины. И этот чудо-аромат исходил от неё. Точнее — от сумки.

— О Небеса! — охнула эстрагоновской присказкой Дуня. — Грибы!

Из-за «криогеника», чистоплюя и обострившегося желания Триль поскорее женить братца, девушка забыла отдать собранный урожай Раю, а тот не напомнил. Удивительная плесень, счищенная из-под сломанных зеркал генератора, сейчас разложенная по бумажным пакетикам, покоилась в кармане рядом с деньгами гостеприимного бригадира с железки. И, видимо, хлипкая тара прохудилась.

— Какая гадость!

Странница с лёгкостью отыскала источник вони и отшвырнула от себя подальше… и только после поняла: для того чтобы менестрель заговорил настолько невнятно и глухо, ему потребовалась бы дополнительная челюсть и полный рот свинца.

Дуня оглянулась на ограждающие этаж перила. Не ошиблась. Туда же смотрел и музыкант.

Держась одной лапой за перекладину, а во второй сжимая сияющий дознаватель, за ними наблюдала хозяйственная тварь. С явным таким интересом, даже не гастрономическим. Самым удивительным и страшным, если верить истории. Научным.

А девушка-то гадала, что это они так разболтались?

— Самец. Самка. Хорошо. Как мама учила. Только самец опять гниёт. Болеет?

Аромат грибочков пробился сквозь завороженный ужас — и друг по несчастью, в которого и случилось «подальше», нашарил пакетик и инстинктивно бросил тот в морду чудовища. Тварь разумно отшатнулась, но не утерпела, словно бы в её роду встречались дрессированные собаки, и поймала снаряд зубастой пастью. Тотчас булькнуло и голову образины разнесло на части.

Как там говорил Рай: некоторые смеси ядовиты, а другие — вообще взрываются?

Туловище, увлекая за собой перила, рухнуло вниз, но жертвы ничего не видели, так как измазанные содержанием чужой черепушки знакомили мир с содержанием своих желудков. Пару рвало долго и мучительно. Причём, если один останавливался, то сразу не мог не продолжить, так как слышал другого. Но когда-то это безобразие прекратиться должно было.

— Пожалуйста, уведите меня отсюда! — жалобно всхлипнула Дуня. — Я хочу домой.

— Домой? — менестрель поднялся. Его очевидно шатало, когда он шёл к девушке, но пистолет в его руке не дрожал. Прохладное дуло упёрлось в лоб. — Сейчас ты мне всё скажешь. Кто ты? На кого работаешь? И зачем постоянно преследуешь меня?

Постоянно? Если третий раз для него постоянно, то его родители зря волнуются об отсутствии внуков — лучше бы обеспокоились их количеством… если, конечно, он действительно не голубой.

— У вас было оружие? Но почему вы им… — девушка осеклась. Солдаты ведь тоже автоматами не пользовались. Да и что могут сделать какие-то пульки?.. Например, убить. Дуня взмокла — так она не боялась даже в ту самую первую ночь, когда к ней прицепился бородач.

— Отвечай, дура, — процедил сквозь зубы парень. — Если не сама, то кто тобою пользуется?

— Пользуется? — моргнула бедняжка… Пользуется — вторили мысли. И, будто бы рядом опять кто-то играл с дознавателем, разочаровано вздохнула: — Так, это не ваши песни? Мне они так понравились. Грустно…

— Как это не мои? — отступил он. — Мои. Для…

Почему-то он весь скукожился — неуместные обвинения принесли ему необъяснимую боль, от которой он хотел во что бы то ни стало избавиться, убежать. Певец сделал ещё один шаг и оскользнулся на том, чем пара совместными усилиями с чудовищем изгваздала пол.

Пошатнулся. Практически восстановил равновесие… но, ринувшаяся на помощь Дуня, случайно подтолкнула менестреля. И крупный мужчина не устоял от прикосновения хрупкой девушки — рухнул вслед за поверженной тварью.

Нет! Она не хотела! Она хотела спасти, а не уничтожить!

С такой высоты не выжить. Даже чудовище разбилось бы, что уж говорить о человеке! Это только дуракам, вроде неё, везёт — сколько падала, а ни одной сломанной косточки. Да она и не знала, что её может ждать. К нему судьба милосердия не проявила.

Он летел, а Дуня отчего-то видела безмерное удивление на его лице. Он молчал. А потом он выстрелил. Нет, не из мести, не из желания прихватить с собой ту, которую наверняка считал коварной убийцей. Это была случайность. И случайно пуля, не задев, стукнулась в стену.

Взрыв. Дуня обернулась. Позади, плюясь синими молниями, кружил смерч. «И он не пользовался таким оружием?» — почему-то мелькнуло в голове. Девушку потянуло в воронку. Сопротивляясь, странница попыталась уцепиться за пол, но руки скользнули по мерзкой жиже, и Дуня лишилась чувств. Она не знала, что пистолет выстрелил ещё раз — менестреля, или того, кто им назывался, поглотил похожий вихрь. Парень приземлился совсем не там, где должен был, что, впрочем, нисколько не смягчило удар. Дико, но так коротко вскрикнув, несчастный затих.

Танцует ветер на полях,

Вздымает к небу ветер прах —

И пепел снегом вниз летит,

В полях он кости порошит.

Под столь жизнепрославляющую песню, или всё-таки благодаря ей, Дуня очнулась. Ощущение полёта не покинуло её — она словно бы качалась на воздушных волнах, ещё чересчур густых, чтобы быть невесомыми, и уже удивительно неосязаемых, чтобы назваться морскими. Колыбель, если не утроба матери… Запахло озоном, волоски по всему телу встали дыбом. Девушка распахнула глаза — мга из грязно-серой превратилась в голубоватую с синими прожилками.

Что это?

Мысль была ленивой, как и движение. И ответ на дельный вопрос совершенно не интересовал. Здесь было хорошо — так же зимним утром под пуховым одеялом, когда в запасе есть ещё минута-другая перед настырным звонком будильника. Только здесь минута не собиралась заканчиваться, от сони никто не требовал выбираться из тёплого нутра в освежающую прохладу квартиры, а потом в удручающе промозглый холод улицы.

Или всё-таки требовал?

Дуня, сначала потому, что так следовало, а затем из любопытства, огляделась. Туннель из вечности в бесконечность. По нему можно плыть и плыть, ни о чём не думая, с каждым мигом забывая, кто ты и что натворил. Хорошо.

Или не очень?

Девушка нахмурилась и резко села. Зря она! Нет, незримая опора не провалилась под странницей, но тело ускорило полёт. Она совсем не желала этого! Ей это не нравится! Хватит!.. Туннель со стороны бесконечности потемнел, в прозрачном до селе воздухе заклубились тучи, заполыхали, словно в такт сердцу, зарницы. Дуня не хотела туда. И потому рванула на себя ближайшую синюю нить, обернувшуюся белой молнией — от испуга выпустила, но нужного добилась: голубая стена разъехалась. В дыру заглянуло золотое солнце — и девушка нырнула в прореху.

Какой обман! Как жестоко! Дуня не ожидала такой подлости от обещающего спасение светила — вне грозового туннеля царствовала вовсе не омытая слепым дождиком пастораль, а властвовала куда как мрачная картина. Тяжёлые, угрюмые небеса нависали над пологими холмами. Порывистый ветер трепал останки боевых знамён, богатых накидок, отороченных некогда серебристым мехом, и простеньких коричневато-серых солдатских плащей, хлопал попонами лошадей, лентами бинтов, не так уж давно бывших чьей-то одеждой. И ветер разносил по округе сводящий с ума смрад — кровь, гарь, разложение… Нет, Дуню встретила не легкомысленная идиллия, а апофеоз войны. Сон. Жуткий сон, что привиделся в горячечном бреду, решительно стал явью.

Трупы. Горы трупов! Люди, животные. И не люди, и не животные. Практически все искорёженные, изуродованные, обожённые. Кое-где просто каша из мяса и костей, а столовыми приборами отовсюду торчат древки поломанных копий, осколки мечей, остовы каких-то, наверное, осадных или оборонительных конструкций.

Трупы. И ни одной живой души. Хотя бы падальщика! Хотя бы традиционных чёрных, обожравшихся до неподъёмности воронов, что слетелись тучей на пир — к этим телам страшно было прикасаться. Хотя бы мародёров! Но здесь нечего было искать, нечего было грабить.

Трупы. Трупы, трупы, трупы.

И тишина. Сколько бы ни силился ветер, терзая поруганные стяги, подвывая в лишённых плоти костях, он не мог отогнать мертвенную тишину. Потому чистый мужской голос — то ли низкий тенор, то ли уже баритон — был слышен далеко-далеко.

Танцует ветер на полях,

Вздымает к небу ветер прах —

И пепел снегом вниз летит,

В полях он кости порошит.

Скрипит он настом под ногой

И серебрится под луной,

Стволы поломанных хребтов…

— Проклятье! — вмешался другой, тоже мужской и чем-то знакомый голос. Глубокий, властный. И раздражённый. — Мальчик мой, ты когда-нибудь заткнёшься?! Без тебя тошно!

— Так, искусство для того и существует, чтобы помочь пережить горе, устоять перед лицом беды, напитать силой перед новыми испытаниями, — беззаботно, явно что-то цитируя, откликнулся исполнитель.

— О да. Но не найдётся у тебя в репертуаре чего-нибудь повеселее?

— Ты же сам предыдущую балладу отверг…

— Это которая про кровавую сечу? — буркнул второй. — Жизнеутверждающая такая песенка, радостная, прямо-таки надорвался от смеха…

— …к тому же, — проигнорировал замечание музыкант, — прочувствуй, какая тебе оказана честь! Ты становишься свидетелем рождения шедевра!

— О-оо, я польщён. Но тебя не смущает, мальчик мой, что схватки-то у роженицы затянулись? Эта шедевра лезет из тебя уж полчаса. И… — критик помолчал. — Знаешь, никак даже не определюсь — понос это или всё же запор. Мальчик мой, наверное, тебе боятся сказать, но твои шедевры только по кабакам и барам исполняют. Большой зал консерватории тебе не грозит.

— О! Никогда не был в консерватории! Меня туда примут? — радостно восхитился певец. Похоже, сочинителя чужое мнение о сомнительности его таланта не расстроило.

— Тебя туда не пустят.

— А за взятку? Большую? По такому поводу я и у отца одолжить могу.

— Тогда, мальчик мой, песни разучивать ты будешь уже с тюремным хором.

— Да тюрьма мне дом родной.

— Выражусь иначе, раз уж у тебя в голове лишь овации да выкрики «бис». Он тебя женит, мальчик мой, и спрашивать не будет. И ты не рыпнешься, сделаешь, как велят. Поверь.

— Лу, — мигом скис собеседник. — Можешь ты испортить настроение, хотя оно и без того хреновое. Догадаться слабо, что мне страшно, что у меня поджилки трясутся? Я не железный, не бесчувственный! — огрызнулся он. — Не совсем уж дурак!

— Извини, погорячился. Мальчик мой, не хотел тебя обидеть — самого пробирает до дрожи, а тут ещё ты. Поёшь краше, чем вся эта жуть, — вздохнул старший. Затем с живым интересом спросил: — Тебя действительно не волнует, что твои творения распевают пьяные мужики и развесёлые, хм, девушки?

— Я люблю развесёлых, хм, девушек. С ними, хм, весело.

— А только что сказал, что не совсем дурак, — снова вздохнул второй. — Своя тебе женщина нужна.

— А тебя всё-таки отец подкупил? Да и не тебе меня учить.

— Если другие отчаялись, то можно и мне. Подружка — это хорошо, согласен…

— Завязывай, а! — оборвал певец. — Есть у меня девушка.

— Тогда совести у тебя нет, — начал по новой отчитывать критик, но осёкся. — Эй! Кто здесь? Вылезай!

Убежище, стенами которому служили три относительно целых трупа, из пугающей ловушки вдруг превратилось в уютную норку, покидать её не хотелось, хотя Дуня очутилась там не по своей воле — оступилась на втором же шаге, сделанном в этом чудесном мире. Кажется, она мечтала о покое. Н-да.

— Вылезай! — повторился Лу.

Может, он не ей? Кому-то другому? Мало ли. Девушка боялась выбираться наружу, пока не разглядит собеседников — добровольно попадаться на глаза тем, кто разгуливает между мертвецами, когда даже трупоеды сюда не сунулись, это… как-то неразумно, что ли.

— Э-ээ, ты уверен?

— Вот ты сам не чувствуешь? Не прикидывайся… Вылезай!

— А вы меня не убьёте? — пискнула несчастная.

— Ну-уу, — протянул второй. — Если ты не умертвие, то… — голосу его не доставало уверенности, или, точнее, доверия, — …конечно нет!

Дуня затихла. Пусть идут своей дорогой.

— Не хочешь вылезать?

Девушка не ответила — так просто её не поймают.

— Знаешь, у меня немало возможностей выкурить тебя оттуда, — поделился Лу. — Так что, давай, без насилия.

И тотчас, вопреки добрым предложениям, Дуню ухватили за волосы и репкой выдернули из ямки.

— Вот это да! Девочка. Обычная живая девочка.

— Мастер Лучель? — узнала его странница.

6

По дороге с облаками,

По дороге с облаками

Очень нравится, когда мы

Возвращаемся назад.

(«По дороге с облаками», финальная песня)

— Мы знакомы?

Он был практически таким, каким его запомнила, а потом, приукрасив, дорисовала образ Дуня. Высокий, широкоплечий, но тощий. С длинными, но соразмерными телу руками. Загорелый тем бронзовым загаром, который свойственен туристам, каждое лето, от начала сезона и до его конца, отдыхающим на ласковом морском побережье. С роскошными пепельного цвета волосами, забранными в конский хвост, и при том с забавно выбритой буквально по всей поверхности черепушке — та, как и в бытность мастера Лучеля ходячим мертвецом, сияла, словно бильярдный шар. И это-то при отсутствии яркого солнца! В ушах, оттягивая мочки, качались крупные серьги — гроздья тёмно-красного винограда в золотой сетке. От ноздри, сверкающей гладким колечком, тянулась к брови тонкая цепочка с монетками-оберегами; поверх канареечно-жёлтого балахона, забранного у горла и бряцающих многочисленными браслетами запястий, светились без помощи извне бусы-чётки и амулеты; на изящных пальцах чародея пестрели разноцветными каменьями кольца и перстни. Не человек, а мечта зарвавшейся сороки… или самопередвигающаяся новогодняя ёлка.

— Встречались, — промямлила девушка. — Мимолётом.

— Не припомню… — начал было он, прищуривая светло-серые, с золотистой искоркой на дне глаза, но его бесцеремонно перебил спутник, соизволивший-таки отпустить волосы.

— Лаура? — он осторожно, хотя и без спроса, перенёс пленницу на более устойчивый участок этой… даже трудно сказать, что братской могилы — местом упокоения многих.

Дуня медленно обернулась.

Она его узнала. По голосу. Ещё в туннеле. И всё-таки до последнего боялась ошибиться. Ведь теперь всё в порядке! Всё хорошо! Он же даже не попытался свернуть ей шею — имел, между прочим, право.

— Эх, чувствовал: что-то в тебе не так, — позади стоял менестрель. — Где-то я тебя видел.

— Вы выжили?

Она хотела крикнуть на весь этот… на все миры, но лишь придушенно прошептала. Она желала, заливаясь слезами, броситься к нему на шею, но только доверчиво смотрела на него снизу вверх. А вдруг исчезнет, развеется туманной дымкой.

— Да что мне сделается? — легко отмахнулся он. — Стража не так уж и рвалась арестовать убийцу сумасшедшего тирана. И на них другие заботы свалились быстро — кто-то спёр талисман города, так что ни тебя, ни меня не искали.

Восторг и счастье талой водой скатились с лица и впитались в мёртвую землю под ногами. Дуня охнула. Мираж. Как есть — мираж! Вгляделась в его ясные, такие сейчас небесно-голубые, будто в тон к топазовой броши, скрепляющей ворот, глаза. Ни грамма понимания, ненависти, упрёка… ужаса и боли. Затем, догадавшись, перевела взор на раненую щёку. Ничего. Но она же сама решила, что шрама не будет видно… Однако под столь пристальным вниманием певец несколько смутился и покраснел, а тонкий белый крест так и не проявился. И не намечающаяся светлая щетина тому виной. Шрама ещё не было.

— Т-ты ч-ччего? — попятился парень.

— Бриться надо чаще, — фыркнул мастер Лучель.

— Ага, и по всей поверхности, — огрызнулся менестрель.

Дуня не обратила на лёгкую пикировку внимания. Если шрам ещё не появился, то это значит… Это же…

— Лаура?

— Э… — не сразу сообразила девушка. Всё-таки Лаурой она была немногим больше четырёх суток… Да что там! Она и на Леску не сразу откликнулась бы — тогда, с Раем, теперь-то она отчётливо понимала, она искала повод никуда не уходить. Даже свистни повар, она и то бы замерла в надежде, что он попросит остаться. И уж тем более она не могла не обернуться на зов того, кто из-за неё должен погибнуть. Но от мастера Лучеля она ничего такого не ждала. — Что?

— Хм, не очень-то она похожа на Лауру, — хмыкнул тот. — Но тебе, мальчик мой, виднее… Так, говоришь, где вы познакомились?

Ничего менестрель не говорил. И, похоже, не собирался, однако маг умел выжидать — ему волей-неволей хотелось ответить, так как молчание казалось исключительно невежливым поведением.

— Ну-уу, — тут бы парню просто-напросто нахамить старшему другу или твёрдо сказать, мол, не твоё это дело, что музыканту явно было по силам, однако он предпочёл вновь покраснеть и, почесав в затылке, признаться: — В тюрьме. Сидели вместе. Лу, где я ещё могу встретиться с приличной девушкой?

— Ты? С приличной? — скривился чародей. — Тебе уж точно негде. — И он резко перешёл на другой язык: — Послало начальство напарничка! Ремень и плаха по нему плачут! А ещё сопли вытирай, смотри, чтоб пальчик не ушиб да штанишки не испачкал. Терпеть не могу блатников выгуливать!

— Это ты на каком так пространно материшься? — удивился менестрель. — Меня, значит, хорошим манерам учишь, а сам такое говорить при невинной девице не стесняешься.

— Я не матерюсь, — вернулся к подопечному мастер Лучель. — Я на жизнь, мальчик мой, жалуюсь.

А по поводу чего, не сказал — отметила Дуня, но с певцом делиться пока не стала. Пусть и у неё будет козырь в рукаве. Да и разобраться, как такое вышло, не мешало. Одно точно — волшебный переводчик ни при чём, девушка отлично понимала мага.

— Лаура, как ты тут оказалась? — продолжил тем временем допрос чародей. Зануда и прилипала! С другой стороны, не будь здесь волшебника, в следователя обязательно поиграл бы «подельничек», если припомнить его действия в «лаборатории». Зато теперь они объяснимы и логичны.

— Не знаю, — нисколько не погрешила против истины путешественница. — Попала в какой-то странный туннель, испугалась, задёргалась. Покарябала стену — и вывалилась сюда.

— Не помнишь, девочка, как очутилась в туннеле?

— Уж не добровольно, — снова не солгала Дуня. — Я сознание потеряла. Очнулась уже, когда плыла.

Три языка. Не считая английского, на котором она вряд ли смогла общаться, но признать признала бы. Итак, три языка: один, родной, она знает хорошо… Интересно, а Вирьян его тоже знал или всё-таки пользовался заклинанием? Девушка постаралась припомнить их недолгие беседы, если конечно пару-другую фраз можно назвать разговором. Нет, ничего похожего на море. Впрочем, шум прибоя она стала улавливать только после того, как менестрель объяснил что да как. Н-да… Неважно. Не о том она сейчас думает.

Итак, родной, язык сэра Л'рута и язык Рая. Интересно, каким они сейчас пользуются?

— Эй, ты что, заснула? — менестрель пощёлкал пальцами перед носом.

— А? Что? — моргнула Дуня. И напряглась — опять упустила момент? Какой же язык?

— Спрашиваю, тебя вернуть домой? — пояснил парень.

Девушка вскинулась. Некоторое время непонимающе смотрела на музыканта, а потом пролепетала:

— А вы… можете? Да?

Неужели всё так просто? Неужели всё закончилось? Конец метаниям! Домой… Её глаза заполнились слезами.

— Мы? — улыбнулся менестрель. — Конечно, можем.

— Снова-здорово, — буркнул в сторону мастер Лучель. — Распушил хвост петушок.

— Лу! В самом деле, прекрати ругаться! Или бухтеть… Ну, в общем, завязывай ты уж, чем там занят.

Опять другой, известный чародею и Дуне, но не певцу, язык. Но тут-то чего такого? Зачем скрывать не без причинное раздражение, если каких-то минут десять назад прекрасно отчитывал подопечного понятными тому словами? Что-то страннице волшебник перестал нравиться, а ведь после приключений в башне он был ей более чем симпатичен — не как скелет, разумеется, а как призрак, человек, потерявший, а затем обретший веру в себя… С другой стороны, когда этому суждено ещё случиться! Надо бы предупредить мага. И, конечно же, менестреля!

— Он намекает, что я-то ничего не могу, — пустился в объяснения певец. — Из нас волшебник только он, а я так, мальчик на побегушках. Так что по части возвращения это всё-таки к нему.

— А-аа, — протянула Дуня и повернулась к мастеру Лучелю. Тот отшатнулся. — Вы же можете? Да?

— Могу, — вздохнул он. — Вернее сказать, способен. Но…

— Но? — путешественница спала с лица. Отчего? Откуда? Всегда и всюду лезет это проклятое «но»!

— Девочка, если тебя вытолкнуло из родного мира, как бы оно грустно и жестоко не звучало, тебе нет в нём места, понимаешь? Я и впрямь могу отослать тебя обратно, но долго ли ты там продержишься? Уверяю тебя — нет. Хорошо, если тебя возьмёт мир, которому ты предназначена, однако вероятнее всего тебя ждёт смерть. Ты — что-то вроде болезни. Один раз от тебя избавились легко, во второй — лекарство… методы станут жёстче…

— Это всего лишь гипотеза. Одна из, — вмешался в процесс вразумления менестрель.

— Но пока она подтверждается практикой, — недовольно поморщился маг. — А ещё эти Стражи…

— Кто? Стражи? Какие стражи? Почему я о них не слышал?

— Не положено.

— Мне?!

Музыкант кинул на старшего друга такой взгляд, что будь объектом его внимания Дуня, она бы раз десять подумала, что положено этому человеку, что нет и о чём с ним лучше не разговаривать.

— Мальчик мой, это касается только чародеев… хотя бы потому, что мы и сами толком не разобрались, кто и что они такое, на кого работают, как действуют. Лично мне… не то чтобы всегда, но иногда кажется… Эх, даже чаще обычного мне кажется, что они проявление божественной воли…

— Тебе? Волшебнику?

— Вот именно! Мне, волшебнику. Одно я точно могу сказать: они способны помешать нежелательным возвращениям, и мне им противопоставить нечего.

— Я хочу домой, — всхлипнула Дуня. Ещё чуть-чуть — и она разревётся в голос.

Мастер Лучель некоторое время всматривался в её блестящие глаза, а потом дрогнул — видимо, его сердце не было каменным.

— Ладно, твоя судьба — твой выбор. Сосредоточься. Я всё сделаю сам, просто представь, куда тебе надо. Я ведь правильно понимаю: якорей своего мира ты не знаешь, верно?

— Якорей? Вы говорите о чём-то вроде координат? Нет, не знаю, — помотала головой девушка. И зажмурилась — по скулам пробежали и тотчас высохли слезинки, оставив по себе незаметные солёные дорожки.

— Сосредоточься, — повторился маг.

Дуня зажмурилась ещё крепче, чувствуя, как пошёл хмурыми складками лоб, как морщится старым мандарином нос, склеиваются тонкой нитью губы, а от силы, с какой она стиснула зубы, сводит челюсти. Но всё это не помогало — перед глазами стояла серо-розовая хмарь, расцвеченная пульсирующими в такт сердцу кругами. И только где-то на краю сознания, в воображении мелькали яркие картинки, не имеющие никакого отношения к реальности. Это не были ни родительская, ни съёмная квартиры. Это не походило ни на институт, ни на виды вдруг любимого всей душой города. В этом не признавались и другие миры: ни угрюмое всхолмье, с которого она начала самое странное путешествие в своей жизни, ни каморка в замке сэра Л'рута, ни камера в тюрьме-дворце морской столицы, ни узилище развесёлого Ливэна. В Эстрагоне девушка тоже ничего подобного не встречала.

Домик. Белый домик в полтора этажа. Окружённый низким заборчиком и ровно постриженным газоном. Кажется, с пластмассово-цветастым треугольником детских качелей сбоку и собачьей будкой напротив. Домик с рекламной открытки из какого-нибудь фильма. Такой же искусственный в своей игрушечной идеальности. Нет-нет, ей совсем не туда! Там страшнее, чем во время продажи рабов! Чем под приглядом у хозяйственной твари! Нет!

Девушка замычала, отгоняя наваждение, но скупое воображение, мигом зацепившись за слово «открытка», стало подсовывать голубенький мишек, воздушные шарики, умильных котят и забавных щенков.

Нет!

И тут Дуня резко распахнула глаза.

Не признать это странница не могла. Даже если бы очень постаралась. Многоэтажная, прочувствованная, цветастая… э-ээ, фраза. Несмотря на смысл, красивая. Органичная. О да, мастер Лучель умел пользоваться, хм, сими словесами — по-настоящему умел, не то что подростки (телом и умом), которые монотонно и бездумно расставляют «неопределённые артикли» там, где им совсем не место. Маг был, в самом деле был способен матерной бранью описать прелесть заката, чудо любви, горечь утраты… Конкретно сейчас он ругался на чём свет стоит.

И это он в башне будет её отчитывать за… за… за пару-другую неприличных слов?! Дуне удалось не покраснеть, а с тем и выдать себя, лишь потому, что она никогда не воспринимала мат буквально — только как нечто цельное, выражающее досаду, злость, обиду, изредка что-то иное. И раздражающее, коробящее слух, заставляющее брезгливо морщиться… Странница догадалась прикрыть рот ладошками, чтобы спрятать охватившие её эмоции, и бросила осторожный взгляд на менестреля — не заметил ли? Н-да, тот пылал стоп-сигналом — верно, зачем знать, если отлично слышишь и чувствуешь?

— Ч-что случилось? — тихо пискнула девушка. Неужели всё из-за её дурацких домиков и фужеров с шампанским да праздничных салютов?.. Вот идиотка! До Дуни наконец-то дошло, на каком языке говорил чародей. Ей совсем не нужно притворяться! И мучить воображение! Ей достаточно сказать мастеру Лучелю, что ей нужно туда, откуда маг нахватался столь удивительно ёмких выражений.

— Что случилось? — буркнул волшебник. — А то, мальчики и девочки, что мы здесь застряли.

— Как застряли? — озвучил вопрос Дуни певец и прижал девушку к груди, ласково и успокаивающе поглаживаю по плечу. Судя по тому, как бухало его сердце, успокаивал он не только «напарницу».

Интересно, а когда это она успела к нему прилепиться? То, что сделала это она сама, Дуня не сомневалась, так как мастер Лучель сдвинулся относительно неё, но не приметного лошадиного трупа, словно подушечка для иголок утыканного обломанными копьями.

— Очень просто. У меня нет энергии. Нет энергии — нет магии. Нет магии — нет переноса.

— А почему нет, Лу?

— Откуда мне знать. Может, место такое… — чародей помолчал, размышляя, затем кивнул. — Точно. Так и есть. А я-то думал, что мне тут так не нравится!

Дуня посмотрела вверх на менестреля. Менестрель посмотрел вниз на Дуню. Оба одинаково скривились, неожиданно понимая друг друга без слов. Обоим казалось, что на поле, усеянном трупами, многое может не понравиться. В первую очередь, собственно трупы. Вероятно, у мага имелось иное мнение.

— Полный магический ноль. Впрочем, и то плюс, что не минус.

— И что это значит? Ты теперь не волшебник? Ну, здесь, по крайней мере.

— Что ты, мальчик мой, как был волшебником — так им и остался. Видишь ли, перестать быть волшебником невозможно… или очень трудно. Это как кувшину перестать быть кувшином — не по назначению, а по существу. Для того чтобы кувшин стал чем-то другим, его нужно, например, разбить. А я живой вроде как.

— Но отсюда мы выбраться не можем?

— Пока да, — мастер Лучель насмешливо, если не сказать презрительно, фыркнул. — Я специалист, мальчик мой. Есть у меня нужный амулетик, по сути — отмычка, но большего нам и не требуется. Обождём немного, пока он зарядится. Заодно местечко отыщем… хм, более энергоёмкое. Должен же где-то этот ад заканчиваться! К тому же у тебя есть шанс впервые выполнить задание полностью.

Внутри менестреля что-то скрипнуло. Как забавно, однако, звучит зубовный скрежет, если приникаешь к кому-то ухом. Или это драконий рык?..

— А я? — вклинилась Дуня. Ей было интересно их послушать, но сначала стоило выяснить свою судьбу. — ЧТО БУДЕТ СО МНОЙ?!! — Усилившийся ветер всё же поборол тишину, накрывшую ватным одеялом поле неизвестной битвы, и естественно в тот самым миг, когда страннице захотелось поговорить, потому ей пришлось кричать во всю глотку.

Ветер, словно испугавшись девичьего вопля, одумался и оставил в покое всё, что можно было трепать и где есть возможность повыть. Тренировавшийся в пирокинезе на мастере Лучеле (без всякого, надо признать, успеха) музыкант вздрогнул и легко отставил от себя Дуню, потряс головой, одновременно прочищая левое ухо мизинцем. Кажется, что-то даже вытащил оттуда — по крайней мере, руку о штаны вытер. Девушка тотчас решила, что обниматься к нему она больше не полезет… хотя учитывая, чем испачкана её одежда, ещё неясно, кто от этого выигрывал.

— Знаешь, не надо так орать — я тебя услышал бы, — осторожно и медленно произнёс парень, будто бы общался с сумасшедшей или диким зверем. — Это называется резонанс. — Он постучал себя пальцем по груди. — Ты погуляешь с нами. Наверное, оно и к лучшему — от нас тебя проще доставить домой.

— Неужели? — яда в голосе мастера Лучеля хватило бы как раз на то, чтобы завалить трупами ещё одно поле, аналогичное по площади тому, где они стояли.

— Но ведь твоя отмычка не открывает двери прямо в управление? Не так ли, Лу?

— Избалованный щенок! — для разнообразия чародей не стал менять язык. — Ты хоть иногда можешь думать чем-то другим, а не тем, чем думаешь обычно?!

— И чем тебя моя голова не устраивает? — начал было менестрель, но тут ему пришлось ловить Дуню, которой всё же стало дурно от воздуха, наполненного смрадом. Странно даже, как девушка так долго терпела — видимо, адреналин мог и не такие чудеса сотворить. — Вот идиотка! — В ноздрю что-то запихали, затем во вторую. Дышать стало легче, хотя от горького запаха и общей слабости кружилась голова. — Лу, представляешь, эта… кхм, великого ума девица пользовалась своим носом!

— Мальчик мой, выбирай выражения — она всё слышит.

Дуню с колен подняли ввысь. «Забавно, насколько он быстро перешёл от избалованного щенка к этому отвратительному „моему мальчику“, — вяло подумала девушка, отстранённо наблюдая, как музыкант пытается завязать узлом её руки у себя на шее. — И к выражениям опять цепляется. А что тут ещё скажешь? Никакого откровения же — как есть идиотка, хоть бы платком прикрылась…» Странница попробовала помочь самозванному опекуну, но руки отказались повиноваться хозяйке и безвольно упали вниз.

— Сам-то недалеко ушёл — свои затычки ей отдал.

— Лу! Кто мне только что говорил, что она всё слышит?!

— Ты же их не из задницы вынул.

А откуда?

— Лу!

— Мальчик мой, тебя здесь некому тащить…

— Я на своих резервах продержусь суток двое. Нам ведь хватит?

— Должно.

— Ну, так пошли, поищем местечко поуютнее — когда вываливались, заприметил я рощицу. Может, там и воздух будет посвежее…

— Вряд ли.

— …и, Лу, будь добр, повесь мне на плечо её сумку.

— Мальчик мой, зачем нам лишнюю тяжесть тащить?

— Нам? — Дуню тряхнуло — менестрель устраивал обе ноши поудобнее. Для себя, конечно. — Ладно уж, потопали.

— Как скажешь. Ты же у нас главный…

— …Лу, у нас есть шансы или ты так сказал, чтобы девчонку не пугать?

Они брели меж мёртвых тел часа полтора. Вернее, менестрель и чародей брели, Дуня кулём — то ли охапкой хвороста, то ли чересчур крупным младенцем — болталась на руках у певца. Тот стоически, правда, нимало не заботясь об удобстве живого груза, тащил девушку. Пару раз, засовестившись, она хотела предложить спустить её вниз и предоставить своим двоим, но в первый было слишком рано — ноги только-только перешли в стадию застывающего желе. А перед вторым музыкант не очень удачно буркнул: «А такая хрупкая на вид!» Обидевшись, Дуня решила не слезать с парня, пока у него есть силы и терпение, а что потом уронит… Ну-уу, во всём есть недостатки — утешала себя странница, выгребая изо всех тёмных уголочков да пыльных закромов души женскую стервозность, чтобы не выказать и намёка на способность к прямохождению.

— Вообще-то я полагал, что ты её бросишь, — хмыкнул мастер Лучель. Он иногда попадал в поле зрение девушки, так как шёл впереди, хотя изначально путь намеревался выбирать менестрель — он же упоминал лесочек. С другой стороны, маг, наверное, искал то самое, более энергоёмкое место. Или что-то иное — он постоянно замирал, не поджидая отставшего приятеля, а рассматривая то один, то другой труп. Надо отметить, парень очевидно пытался заняться тем же, но ему откровенно мешала «хрупкая на вид» ноша. — Кстати, тебе не напомнить, что она не глухая?

— А тебе не указать, что мы сменили язык? — в тон откликнулся музыкант. — На наше счастье она не полиглот… я б уже себе давно за такое врезал бы.

Любопытно, почему он не предполагает, что она проглотит оскорбление (или о чём он там?), пользуясь, однако, волшебным переводчиком? Ведь для него, если Дуня правильно разобралась со временем, всё предыдущее общение с девушкой проходило не напрямую.

— Хм, трансляторы, мальчик мой, никто не… — словно прочёл мысли волшебник, но продолжать не стал. — Ну да, она, как и ты, не маг. Значит, если и находится под заклинанием или обладает амулетом, то сейчас без костылей — первое выветрилось, второй сломался, быть может, и не навсегда, но надолго.

— Угу. Я тебе о чём вещаю? Лу, а почему бросить?

Ага! Значит, здесь она понимает других только сама. Ей ещё повезло, что они по стечению обстоятельств говорили на известных ей языках. И, судя по всему, сейчас она слышит третий из своего небольшого арсенала. Какой?

Странница закрыла глаза, сосредотачиваясь.

— Эй! Не спать!

— Почему? — удивилась Дуня.

Язык эстрагонцев. Наверное, поэтому говорящий на нём менестрель не вызывал недоумения, так как в «лаборатории» вместе с солдатами и деловым чудовищем он пользовался языком утерянного города… хотя… Теперь девушка не поручилась бы, настолько легко и естественно воспринимались все три языка, разве что переход с одного на другой давался мозгу, словно ушибленной ноге очередной острый камень.

— И, верно, почему? — поддержал чародей.

— Ночью бессонница замучит, — неубедительно объяснился музыкант.

— Так, будет кому сторожить. Что-то не нравится мне тут, подозрительно как-то.

— Да и мне отчего-то мерещится, что гора трупов — это как-то подозрительно, — оценил собеседник и хмуро глянул на Дуню, которая, как и велели, не спала, напряжённо вслушиваясь в разговор. — Чудесно! Ты у нас, похоже, оклемалась.

— Если я скажу, что нет, вы меня дальше понесёте? — с надеждой спросила девушка.

— Нет.

— Жаль, — искренне опечалилась ноша. Она практически притерпелась к его неудобной хватке, а он… он…

Странница покорно сползла с чужих рук и попыталась вернуть себе сумку, но не успела — опекун крепко (иначе у него и не получалось) стиснул запястье и поспешил вслед удаляющемуся мастеру Лучелю. Дуня не возражала.

— Так, всё же, почему бросить, Лу?

Смена! Девушка даже не очень расстроилась из-за того, что перед ней не извинились — мол, так и так, у нас секретные дела, а словарный запас маленький… В общем-то ей было всё равно, зато она разобрала, с каким языком на этот раз имела дело. Впрочем, метод исключения работал, но знакомые слова тоже играли немаловажную роль. Язык, который подходил мастеру Лучелю (кстати, певец говорил с ужасным акцентом) — язык Вирьяна. Хотя… Ну вот, опять! Тогда её «но» преследовало, сейчас «хотя». Дуня поджала губы — опыт заставлял сомневаться, что для первого из женишков язык сэра Л'рута родной. Вон, его давний, очень давний, пусть по собственному признанию сам Вирьян и не старик, друг свободно общался не на одном и, что-то подсказывало, даже не на трёх языках.

— Потому что я тебе уже несколько раз повторил: не нравится мне здесь. Всё мертво, а ощущение засады, что на нас вот-вот нападут, не проходит. Разве не чувствуешь?

— Чувствую. И что?

— Что… Нас атакуют, а у тебя в руках это.

— Когда атакуют, тогда и брошу, благо отбиваться есть чем, а она, хоть и странная, с озарениями — быстро сообразит, где укрыться. Потом её схоронку дольше искать придётся.

— Дольше искать, — передразнил мастер Лучель, приседая у очередной неприглядной кашицы из мяса, костей, ткани, дерева и металла. Ничем не сдерживаемый менестрель встал рядом, наклонился, с интересом наблюдая за напарником. Дуню, вынужденную быть там, где и певец, затошнило, но вывернуть желудок не удавалось, так как она с этим успешно справилась несколько ранее, сразу же после гибели твари-человекозаводчицы. В обморок отчего-то тоже не падалось, хотя штормило странницу изрядно. «Присмотрелась» она, что ли, ко всей этой пакости?

— Что же тут произошло?! — музыкант заговорил медленно, словно разбирался в уме со сложной проблемой и уже практически нашёл её решение. Выходит, за разглагольствованиями да спорами он размышлял над чем-то другим. Над тем самым заданием, которое чародей предлагал выполнить полностью? — Неужели саламандра?

— Саламандра?! Я на неё в последнюю очередь подумал бы. С чего ты взял?.. М-мм, только без позы оскорблённой невинности, мальчик мой! Мне нужны аргументы, так как велика вероятность, что ты прав.

— Надеюсь, что нет, — кажется, у парня и в мыслях не было возмущаться. — Конечно, оружия массового поражения не так уж, мягко говоря, мало, но… Вот дерьмо! Этот язык не подходит для научных диспутов. В нём же просто-напросто нет обычных терминов!

— Привычных, — поправил маг. — Я бы тебе посоветовал вернуться на цину, так ведь… — мастер Лучель помолчал. — Я о той, что дольше искать. Мальчик мой, тебе в голову не приходило, что эта девица появилась здесь чересчур вовремя? Или наоборот — тут уж с какой стороны смотреть. Ты вообще знаешь о ней что-нибудь, кроме имени, на которое она отзываться забывает. Лаура. Гадость.

— Что? — догадалась подать голос Дуня.

— Да, сообразительная, — кивнул чародей и резко перешёл на язык Эстрагона, видимо, цину. — Ничего, девочка, это мы о своём…

Лаура, Лауретта

Да Жанна и Жаннетта

Гуляли по лесочку,

Собрали по грибочку.

Лаура…

— Заткнись, творческая твоя душа! — рявкнул волшебник. — Теперь я понимаю, чем ты намерен отбиваться от врагов! Благо ничем другим ты и не умеешь. Вот только пойми, мальчик мой, не все оценивают искусство, мало кто чувствителен к звуку, а некоторым так и вовсе медведь на ухо наступил — что ты с ними делать станешь? Настоящий бой — это не кабацкая драка, в нём и убивать порою приходится.

И что? Этот служитель Мельпомены и почитатель Гермеса, удачно делающий вид, что имеет отношение к совершенно другой музе, не говоря уж о богах, явно уже занимался членовредительством — и не все его противники, а то и жертвы, оставались среди живых. Дуне достаточно было припомнить лицо менестреля, когда он заносил статуэтку над безумным правителем. Да, тогда парень не смог принести смерть, но лишь оттого, что это и впрямь была не его работа. К тому же наследничек без чужой помощи прекрасно справился.

— Лу, чего ты взъелся?

— Не хочу стать свидетелем рождения новой шедевры!

— Это всего лишь считалка. К слову пришлась. И не моя она, — пожал плечами музыкант. — Я её где-то слышал.

Дуня тоже. Имена там, правда, были другие, но народное творчество на то и народное, чтобы подходить каждому да по любому случаю.

— Надоел ты мне больше пареной репы, мальчик мой… Так, что насчёт саламандры? Говори на цине.

— А что насчёт фейерры? — менестрель вновь пожал плечами. — Ядерная исключается сразу. Во-первых, не похоже абсолютно. Во-вторых, ты меня отсюда выкинул бы ещё на остаточной энергии портала.

— С чего бы мне так себя утруждать? — скептически хмыкнул маг.

— Я ведь не совсем твой мальчик. Вернее, совсем не твой, а, как бы так выразиться… вроде как золотой, — отмахнулся парень. — Что там у нас ещё по… хм, естественной линии? Химия, бактериология…

Выражений, которые последовали дальше, Дуня не знала — в Эстрагоне их не за чем было учить. Мастер Лучель напрасно опасался за свои секреты. И, судя же по мрачневшему с каждым словом лицу, он зря сомневался в аналитических способностях напарника.

Несмотря на удручающий пейзаж, страннице хотелось есть.

Она довольно-таки быстро отвыкла от нерегулярного питания. Если на чистоту, и отвыкать было не от чего: детство и школьные годы сейчас казались далёкими, чтобы помнить, как жилось тогда; в институте Дуня о еде попросту не задумывалась — когда та действительно требовалась, всегда находилась в достаточном количестве; под боком у Пышки и Рая, даже стесняясь их до немоты, невозможно было остаться голодной — оба повара с лёгкостью могли перекормить. По дороге от замка сэра Л'рута к кафе «Дракон и Роза» еда стояла на втором месте, но ограничений в общем-то тоже не имелось: близнецы-турронцы и сами любили набить желудки, а железнодорожная бригада, кажется, всегда была рада собрать обед в неурочный час. Конечно, в обозе Пятиглазого пищу выдавали строго по расписанию, но у запасливого Сладкоежки в карманцах всегда обнаруживалось яблоко, не очень чёрствая горбушка или кругляш сладкой репы. Мальчик, похоже, сам это не ел, делая запасы для великовозрастной подопечной, неумехи и неженки. Пожалуй, только в самом начале своего странного путешествия Дуня испытала некоторые неудобства из-за отсутствия чего пожевать, но и тогда она больше боялась, нежели страдала от голода. Сейчас же страха не было. И чего пугаться, если за руку тебя держит настоящий защитник, а вокруг одни мертвецы? Девушка уж позабыла, как бегала от ожившего скелета и как на ней отразилось случайное прикосновение призрака.

— Темнеет, Лу.

Что же она такая к жизни неприспособленная?! Не догадалась прихватить с собой ни хлеба, ни плитку шоколада, пусть то и другое ненастоящее, зато сытное!

— Верно. И ветер поднимается. Будет ураган.

Дуня очнулась от размышлений о своей никчёмности и недоумённо огляделась. Тучи не стали чернее, лишь покраснели по краям — смотрелось ужасно — и спустились пониже. Странно, что такие высокие мужчины не задевали небо макушками. Эти великаны вполне могли расчистить небеса для золотого солнца… впрочем, оно, яркое и весёлое, здесь казалось неуместным. И не похоже было, что ветер усиливался, скорее, он стихал — воздух вдруг стал тёплым и тяжёлым.

— Ночь будет холодной, — продолжил тем временем мастер Лучель. — Поднажмём-ка, мальчики и девочки, я вижу деревья.

— А толку-то, Лу?

— Немного, ты прав — всё ж не обещанная тобою роща. Но деревья живые. Там есть магия. Мало. Но есть, на чём ставить защитный купол, да и амулет зарядится быстрее. Мы должны обустроиться, пока не догорит закат… ибо мне страшно представить, что тут творится ночью.

— Может быть, ничего, мастер Лучель, — подала голос Дуня.

— Может быть, — откликнулся волшебник. — Помолись об этом, девочка. А мы всё-таки побережёмся.

Несмотря на призыв поторопиться, быстрее они не пошли, как и не очень-то старались со стоянкой. Добравшись до пятачка, заросшего вполне приличными, чем-то напоминающими берёзы, деревцами — девушка-то ожидала увидеть хилые безлистые раскоряки, — они замерли. Странница, удерживаемая на месте певцом, пыталась ослабить тугой ворот платья — ей было душно, так она не задыхалась даже при беге по туннелям гигантской лаборатории. Спутники безмолвно смотрели на перелесок. Собственно лес белел шагах в ста, и больше всего он походил на те самые «стволы поломанных хребтов», о которых так и не сочинил балладу менестрель. Не лес, а костяной частокол.

— Серебрянка, — выдохнул на языке сэра Л'рута опекун.

— Серебрянка? — недоумённо переспросила Дуня, оставляя одежду в покое. Двумя руками шнуровка распускалась легко, а одной лишь запутывалась сильнее.

— Серебряная смерть, — пояснил по-эстрагоновски менестрель. — Земля умирает. Если поутру отсюда не выберемся, можем считать себя мертвецами. Лу, будешь ставить купол?

— Вы выберетесь. Я знаю! Я с вами уже встречалась, только для вас это…

— Буду, мальчик мой, — недослушал маг. — Девочка, потом расскажешь. Сейчас, мальчики и девочки, сядьте, где стоите, и не мешайте мне. Солнце закатится через десять минут. Надо успеть.

— Но…

Парень опустился на землю, утягивая за собой девушку. Та вздохнула. Потом — так потом. Есть дела и поважнее.

— Пожалуйста, — она умоляюще глянула на менестреля, теребя ворот. — Помогите.

Музыкант, как ни странно, понял сразу. Скорее, поверить не мог: чтобы убедить себя сделать то, о чём казалось, просили, ему понадобилось несколько секунд. Недолгих, как и положено секундам, но для задыхающейся Дуни ставших вечностью. К счастью, вечность внезапно оборвалась: певец неопределённо хмыкнул — мол, какая мне разница? Если симпатичная девушка просит её раздеть, то он, что, враг себе?

— Как тебе это удалось? — он взялся за шнуровку.

— Не знаю. Как-то, — сдавленно прохрипела странница. Она говорила едва слышно, так как боялась, что лёгкие опустеют, а чем заполнить их не найдётся. Куда же делся воздух, пусть и полный смрада?

Менестрель больше с вопросами не цеплялся. Он со сноровкой, выдающей немалый опыт, возился с платьем. Особенно крепкий узел не постеснялся расшатать зубами — Дуня чуть не задохнулась по совсем иной причине, но жара, катившийся по вискам пот не позволили отвлечься на глупости. Голова кружилась не оттого, что девушка сидела на колене у молодого мужчины.

— Так лучше?

— Да, — она вдохнула полной грудью — завязки не мешали! Так же Дуня наслаждалась жизнью на постоялом дворе, когда вот этот же тип освободил её от сжавших рёбра бинтов, хотя тогда его никто ни о чём не просил. — Лучше.

И снова что-то сдавило грудь. Девушка рванула бы проклятый ворот — снять это дурацкое платье! — но её остановило удивлённое:

— Ты что делаешь?!

— Душно, — нашла в себе силы пояснить несчастная.

И в следующий миг она буквально оказалась спелената крепкими объятиями. Не человек, а верёвка какая-то!

— Лу. Лучель! Побыстрее! Она сейчас с себя кожу начнёт снимать!

— Дунька. Да Дуня же! Евдокия Семёновна, вставай! — кто-то настойчиво и сердито тряс за плечо. Больно, синяки останутся.

Девушка отмахнулась от нахала… хм, кажется, нахалки… как от надоедливого комара. Кусать — кусай, только не звени. Твоя, мол, взяла — расчешусь в кровь, но выспаться-то дай! Каникулы как-никак. Или выходной? А-аа, какая разница — главное, из кровати не вылезать!

— Живо, кому говорят, вставай! — рявкнули над ухом. Другой голос. Но если в первом преобладала отчаянная мольба, то в этом сквозило явное умение и желание командовать. — Евдокия Семёновна, если ты не хочешь и дальше оставаться Лебедевой, то откроешь глазки и отправишься умываться! Впрочем, если ты вдруг передумала расставаться с девичеством, то у меня припасён чайничек с холодной водицей! Вместо первой брачной ночи после загса будешь здесь уборкой заниматься! Как обрадуется этому молодой муж, не передать!

— Какой первой брачной ночи? — резко проснулась Дуня и села. — Какой молодой муж?

Рядом пристроились Люся и Флора. Флора и впрямь держала заварочный чайник, который использовала вместо лейки, безбожно заливая алоэ, кактусы и другие колючки, что, несмотря на все усилия квартиранток, единственные выживали из домашних растений. Собственно, благодаря Флоре (наверное, в оправдание её имени) бедняги и держались.

— Твоей, — улыбнулась Люся. — Твой.

— Всё шутите, да? — обиделась на подруг Дуня и откинулась на подушки, томно прижала руку к голове. Ту словно ватой набили — н-да, действительно пора вытряхивать себя из постели, иначе проходит, как в тумане, целый день, а потом пол ночи будет мучиться бессонницей.

— У-уу, как всё запущено, — сокрушённо протянула Флора. — С девичника неделя как прошла. А она всё похмельем страдает!

— Не, — не согласилась Люся. — Это у неё на почве страха память отшибло. Давай уж, подруга, вставай. Жених уже прибыл, вот-вот конкурсы по выкупу закончатся, а ты даже непричёсанная. Ввалится он сюда, увидит, какая ты по утрам — чего доброго передумает… хм, под венец тебя вести. А нам что тогда делать? Мы уж договорились твой диван сдавать…

Она сдавленно хихикнула, потом расхохоталась. Флора залилась следом, весело расплескав воду — ковёр украсили лужицы, что девушку нисколько не смутило. Между прочим, это было Дунино имущество, подаренное родителями, и, естественно, оно перекочует за хозяйкой на новое место жительства. А жених тому не помеха!

Новое место жительство? Жених? Что за ерунда?!

— Элеонора, — донеслось из-за двери. — Вы её растолкали?

— Да, Екатерина Сергеевна, — откликнулась владелица чайника. Вообще-то она звалась Лорой, но из-за позабытой за давностью лет, переделки, в которые три неразлучные подружки с завидной регулярностью влипали ещё в детском саду, стала Флорой. — Представляете, она удивлена тем, что выходит сегодня замуж!

Мама? Зачем она прилетела в такую даль? И так внезапно.

— А уж как мы удивлены! — подхватил мужской голос. — Элеонора, Людмила, надеемся на вас! Быстрее приводите её в порядок, а то разведка доносит, что парень ох как хорошо нашу малышку знает. А где не знает, красиво выкручивается.

Папа?

— Не беспокойтесь, Семён Яковлевич, мы всё сделаем, — уверила Люся. — Сейчас будем.

Дуня упиралась, пыталась сопротивляться и требовать объяснений, но что можно сделать, если, открыв рот для возмущённого вопля, обнаруживаешь там зубную щётку и вызывающую озноб ментоловую пасту? Или, так и не успев зацепиться за косяк, чувствуешь, как неприятно липнет к телу ткань, потому что тебя прямо в ночной рубашке засунули в полную до краёв ванну, а попутно ещё и стянули нижнее бельё… Да в таком положении девушка не была с яслей, когда её купала мама!.. Затем, не спросясь, обтирают жёсткими полотенцами и напяливают что-то тяжёлое, путающееся в ногах и широкое в плечах, постоянно разъезжающееся на груди да ещё царапающее кожу.

— Что вы со мной делаете?! — сумела улучить момент и, отскочив от мучительниц, истерично вскрикнула Дуня.

— Надеваем свадебное платье, — как само собой разумеющееся ответила Флора, школьная да и детсадовская подруга, соседка по съёмной квартире.

— Зачем?!!

— Ну, жених у тебя, конечно, парень остроумный, но, боюсь, и он не поймёт, если ты явишься на люди голой, — хмыкнула Люся. — Так что, давай, не дури.

— Какой жених?! Не пойду я замуж!

— Как это не пойдёшь? — в комнату вошла мама, красивая и нарядная. В дверном проёме осуждающе маячил столь же расфуфыренный отец. — Ну, девочка ты моя, хватит глупостей. Не бойся! Он ведь хороший парень, ты нам о нём столько рассказывала, а твои глаза сияли от восторга. Что же ты теперь? Чего испугалась? Помнишь, он и нам с папой понравился? — она подмигнула. — А чтобы твоему папе понравиться, нужно ох как постараться… Папочка ведь даже не приревновал свою любимую дочу — это многое значит. Так, Дунечка?

— Так, мама, — всхлипнула несчастная. — Но… но… — Нужно найти правильные слова. — Мне надо подумать. Куда спешить?

— Ох, спешить, — всплеснула руками мама. — Он никуда не спешил, это ты его торопила. Он предлагал обождать месяц, чтобы экзамены нормально сдать, но ты настаивала, позабыла? Ему даже пришлось отсрочку просить — и это-то в Военной академии! Спасибо, что он там более чем на хорошем счету! Так что хватит трусить!

— И зачем ты человека обижаешь, Дунька? — продолжила Флора-командирша. — Он так для тебя старался! Всё по правилам сделал. Даже, как положено, на боевом слоне приехал!

Невеста фыркнула.

— Умеешь же ты поднимать настроение! — оценила она шутку и дальше практически не сопротивлялась… Однако, оказавшись выпихнутой на площадку у подъезда, Дуня поняла, что подруга нисколько не шутила. Во дворе стоял огромный слон.

Во всём, кроме размеров, обыкновенный. Тёмно-серый, с лёгким коричневатыми мазками на ногах-колоссах и белым крапом на обвисшем брюхе. А, в целом, ничего необычного — не то что васильковые жирафы! По очертаниям — индийский. Дуне, как и многим, нравились именно цирковые красавцы, а не страшноватые африканцы. С одним, длинным и закрученным, словно у мамонта с картинки, бивнем, тот обвивали небольшие розочки. С серьгами-кольцами в ушах и золочёными полосками на хоботе. Да и вообще украшенный как индуистское божество, сам добродушный Ганеша — вот только пары-другой рук и не хватало. Чем он в действительности выделялся, так это — величиной. Дуня никогда не слышала и, тем более, не видела, чтобы слоны лбом дотягивали до карниза окон на третьем этаже.

Серый гигант шагнул — ожерелье из пушистых цветов качнулось, зазвенели бубенцы. Перепуганная до онемения девушка отшатнулась и попыталась сбежать обратно в дом, но у двери наткнулась на Флору и Люсю, которые с каменными улыбками заложили несчастной за уши колючие стебельки полураспустившихся роз, видимо, в комплект к бивню, и развернули к слону. Ага, будто так и задумывалось.

— Что теперь-то не так, Дунька? — недоумённо шикнула Люся.

— Э-ээ… параметры, — горе-невеста повела руками, очерчивая что-то кубоподобное, и тотчас обнаружила у себя пышный букет, всё те же розы, туго перевязанные накрахмаленным холстом — наверное, для защиты нежных пальчиков.

— Ну ты даёшь! — восхитилась подруга. — Что поделать, власти разрешают в пределах города появляться только карликам — они движению не мешают…

Карликам? Это они называют карликами? Что же они подразумевают под нормальными животными? И зачем ей слон, она согласна даже не на карету с лошадьми, а на обычный лимузин… ладно, и метро сойдёт.

Какое метро?! Она, что, совсем ума лишилась?!

— Евдокия Семёновна, — рыкнула Флора, — а теперь-то ты зачем пятишься?

— А вдруг я ему не понравлюсь, — отыскала новый аргумент против встречи с женихом, а, прежде всего, со слоном, Дуня. — Я даже в зеркало не посмотрелась перед выходом! Не знаю, как выгляжу! Может, мне это дурацкое платье не идёт!

— Идёт-идёт, — хором уверили подружки. — И ты что? Самая набожная из нас, а позабыла, что невесте видеть себя в подвенечном наряде — плохая примета!

— О… — оценила бедняжка и покорно замерла. Абсурдность происходящего породило слабую надежду, что оно вовсе не происходит. С другой стороны, как это может быть ненастоящим? Ведь одежда тяжёлая и неудобная, а Флора и Люся крепко держат за локти, мама пахнет её обожаемыми медовыми духами и желудок воет диким зверем — никто не удосужился накормить невесту завтраком. Неудачно зажатые заколками волосы стянули до боли кожу головы, исцарапанные уши горели… Одно было хорошо — едва уловимый аромат утренних роз над челом и полынная горечь, окутавшая слона. Вероятно, сочетание любимых запахов и позволило успокоиться. Дуня вздохнула и посмотрела наверх.

Укутанный плащом небес, у яркого домика на спине гиганта стоял он. Непоколебимый, уверенный в себе. Исключительно ради зрителей — чего доброго испугаются! а пугаться на свадьбе нельзя! — державшийся за резной столбик. Дуня никак не могла его разглядеть — мешали плохое зрение и ослепительно сияющее солнце. Кажется, он насмешливо улыбался. Не зло — глупый страх невесты его забавлял, но чувствовалось, жених сделает всё, чтобы мучивший её кошмарик… нет, не забылся, а стал весёлой историей для их будущей дочки, внучки, даже правнучки, когда те будут волноваться перед свадьбой, а добрые и заботливые родители — или бабушка с дедушкой — станут утешать и вразумлять юных невест.

— Сладкоежка, — одними губами произнесла Дуня. Кто же ещё мог быть таким же надёжным и желанным? Кто мог ради неё оседлать боевого слона, пусть и карликового? Кто…

Жених кивнул. Девушка, скидывая оковы-подруг, потянулась ввысь. Он шевельнулся, заставляя серого великана наклониться — тело невесты крепко обвил мощный хобот, сжал, перехватывая поудобнее… и вдруг расплёлся шёлковой лентой.

Куда? Почему? Как же так? Зачем? Не уходи!

И Дуня очнулась — из-под неё осторожно, но настойчиво высвобождали руку.

Неужели всё это только сон, дурманяще-сладкий? Но тогда отчего она лежит в объятиях мужчины?

— Хе, рука затекла, герой-любовник? — донеслось откуда-то со стороны и сверху.

Девушка осторожно посмотрела на мир сквозь ресницы. Удивительно, она умудрилась пробудиться, ничем, однако, себя не выдав, лишь на мгновение приоткрыв глаза — с ней такое часто бывало в незапланированный выходной. Привыкшее к звону будильника тело велело ставать, а разум утверждал, что можно ещё поспать. Правда, сейчас Дуня бодрствовала.

— Лу, тебе ещё не надоело? — раздражённо зашипел менестрель. — И потише ты, разбудишь.

— Куда там! Продрыхнет до рассвета. Так что в твоём распоряжении ещё пять часов, мальчик мой. Пользуйся.

Ответом послужил лишь полный досады вздох. Приятное тепло, как и опора, отдалились. Странница окончательно упала на спину.

— Ты куда направился?

— В кусты!

— За границы купола не заходи. Второй раз от серебрянки я тебя не спасу. Не успею.

— Понял.

Ни зги не видно. Зато ничто не мешало вспоминать, как Дуня оказалась в столь сомнительном положении.

Она, задыхаясь, попыталась сдёрнуть с себя платье. Музыкант, только что с готовностью раздевавший, не дал продолжить стриптиз и велел мастеру Лучелю поторопиться. Мотивы, надо сказать, у парня отличались оригинальностью, но, похоже, девушка и впрямь не остановилась бы на одежде. Чародей на это даже не разродился привычно саркастической нравоучительной и одновременно пошловатой репликой, а только крикнул: «Я сейчас!» А через миг: «Успел!» Что — Дуню не интересовало, её накрыло ледяным холодом, который с тем же успехом, с каким до него жара, отнимал воздух у пустых лёгких. Девушку трясло и не в последнюю очередь от ужаса, ибо окружающий мир резко изменился.

В их пятачке с пожухлой травой, с белёсыми деревцами-поганками, без разлагающихся останков и практически без скелетов различного рода военных конструкций царили спокойствие и тишина. За незримыми, но ощущаемыми границами волшебного купола бесновался ветер. Он кидался частями тел, обломками оружия и телег, обрывками знамён и одеяний. И поднимал к бурлящим, словно котёл с колдовским зельем, небесам клубы пыли. Странно, когда маленький отряд брёл среди трупов, не казалось, что земля суха. Да, она была мертва и влажно не чавкала под ногами, пытаясь захватить в болотный капкан-трясину ступни, но мелкого мусора на полях не хватило бы, чтобы застить взор. Творящееся вне магической преграды более походило на песчаную бурю Эстрагона, чем на ураган лесостепи. Чудилось, что за завесой пылевых вихрей кто-то бродит и тяжко вздыхает, но до укрытых силой мастера Лучеля путников не долетало ни звука. Однако самым жутким было небо. Безумная иллюстрация к Апокалипсису… и прекрасное: сумеречное, с отблеском ушедшего заката — глаз шторма прямо над головами незваных гостей.

Дуня, лишённая доспехов-объятий, обхватила себя руками. Только с приходом мороза она заметила, что изо рта певца вырываются облачка пара, что ресницы и ставшая усами и бородой щетина спасителя заиндевели. Но почему он не прижимает её к груди?.. Потому что, дрожа, снимал с себя куртку. Зачем?.. Укутать глупую подопечную.

«Ну, попадись мне этот ублюдок! — мастер Лучель стоял поодаль и всматривался в тёмную даль. — Только попадись. И тот гадёныш, что ему поставил эту дрянь! Я уж ему… Но сначала выясню, зачем, ради чего он уничтожил целый мир…» — «Лу! — воззвал к напарнику менестрель. — Лу, мы сейчас околеем!» — «Вот дерьмо, — позабыв красоту дуниного языка, безыскусно, как это делал певец, ругнулся волшебник. Подскочил к парочке, поддел девушку за подбородок. — Серебрянка. Подхватила. И тебя заразила…» — «Без тебя знаю. Можешь что сделать?» — «Могу».

И стало просто, а не убийственно холодно. А затем были подруги-соседки, громадный слон и хобот, обернувшийся мужской рукой…

Звёзды, звёздочки. О звёзды!

Искры, искорки. Огни!

Вы скажите мне, зачем же

Вы предвестницы беды…

— О! Как будут разочарованы дамы, когда прознают, за каким занятием ты сочиняешь романтические баллады, — оборвал напев мастер Лучель.

— Ну что ты, — фыркнул менестрель. — За ним я только песни конкурентов исполняю. Так сказать, для ускорения процесса.

— Ага, станешь утверждать, что эта гениальная строфа не твоего производства?

— Ну… моего… — вынуждено признал музыкант. — А, может, и не моего. В голове, знаешь ли, всякое вертится. И… — Дуня живо представила, как защитник разводит руками и смотрит… то ли вверх, то ли в сторону, то ли вглубь себя, переполненный чувством, которое нельзя объяснить. Ведь оно на то и чувство, чтобы чувствовать. — Лу! Я не властен над собой. Иногда мне достаточно скрипа ветки, чтобы песня попросилась наружу. Она может быть глупой, неказистой, ерундовой и, тем более, она может оказаться услышанной когда-то и где-то. Я могу её тотчас позабыть… но я не могу её не озвучить. Я не спорю, я не лучший из поэтов, но…

— Душа у тебя художника и с этим уже ничего не поделаешь, — хмыкнул чародей. — Это-то, мальчик мой, твоего отца и расстраивает.

— Это? Нет, Лу. Отсутствие у меня мозгов его беспокоит, но не быть — не стать! — мне его наследником… Ладно, замяли. Ты чего меня не поднял? Вроде как моя смена.

— Незачем. Мне не спится, купол ни живого, ни мёртвого не пропустит. К тому же вас прерывать не хотелось: впервые вижу, чтобы любовью занимались во сне…

— Что?! — рявкнул во всю глотку певец.

«Что?!» — мысленно вторила Дуня. Не очень-то приятно пропустить, хм, такое. Девушка осторожно себя ощупала. С точки зрения странницы, для столь увлекательного дела на ней имелось слишком много одежды, причём не только своей: поверх так и не расшнурованного до конца платья смирительной рубашкой висела куртка менестреля. Тяжеловатая, широкая и длинная — если бы не рукава и плечи не по размеру, то общепринятые нормы морали вполне позволили бы Дуне щеголять на улицах только в чужом наряде, и никому бы в голову не пришло осуждать девушку за беспутство. Вот и разгадка странному подвенечному платью, даже исцарапанной груди нашлось объяснение — топазовая брошь.

— А что — что? — полным благолепия голосом поинтересовался маг, затем не выдержал и рассмеялся. — Ладно-ладно, герой-любовник, с лица-то не спадай. Преувеличил я немного. Вы только обнимались. Но как страстно!

— Лу… — облегчённо выдохнул музыкант. И явно смущённо добавил: — Так теплее.

— Ну да, ну да, — звякнуло, наверное, волшебник кивнул. — Вопрос: кому? Куртку ты ей свою отдал…

— Ты видел, как её трясло?

— …одеяло моё, щедрый мальчик, тоже подсунул…

— Тебе ж оно без надобности. А девушкам на голой земле спать противопоказано.

— …и себя рядышком пристроил…

— Теплообмен, я же говорил.

— …все признаки того, что оно закончится общеизвестным способом согреться.

— Только не с ней!!!

Ах, вот оно, значит, как?! Не с ней! Только! Ну, будет тебе теплообмен!!!

Дуня отлично понимала, что ведёт себя глупо, но сопротивляться порыву не захотела: повернулась на бок, поплотнее закуталась в одеяло (оно было под ней) и свернулась калачиком. Сразу же разобралась, кто более всего от этого проигрывал — она сама. Холод, несмотря на преграды, пробирался к телу, но в такой позе на большую грелку-менестреля рассчитывать уже не приходилось. Ну и пусть!

— Не ори, мальчик мой, а то и впрямь разбудишь. Чего доброго, жениться придётся.

— С какой такой радости?

«И точно — с какой?» — про себя поддержала певца странница.

— Как честный человек.

— Я? — неподдельно удивился парень. — Да ну тебя в баню, Лу.

Послышались мягкие шаги. Неужели опять?.. Нет. На плечи легло ещё одно одеяло.

— Приехали — теперь и своё отдал. А сам-то как?

— Обойдусь. И не спится мне. Теперь. С тобой посижу.

— Сиди, — мастер Лучель помолчал. — Спой, что ли. Про звёзды.

— Странный ты.

— Не страннее тебя, — ворчливо откликнулся волшебник.

На небе звёзд не сосчитать,

Жемчужин в море не собрать…

«Хм, все они тут странные, — подумала Дуня, засыпая. — И, скажите на милость, куда он подевал свой жуткий акцент?»

Песня, как и разговор до неё, была на языке сэра Л'рута, но музыкант исполнял её чисто, не коверкая слова — не переставляя ударения и не заменяя буквы. Красиво, как в тюрьме. Девушка блаженно улыбнулась и провалилась в страну грёз, а потому не услышала вопрос, тот самый, который хотела бы, но постеснялась, задать.

— Мальчик мой, а почему «только не с ней»?

— Лу, ты меня поражаешь. Я, конечно, не сама добродетель, но с ней… это ведь… это же… Это как соблазнить ребёнка!

— Ну-ну, — скептически оценил чародей, но на его счастье менестрель ничего не заметил. Он смотрел вверх. Вероятно, вопреки своему же утверждению, пытался сосчитать звёзды. Впрочем, из-под купола, с трудом удерживающего остатки жизни этого мира, ночных принцесс виднелось не так уж и много.

Толстое тёплое одеяло скатилось с носа куда-то за плечи — Дуня, недовольно поморщившись, попыталась вернуть то на прежнее место, но покрывало оказалось чересчур тяжёлым и к тому же за что-то зацепилось. Тогда девушка сменила тактику и поднырнула под одеяло сама. Не то чтобы манёвр полностью провалился: некоторое время нос не торчал наружу, надёжно защищённый от холодного воздуха, но потом самовольное покрывало вновь сползло. Помимо того у кресла отвалился подлокотник, в который упиралась ногами странница, что позволило утреннему морозцу отыскать ещё одну лазейку для атаки на изнеженную плоть. Да и само кресло, где клубочком свернулась Дуня, вдруг перестало быть уютным… эх, не стоило двигаться… Стоп! Какое кресло на поле брани?!

Девушка распахнула глаза. И за кресло, и за одеяло она принимала менестреля — парень, крепостной стеной окружив замок-Дуню, прижимал к себе странницу, словно ребёнок любимую игрушку.

— Спи, — прошептал он куда-то в затылок. В голосе равно смешались лёгкое недовольство и нежная забота. — Время ещё есть. Лу нас разбудит.

— Угу, — с готовностью согласилась Дуня и, переложив большую ладонь на лицо (хотя не имела ничего против и нынешнего её расположения), провалилась в дрёму…

Они сели одновременно и, не сговариваясь, посмотрели вверх. Правда, музыкант решил изучать небеса явно не по той же причине, что и странница: вскакивая, Дуня нечаянно разбила парню нос, и теперь несчастный запрокинул голову, чтобы остановить кровь.

— Чокнутая, — прогнусавил он и отодвинулся. — Лу! Это твои проделки?! Если твои, то сверну шею и скажу, что так и было.

— Ой, какой ты у нас грозный, оказывается, — судя по донёсшимся звукам, маг потянулся. — Мальчик мой, на зеркало-то не пеняй при кривой-то роже. Похоже, ты у нас лунатизмом страдаешь: как захрапел, так сразу к девице ближайшей и присоседился. С другой стороны, оно и к лучшему — мог ведь и ко мне с объятиями полезть. Так что — радуйся, верно, Лаура?

Дуня не ответила. Она снова с запозданием поняла, что волшебник обращается к ней. Но когда сообразила, тоже смолчала, однако не потому, что догадалась — момент упущен и теперь следует делать вид, что ничего не слышишь. Нет, вовсе не потому. Она молчала, так как ей было не до того. Сейчас странницу не пугали чужие подозрения, она не боялась за свою, ну да, девичью честь и её не страшил этот изуродованный мир. Мелочь, недостойная внимания. Ибо приближалось нечто жуткое.

— Н-да, Лаура…

— Лу, отцепись от человека! Вот скажи мне, кто назовётся настоящим именем, если рядом маг шляется?

— Ты у нас давно не стесняешься.

— И очень похоже, что по своей воле? — менестрель осторожно (видимо, опасался за ещё целые части тела) тронул Дуню за плечо. — Лаура? — затем, осмелев, бесцеремонно тряхнул. — Лаура! Эй!

— Извините, — выдавила девушка.

— Ерунда, — отмахнулся парень. И зачем, спрашивается, приставал? — Прошло. Что с тобой, Лаура? Ты так побледнела.

— Мертво всё, — попыталась объяснить Дуня. Потеряно огляделась. Действительно — всё мертво. Но и вчера было не лучше. Чего же она сегодня ждала? — Наверное, примерещилось.

— Примерещилось… — сварливо передразнил мастер Лучель. — Э-эх, как курить-то хочется! Девочка, поройся в курточке, глянь, там у этого жулика кисет и трубка припрятаны.

Спасибо сослуживцам А-алина, дымившим, как паровозы, иначе девушка не разобрала бы ни слова.

— Вы курите? — охнула странница. Конечно же, она обращалась к певцу — тот и откликнулся.

— Я?! Нет! Что? Я враг себе — здоровье и голос портить?! И Лу не советую… да разве ж он меня, такой мудрый, послушает.

— К чему мне вора слушать? Спёр у старика единственную радость — и доволен, мастер шустрые пальчики. Так бы на лютне своей наяривал! Тьфу!

— Делай после этого добрые дела… Ладно, кинь в него этой дрянью, раз ему себя не жалко, — менестрель брезгливо поморщился, но продолжать вразумление старшего товарища не стал, отлично понимая всю бесполезность этого занятия. — Лу, когда мы отсюда уберёмся?

— Покурю и…

— Кстати, а какого, — предъявил новую претензию музыкант, — мы всю ночь мёрзли? — (Дуня покраснела — ей-то, злопамятной мстительнице, было более чем тепло.) — Хоть бы костерок развели. Не то чтобы согрелись, но хоть пятки подпалили бы.

— Пятки. Без этого как-нибудь обойдусь, — волшебник флегматично набивал трубку. Какое-то успокаивающее и… классическое действие. Волшебники, особенно добрые, обязаны курить и естественно только трубку. — Во-первых. А, во-вторых, коробок был у тебя… то есть в куртке. И, в-третьих, чему тут гореть? Кроме того, что с нами, всё мертво. Топливо, воздух, огонь — тоже, — он чиркнул спичкой. Будь та чуть длиннее, походила бы на те, которыми разжигают камины — Дуне попадались фильмы об охотниках. Однако не тонкая палочка с серной головкой заставила замереть кроликом перед удавом. Точнее — не совсем она. Язычок пламени. Опять накатил ужас.

Всё мертво? Дуня только что сказала то же мастеру Лучелю, но говорила она вовсе не об очевидном.

Всё мертво. Всё. И ей уже доводилось смотреть на словно бы выцветший огонь.

— Саламандра… — прошептала одними губами девушка, но мужчины её услышали.

— Что? — встрепенулся менестрель.

— Саламандра, — отозвалась Дуня, не сводя взора со спички. — Саламандра. Она прощает только поцелуи женихов и щадит лишь верных жён.

— Какой оригинальный режим, — фыркнул чародей. — Никогда до такого извращения не додумался бы… Хм, Лаура, а ты была свидетелем подобной атаки? И как же ты выжила?

— Чудом.

Спичка, будто волшебник специально для зрителей держал её вертикально вверх, всё горела и горела, не желая осыпаться пеплом.

— Так, наверное, и должно быть. Здесь, — неуверенно предположил певец.

— Что? — мастер Лучель, наконец-то, догадался проследить два завороженных взгляда. Тотчас спичка полетела прочь — как только она коснулась земли, та запылала огнём, всё тем же блеклым, словно нарисованным на холсте, утратившем за древностью лет краски.

Они потерянными детьми к родителям ринулись друг к другу. Кто из них играл роль взрослого защитника, сказать с уверенностью было трудно — видимо, каждый рассчитывал на товарища по несчастью, так как даже чародей сейчас не выглядел спокойным и надёжным… особенно, если вспомнить, при каких обстоятельствах Дуня пересекалась с ним раньше. Страшно, жутко — и домашней, несмотря на пройденный путь, девушке, и бесшабашному менестрелю, и мудрому (вроде бы) магу. Не сговариваясь, они посмотрели наверх. Глупо, все понимали, но инстинкт жажды зрелищ пересилил инстинкт самосохранения.

Небо, как и вчера, тяжко нависало над землёй. Казалось, упасть ему не даёт лишь колдовское бурление налитых кровью облаков. Однако над защитным куполом, как и ночью, царили чистота и умиротворение — глаза нестерпимо резала глубокая синева зимнего утра. Только маленькая чёрная точка, выгоревший пиксель дорогого монитора, портила идеальную картину. Но вот крошка мрака превратилась в пятно. Солнце. Исчезли все звуки — Дуня не слышала своего дыхания и стука сердца певца, хотя вновь прижалась к парню, обхватив руками за пояс, пытаясь укрыться за кольцом его сильных рук… Солнце выросло. Жёлто-красный домашний огонь заискрился волшебным, золотисто-оранжевым с примесью алого… Как во сне. Всё как во сне! Не хватает стяга с изображением молнии. И «бомбоубежища».

— Лу! — первым очнулся менестрель. — Может, не будешь курить?

— Вообще брошу, если выживу, — нервно хихикнул чародей. — Что вряд ли. Но тогда выходит, тоже брошу… Амулет ещё не готов. Мне бы пару минут.

— Кажется, у нас их нет. Или купол выдержит?

— Прямой удар фейерры? Шутишь? Она выжирает всю магию на километры вокруг. А я даже не знаю, в каком она режиме запущена. Между прочим, ядерка тоже не исключена.

— То есть у нас никаких шансов?

— Почему никаких? Хиленькие, но есть, — мастер Лучель посмотрел на унизанные перстнями пальцы. На безымянном горел камень, скорее капля горного хрусталя, если вовсе не обыкновенная стекляшка. Внутри прозрачной сферы, словно бы в глицерине плавно покачивалась вверх-вниз тонкая игла. Одновременно она крутилась — точь-в-точь стрелка компаса, потерявшая север. — Почти. Ещё немного. Одного уже утянет. Ещё чуть-чуть… Не стойте вы без дела! Вещи соберите!

И странница, и менестрель сочли предложение приемлемым. Собственно, девушке и требовалось сумку поднять, музыканту — скатать два одеяла. Парень потянулся к имуществу — и Дуня охнула.

— Что такое?

Девушка молча кивнула на только что замеченную кобуру под мышкой. Пистолет, наверняка тот самый. Точно! Страшно, зато у Дуни нет теперь сомнений, что добрый, пусть и не без странностей, защитник сегодня выживет! Осталось посоветовать ему не лезть в «лабораторию»… или хотя бы не связываться со всякими мимохожими девицами. Похоже, с ней, Дуней, покончено, ведь со слов мастера Лучеля выходит, что вряд ли амулет справится с тройным грузом — мало времени… Хотя по ощущениям странницы запрошенные магом две минуты давно уж прошли. У неё ещё есть надежда?

— Ты знаешь, что это? — неподдельно удивился музыкант.

В любом случае хватит размышлять… Но как же пресловутые временные парадоксы? Что если своим предупреждением она ускорит неминуемую гибель и менестреля, и мага?

— Оружие, — в цинском словаре девушки не было понятия «пистолет».

— По твоему лицу вижу, что знаешь, — хмыкнул парень. Его глаза недобро блеснули. — Интересно — откуда. Потом мне расскажешь, ведь так? — не вопрос и не утверждение, скорее — приказ. — А пока, будь милостива, Лу ничего не говори. Воспользуюсь, если прижмёт — дрянь-то похуже фейерры будет. И Лу о ней знать не положено, — он выделил последнее слово так, чтобы Дуня осознала: он обеспечит её молчание вне зависимости от её желания. Вот тебе и добрый защитник. Помимо того, он говорил на родном языке Дуни — с ещё более худшим акцентом, чем на языке сэра Л'рута, но всё-таки говорил ясно и доходчиво. — Ты поняла?

Он ей не доверял. Впрочем, с его стороны это разумное поведение — кто ему Дуня?

— Поняла.

Но даже такой — грозный и опасный — он всё равно её защищал, когда других защитников рядом не было. Дуня перед ним в долгу. Вопрос, правда, в том — прислушается ли менестрель к ней?

— Э-ээм… Я обязана вас предупредить. Это странно, но…

— Тацу! — собеседники вздрогнули от вопля мага. — Тацу! Приготовься, сейчас будет пик. Хватай зазнобу — и притворитесь с ней единым целым, вдруг получится!

— Без проблем, — откликнулся музыкант. Его так зовут? Какое неожиданное имя… Певец легко подхватил девушку на руки и одним скачком перелетел к мастеру Лучелю.

— Раз. Два. Начали! — скомандовал чародей. И менестрель поцеловал Дуню. Теперь на его руках было ох как уютно. А ещё кружилась голова…

Это было… было… В общем, это было.

Дуня, тяжело дыша, круглыми глазами смотрела на певца. Хорошо. Как хорошо! И ей плевать, если он, как в тюрьме, недовольно хмыкнет — мол, могла бы изобразить что для вида. Или недоумённо присвистнет: «Надо же, а ты умеешь это делать. Не ожидал!»

— Хм, если я, — он перевёл дух — тоже несколько запыхался. — Если я повторю, по морде не получу?

Девушка зарделась. И поспешно покачала головой, а то мало ли, вдруг парень решит проявить какой-нибудь неожиданно ему присущий такт и откажется от затеи… Музыкант припал к губам Дуни. Пожалуй, его и перспектива мощной затрещины не испугала бы. Вот и хорошо…

Зря странница размечталась! Только она прикрыла веки, только отдалась поцелую, как её уронили на землю, а, нужно отметить, высота была немаленькой — ростом менестрель вышел.

— Что? Что такое?

Из глаз брызнули слёзы. Как больно-то! Это в коридорах «лаборатории» беглянка без последствий пересчитывала рёбрами лестничные ступеньки и падала с этажа на этаж. Сейчас Дуня всё чувствовала!

Обидчик не ответил. Он, явно продолжая движение, перекувыркнулся через девушку, чем кого-то сбил с ног и с треском выпихнул в ближайшие кусты, определённо густые и колючие. Почему-то чудилось — ядовитые. Затем кому-то дал кулаком в живот, врезал коленом по бедру, а третьему участнику — локтем в лицо…

Ой! А они не одни! И где это?

Словно бы завершая круг, певец вернулся к Дуне и спихнул её с холмика в ложбинку, скатился следом. В руках парень держал меч. Или, вероятно, саблю — клинок был гнутым, а все познания девушки об оружии имели источником популярные книги или давно читанные, а оттого основательно подзабытые школьные учебники истории… Любопытно, откуда у него эта штуковина? У тех отобрал?

— И куда нас угораздило?! — в голосе менестреля слышалась досада. Странница полностью его поддерживала — опять всё испорчено! Вот так всегда!

— Не знаю, — откликнулась Дуня и приподнялась, чтобы осмотреться. Тотчас оказалась лицом в очень невкусной траве.

— Куда, дура?! Прибьют! — прорычал над ухом защитник. — И я не тебя спрашиваю, а вслух размышляю. Лежи и не рыпайся, поняла?!

Девушка промычала нечто утвердительное — давление на затылок исчезло, и странница мигом нарушила чужой приказ и своё как бы обещание. Не нарочно, с тем же эффектом, с ушедшей в пятки душой, так как над головами просвистело что-то смертельное… зато оглядеться успела.

Местность была… Назвать её холмистой не поворачивался язык, скорее — волнистой. Будто мама-великан встряхнула покрывало перед тем, как повесить, и в этот миг её застигло безвременье — плед безвольно не опал, так и зависнув в воздухе, а какой-то художник взял и нарисовал с того изумрудно-зелёное море, где водой оказалась высокая трава, бурунчиками — кусты, скалами — одинокие деревья и редкие перелески. Однако на этом вся красота пейзажа и заканчивалась, ибо его портила битва, видимо, для разнообразия не отгремевшая, а вполне себе громыхающая, причём в прямом смысле этого слова — вокруг что-то трещало и взрывалось, кричали… наверное, люди и животные, слышались громовые раскаты и отчего-то барабанная дробь. В общем, Дуня окончательно и бесповоротно разочаровалась в своей удаче. Почему они с менестрелем не очутились на пустынном пляже, обязательно при каком-нибудь дорогом отеле, где парочка каким-то недоразумением была желанными гостями?.. Ну, или хотя бы в тихом уголке… Только не на кладбище! Дуне и мёртвого мира с беснующейся саламандрой за глаза хватило!

— Лаура, или как там тебя! Если помрёшь, сожалеть не буду.

— Идите вы… тогда своей дорогой, — неожиданно окрысилась девушка. — Вас же никто не заставляет меня спасать!

— А чего я мучился, вытаскивая тебя из-под фейерры?

— Значит, мучился?.. — Дуня хотела бы сказать хаму много нехороших слов и целых фраз, но не выходило. Всего мгновение назад её бы не расстроила любая, даже самая дикая оценка её поведения вообще и поцелуя в частности, сейчас же ещё чуть-чуть — и она разрыдается. Мучился? Как же так?

— Т-только не это! Не надо! Пп-пожалуйста! Не надо! — он заикался, его голос переполняла паника. — Только не реви, пожалуйста, — теперь он умолял. Девушка судорожно всхлипнула. — Лаура. Лаурочка, давай так: мы выбираемся отсюда, находим мирное местечко — и ты делаешь со мной всё, что пожелаешь. Угу?

— Всё? — заинтересовалась странница. И резко обернулась к певцу — его рука, до того успокаивающе поглаживающая спину, почему-то оказалась совсем не там, где могла бы не вызывать волнения.

Парень, по глазам подопечной осознав, что погорячился с предложением, смутился и отдёрнул расшалившуюся конечность. «Похоже, эта сцена вполне сойдёт за прелюдию к тому, что произойдёт между ними в „лаборатории“», — мрачно подумала Дуня.

— М-мм, давай считать, что мой кредит несколько увеличился.

Ага, дай сотню — буду должен две… В следующий миг девушку бесцеремонно припечатали к земле. Хотя над головой опять что-то пролетело, страннице показалось, что защитничек приложил её лицом исключительно с целью обезопасить себя от нежелательного ответа. Эх, по крайней мере, трава здесь была не в пример мягче, чем в угрюмых холмах мира Сладкоежки.

— Где этот Лу?! — менестрель приподнялся. Дуня потянулась за ним — и вновь встретилась носом с дёрном. Впрочем, судя по глухой ругани вперемежку с плевками, музыкант был в столь же незавидном положении, что и девушка. — Н-да, чудненькое укрытие!

— А вас правда Тацу зовут?

Она никак не могла решить — нравится ли ей имя или не очень. А ещё она его где-то слышала.

— Это так важно? Сейчас?

— Если честно, трудно сказать.

Теперь над макушкой свистело непрерывно — очень хотелось прикрыться руками, но странница боялась остаться без пальцев. Ох, что с незадачливыми путешественниками между мирами стало бы на том бугорке, страшно представить!

— Да, это моё имя. Говорят, мама придумала. Так ли это, спросить уже не у кого. Отец, вот, почему-то Рю зовёт.

Дуня непроизвольно почесала затылок — с языка так и рвался вопрос, а кто у нас папа? — и только после поняла, что делает. К счастью, невидимый враг временно оставил в покое их убежище, взявший за обстрел ложбинки за соседним холмиком. Почувствовав себя в безопасности, девушка осторожно повернулась, чтобы разглядеть, какими снарядами пользовался противник. Вдалеке набухали жёлтые облака — словно дымка после летнего салюта.

— Ой, а я такие в сериале видела. В «Горце», — с неуместным восхищением заявила странница. — Похоже на горчичный газ.

Вообще-то Дуня не была до конца уверена, что подобрала верные слова. Дело в том, что она понятия не имела, есть ли какая связь между ипритом и приправой, но по аналогии с родными определениями использовала название одного из эстрагоновских соусов, который более всего по вкусу напоминал чуть кисловатую горчицу. Всего мгновение спустя — мысли отчего-то путались, спотыкались друг о друга и с трудом складывались во что-то разборчивое — девушка сообразила, что следовало бы говорить на родном языке. Тот явно не был для менестреля чем-то чуждым, до чего Дуня могла бы додуматься и раньше, ещё тогда, когда парень турронцев с нугой сравнил. Хотя…

— Что? Газ?

Неужели она угадала?

— Вот дерьмо.

Знакомая, однако, присказка. Знакомый тон.

— Мы вляпались? — ну вот, теперь ещё и рот не слушается.

— Не совсем, но почти. Прикрой лицо!

Она с трудом приходила в себя. Вообще-то не стоило — голова раскалывалась, перед глазами плясала привычная уже муть. Как же ей надоели обмороки и дурные сны! На этот раз, правда, со снами было туго и отделить их от яви не представлялось возможным — одно бредовее другого. Жутко хотелось пить. Она попала в пустыню?

— Лу! Не трожь! Это для Лауры.

— И зачем так вопить? — недовольно прохрипела Дуня, прижимая пальцы к вискам. Она чувствовала себя колоколом… внутри… во время удара. А ещё — старинным монстром-будильником в утренний трезвон. И дождевым червяком на раскалённом асфальте… как раз под сандалией случайного прохожего.

— Да я не…

Точно — «не». Не мужчина, а глас божий.

— У-уу, — оценил состоянии девушки музыкант. Из сострадания сделал он это всего лишь в рупор.

— Разверзлись хляби, пал я ниц, — не удержалась несчастная.

— О.

По розовой мге поплыли тёмные пятна, медленно принимающие форму человека-призрака. Затем они стали резче, приобрели практически чёткие контуры, но почему-то двойные — ясное дело, к улучшению самочувствия видение не привело.

— Что со мной? — простонала Дуня.

— Сушняк обыкновенный. — Неужели этот изверг разучился говорить шёпотом… или просто тихо? — Другими словами, похмелье. На-ка, выпей — у охранников выклянчил. Ради тебя.

— Какая гадость! — поморщилась бедняжка и постаралась отползти подальше от горького, рвотного запаха. И это ей когда-то нравилась полынь?! — Не буду я ничего пить!

— А тебя никто и не спрашивает, — отрезал мучитель. Он не был таким жестоким даже на поле брани.

— Садист!

Он оказался сильнее, да и находился в более выгодном положении: ослепшая и оглохшая Дуня не сумела найти оптимального пути для бегства. Попытка отстоять свободу кулаками тоже не увенчалась успехом — девушка достала только воздух, хотя догадывалась, что массивный объект всего в одном вдохе от неё и есть искомый менестрель. К сожалению, при ударе он таял, как дым.

— Ого, уже на черепашку похоже, — оценил экзекутор. — Осторожно, Лаура, с койки свалишься.

Девушка испуганно замерла — с койки, это, наверное, высоко и больно.

— Умничка. А теперь будем хорошей девочкой и примем лекарство.

— Не будем, — закапризничала страдалица, но певец и впрямь не предлагал, а делал: Дуне зажали нос и в распахнувшийся рот влили омерзительно вяжущую, словно недозрелая хурма, жидкость.

— Ещё чуть-чуть, — подбодрил палач. — Раз — и глотаем.

Вообще-то странница намеревалась всё выплюнуть, но голос менестреля наполнился гипнотическими нотками — подчиняясь ему, девушка судорожно глотнула… и её будто током ударило. Волосы встали дыбом, по телу, от макушки до кончиков пальцев на ногах, пробежала волна мелкой дрожи, чтобы скрючить Дуню судорогой. Затем ухо уловило характерный высокочастотный писк зарядки — и перед глазами щёлкнули вспышкой. Грязную мглу сменил непроницаемый мрак. Постепенно в нём проявились белые полосы — очертания без сердцевины. Театр прозрачных теней! Склонившийся над девушкой менестрель; подвесная кровать, похожая на полку общего вагона; стыки стен и пола; дверь с решётчатым оконцем; кажется, ещё человек. И вертикальные прямые, соединявшие землю и небо.

Через мгновение мир запестрел яркими, неестественными цветами, словно кто-то решил раскрасить его гелевыми ручками. Дуня в школьные годы очень любила такими рисовать мозаики в тетрадях.

И всё встало на привычные места. Девушка даже не сразу удивилась. Комната превратилась во вполне просторную тюремную камеру, в одной из каменных стен действительно обнаружилась деревянная дверь с небольшой заслонкой по центру, другой оказался частокол толстых прутьев — ни дать ни взять клетка. Пол устилала почти свежая солома, в углу благоухал чан очевидного назначения и содержания. По глухим стенам висели пустующие нары — лишь на дальней от Дуниной койке сидел помятый во всех отношениях мастер Лучель. Он, страдальчески морщась, массировал виски. На второй из занятых скукожилась собственно Дуня, рядом возвышался недосягаемый Тацу. Он протягивал болезной глиняную кружку.

— Вода.

Девушка жадно рванула к источнику жизни, вцепилась, ей примерещилось, что мёртвой, хваткой в посудину двумя руками… и чуть не выронила драгоценность. Дуню трясло. К тому же такая маленькая на вид кружка на деле оказалась до неприличия тяжёлой — хорошо ещё, что менестрель на вменяемость подопечной ни в коем разе не рассчитывал, и потому не дозволил той действовать самостоятельно. Парень поддерживал и донышко чаши, и подбородок Дуни, и каким-то образом саму девушку.

— Осторожно, глупая, захлебнёшься.

У несчастной тотчас всё полилось изо рта. Опекун кривовато усмехнулся, но, как ни странно, раздражённым он не выглядел. Тацу заботливо утёр страннице лицо и, обождав, когда она отдышится, помог напиться.

— Вот, Лу, о чём я говорил, — менестрель полуобернулся к волшебнику. — По-моему, совершенно глупое занятие: спаивать девицу, чтобы соблазнить. Представь, — он скривился, — проснёшься поутру, а рядом такое. Заикаться начнёшь! Молчу о том, как Лауру час назад рвало — я уж подумал, что она наизнанку вывернется.

— Я не пьяница! Я вообще не пью! — монотонно заныла Дуня.

Парень посерел.

— Так, Лаура! Если закатишь мне истерику с депрессивным уклоном, я тебе такое устрою — мало не покажется! — и застыл сердитым изваянием.

Девушка, втянув голову в плечи, скосила глаза к носу, куда упирался не иначе как указующий перст. Н-да-аа. Ну и лапища! Такой врежет — и впрямь мало не покажется. Нет, лучше пусть одеялом прикидывается. Или лежит там, где в мёртвом мире лежала…

— Эй! Я всего лишь имел в виду профилактическое купание в холодной воде! Я девушек не бью! — искренне обиделся Тацу.

Выдернутая из грёз наяву, Дуня виновато посмотрела на защитника. Зарделась.

— Я… я… я о другом думала.

Признаваться, о чём, не стала.

— О. Извини.

Интересно, он догадался? Девушка понадеялась, что нет.

— Холодно.

— Ой, забылся, — парень вновь скинул с себя куртку с топазовой брошью и укутал в одёжу подопечную. Стало тепло и уютно.

— А всё-таки… Я ведь не пила.

— Не пила, — согласился менестрель. Он сел рядышком, откинулся на стену и устало вытянул ноги. — Я бы тоже не назвал стаканчик молодого вина выпивкой. Я укушался — это да. Но кто ж знал, что вас с Лу с такой малости развезёт — всё из-за ограничителей. Они из-за фейерры сломались — вот вы и нанюхались газа, а капелька вина завершила начатое.

— Нанюхались газа? — Дуня нахмурилась, вспоминая. Трудное оказалось занятие. — Горчичного?

Хотя вряд ли — вроде бы от него довольно-таки быстро умирают. По крайней мере, в «Горце» спасся только бессмертный Дункан МакКлауд, да и то лишь потому, что воскрес.

— Не знаю такой пакости, — отмахнулся Тацу. Что-то добавил, но для девушки фраза сложилась в абракадабру. Ругается? Нет, не очень похоже — эмоций не хватает. Насколько разобрала Дуня, парень отлично умел как скрывать, так и демонстрировать чувства: если бы он не желал, чтобы другие прониклись его злостью или досадой, то не допустил бы даже возможности предположить, что чем-то рассержен или расстроен. Видимо, какое-то неизвестное страннице понятие. — … надышались. Мне бы сообразить, что Лу в самый последний момент амулет запустил — ушли же прямо из-под удара. Нам ещё повезло: без хозяина фейерра тупа и первым делом к старому бросается, потому прежде всего обереги, что на нас были, выпила — как-никак целые сутки в мире существовали, — а в межпространственную дверь лишь стукнулась, мы уже за порог ступить успели. В общем, сбежать сбежали, но нагишом.

Шёпот. Шёпот далёкого прибоя. Нет, менестрель не бранился — волшебный переводчик всё-таки не всесилен, не отыскал схожего определения, не сумел подставить знакомое, пусть и исковерканное слово. Заклинание? Но как?

Как-как! Она же сама парню свиток и выдала, хомячок запасливый!

Произошедшее ворвалось в разум и, поначалу перемешавшись в кашу, выстроилось затем стройными рядами событий.

…Они неслись по полю боя. Как и раньше, ведущим был менестрель, Дуня — ведомой. Парень двигался по одному ему ясной траектории: петлял между пригорками, уже не такими и плоскими и низкими, как тот, на котором они очутились волей магии; умело и, пожалуй, рефлекторно уворачивался от снарядов (кажется, среди них имелись и маленькие камни, при ударе разлетающиеся на ещё более мелкие, и стрелы с настоящими боеголовками вместо наконечников, и какие-то круглые горшки, явно с зажигательной смесью, из-за которой воздух переполнял едкий жёлтый дым); кидал обоих на землю, вдавливал в траву; поднимал; скакал бешеным зайцем из стороны в сторону. Трофейная сабля вдоволь напилась крови.

Дуня, как велено, прикрывала лицо длинными плотными рукавами менестрелевской куртки, кое-как поддерживала отбивающую бока сумку и сквозь слёзы напряжённо смотрела под ноги — только бы не споткнуться, не оступиться, не упасть, таща за собой, подставляя музыканта. Дороги странница не видела, полностью доверившись руке Тацу, обхватывающей талию во время бега или подцепляющей за подмышки для резкого подъёма. Девушка знала, что защитник сражается — в основном, обороняется, иногда атакует. Она слышала звон стали, чмокающие шлепки — клинок выдёргивали из всё ещё живой плоти. Доносились вскрики, стоны, изредка нечто, вроде боевого клича — то от противников, то от менестреля. Вот вам и кабацкая драка — мастер Лучель был о напарнике то ли слишком дурного, то ли наоборот чересчур хорошего мнения… К подопечной музыкант претензий не имел — порой отдавал чёткий приказ, когда подозревал, что напряжения его тела недостаточно и Дуне требуется подсказка, как и что делать. Из них вышла слаженная команда.

Тацу замер. Голоса. Похоже, обращаются к нему. Ну да, мужчина, определённо воин, сабелька и одежда в подозрительных пятнах — с кого ещё спрашивать? кому ещё вопросы задавать? Не девице же, глупо хлопающей глазами.

Странница наконец-то проморгалась. Воздух здесь был почище — кожу не щипало, дышалось почти легко. Звуки битвы отдалились. Впрочем, сама битва никуда не делась: менестрель вывел их обоих на полянку в рощице. Или, точнее, в круг тонких, но ветвистых, с густой красно-зелёной кроной деревьев. Наверное, парень хотел здесь спрятаться и передохнуть. К сожалению, не один он оказался таким умным.

Ближе к центру расположилась довольно-таки простенькая на вид конструкция из брёвен, шестов, тонких верёвок и кожаных ремней, вместительного, но пустого ящика и ковша на длинной ручке — то ли неказистые качели, то катапульта. Дуня склонялась ко второму варианту, однако допускала с ненулевой вероятностью и первый — в своём путешествии она и не такое повидала! Рядом стоял, судя по всему, обслуживающий персонал — трое крупных мужиков… Опять?.. Они же охрана: у одного в руках лента (наверное, праща), у двух других — самострелы. У всех на поясах такие же сабли, что и у Тацу. Лица серьёзные, хмурые. Настороженные, но страха нет ни в позах, ни во взгляде.

Который из бойцов говорил, Дуня не успела заметить. Да и толку-то? Разве что по старой памяти пискнуть «я не понимаю», но и тогда она не очень-то нуждалась в конкретном собеседнике. Потому девушка молчала. Зато менестрель заливался соловьём. Не помогло. Артист, знаток многих языков и наречий, он не сумел разъяснить ребятам, кто таков и что тут делает. Два арбалета поднялись — понятный жест, — и Дуня полетела на траву. Несмотря на вновь набежавшие из-за ушибленного локтя слёзы, странница увидела всё… или, по крайней мере, общую картину.

Более всего это походило на танец. В принципе, практически все единоборства сравнивают с танцами — и этот бой полностью оправдывал сравнение. Не хватало музыки… С другой стороны, главным действующим лицом, исполнителем был музыкант, который владел не только голосом, но и разными инструментами. Зачем толпа народа во фраках, если треугольниками звенят клинки, скрипкой стонет тетива арбалета и виолончелью гудят блоки катапульты? Литаврами ухают далёкие взрывы, флейтой переливается свит камней, фаготом басят раскаты грома. И барабанная дробь. Настоящая барабанная дробь, что принесли порывы вдруг расшалившегося ветра-буяна.

Менестрель скользил по поляне. Каждое движение в соответствии с заданным ритмом… или, быть может, именно Тацу выбрал размер и темп? Защитник кружил и прыгал, кланялся и неожиданно застывал на месте. Он плавно поводил руками и резко вскидывал ноги. И, казалось, в этом бое-танце певцу были законными партнёрами вовсе не противники, а стихии — Воздух и Земля. Ведь нельзя же передвигаться настолько неуловимо медленно, чтобы в следующий миг так явственно быстро очутиться в иной точке пространства! Или можно?.. А потом всё закончилось. И вряд ли парню понадобилось больше пяти секунд.

— Ого, — восхищённо и вместе с тем испуганно выдохнула Дуня. — Эк вы их.

Защитник не обратил внимания на полупридушенные, источающие панику восторги.

— Это надо же, — поморщился он. — Убежище решил поискать, а вывел на орудийный расчёт. Мастер клоунады, диплом только осталось получить! — Оборотился к подопечной. — Лаура, уходим по-быстрому. Ещё чего доброго их хва…

К метательной машине выскочил паренёк. Одет по форме — так же, как и безвременно почившая команда при катапульте. Какой-нибудь посыльный из штаба. Солдатик, наверное, не успел оценить представшее перед глазами, как его настигла смерть.

Дуня второй раз в жизни видела, как убивают. Вот так, не в бою, не в драке, не в потасовке и даже не случайно. Жизнь и смерть на мгновение соединили двоих. Жертву, беззащитную не умением или волей, а своим неведением. И убийцу, никем не сдерживаемого, всесильного своей нежданностью. Как и прежде — а ведь никогда не подумала бы! — девушка была на стороне того, кто нёс смерть. Путешественница между мирами всей душой верила, что Сладкоежка в праве, и искренне надеялась, что Тацу прав.

И всё-таки сейчас ей жаль жертву. Себе на беду мальчишка — абориген, кажется, был немногим старше Дуни и уж точно по возрасту не обогнал менестреля — выбрался на полянку. Музыкант, осёкшись, метательным ножом швырнул кривую саблю — и та вошла юному воину в грудь. Солдат посмотрел на клинок — безмерное удивление отразилось в округлившихся глазах… или близорукой Дуне примерещилось? — и тихо осел на землю. Он не издал ни звука.

— Вот дерьмо! — Тацу шлёпнул кулаком по ладони. — Без языка мне тут обе армии вырезать придётся, если мы хотим выжить. И почему мы не угодили на пустынный морской пляж?

Какие у них одинаковые мечты.

— Без языка? — уточнила девушка. Хотя «оздоровительная» пробежка и лицезрение менестреля, кхм, за работой послужили неплохой встряской, мысли всё равно расплывались и аморфно расползались по частям в разные стороны, отказываясь соединяться во что-то целое. Как же сложно думать!

— Угу. Местный в мой арсенал не входил. Удивляться тут, конечно, нечему — сколько миров и сколько в каждом из них языков! Но могло и повезти для разнообразия. И заклинаньице тю-тю. Обычно это не проблема — выдать себя за чужестранца проще простого, до кучи прогорланить песенку более-менее мелодичную… Но когда стреляют… Тоже можно, но я хорош. Эх, острые клинки как-то не способствуют мирным переговорам. Н-да.

Признаться, Дуня практически всё сказанное пропустила мимо ушей. Мозг не желал анализировать полученную информацию, спасибо ещё, дозволил зацепиться за два слова — «язык» и «заклинаньице» (как хорошо, что в цине существует понятие о чарах и волшебстве!) — и намекнул… Ну, было же, было!

— О Небеса! — девушка хлопнула ладошкой по лбу и полезла в сумку, пока из памяти не утекло то, что пришло с озарением. — Вот он!

Тубус спотыкающегося на ровном месте стражника. В голове не отложился момент, когда странница засунула футляр в боковое отделение верной спутницы, но руки хорошо помнили, как сжимали шершавую трубку, а опыт подсказывал, что арестантка, она же беглянка, не могла взять и просто выкинуть чужое имущество. Она же намусорит!

— Поможет?

Менестрель просветлел. Ибо помогло… Правда, в свете поведанного о саламандре… Хотя. Разве свиток с заклинанием — это само заклинание? Вряд ли, скорее — бумажка с набором слов, а, следовательно, не из чего было выпивать магию. Ведь так? Да и тогда, на полянке Дуню не интересовали подробности. К тому же знать она ничего не знала о страшном оружии, кроме того, о чём предупреждал предок сэра Л'рута и что, как выразился мастер Лучель, ядерка тоже не исключена. Тацу же, благодарно кивнув, перебрал листочки, выбрал приглянувшийся и зачитал текст, затем вернул тубус.

Вовремя. Похоже, к орудийному расчёту направлялись снабженцы. Ящик-то при катапульте пустовал. Новоприбывшие, как и отправленные в потусторонний мир охранники с курьером, напряглись, но тоже начали задавать вопросы — и это несмотря на сразу замеченные трупы. Для Дуни всё оборачивалось тарабарщиной, а вот музыкант с бойцами разговаривал на равных — по крайней мере, и у него, и у воинов выражение лиц были вполне осмысленными.

— …заграничный певец.

— …

— Нет, вам концерты давать не собирались. Случайно тут очутились. Шли, никого не трогали. Раз — и уже здесь.

— …

— Возможно. Но лично я полагаю, что чудом. Магией.

Солдаты загоготали — кажется, зря менестрель завёл речь о волшебстве, аборигенами, похоже, всякая сверхъестественность принималась за неплохую шутку. Зато расслабились и опустили самострелы. Может, за безобидных идиотов примут? Дуня перевела дух, да рано радовалась — воин, который вёл допрос, взмахом руки прервал веселье и явно приказал взяться за оружие. Начальство? Заговорил он более зло.

— …

И угрожающе низко.

— Что ж, вы меня раскусили, командир, — Тацу высокомерно вскинул брови. — Верно, я эр-ле-ти. — Было ли это именем, должностью или названием, странница не разобрала, но после «признания» отряд снабженцев весь подобрался и, как мог, вытянулся во фронт. — Это моя эр-ле.

Хм, а это уже о ней, Дуне. Что бы оно ни значило, девушка попыталась улыбнуться солдатам. Судя по тому, что вздрогнули не только простые воины, но и командир с менестрелем, вышло нечто ужасное. Ну и пусть.

— … - откашлявшись, пробормотал старший.

— Естественно, — не очень уверенно откликнулся певец. — Она понимает только меня… когда настроение есть.

Что это он имел в виду?

— …

— Мм-м? Что? — нахмурился защитник. — Я похож на того, кто уничтожает своих, пусть и редкостных остолопов?!

Этот неправедный гнев по поводу четырёх тел?

— … - командир не сдавался, но явно из чувства долга, а не веря чутью. Неплохому, между прочим. Зря не верит.

— Да неужели?

Воин пожал плечами.

Тацу определённо приняли за какую-то шишку. Он и вёл себя соответствующе. Актёр. Удивительно талантливый актёр. Впрочем, что-то подсказывало единственной поистине благодарной зрительнице, даже очень-очень хорошей игры не достаточно для этого естественного, врождённого умения повелевать, несгибаемой веры в свою исключительность и правоту, способности принимать уважение, а то и подобострастие от окружающих. Кажется, парень не столько играл, сколько был самим собой. Настоящим. Или — Дуня задумалась — или, скорее, привычным.

Кто же он такой? Девушке так хотелось задать уже физически мучающий её вопрос, но она не решалась — на этот раз не потому, что не хватало смелости, а из-за мешавшихся под ногами солдат. Вернее, толпившихся рядом. Ждущих, всё ещё настороженных. Похоже, восторженных и надеющихся на чудо. Солдаты не позволяли менестрелю ни сказать правду, ни красиво да убедительно соврать. Они вообще не допускали какой-либо беседы между эр-ле-ти и его эр-ле, так как у тюремного заклинания имелся побочных эффект — применившего чары понимал и впрямь любой, в том числе и тот, к кому носитель ни в коей мере не обращался. А сейчас Тацу только околичностей не хватало. И всё-таки парень сумел улучить момент для разъяснений.

— Лаура, — быстро шепнул менестрель, когда их каким-то недоразумением оставили один на один в громадной землянке. Видимо, иных убежищ от вражеского обстрела здесь просто-напросто не могли устроить. Наверняка противник прятался в точно таких же, возможно, за тонкой стеной перегноя схоронках. — Молюсь, чтобы я не промахнулся. Вроде меня считают большим человеком, хотя пока до доверия далеко, но это как раз дело поправимое. Контакт беру на себя, а ты не отставай. И не перечь, пожалуйста, а то погорим. На удачу, ты с ними в разных фазах, так что ошибок не бойся.

— А кем?

— Что?

— Кем они вас считают?

— Командором. Я… главнокомандующий теперь, — он криво улыбнулся. — У них тут невесело.

— А если они догадаются, что их обманывают, подло и цинично.

— Догадаются, не догадаются — без разницы, ибо подло и цинично я их обманывать не буду. Я немножко привру. Здесь всё плохо и может стать только хуже. Мне всего лишь необходимо прикинуться хорошим генералом… командором.

— Получится ли? — вернула улыбку, полную сомнения, Дуня. Игра — это игра. Драка — это драка. А война — это…

— Война, — закончил за девушку менестрель. Выходит, она умудрилась высказать мысли вслух. Ведь не собиралась. — Да, Лаура, я в курсе. — Он поморщился. — Что ж, придётся тряхнуть стариной…

— Стариной? Сколько вам лет?

— Двадцать четыре. А что?

— Ничего.

Н-да, старичок. Прямо-таки дедуля ветхий!

Странница открыла рот, но опоздала — местные спохватились и вернулись к эр-ле-ти и его эр-ле, что бы то ни значило. И всего-то четверть часа спустя Дуня узнала, что намеревался сделать Тацу и чем «тряхнуть». Он повёл войска в бой. И те пошли. Не ошиблись в выборе, ибо к вечеру эта битва, это сражение оказались за новым командором. Командором, что не стал расспрашивать подчинённых о ситуации. Командором, который действовал на основе увиденного за недолгой «оздоровительной» пробежкой. Командором, бывшим лишь бродячим певцом и актёром, который решил «прикинуться хорошим генералом».

Прикинуться.

Как же!

Тацу принёс принявшей его армии победу — и людей уже не интересовало, настоящий ли он эр-ле-ти или наглый самозванец…

— Как кушать хочется! — вздохнула Дуня. У неё же маковой росинки во рту не было суток трое, если не больше. Странно, как продержаться-то удалось?

— Покопайся в куртке, — присоветовал менестрель. — Может, сухарь какой завалялся.

Девушка сунулась в карманы. Кажется, там много чего завалялось — не хватало только мышеловки. Сухаря тоже не было, зато обнаружился дутый шелестящий пакетик. Яркий, блестящий, испещрённый округлыми иероглифами. Судя по виду, он лежал здесь немалое время.

— Это съедобно?

— Вряд ли, — Тацу повертел находку в руках, привычным движением надорвал, словно упаковку чипсов. — Но жрать можно. — Вернул пакетик Дуне. — И чего ты на пиру не поела?

Странница заглянула внутрь. Обещанный «хлебушек».

— Хотя нет, к лучшему это. Иначе камеру я б не отмыл.

Девушка мрачно вгрызлась в сухарь. Тьфу ты! И впрямь несъедобный: мало того, что каменный и плесневелый, так ещё и со вкусом приснопамятной горчицы. Однако выбирать не приходилось, желудок настоятельно и на повышенных тонах требовал своё.

— Где вы так навострились генералами прикидываться?

— Было дело… — начал парень, но его ворчливо перебил мастер Лучель.

— Скоморох он балаганный, — забрюзжал маг. — Всё никак цирк догнать не может.

— Спасибо, Лу, — трудно определить, возмущался ли менестрель или ему всё равно. — Я знал, что ты меня не разочаруешь.

Что это волшебник?.. Ах да, он же настоящий спектакль, в отличие от Дуни, сидевшей на первом ряду, пропустил.

…Было сражение. Была победа. Был пир.

Если при приближении эр-ле-ти все радовались, то от его эр-ле шарахались, как от прокажённой. Почему?

— Лаура, милая моя… — Эть, таким вкрадчивым тоном лучше уж «геморройная»! — Ты солдат-то прекращай пугать. И завязывай с улыбками — мне боевой дух нужен, а не толпа заик.

— Зачем же?

А как всё хорошо начиналось! Объятия, поцелуи…

— К чему мне заики? — искренне удивился Тацу.

— Я о боевом духе.

— Армия должна быть готова к сражениям.

— К сражениям? Каким? — чем больше Дуня злилась, тем она становилась смелее. — Что вам до того?

— Моя же армия. Как иначе?

— Ваша? С каких пор?

— Лаура, ты меня изумляешь, — и он не врал. — При тебе же согласился. Раз уж взялся за дело, то доведу его до конца… К тому же, скажи мне откровенно, ты умеешь перемещаться между мирами?

Вряд ли он имел в виду спонтанные прыжки неизвестно куда и неизвестно когда.

— Нет, полагаю, — пришла к выводу девушка.

— Я тоже, — менестрель развёл руками. — Нам нужна помощь. То есть следует привлечь к себе внимание. Наилучший способ — стать знаменитостью. В этом мире и в этой стране война — что ещё нужно?

Да только свет в оконце — как в песне. Дуня-то думала, что проще и логичнее отыскать знающих людей… Но, если поразмыслить, девушка регулярно на них натыкалась, а толку — ноль.

— И в любом случае, нам нужно устроиться в безопасном месте. Здесь и сейчас безопаснее всего быть эр-ле-ти и его эр-ле.

По скромному Дуниному мнению, Тацу просто-напросто не нравилась роль статиста.

— И кто же это такие в действительности? Да и откуда вам известно, правую ли вы сторону выбрали?

— Лаура, — он хмыкнул. — В войне редко бывает правая сторона. Но даже если мы ошиблись, у нас есть возможность стать правыми, правильными. И единственно верными.

— Победителями?

Менестрель долго смотрел на подопечную. А потом всё-таки сказал:

— И ими тоже.

— А…

— Обожди, — оборвал новоявленный генерал. — К нам идут. Ведут кого-то.

Вот так быстро, просто и без предупреждения наполеоновские планы Тацу приказали долго жить. Бойцы — его воины — наткнулись на обессиленного мастера Лучеля. Волшебник, тотчас выданный эр-ле-ти за фокусника — и попробуйте только спросить, кто же он на самом деле! — пообещал напарнику и его крале вытащить всех из этого в более подходящий мир, но чуть попозже, когда поднакопит магию, для чего чародею требовались вода, обильная еда и двенадцать часов здорового сна. Так как в лагере счастливо звенел и облегчённо смеялся самый настоящий пир в честь разгрома противника, то всего перечисленного имелось в достатке.

Дуня почему-то не обрадовалась. Кажется, менестрель тоже расстроился. Он отдалился от странницы и мага, позволил офицерам увести себя к главному столу и в целом занялся общественно-политической деятельностью. Эр-ле и «фокусник» остались одни. Как-то у них в руках очутились полные стаканы с вином. И отчего-то Дуня то попробовала, хотя она и шампанское пила редко и очень давно…

— Нет бы сразу набивать животы, вы решили, что без аперитива не обойдётесь… аристократы, — в последнем слове явным подтекстом звучало классическое «дегенераты». Тацу вздохнул. — Вы наклюкались. Сразу. Признаю, я тоже хорош — мне тогда было весело. Ну, не хотелось мне замечать ваших лиц… а ведь у тебя, Лаура, такая милая улыбка… особенно, когда ты спишь. Нет бы сообразить, что ты не для меня стараешься, рожи корчишь… Да и всё бы ничего, не приведи ты ко мне Лу, который с пьяных глаз таки надумал показать фокус. Нажравшийся могущественный маг, пусть и ослабевший, похуже фейерры напасть. В результате, мы трое снова оказались не там, где должны были.

Дуня поперхнулась. Прокашлялась и взялась за следующий сухарь. После третьего они неплохо пошли, тем более что девушке досталось в некотором роде ассорти… горчично-плесневелое: горчица сладкая, горчица горькая, горчица кислая плюс плесень вполне себе пенициллиновая.

Интересно, почему Тацу не сказал, зачем Дуня привела к нему мага? И не приводила она, вообще-то, никого — чародей сам за ней хвостом ходил. Весь разговор из головы выпал, но предложение выйти замуж девушка отлично помнила.

— …не смотри на него так, — несколько оклемавшись после довольно-таки грубой транспортировки (солдаты об удобстве пленника не заботились), мастер Лучель стал самим собой, тем, из мёртвого мира, а не из одинокой башни во владениях сэра Л'рута. — Не твоего поля ягодка.

— Что?

— Не строй насчёт него планы.

— Планы? — удивлённо переспросила девушка. — Какие планы? Я его второй раз в жизни вижу!.. — замялась. — Ну, третий.

— Да-да, — согласился чародей. — Конечно.

— Э-ээ… — вообще-то верно, в мире чокнутого монарха они пересекались дважды. — Четвёртый.

— Вот-вот, — странница так и не поняла, поверил ей мастер Лучель или нет. — Не строй планы, не питай иллюзий: поиграет — и выбросит.

— Правда?

Волшебник кивнул и пригубил вино. Дуня последовала примеру. Они помолчали. Всё-таки хорошо, что они не нужны местным. Тихо. Нет суеты.

— Выходи за меня замуж, Лаура.

Тогда у девушки имелся шанс протрезветь.

— И с чего это у вас ко мне внезапная любовь приключилась? — Но пьяной быть проще, так как вопросы слетали с языка, даже не пытаясь спрятаться в глубинах мозга. — Я же вам сразу не понравилась. Вы так были недовольны тем, что Тацу со мной возится…

— Недоволен. Трата сил, отвлечение внимания. Ты мешаешь, — спокойно согласился мастер Лучель. — И что?

— Но?.. — нахмурилась Дуня, она не понимала его логику.

— А насчёт любви, — перебил чародей. — Когда это брак и любовь были связаны?

Странница задумалась.

— Случается.

— Верно. Каков твой ответ, Лаура?

Она глянула на волшебника. Предложение ещё более «заманчивое», чем от Олорка. Так, «волк-креогеник» Дуню хотя бы физически привлекал, а у мастера Лучеля имелся всего один плюс: по чародею сразу было видно, что у него в достатке лучших друзей девушки. Беда, однако, в том, что Дуня не разбиралась ни в бриллиантах, ни вообще в драгоценностях. Красиво, некрасиво — как ещё судить?

— Девочка, — наверное, сомнения отразились на её лице, — ты мне… хм, интересна. Ты мне подходишь, устраиваешь меня. Но после Тацу не беги за утешением и лаской. Ты мне нужна сейчас, а не потом.

Какая мерзость!

— А не пойти ли вам, мастер, куда подальше?! — Волшебник оказался первым из женихов, кого она честно отшила. Не сбежала, не смолчала, боясь обидеть или впрямь размышляя, не согласиться ли. А ведь так и следовало поступать раньше, со всеми предыдущими. — Знаете, Тацу обещал мне всё!

И пусть. Пусть выбросил, ведь сначала — чародей же сам только что предупредил — ведь сначала поиграет…

— Я к вам не просто так мастера Лучеля «привела», — напомнила менестрелю Дуня.

— О да, — кисло согласился тот. Не хотел думать об этом? — Ты потребовала сдуру мной обещанное «всё».

— И что же это?

Музыкант передёрнул плечами. Ему неприятно?

— Не поверишь, мороженое и клятву научиться вышивать гладью.

Про мороженое-то соврал. Не этого захотела Дуня. Научиться вышивать гладью — да. Мороженое — нет. Она желала, чтобы Тацу ни при каких обстоятельствах не позвал бы странноватую подопечную в жёны.

— И? — неужели её голос полон надежды?

— И… — передразнил менестрель. — Я обещал всё? Обещал. Я дал клятву.

Обе. И он не отступится, не из тех. Хотя о том, что такое «гладь», парень понятия не имел.

— Вымыться бы, — вздохнула Дуня.

— Да. Не мешает.

— А как мы в тюрьму заселились? — прохрипел со своей койки мастер Лучель.

Тацу ответил не сразу, словно о чём-то раздумывая.

— Как пьянь подзаборная.

— То есть?

На странницу накатила усталость. Упаковка сухариков едва не вывалилась из ослабевшей руки и не разлетелась по всей камере — опекун вовремя заметил неладное и перехватил еду, из его большой ладони ничто не просыпалось. Парень свернул пакетик и хозяйственно припрятал в карман сумки. Дуниной. Правильно — девушка не снимала ту, как только подняла в мёртвом мире.

— Поспи, — девушка, скорее, почувствовала улыбку, чем увидела. Подчиняясь то ли собственному непреодолимому желанию, то ли настойчивости Тацу, Дуня положила голову менестрелю на колени, подтянула ноги, пряча под куртку. — Лу, ты, похоже, подцепил какую-то заразу у фейерры. Сначала безоружных выкинул на поле боя, в гущу сражения, затем вдребадан пьяных — во двор какого-то баронского замка. Это нам ещё повезло, что вы оба лыка не вязали, а я наоборот мог говорить членораздельно — моё враньё никто не оспаривал возмущёнными воплями. Впрочем, трудно понять, что лучше — быть пойманным на лжи или слушать ваш храп и оттирать ваши слюни… Переместились мы, стоит признать, вполне себе удачно — неподалёку от старых выгребных ям, но, к сожалению, вам обоим не понравился запах, и вы бодренько потопали, куда ноги повели. Задержать я вас не успел. Да и не очень-то стремился. Так мы и вырулили аккурат на казарму. А дальше у меня был выбор: признаться, что мы шпионы и зависнуть в петлях праздничной гирляндой, или ещё чего придумать, чтобы быть отправленными в тюрьму за пьянство средь бела дня.

— Э! А почему не в ночлежку? — возмутился маг.

— С ума сошёл?! — ошарашено рявкнул певец. Он дёрнулся, от чего, уже практически заснувшая, Дуня очнулась. — Там же запаршиветь можно. А тюрьма здесь ничего — просторная, пустая. К тому же я сомневаюсь, что здесь имеются подобного рода заведения. Так или иначе, мне пришлось решать, а, как я уже упоминал, меня тоже обвинить в трезвости было проблематично — выдал нас за бродячих актёров. Я — понятно кто. Ты, Лу, теперь фокусник — и только посмей вякнуть, что волшебник. Местный барон… точнее, молоденькая баронесса… а ещё вернее, её советница явно страдает… хотя нет, наслаждается паранойей: проведает, что ты настоящий маг, устроит пляски с раскалёнными щипцами. Между прочим, у меня в планах, пусть и долгосрочных, всё-таки размножение значится.

— А я кто? — заинтересовано пискнула Дуня.

— Ты? Танцорка.

Девушка удивлённо моргнула.

— Я не то чтобы умею танцевать. Люблю, конечно, но и только.

— Да им всё равно, как тебя обзывать, — отмахнулся Тацу. — Главное, чтобы веселей скакала.

— Что?!! — как-то неожиданно поняв истинный смысл сказанного, Дуня вскочила.

— Не бойся, — фыркнул менестрель и без труда уложил подопечную обратно. — Я тебя в обиду не дам. И баронесса здесь прогрессивная. Побеседуем с местным священником о вреде алкоголя и греховности нашего… твоего пути, поболтаем с советницей, если она до завтра вернётся, выложим штраф за непотребное поведение в общественном месте, а также оплатим наше пребывание в этом милом отеле — и можем катиться на все четыре стороны. Правда, на улице зима, так что, Лу, ты давай, быстрее силы восстанавливай, а то замёрзнем без кола и двора.

Дуня пробудилась из-за неприятного, настойчивого… жадного взгляда. Открыла глаза. Менестрель, склонив над ней голову, сладко спал, чуть слышно похрапывал, из уголка его рта текла слюна. Ага, ей, значит, пенял. Судя по руладам, доносившимся откуда-то сбоку, мастер Лучель также был ни при чём. Девушка нахмурилась и медленно поднялась, стараясь не потревожить большую подушку, осмотрелась. За решёткой, у самых прутьев кто-то стоял. Именно ему, точнее сказать, ей — гость подметал длинной юбкой пол — принадлежал плотоядный взор.

Странница встала и сделала несколько шагов — в полутьме, с плохим зрением она никак не могла рассмотреть женщину. Кто такая? Что за выражение у неё на лице? И соответствует ли оно взгляду?.. Ещё приблизилась к решётке — и охнула, мигом растревожив сокамерников. По ту сторону прутьев стояла златовласка.

Это только со стороны молодости старость кажется одинаковой, на самом деле старость бывает разной. Величественной, перед которой в благоговении падаешь на колени. Спокойной, мимо которой проходишь, не замечая, если нет нужды, так как полагаешь ту саму собой разумеющейся. Мудрой, которой внимаешь. Печальной и тихой, горю которой искренне сочувствуешь. Раздражённой всем и вся, над которой посмеиваешься. Дикой и безумной, от которой шарахаешься, бежишь, словно от огня или заразной болезни — только бы не коснулась, только бы не обожгла, только бы не зацепила. Разлагающейся заживо, от которой умираешь сердцем. Глядя на одного старика, не боишься гулять по свету и двести лет. Посмотрев же на другого, сделаешь всё, чтобы встретить смерть пораньше. Одну старую женщину не сможешь назвать иначе, как дамой. Вторую — бабушкой. Третью — каргой. Чья-то старость подобна дубу, может и гнилому внутри, но столь непоколебимому снаружи. У иных она, что скошенная трава. Кто-то усыхает, сохраняя прежние формы, кто-то вянет, опадая выцветшем платьем на вешалке, а кто-то представляется заспиртованным экспонатом кунсткамеры.

Богиня-чертовка сэра Л'рута — а это оказалась именно она — была стара. И старость её была омерзительна. Нет, вовсе не потому, что краше в гроб кладут, и не из-за того, что бывшая рабыня и госпожа утратила своё неповторимое, чудесное великолепие. Дуню передёрнуло от отвращения даже не оттого, что девушка видела златовласку юной на фотографии и зрелой в жизни. Нет. В любовнице сэра Л'рута просматривалось иное. Глядя на эту бледную злую старуху, как-то сразу понималось, что когда-то она блистала красотой… вот только об её утрате не хотелось ни сожалеть, ни мстительно ей злорадствовать. И Дуня не могла понять почему. Ведь златовласка так и осталась королевой, но теперь чудилось, что — окончательно и бесповоротно — фальшивой, хотя и раньше она не отличалась натуральностью: прима-балерина Большого театра, на которую смотришь с задних рядов галёрки, превратилась в размалёванную куклу мужской клоунады… Неужели всё так плохо? Или беда в обычной ревности, в личном неприятии этой женщины? А, может, виновата сама златовласка? Вдруг она ничего не знала об инструкции «Хмуриться не надо, Лада», а потому не осталась Ладушкой?

Белокурые волосы стали белыми, они пенными волнами опадали на плечи, а не топорщились мочалом, но речь всё равно не шла о благородной седине, золото так и не обернулось серебром. Отчего? Дело в голубых глазах? Когда-то небесно-синие, они выцвели и взирали на мир слепой пустотой… Да нет же! Что-то на дне их ворочалось, жило, тянуло в себя душу, ища изъяны на внутренней стороне. При взгляде в эти глаза вспоминался заключённый сто сорок четыре, он же Ливэн, с его поистине дурной шуткой.

— Ты, — не спросила, узнала. Как жаль, что она и впрямь не слепа — так бы не увидела, не заметила. — А это я.

И заставила во что бы то ни стало узнать себя.

Почему? Почему Дуню снова ведёт вбок от тошноты? Почему девушку мутит, когда она смотрит на этот призрак? Ведь ничего особенного…

— Ты испортила мне жизнь. Дважды. Теперь заплатишь.

И голос-то нормальный, обычный — не дребезжащий и не скрипучий. В нём даже поубавилось неприятных истерично-жеманных ноток. Этот голос соответствовал ожидаемой мудрости возраста. Так, отчего Дуня испугана? Из-за обвинения в том, чего не было? Из-за угрозы? Из-за того, что златовласка — хозяйка положения? Вряд ли. Она ведь и раньше была практически всесильной госпожой… Почему Дуню трясёт? Почему быть в мире, убитом саламандрой, куда как приятней, чем с этой… этим существом? Что себе напридумывала девушка?

— Жаль, как жаль, что я была глупа и не слушалась своей учительницы. К счастью, мне выпал шанс всё исправить, получить своё. И ты получишь… — она помолчала. — Получишь, обещаю… — И не сдержала тона, нервно рявкнула: — Хватит! Дошло?! Хватит, дрянь, изображать невинность!!! Эти, — кивок на сокамерников, — не купятся… — Утихла, остыла. — Нет, и эти купились. Как странно? Они, даже Пятиглазый, верили в твою невинность. Глупцы. Наивные глупцы.

Она посмотрела на мужчин. Дуня — как стыдно! — облегчённо вздохнула и замерла, словно лишь внимание златовласки позволяло двигаться, пятиться к Тацу. Ведь тот защитит. Как-нибудь. Хотя бы своим близким присутствием, тёплым дыханием, живым запахом. И девушку не волнует, что парню давно уж нужны мыло и зубная щётка… Дуня сейчас как обнажённая на холодном ветру. Куда делись силы? Где добрый спаситель? Ну, что он стоит, вернее, сидит там, где и сидел? Не шевелится, только слушает.

— Фокусник, значит, — взгляд хозяйки зацепился за мастера Лучеля. — Кажется, я тебя встречала. Ты помогал этой… — она прищурилась. — А, пожалуй, ты тоже хорошо знаешь её суть. Ты помогал ей тогда с открытыми глазами. Ведь в этой дряни магии ни на медяк, без тебя она просто смазливая девка. Интересно, совесть не мучает? Из-за тебя и твоей ставленницы я, ребёнок, превратилась в шлюху. Как же я ненавижу фокусников! — златовласка вернулась к Дуне. — Но тебе было мало… — и резко о ней позабыла, отвлечённая всё-таки поднявшимся на ноги Тацу. — А ты кто? Ты с ними?

— Я? — изумлённо переспросил менестрель и в два огромных шага очутился у решётки, дозволяя хозяйке разглядеть «гостя». — Случайно повстречались да винца набрались. Я странствующий певец Перестук Дождя. Слыхали?

— Кажется, — расцвела в улыбке златовласка. Такая она была человеком. — Люблю певцов. Ты исполнишь что-нибудь для меня?

— Почту за честь, прекрасная госпожа, — поклонился музыкант, помахивая несуществующим плащом.

— Тогда я освобожу тебя, — хозяйка сияла восторгом. — Стража!

— Спа… — начал было опять кланяться Тацу, однако осечься не осёкся, но запнулся на полуслове. По лицу парня пробежала тень ужаса. Правда, уже через мгновение, когда менестрель продолжил, Дуне подумалось, что ей примерещилось: — …бо, госпожа, не стоит открывать для меня замок. Негоже друзей бросать, а я им друг. Вроде как директор нашего балагана.

Он сел на прежнее место. Златовласка поскучнела.

— Мог бы и солгать. Я бы поверила, — и ушла в сопровождении подоспевших охранников, шелестя столь подходящим по стати, возрасту и положению платьем.

Некоторое время в камере царила тишина.

— Вот дерьмо, — наконец выдал оценку менестрель.

— Неужто, — откликнулась Дуня. Шок от явления златовласки отпустил, зато обида и злость вцепились в тело, разум и душу. Как он мог?! Находиться рядом с Тацу не хотелось, но странница вернулась на их койку. Наверное, потому, что там было насижено.

— Угу.

Они ещё помолчали.

— Перестук, значит? — хмыкнула девушка. Вот же, даже съязвить толком не получается.

— Перестук? — изумился мастер Лучель. — Ничего себе переводец. Я, что, ещё на тебя и заклинание умудрился наложить?

— Не помню, — не то чтобы солгала Дуня. Она без всякого волшебства понимала, о чём говорили златовласка и менестрель.

Очередную затянувшуюся паузу оборвал чародей.

— Мальчик мой, ты совсем охренел или как? — накинулся он на напарника. Лично девушка полагала, что совсем. — Она же практически тебя на волю отправила!

Дуня вскинулась и недоумённо посмотрела на мага, затем на певца.

Глупая! Дурочка!

Открытие тотчас легко, пусть не сказать что непринуждённо, подтвердил Тацу.

— Понимаешь, Лу, жутко мне стало. Выйти я отсюда бы вышел, а, вот, освободить вас могло и не получиться.

— И что вы её оба так испугались? — удивился мастер Лучель. — Обыкновенная старуха. Что делать теперь будем?

— Не знаю, — вздохнул певец. — Лаура, чем ты ей насолила?

— Не знаю, — эхом вернула вздох девушка. Она была искренна.

За Дуней пришли, когда узники ещё не успели заскучать. Каждый замкнулся в себе, не ища поддержки у других, и думал о чём-то своём, потому трудно было определить, сколько секунд — минут? часов? суток?! — пробежало. Вот златовласка оставила их. Вот они перекинулись парой-другой слов. Вот закрыли рты… И загремели ключи, заскрежетал засов, скрипнули петли — дверь с зарешечённым оконцем отворилась. Менестрель даже не попробовал встать на защиту подопечной — лишь рукой осторожно и незаметно коснулся руки. Девушка и не ждала большего. Она поднялась, чувствуя, как в спину ей шепчут губы «прости». За что? За то, что действительно не может помочь? Да он даже не обязан.

Златовласка прислала за пленницей охрану. Хозяйка встретила Дуню за ближайшим поворотом.

— Кто ты?

Признаться, девушка не нашлась с ответом.

— Хм, я и не сомневалась, что не скажешь, — златовласка не выглядела ни разочарованной, ни сердитой. — Ну, пойдём.

Стражники окружили их, ясно давая понять, что сбежать арестантке не удастся. Однако, если забыть про этих крепких мужиков, могло показаться, что две подруги — как когда-то два друга, Вирьян и сэр Л'рут — идут по полупустому коридору и мило беседуют о чём-то своём, то ли обсуждая нынешние дела, то ли вспоминая минувшие дни. Так в некотором роде и было, разве что удав и кролик более похожи на приятелей, нежели Дуня и низвергнутая белокурая богиня.

— А ты знаешь, я забыла своё имя. Давно забыла. Иногда мне кажется, что у меня его и не было. Свою молодость я помню смутно, но ты и твой фокусник оставили по себе яркие картинки.

— Не выдумали ли вы их? — осмелела Дуня.

— Ого, какая ты стала вежливая. До того тыкала, будто мне ровня… Может, и выдумала, — если не считать вспышки у камеры, златовласка и впрямь стала спокойнее: раньше — девушка тому случайный свидетель — узница бы уже схлопотала по лицу, а сейчас на неё даже не накричали. Теперь златовласка, словно хитрая змея, не кидалась на всякого наступившего на неё, а ждала лишь ей удобного момента для нападения. — Может, я намечтала и счастливое детство, и любящих родителей, и мой замок, но в тюрьме ты оказалась не моей фантазией, без моего участия. Тебя арестовала стража за торговлю телом, своим телом.

Не так всё было! Верно ведь? Их взяли за пьянство и почти отпустили. Дуня приоткрыла рот, но так и не издала ни звука. К чему? С тем, кто слышит только себя, не поспоришь, разве что подкинешь ещё доказательств своей неправоты.

— Это ли не подтверждает мои слова? — пожалуй, златовласка и разговаривала-то с собой. — Но они мне не поверили. Они называли тебя невинным ребёнком. Ребёнком! Тебя! Переростка! Шваль подзаборную. И всё требовали сказать, что я с тобой сделала. Женишок твой… сэр, ага, как же! такой же фокусник, как тот, лысый. Он всю душу из меня вытряс. А ты молодец, красиво всё подстроила. Умна. Кто ж знал, что влюбку открывать не надо — фокусник как запах учуял, прямо-таки взбесился, а потом ещё и кровь нашёл. Следы оставила, а инструмент с собой прихватила…

Инструмент? Дуня нахмурилась. Это о кинжале и флаконе?.. Ой, а ведь действительно, тогда в запале девушка прихватила «подарочки» златовласки и благополучно забыла о них, как о совершенно бесполезных вещах. Как она себя обозвала? Хомячок запасливый? Точно! Небось дурман и клинок болтаются где-то на дне сумки — то-то та казалась хозяйке чересчур тяжёлой. Н-да.

— Потом твой фокусник, когда поостыл… хотя, по мне, он больше прикидывался, видать, ты и его надурила… В общем, сэр фокусник всё вызнать пытался, где ж я так научилась людей привораживать. А чему учиться, если я прекрасна? Влюбку, было дело, на всякий случай выменяла, — рассказчица внезапно вернулась из далёких времён. — Хм, всё никак не пойму, что ты такого в хозяйской сокровищнице приглядела — мне там на глаза ничего интересного не попалось, а ради цацек ты и за фокусника пошла бы.

Дуня пожала плечами. Её охватили сомнения.

— Что-то пропало? — попробовала она зайти с другой стороны.

— Меня не спрашивали. Заперли в темнице, а эта хозяйская шлюха, Вруля-оглобля…

Все-то у златовласки шлюхи. Конечно, дамы в замке сэра Л'рута отличались весёлым нравом, целомудрием не страдали, но с моралью считались. Да и Вруля… Ничего такого этакого за старшей горничной Дуня не замечала.

— …а затем женишку твоему не до меня или тебя стало…

«Сладкоежка?» — вспыхнуло в мозгу, радостно и обречёно одновременно.

— …с невестушкой господина и хозяина, — златовласка буквально выплюнула эти два слова, — беда приключилась: сначала внезапно осиротела, потом её замок вместе с ней до основания разрушили. Народу полегло… Чёртов ключник новостями последними поделился. Сэр фокусник по нижайшей просьбе Императора туда ускакал. Ну как же! Племянница Его Величества, видите ли, внучато-троюродная, кажется. А я, между прочим, кузина короля!

Они остановились у глухой, окованной двери. За ней что-то шипело.

— Сэр фокусник-то меня в покое оставил, да собаки тело бродяжки какой-то под руинами нашли, лекарь, сказали, тебя по ауре крови определил. Господин и хозяин не смог мою судьбу решить, фокусник твой не возвращался всё, потому людишкам своим на суд отдал. Они меня к каторге приговорили. Представляешь? К каторге! За то, что я ничего не сделала! Ничего! А я ведь просила, умоляла поставить меня перед Высшим судом, но, видите ли, Император да чародеи заняты, варваров диких никак одолеть не могут.

— Мне жаль, — тихо пробормотала Дуня. — Верите?

— Верю, — она кривовато улыбнулась. — Верю-верю. Ты ведь понятливая. Я тебе сейчас расскажу… и покажу, что мне пришлось пережить в каменоломнях, потом — в солеварне, затем — в Истоке Серебра…

Дуня побледнела.

Её вернули в камеру. Привели. Поставили где-то по центру, да и заперли дверь. Дуня не двигалась, лишь смотрела куда-то широко открытыми глазами.

— Что тебе сделали? — рядом вырос Тацу.

— Ничего.

Ничего. Только действительно показали, что было и что собираются. И тот, кого мучили, проклинал не мучителей и не ту, что велела мучить, а ту, которая смотрела. Дуню.

— Ничего, — повторила она.

— Глупая, — шепнул менестрель и прижал несчастную к груди, начал укачивать, ласково поглаживая по давно нечёсаным и немытым волосам. — Лу! Придумай что-нибудь!

— Что? — глухо откликнулся волшебник. — Не знаю, откуда у местных такая сила, но здесь и сейчас я всего лишь старикашка, обвешанный жемчугом да золотом. — В голосе чародея где-то глубоко-глубоко внутри тлел всепоглощающий ужас, готовый в любое мгновение вспыхнуть яростным пожаром и сожрать мага. Оно и понятно: всемогуществу вдвойне страшнее, когда оно беспомощно, хотя чем нынешняя ситуация отличалась от той, что сложилась в мёртвом мире? Неужели у них и впрямь нет выхода? — Мальчик мой, это ты у нас специалист по тюрьмам. Тебе, похоже, и искать дорогу на волю.

— Пожалуй, — кивнул музыкант. — Есть у меня кое-что…

Он отстранился от Дуни и потянулся к груди. К кобуре под мышкой, к «пистолету» — догадалась девушка. Медленное движение отрезвило странницу, привело в чувство. Ведь это секрет! Секрет от мастера Лучеля. И, вроде бы, это — крайнее средство. Наверняка есть иной, более разумный путь! Дуня остановила руку друга, обхватив ту ладонями.

— Спойте. Это помогает… думать.

— Согласен.

Тацу вздохнул и на пробу начал какую-то песенку. Неуверенно и преувеличенно весело.

Один великий трубадур

Решил закончить путь…

Дуня шмыгнула носом и посмотрела вверх на менестреля, прямо в глаза. Затем уточнила:

Вершиной подвигов своих

Он выбрал дамы грудь?

Парень поперхнулся.

— Э-ээ, не совсем, — он покраснел. Затем улыбнулся, фыркнул. Расхохотался. Девушка прыснула следом, мастер Лучель тоже сдавленно захрюкал.

— Ты в следующий раз, мальчик мой, говори, что она певичка, а не танцорка.

— А скакать вы, двое, мне предлагаете?

— Я угадала? — спросила Дуня.

— В целом, да, — Тацу усадил девушку на койку. — Есть хочешь? Мы тут для тебя заначили.

Он вытянул из-под лежака холщовый мешок. Внутри лежали хлеб, сыр и репа. Дуня хотела было отказаться, но организм, подчиняясь требованиям желудка, не дозволил совершить подобную дурость. Через краткий миг девушка старательно позабыла уготовленное ей. Сейчас — это ведь сейчас, верно?

— Вы всё-таки спойте, а? — промычала она с набитым ртом. — Только про любовь. И героическое.

— Конечно, — менестрель всё оттуда же достал длинную доску со струнами. И это у охранников выпросил да припрятал? Прохиндей. Выберутся они отсюда, обязательно выберутся!

Первой из любовно-героических баллад оказалась «Благослови, отец!». Куда ж без неё? К тому же под весёлую песенку хорошо пошёл не только на удивление свежий хлеб, но и недоваренная репа, и ароматный, словно носки Тацу, сыр. Ну, наверное, как носки — парень предусмотрительно сапоги не снимал. Да и мастер Лучель с башмаками не расставался. И Дуня, впрочем, со своими ботиночками, тоже — правда, большей частью из-за того, что боялась потерять эти и не найти других, настолько же удобных. Нынешние девушке достались от Утки и оказались, в отличие от одежды, впору.

За «Благослови, отец!» рикошетом по камере поскакала другая — тоже задорная, тоже про любовь и тоже о героических юношах. Потом ещё одна, следующая. Затем опять «Благослови, отец!». И так далее.

— Мальчик мой, беру свои слова обратно, — волшебник улыбнулся. Над предложением такого мага Дуня бы подумала. — Может, и возьмут тебя в консерваторию.

— Да ну, Лу, я уже туда не хочу, — рассмеялся менестрель и припал кружке с водой. — К тому же тренькающие рифмоплёты наверняка там не в чести. Да и наивному мне дорожка уже проторена… — Он, изменившись в лице, осёкся. Пощипал струны, недовольно покачал головой. — Наивным был я…

Мастер Лучель тихо, практически беззвучно вздохнул. Кажется, волшебник остро пожалел, что сделал напарнику комплимент.

Был юным я, наивным,

В груди пылал огонь…

И по тюрьме полилась иная песня. Грустная. О том, что прежде чем совершать подвиги ради любимой, стоит поинтересоваться у той, а нужны ли они ей. И если нужны, то какие. Хотя песню никак нельзя было назвать радостной, Дуне та понравилась куда больше разудалых частушек. Девушка, подперев «Алёнушкой» щёку, восторженно смотрела, как менестрель ласкает странный инструмент. Как Дуне хотелось, чтобы Тацу пел для неё…

…Зачем богатства мира,

Когда не стало той,

Что, думалось, велела

Вести войска мне в бой?

Тацу умолк. Словно финальному проигрышу, слушатели внимали тишине.

— Она погибла, да? — догадалась Дуня.

Менестрель вздрогнул и озадаченно посмотрел на странницу. Моргнул, будто отгоняя сон, как тогда, в трактире, перед тем как подставить, указать стражникам в пластинчатых юбочках на черноволосую девицу, «убийцу» сумасшедшего короля. Открыл рот…

— Ты совсем без ума или как? — раздался от решётки капризный голосок. — Это ведь всего лишь песня. Верно?

Защитник дёрнул щекой и обернулся к прутьям. Дуня последовала примеру. Узников посетил златокудрый ангел, не иначе.

— Вроде того, малышка, — ухмыльнулся музыкант.

— Я не малышка! — топнула ножкой пятнадцатилетняя, не старше, гостья.

Дуня во все глаза смотрела на явление. Если бы странница совсем недавно не разбила портрет, она, пожалуй, не признала бы «натурщицу», благо только что видела ту в более подержанном варианте. Златовласка добыла эликсир молодости?

— И кто же ты, не-малышка? — Тацу дурел прямо на глазах, мастер Лучель, похоже, не отставал. Неужели мужчинам только и подавай, что пышногрудую блондинку да помоложе? Почему они ведутся на такую фальшивку?.. Впрочем, вынужденно признала Дуня, юная посетительница была настоящей.

— Я — баронесса Л'лалио, — гордо выпятила подбородок девчонка. — Я здесь хозяйка. И я решаю вашу судьбу.

О Небеса!

Златовласка, как и большинство обитателей замка сэра Л'рута, не знала имени невесты господина. Волей случая оно было известно Дуне. Госпожа Л'лалио, она же, видимо, баронесса, вот это, почему-то казалось, строптивое и самовлюблённое, но всё же невинное дитя. То есть получается, что Император отдал верному рыцарю в жёны ту, которая пару десятков лет спустя стала любовницей тому, кто должен был быть её мужем? Юная баронесса добралась до суженого несколько позже и одновременно раньше. И, может, Вирьян зря подозревал красотку в привороте. Бедняжка! Что же произошло?.. Или Дуня ошиблась и перед ней всего лишь предок белокурой чертовки? Ведь с предком сэра Л'рута девушка уже встречалась. Да, наверное, так. Но как же они похожи!

— И что же блистательная баронесса Л'лалио решила? — Тацу склонился перед хозяйкой с куда большим почтением, изяществом и желанием, чем перед грозной златовлаской.

— Вы мне нравитесь.

И улыбки-то у них одинаковые. Говорят, изредка случаются такие совпадения.

— О! — менестрель склонился ещё ниже. Если продолжит в том же духе, лоб расшибёт.

Мастер Лучель расшаркиваться перед ангелочком не стал, однако сел, как подобает, и величественно расправил плечи. Н-да, маг, повелитель природы, царь стихий — вне всяких сомнений.

— Не скажу, что все трое…

Дуня легко догадалась, кто не входит в список симпатий баронессы. Что уж лукавить, чувство взаимно: красивая женщина — радость для мужских глаз.

— Но, может, мне не попадались достойные чародеи. В нашу глушь редко кто наведывается.

Странница постаралась не смотреть на волшебника. Девушке без труда это удалось, так как её занимало собственное смущение. Опять она думает о людях плохо. Зачем? Чтобы потом удивляться? Какая же она…

— Поверьте, баронесса, мастер Лучель достойный человек и чародей, — защищая то ли напарника, то ли единственную надежду вернуться домой, Тацу скорчил серьёзную мину. При общем желании истечь слюной выглядело это… С удовольствием съеденный под хорошую музыку обед явственно попросился наружу. Да чем парень думает?!

— Я тебе верю. Ты великий песнопевец, — глаза юной хозяйки сияли сапфирами. Наверное, девчонке пошла бы брошь с менестрелевской куртки, в которую Тацу вновь укутал Дуню. Самого же Тацу можно было маслом намазывать на хлеб. Наблюдая метаморфозу, видя, как умный мужчина превращается в амёбу, странница мрачнела с каждой секундой. Девушке очень-очень хотелось сказать какую-нибудь мерзость и вовсе не об ангелочке по ту сторону решётки. Ангелочке, который, похоже, и не понимал, что творит одним своим присутствием. — А ты, правда, танцорка?

Дуня не сразу сообразила, что баронесса обращается к ней.

— Всё зависит оттого, что ты… — И как это Тацу умудрился ткнуть странницу под лопатку, когда мгновение назад стоял в нескольких шагах от подопечной? — …вы имеете в виду.

Судя по внезапно порозовевшим щекам, госпожа Л'лалио имела в виду то же, что и все остальные.

— Вроде того, малышка, — буркнула, повторяясь за музыкантом, Дуня. Как ни странно, её баронесса поправлять не стала.

— И ты видела всё на свете?

— Э-ээ, кое в каких странах побывала, — уклонилась от прямого ответа узница.

Юная хозяйка кивнула, мило улыбнулась, затем попыталась сделать умное лицо — не очень-то получилось. Скорее, вышло хитрющее — как у ребёнка, которому запрещают немногое, но этого немногого шаловливое чадо и привыкло добиваться.

— Я вас освобожу, — она помолчала, красиво выдерживая паузу, — но при условии.

— А как же?.. — Дуня не поинтересовалась каком — баронесса всё равно сама скажет, а о златовласке стоило бы разузнать побольше.

— Советница? — поморщилась госпожа Л'лалио. — Я здесь хозяйка, не она. Она, конечно, мудра, не спорю, но в последнее время берёт много воли. Она мне не указ! — девчонка вновь топнула ножкой. — Вы возьмёте меня с собой?

Прежде чем Тацу успел согласиться, Дуня поспешила вмешаться. Она сама от себя не ожидала такой прыти.

— Зачем тебе? — второй тычок девушка проигнорировала, хотя менестрель опять умело — явно целился! — угодил в болевую точку. — К чему тебе менять жизнь в родном замке на бродяжничество в сомнительной компании?

— К чему? И ты, танцорка, меня спрашиваешь? — неподдельно удивилась юная баронесса. — Ты гуляешь там, где хочешь! Ты смотришь на мир не из-за занавеси в карете и не из узкого оконца на высокой башне! Ты не ждёшь, когда чудеса свалятся на тебя, а сама ищешь их! И ты выбираешь себе мужчин!

Как она ошибается, во всём! А уж насколько романтичное представление о проституции — у этого ангелочка с головой-то всё в порядке? Или наслушалась любовных баллад от сочинителей, вроде странствующего Тацу? Нет, не похоже — к последней его песне хозяйка отнеслась не сказать что серьёзно.

— Малышка, ты ничего не замечаешь?

— А что? — гладкий лоб девчонки пошёл складками: реакция не на обращение, а на мыслительный процесс. Госпожа Л'лалио вряд ли была глупа, она действительно не поняла намёка. — Что я должна заметить?

— Где сейчас нахожусь я, беззаботная танцорка?

— В тюрьме, — просветлела баронесса. Из-за переливающихся золотом волос и предпочтения мягких тонов в одежде казалось, что над головой посетительницы зажёгся нимб. Наивная, искренняя. Святая! Или, возможно, блаженная. — Ты находишься в тюрьме.

— А теперь представь себя на моём месте, — не сдавалась Дуня. — Мне повезло… — ложь сама сорвалась с губ, — что мою судьбы решаешь ты. Как поступил бы твой отец?

— Папа… пусть боги хранят его душу… добрый. Он отпустил бы. Я его законов не меняла. А дядя… пусть и к нему боги будут ласковы… велел бы выпороть и послать в работный дом, — кажется она поняла. — Так, всегда можно вернуться домой.

— У меня ещё не вышло, — вздохнула странница, но её слова миновали чужие уши.

— И всё лучше, чем безропотно ждать замужества! — голос хозяйки переполнял мечтательный восторг. — Дядюшка… нет, не тот… пусть ему с богами будет хорошо… а Его Величество милостиво выбрал мне супруга. Я не могу спорить с Императором, но я даже на портретах не видела своего жениха! Не знаю его имени! Говорят, он старше моего почившего отца. Старик! А ещё… ещё… сей благородный рыцарь, — она произнесла это тем же тоном, с тем же выражением, как до того златовласка поминала сэра Л'рута, что, вероятно, единственный раз в жизни поступил не как подобает, так и не дав защиту той, которой позволил всё. — Сей благородный рыцарь потерял стыд и совесть! Толкуют, он открыто живёт с любовницей и не одной! И мне велят стать женой этого?! Никогда!

— Но если ты уйдёшь с нами, тебя разве не станут искать?

— Ничего, советница скажет, что я больна и не могу выйти к людям. И траур мне не дозволяет. Нас ни за что не догонят!

Дуня с трудом подавила вскрик. Чересчур. Чересчур много совпадений! Эту девочку, это замечтавшееся дитя во что бы то ни стало следует остановить, отговорить от безумия! Но как? Дуня же не умеет. Она вообще предпочитает молча наблюдать, иногда действовать, но избрать инструментом убеждения слово, а не наглядный пример… нет, она не может, это выше её сил. Но ведь она уже начала. Да только как продолжить?

И странницу осенило. Ну конечно же! Как поступила бы мама? И ей надо так же. Девушка напрягла память — давно всё это было, очень давно, в детстве, когда Дуня ещё ввязывалась в драки, терялась в парках развлечения и во дворах соседних домов, шарила в садах и грядках, что коза в чужом огороде. Давно. Прямо-таки предания старины глубокой.

«Если все выпрыгнут из окна, ты тоже выпрыгнешь?»

Нет, не совсем то. О! Вот оно!

«Подобает ли…»

— Подобает ли дево… — узница осеклась, быстро исправилась. — Подобает ли баронессе прислушиваться к бабьим пересудам? Да и когда и кому были верны мужчины до свадьбы? — Дуня старалась не кусать губы, иначе эффект пропадёт. Но неужели это она говорит? Может, дух какой на неё снизошёл? — Когда жених увидит тебя, госпожа, навсегда забудет других. Он же на руках тебя носить станет! Исполнит любую твою прихоть!

Хозяйка призадумалась. Кажется, арестантка попала в цель — юная баронесса не без основания считала себя центром мироздания, и ей требовалось немного повзрослеть, чтобы принять, осознать, что её теория несколько ошибочна.

— Советница о том же вещает, — кивнула собеседница. — А ещё говорит, что первый мужчина должен быть опытным.

Дуня покраснела. Вероятно, это-то испортило неплохое начало.

— Ещё советница хихикает, что раньше овдовею. А я не хочу раньше! — госпожа Л'лалио снова притопнула ножкой — длинная узкая юбка пошла завораживающей волной. — Вы просто обе мне завидуете! Советница — молодости и красоте, ты… — она, прищурившись, всмотрелась в Дуню. — А ты тоже! Ты тоже боишься своей старости! Ты не хочешь мне отдать песнопевца, хотя отлично понимаешь, что он выбрал меня. Вот!

Что?! Да… Как же…

Наверное, с узницей приключилось то же, что и в замке приснопамятного сэра Л'рута, когда девушка, пьяная от недосыпа, ослушалась пусть и ложного, но приказа начальства — не выполнила положенную работу. В результате чего, между прочим, едва не оказалась в статусе замужней леди. Вот и сейчас вряд ли Дуня была полностью в здравом уме.

— Я не слепая, вижу, что и кого выбрал! Его воля, его желания! — вспыхнула странница. — А мне-то что? Бери, если нужен — мне он и даром не сдался! — Сказав, она поняла, что пьяна. Пьяна не так, как накануне, да беда — симптомы практически те же. И язык не желал остановиться. — Только попомни свои же слова, когда станешь постарше, малышка!

Девушка зажала руками рот: если не способен разум, пусть за дело берётся плоть. Баронесса, к счастью, на странное поведение горе-наставницы не обратила внимания, испуганно отпрыгнув от решётки и вглядываясь в несправедливо — по крайней мере, со стороны Дуни — обвинённого Тацу. Затем, всхлипнув, развернулась и бросилась прочь, лишь золотистый росчерк, след взметнувшихся волос, застыл на мгновение в полумраке темницы. Лисий хвостик последовал за хозяйкой.

Дуня перевела дух. Госпожа Л'лалио обиделась — ничего хорошего для пленников, — зато подуется у себя в покоях да остынет, дурь из головушки выветрит. А если не успеет, то время для побега всё равно упустит.

— Лаура, ты что творишь? — прошипел над ухом менестрель. — Ты чем вообще думаешь? Она же нас почти выпустила!

Странница посмотрела на музыканта. Тот вовсе не представлялся разогретым киселём, будто это не Тацу мгновение назад плавился под ясным взором синих глаз.

— Но… я…

Оба сокамерника взирали на неё… с брезгливостью? Но почему? За что? Что она такого сделала?

— Ведь мы выберемся, как-нибудь, — неуверенно начала Дуня. — Зачем же портить жизнь наивной девице?

— Портить жизнь? — покачал головой мастер Лучель. — Похоже, я ошибся. Извини, девочка, ты и впрямь такая, какой кажешься. — Он расслабился и потёр виски, скрипуче вздохнул, позвякивая многочисленными украшениями. Точь-в-точь сухое дерево, увешенное колокольчиками… и денёк ветреный. — Как же здесь неуютно! И что ж нам так не везёт? Саламандра, газ. Теперь — вот это. Чем же здесь магию блокируют? Не пойму никак — никогда с такой системой не сталкивался.

— Не причитай, Лу.

— Я размышляю, мальчик мой, — фыркнул чародей. Он не был расстроен тем, что не понравился смазливой малолетке. — Девочка-девочка, нам бы выйти за ограничительный периметр — и поминай как звали.

— А госпожа Л'лалио?

— А что госпожа? — пожал плечами Тацу. — Верно, мы собирались ею воспользоваться, потому подыграли. Знаю я таких, пересекался, — он отошёл. Судя по отстранённым, холодным глазам, парень обиделся. Было за что — какое право Дуня имела разбазаривать его персону? Никакого. Но… она же всего лишь сказала то, что следовало. Ну, ещё немного разозлилась. — Разбалованный, эгоистичный ребёнок. Испортить ей жизнь трудно. Хотя бы потому, Лаура, что это опасно для собственной жизни. Мы хотели… смыться. А ты…

А она? А она всё испортила душеспасительной речью. Проявила инициативу, понимаешь ли. Всегда молчала — зачем сейчас вмешалась?

Дуня устало опустилась на койку. За дверью заскрежетало. Златовласка вернулась?

Не совсем. На пороге вместо златовласки стоял златокудрый ангелочек — баронесса не испугалась мрачного предупреждения, она, похоже, бегала за шубкой, которая и лежала-то не очень далеко, где-нибудь в караулке, у стражи. Юная хозяйка хорошо подготовилась. По крайней мере, ей так казалось: на дворе лютовала зима, поэтому красотка укуталась в некое подобие манто — серебристый, в рыжих пятнах мех сиял в свете чадящих факелов с той же силой, что и волосы госпожи Л'лалио. Собственно, на этом сборы девчонки в дальний поход закончились — не было видно ни тюков с запасами, ни тёплой одежды для узников. Возможно, то и другое лежало там же, где до сего момента дожидалась хозяйку шуба, но вряд ли — для чего тогда девица облачилась в манто? Неужели только для того, чтобы показать, как она будет хороша среди снегов?

— Если не хочешь идти с нами, оставайся, танцорка.

— Э нет, — вновь поднялся Тацу. Госпожа Л'лалио восторженно задрала подбородок. Как Дуня её понимала. — Блистательная баронесса, танцорка пойдёт с нами. Или мы никуда не пойдём.

Странница озадаченно моргнула: и как это вяжется с тем выговором, который менестрель с магом только что ей устроили? Хозяйка надула губки — она тоже не понимала, куда клонит избранник.

— Первое правило циркачей и путешественников, — подхватил мастер Лучель. — Куда один — туда и все.

Эть? Волшебник только что придумал? Судя по одобрительному кивку менестреля, нет. Или парочка мыслит одинаково, что совместные приключения если и не отрицали, то подвергали сомнению. И как быть с общепринятым «Семеро одного не ждут»? Те же вопросы явственно отразились на лице юной хозяйки.

— Разве не куда все — туда и один? — подивилась она вслух.

— Нет, — виновато развёл руками музыкант. — Если прелестнейшая баронесса желает стать циркачкой и путешественницей, то придётся следовать некоторым правилам. Их немного, они непривычные. Но они лёгкие.

И госпожа Л'лалио купится на этот бред?! Ведь и наивности есть граница… Укутанная в меха девчонка расцвела. Купилась.

— Я желаю быть циркачкой и путешественницей.

— Значит, вы циркачка и путешественница, — вернул ей улыбку Тацу. Улыбку покровительственную, насмешливую, полную, пожалуй, научного интереса, несколько саркастическую. Уж никак не улыбку влюблённого идиота. Дуня не хотела бы, чтобы такой же «осчастливили» её.

— И отсюда следует, что куда я — туда и все. Так?

— Так, — очередной виноватый взгляд менестрель адресовал нечаянной попутчице. Ей же, наверное, предназначался тяжкий вздох чародея. — Лаура, прости. Сама понимаешь — правила…

— Мы идём?! — потеряла терпение хозяйка.

— Идём-идём, — успокоил её мастер Лучель, тоже поднимаясь.

— Слава всем богам! — радостно захлопала в ладоши баронесса. — Вперёд, вперёд!

«Труба зовёт», — то ли сердито, то ли печально добавила про себя Дуня и совершенно не удивилась, когда услыхала недоумённо-высокомерное:

— Что здесь происходит?

— Ой, — златокудрый ангелочек впорхнул в клеть, уступая дорогу седому демону. — Советница?

— Я, — подтвердила очевидное златовласка. Вероятно, охранники на разумность молоденькой госпожи не понадеялись и донесли о её более чем подозрительной деятельности мудрой наставнице. Правильно, вообще-то, сделали. Отчего, откровенно сказать, ни узникам в целом, ни Дуне в частности легче не было. — И я не слышу твоего ответа. Что здесь происходит?

Сейчас, когда они стояли, обуреваемые одинаковыми чувствами, друг напротив друга, их несомненная схожесть бросалась в глаза. Госпожа Л'лалио и златовласка. Первая — стройная и тонкая, вторая — прямая и исхудавшая. Одна — ещё не вытянувшаяся ввысь, другая — усохшая с годами. Та — ярко сверкающая непокорными прядями, эта — тускло поблёскивающая тщательно уложенными волосами. Что там причёски, они вообще во вкусах сличались: цвета, покрой одежды, украшения, косметика — только-то добавить поправку на возраст. Первая юна, вторая стара, но обе осознают себя в полной мере, а потому и ведут соответственно: баронесса озаряла мир восторженными синими глазищами, советница поглощала, напитывалась этим светом ожидания чуда… Госпожа Л'лалио была своевольна и строптива, златовласка же привыкла иметь то, что хочет — и никакая каторга, никакие беды и страдания не выбили из неё это.

Как? Неужели? Неужели никто не обратил внимания? Ладно, баронесса — юность не в силах разглядеть в старости себя. Пускай, златовласка — старость всегда и во всём видит если не себя, то, по крайней мере, упущенные возможности, то, чем она могла бы быть. Но окружение? Родичи хозяйки, стража, челядь, мимолётные гости — куда же они все смотрят? А Тацу? А мастер Лучель?.. Дуня осторожно обернулась к сокамерникам. Менестреля — и, похоже, он не притворялся — мутило. Парень, как и до того, пытался оказаться подальше от златовласки: он медленно, но верно пятился от женщины, вновь выбрав странницу преградой, последней линией обороны от старухи, что внушала ему необъяснимый сторонним — и Дуне тоже — ужас. Чего испугался молодой и крепкий мужчина, воитель и определённо авантюрист? Почему ему, который неоднократно спасал довольно-таки неуклюжую девушку, не стыдно прятаться за её спиной, искренне считать, что подопечная способна дать ему защиту? Или Дуня служит не защитой, а щитом? Нет, не верится, Тацу ни разу не поступил с девушкой подло. Пользовался — было. Но и взамен отдавал себя, не скупясь — странница не чувствовала себя жертвой. Даже на постоялом дворе имени «Благослови, отец!» менестрель хотя формально подставил «подельницу», как таковой опасности не подверг — он отлично знал, что не оставляет Дуню без помощи, что за ней присматривают. А что в «лаборатории» пистолетик свой ко лбу приложил, так ведь тоже неспроста… И вот этот человек боится слабой старушки, прикрываясь едва ли более сильной девушкой? Странно.

Мастер Лучель хмурился. Нет, его взгляд не метался тревожно с баронессы на советницу и обратно — чародея мучило что-то иное, может, то самое отсутствие магии, его частицы, его сути, и потому волшебнику было не до чужой схожести, он просто-напросто не замечал ожившего зеркала времени перед собой.

— Как ты можешь находиться рядом с этой голытьбой? И ответишь ты мне наконец, что здесь происходит?

— Голытьбой? — глаза и рот хозяйки округлились буковками «о». — Какая же они голытьба? Они циркачи и путешественники. И голытьба не обвешивается золотом и каменьями, голытьба не хвастает сапфирами такой величины. — Тонкий пальчик с острым в блёстках ноготком указал на Дуню, точнее, на ворот куртки Тацу. Странница тотчас уподобилась баронессе — топаз от сапфира обычная студентка и впрямь не могла отличить, но зато хорошо знала, насколько велика разница между ними в цене. Ничего себе брошечка.

— Ворьё и не на такое способно, — хмыкнула златовласка. — И я до сих пор не слышу ответа! — Она словно кнутом щёлкнула.

Госпожа Л'лалио дёрнулась, будто уклоняясь от удара, но затем выпрямилась, сердито сдвинула брови и топнула ножкой. Девичий, полный недовольства голосок зазвенел под сводами темницы. Резонируя, он явно грозился обрушить замок на головы его обитателям и гостям, вольным и не очень.

— Да кто ты такая?! Что хочу, то и происходит! Мой дом! Мои владения! Моё желание!

— Дитя, — советница моргнула. Она заговорила нежно и ласково, хотя и не без твёрдых, режущих ноток — острый клинок в ножнах из плюша. Сколько же златовласке пришлось усмирять свой нрав, чтобы научиться подчиняться чужому норову? — Дитя, я твоя наставница. Я та, которая сейчас заботится о тебе, бережёт тебя. Я твой опекун перед богами, Императором и людьми. Вот, кто я такая.

— Наставница? — усмехнулась юная баронесса. Нехорошо так усмехнулась, не по-детски. — Опекун? Ты приставлена ко мне случаем и последней, смертной волей моих родителей… да улыбаются им те, что живут на Небе! Но кто ты такая? Откуда явилась? Как им заморочила голову? Уж не заклятием каким? И мне не ведомо, не преступница ли ты беглая! Не от твоей ли руки слегли матушка, батюшка, дядюшка?

— Как ты можешь? — охнула златовласка. Похоже, обвинения поразили её в самое сердце. Она никак не ожидала такой подлости от воспитанницы. — Ты знаешь, как и почему я очутилась в твоём замке. И уж тебе-то отлично известно, отчего погибла вся твоя родня! И именно я уберегла тебя, скрыла ото всех, что ты натворила!

— Я ничего не творила! — шарахнулась от советницы хозяйка. В её глазах плескались ужас и непонимание. — О чём ты? Что ты такое говоришь?

— Не прикидывайся несмышлёной дурочкой! Мужики поверят — им многого не надо. А я, знаешь ли, не первый год на этот мир взираю.

Однако баронесса не прикидывалась, чего обиженная златовласка не видела. Госпожа Л'лалио, конечно, сообразила, в чём её подозревают, но почему — могла лишь догадываться. И, кажется, догадалась, но что-то подсказывало Дуне — в корне неправильно.

— Ах ты, демон проклятый! — рявкнула девица. — То-то я даже дотронуться до тебя опасаюсь! Стража! Немедленно арестуйте её, под замок! И приведите священника!

Охрана — почему-то Дуня удивилась — беспрекословно подчинилась госпоже: судя по торопливому, цокающему топоту, кто-то бросился за местным служителем богов; в камеру вошли двое и стали по бокам златовласки.

— Пойдёмте, госпожа советница.

— Что?! Да как вы!.. Да как ты?! — низвергнутой богине не хватало слов. — Как ты можешь?! Деточка, как ты можешь так поступать со мной, с той, что вложила в тебя душу?!

— Душу? — откликнулся златокудрый ангелочек. — У тебя нет души, демон!

Хозяйка называла наставницу вслух так же, как и странница в мыслях, но сейчас у Дуни язык не повернулся бы поименовать сникшую старушку исчадьем ада. Гордая и высокомерная златовласка вскинулась, хотела ответить в тон ученице, но неожиданно передумала. Советница — видимо, уже уволенная — и впрямь была сломлена. И сломлена не многочисленными предательствами мужчин, что без зазрения совести пользовались ею, а затем бросали, не каторгой, ничем незаслуженной, а криком взбалмошной девчонки. Похоже, зазноба сэра Л'рута и сама не понимала, что ей важно мнение, одобрение воспитанницы. Это какой-то Леске, иноземке, которую она винила в своих бедах, она могла сказать, что жаждет получить своё. На деле, златовласку устроило бы, чтобы своё получила её обожаемая госпожа Л'лалио. Сейчас несчастная не выглядела мерзкой, она была просто древней, усталой старухой.

— А ведь даже твой батюшка, покойный барон, говорил. Стоило бы тебя разок выпороть… — тихо, почти беззвучно прошептала она. Вряд ли златовласка желала, чтобы её услышала подопечная.

— Что?! — взвизгнула та и подскочила к бывшей наставнице, замахнулась.

— Тацу!!! — одновременно воззвал мастер Лучиль. — Я понял! Петля! Не дай им столкнуться!

Менестрель прыгнул к двум одинаковым женщинам, одной юной, другой старой, — и конечно же не успел. Гнев уже вёл руку, он не дозволял размышлять — девчонка, необременённая почтением к старшим, ударила беззащитную старуху. Гладкие пальчики коснулись морщинистой щеки — и на бесконечное мгновение стало тихо. Мир будто замер, оглушённый. Потом, много позже появилось движение, а за ним — то отставая, то перегоняя — звук. Дуня лишь краем уха слышала о рождении сверхновых, теперь, думалось, она стала тому свидетелем — в месте удара словно бы солнце вспыхнуло, или явилась, прямо в камеру приснопамятная саламандра.

Девушка упала, зажимая голову ладонями — грянул взрыв. Именно что грянул, сам взрыв случился чуть позже.

— Лаура! Руку!

Воздух наполнился ароматами. Преобладали приторно-сладкие и вяжуще-горькие. Чувствуя, что сходит с ума, странница усилием воли выбрала те, к котором привыкла, которые ей нравились — роза и полынь. От них тоже плыло перед глазами, но с ними хотя бы можно было смириться.

— Ну же! Руку!

Дуня несмело глянула вверх на защитника. Тацу, подхватив баронессу за талию, только оборачивался, чтобы позвать подопечную. Значит, ещё есть миг — странница рванула к припрятанной под койкой сумке, подцепила лямку, поднялась… Тацу не было. Мастера Лучеля тоже. Как, впрочем, тюрьмы с пустыми лежанками и испуганными стражниками.

7

Нас ровно семь, как дней недели,

Нас ровно-ровно семь.

Мы похожи, в самом деле,

Мы похожи, в самом деле,

Но не близнецы совсем.

(Песенка Нот из сказки «Волшебная семёрка»)[3]

Поначалу Дуня подумала, что перенеслась не куда-то, а когда-то — к тем самым развалинам замка баронессы Л'лалио, к которым Император вызвал Вирьяна для расследования. Разумеется, наткнуться на женишка шансов не было, так как здесь и сейчас царила вовсе не зима, а поздняя весна, быть может, лето: под ногами зеленела довольно-таки высокая — до середины икры — жёсткая трава, а у ограды (или всё-таки кучи камней?) шелестел листвой на тёплом ветерке кустарник. После взрыва, петли — или как уж оно там называлось — прошло не меньше полугода, а, судя по растительности, несколько лет. Вряд ли чародей добирался до замка так долго — мир Сладкоежки пусть и пользовался, мягко говоря, неторопливым (особенно в сравнении с железкой Крештена со товарищи или мобилем Эстрагона) транспортом, медлительность тоже не любил. Однако после недолгих раздумий странница решила, что очутилась в ином месте. Нельзя сказать, что этот вывод являлся результатом логических рассуждений, скорее даже — наоборот, совсем не являлся. Дуне казались смутно знакомыми высокая крепостная стена и сторожевая башня, что подпирала небо с последними росчерками заката метрах в двухстах от девушки.

Куда же она попала на этот раз?

— Что это? — кто-то по-своему озвучил вопрос хриплым шёпотом. Странница, вздрогнув, обернулась. — Как глупо.

Она ошиблась, когда посчитала, что рядом никого нет. У мшистых камней — там оградка отходила в сторону, словно отрог от основного хребта — полулежала-полусидела златовласка. Сейчас, при свете умирающего дня она выглядела действительно жутко — теперь-то Дуне не приходилось удивляться своему страху, ибо его причина была видна невооружённым глазом. Сухая, морщинистая настолько, что не просматривались старческие пятна, кожа обтянула не плоть, а кость: с истончившихся пальцев упали колечки, тяжёлый браслет переломил запястье; колени торчали из-под юбки как угол обеденного стола под шёлковой скатертью; шея более походила на ветвь, желанное топливо для костра, а грудь с трудом поднималась, сдавленная лёгким ожерельем из речного жемчуга. Зубы, странно хорошие, прорвали такие раньше пухленькие, а теперь лишь один намёк на них, губы; скулы и подбородок отличала та же угловатая острота, что и колени; глаза, лишённые век, казалось, выкатились из орбит. И этот остов венчало нечто серо-белое и клочковатое. Златовласка внушала ужас куда больший, нежели скелет мастера Лучеля, ибо тот был всего лишь мертвецом, нечистью, когда женщина перед Дуней являлась обычным человеком — сверхновая от столкновения времён выпила жизнь из тела, позабыв прихватить дух. Странница вновь прикрыла рот ладонями, чтобы несчастная не заметила чужого испуга. Бедняжка.

— Боишься, да? — хмыкнула некогда белокурая некогда богиня. Откуда шёл голос — изо рта, шеи или дыры между рёбрами? — Боишься. Я бы тоже испугалась.

Последним мазком, подписью художника на портрете кошмара было платье. Оно не то что не испачкалось или порвалось, а даже не помялось.

— Я… я… — с трудом выдохнула Дуня. — Я позову на помощь.

Она заозиралась. Сумерки выползали из всех щелей змеями-тенями, они не спешили, определённо зная, что их господство будет коротким и не оставит по себе никакой памяти — так зачем же суетиться, бежать захватывать трон, когда можно спокойно, без треволнений пройти мимо, просто, без затей исполнив свою работу? Они проторят дорожку королеве-ночи, а утром верной свитой проводят в опочивальню. Однако, несмотря на небыстрое движение, темнота всё же сгущалась — замок, отгороженный от Дуни неосвещёнными хозяйственными пристройками, был виден уже лишь благодаря немалым размерам и огням в окнах-бойницах.

— Надеюсь, там не откажут иноземкам-путешественницам.

— Не откажут, Леска, — откликнулась златовласка. Странно, ей известно Дунино настоящее имя? Более-менее настоящее.

— Ты разве не признала замок?

— Нет, — путешественница прищурилась, вглядываясь в серую громаду. — Я сейчас, я быстро.

— Не надо, Леска, бесполезно. Поздно… — златовласка заговорила тише. Или во всём виновато уходящее солнце, которое вместе с красками забирало из мира звуки? Чтобы расслышать страдалицу, Дуня присела рядом и, поборов брезгливость — как же девушка себя в этот миг осуждала! но она ничего не могла с собой поделать, только заставить, — осторожно сжала руку женщины. Сухие веточки пальцев чуть заметно шевельнулись. Чуть заметно, благодарно. — Я мертва. Немного осталось. Ты меня похоронишь, обещаешь?

— Да.

Дуня не стала спорить, обрисовывать златовласке перспективы её ещё столетнего будущего. Кого здесь обманывать?.. Так они и сидели — в молчаливом полумраке. В какой-то момент девушка поймала себя на том, что чувствует лишь биении крови в своих пальцах. Всё?

— Как глупо, — нет, не всё.

— Что?

— Да всё, — златовласка снова утихла ненадолго. — Он ведь и впрямь носил бы меня на руках.

— Да.

— И ты меня пыталась отговорить, а я…

— Да.

— Теперь-то я понимаю, почему сделала всё, чтобы даже случайно не прикоснуться к ученице, — она горько усмехнулась, — и к наставнице… Скажи, отчего я не помню того парня?

— Тацу? — удивилась Дуня. Затем исправилась: — Перестука?

— Да, — теперь односложно отвечала низвергнутая богиня.

— Вы были так юны, а он сладкоголос. Он вам понравился. И… Я не знаю, что между вами произошло. Для меня этого ещё не было. И, наверное, не будет.

Как грустно, но так похоже на правду. А ведь странница так и не предупредила защитника о «лаборатории»! Или же Дуне и Тацу повезло, что девушка ничего не сказала? Разве она только что не видела, к чему подобное предостережение может привести? Выходит, судьба преподала горе-путешественнице урок, жестокий уже тем, что задел он невинных людей. Или же это — всего лишь отговорки? Не утешает ли себя Дуня?

— Думаю, ничего.

— Что?

— Ничего между нами не произошло, — пояснила златовласка. И почему? Почему Дуня облегчённо переводит дух? Что ей с того? — Этот… Перестук из тех, кто играет только тогда, когда уверен, что напарник знает об игре. Этот… — умирающая снова запнулась на местном имени менестреля, — Перестук не может, да и не хочет давать больше.

— Игре?

Зачем Дуня задала вопрос, если не желала слышать ответ? Зачем?

— Забудь его. Он влюблён. И ты ничего с этим не сделаешь, — златовласка не мстила напоследок, она действительно хотела помочь. А что получилось не ахти… она не умела иначе, некогда было научиться. — Ты обещала меня похоронить.

— Да.

Они вновь сидели в тишине и темноте. Когда лиц обеих коснулся лунный свет — и как это путешественница умудрилась не сразу заметить огромную бляху на чёрном-чёрном небе? — Дуня осознала, что держит за руку труп. Но отпрыгивать и судорожно вытирать ладони не стала. Бедняжка! Как же всё-таки златовласке не повезло! Всего-навсего — не повезло. Ей бы только капельку… Девушка поднялась и без труда — женщина была легче младенца — оттащила тело под примеченные сразу по перемещению кустики. Кукла мужской клоунады — так она её обозвала? Похоже, кукла сломалась в Дуниных неуклюжих руках. Уложила на нетронутую траву, вернула слетевшие украшения. Затем порылась в сумке — у чего-то твёрдого, наверное, тубуса с заклинаниями, и впрямь на самом дне отыскала кинжал и огранённый под алмаз флакон. Н-да, хомячок.

— Это ведь твоё, чертовка, — улыбнулась странница сквозь слёзы. — Ты ведь и их получила не задёшево. Пусть они останутся с тобой…

Завалить несчастную камнями тоже оказалось довольно-таки просто — оградка с удовольствием рассыпалась на надгробие. Впрочем, завтра наверняка разболятся спина и плечи, но это будет завтра.

Дуня постояла немного над неказистой могилкой и отправилась к замку. Следует предупредить хозяев, что на их заднем дворике прикопан труп. Да и… Вдруг получится напроситься на ночлег? Ведь златовласка с её-то подозрительностью не сомневалась в обитателях тёмной — сейчас свет пробивался лишь из одного оконца — громадины. Приблизившись, Дуня поняла — почему. Огонёк сбежал из комнатушки госпожи Врули. Это же замок сэра Л'рута! Девушка, вопреки усталости, ускорила шаг, взялась за ручку двери для слуг и… Столь явного и осознанного перехода из одного мира в другой ещё не было. Вот Дуня тут, а теперь — она там. Как хорошо, что она похоронила златовласку, иначе бы нарушила обещание — мелькнуло в голове, прежде чем странницу закружила радостно гомонящая толпа разряженных существ.

Яркий солнечный свет, пёстрые краски, развесёлый смех, крики балаганных зазывал и лоточников, разудалая… разная музыка, танцы прямо на улице, дурманящие ароматы чебуреков и беляшей, дымок шашлычка, сладость медовых сот, холодок фруктового льда — каким неуместным казалось это всё! Дуне хотелось присесть в тёмном уголке и, следя за медленно ползущим по полу лунным лучом, забыться. Она никогда и никого не провожала из мира живых в мир мёртвых — это было тяжело. Хотя, вроде бы, что она такого сделала? Подержала человека за руку — и всего-то… Силы — и душевные, и физические — буквально вымыло из тела. Разуму и плоти требовался отдых. Да и Дуня отлично знала, что сон лечит, после него можно улыбаться утру и неважно какому — обещающему хороший, ясный день или хмурому и дождливому. На этот раз утро пришло не вовремя. И пусть оно оказалось безумно красивым и счастливым, праздничным, девушку не покидала грусть. Грудь сжимала чёрная тоска, хотя вокруг и впрямь царили чудеса.

Карнавал тёк по широченному проспекту, волновался, фонтанируя к небесам скоморошьими фигурами на ходулях, фейерверками из конфетти и, пожалуй, настоящими салютами, ленточками шёлкового серпантина, выплёскивался или наоборот вбирал в себя небольшие шествия с улочек поменьше. На первый взгляд участники гуляний представлялись различными чудовищами, мифическими или попросту неземными существами. На второй — конечно же набором масок, удачных и не очень, дорогих и дешёвых. И только с третьего взгляда приходило понимание, что это и впрямь маскарад, однако участвуют в нём вовсе не люди или, вернее сказать, не только люди — человекообразные здесь тоже встречались, так что Дуня ни в гриме, ни без него не была на торжестве диковинкой. Впрочем, к инородным предметам её всё-таки причислили: толпа не то чтобы брезгливо, но старательно не прикасаясь, выкинула девушку на тихий островок, к деревцу в окружённом бортиком квадрату утоптанной землицы. Несчастный городской саженец. Дуня села в его узловатых, каких-то старческих на вид корнях. Рядом распустилась чародейским цветком урна. Ну да, где ещё место дурнопахнущей замарашке в грязной одежде как не у мусорного ведра? Самое то место! Может, зря она сняла куртку Тацу? Да нет, правильно — на ней сапфировая брошь, ещё отберут…

В животе заурчало. Воспоминание о менестреле подсказало, где искать еду. Блестящий пакетик лежал там, где его оставил парень — в боковом кармашке сумки. Спустя мгновение девушка захрустела сухарями. А ещё через миг к её ногам полетели первые монетки. Ну вот, теперь она ещё и попрошайка. Дуня из интереса подняла парочку. Разные. На одной, кажется, медной, едва-едва просматривался стёртый иероглиф на аверсе и что-то вроде кукурузного початка на реверсе. На второй, с золотым отливом, более новой, орёл сжимал в когтях змею, а с другой стороны — змея самозабвенно душила орла. Жизненно. И чеканка не схожая — видимо, на большой праздник съехались граждане многих стран. Либо дело всего лишь в достоинстве монет.

Наверное, она задремала. По крайней мере, очнулась Дуня из-за тревожного изменения в пространстве, всё так же сжимая в кулаках деньги и полупустую упаковку сухариков. Что такое? На девушку упали три тени. Всё бы ничего — теней от веселящихся гуляк имелось в избытке, да и деревце, пусть и заморенное, не скупилось на своего сумеречного двойника, но в этих трёх было что-то неправильное. Они не двигались. В отличие от покачивающегося от ветра и шума саженца и снующих туда-сюда масок. Странница подняла глаза. Так и есть — рядом стояли и разглядывали Дуню трое. Внимательно так разглядывали, изучали.

Все трое были женского пола. Во всяком случае, двое гостей щеголяли юбками, а третий — неким подобием женственности… примерно так же, как если бы приснопамятный Крештен побрился, отрастил бы волосы и роскошный бюст. Костюмчик, кстати, у… э-ээ, девицы тоже напоминал о железнодорожной бригаде — ярко-рыжий комбинезон, заправленный в коричневые сапоги, да вместо клетчатой рубахи блуза с геометрическим орнаментом. Кроме этого рисунка и любопытного взора, ничего общего между тремя аборигенками не просматривалось. Та, что имела «геометрический» поясок, более всего походила на куст, принявший под ножницами садовника человеческую форму. Та, что укрыла голову «серийным» платком-банданой, напоминала сатира. Она-то и заговорила. Что сказала — ясное дело, Дуня не разобрала. Это мастеру Лучелю могло примерещиться, что он наложил на девушку заклинание — в действительности ничего подобного он не творил, потому местный язык для странницы (опять и снова) оказался неизвестным. Но о чём вещала сатир, Дуня, пожалуй, догадалась: судя по метке-украшению компания принадлежала к одной организации — какой-нибудь банде или гильдии нищих, хотя оборванками дамочек назвать было трудно. Да кто их знает, может, принарядились к празднику?

Не пытаясь выяснить подробности, Дуня поднялась, бросила на мостовую монетки, вышвырнула в урну пакет с сухарями — мусорное ведро вдруг схлопнулось бутоном, из его нутра донеслось довольное урчание, что в тот момент нисколько ни удивило, ни испугало девушку — и побрела прочь. Троица недоумённо переглянулась и быстро собрала оставленное странной человечкой богатство. Ведь ей кидали настоящее золото!

Народ веселился. Дуня медленно шла туда, куда вели ноги. По сторонам она не глазела, вперёд, в общем-то, тоже — крупные препятствия успевала замечать шестым чувством любительницы чтения на ходу, мелкие сами спешили увернуться, пугаясь нехорошего вида и не лучшего аромата. Девушке было всё равно, что о ней думают. Да она и не замечала косых взглядов, морщившихся лиц, отскакивающих прочь тел. Она ничего не видела. Вероятно, потому и услышала средь громогласного тарарама тихий напев флейты. Впрочем, в этой мелодии было что-то особенное, притягательное, её уловила не только отрешённая от всего и вся Дуня, но и разгорячённые праздником существа.

На небольшой площади, центром которой служил трёхъярусный фонтанчик-вазочка для фруктов, собрались зрители, человек… ну-у, пусть будет человек, тридцать или сверх того. Они оказались разными настолько же, насколько поданные страннице добрыми гуляками монеты — не одной расы, пола, возраста. Наверняка различных профессий. Они, выйдя сюда, уже не сливались с остальной толпой. Они стали другими — естественно, не надолго, временно, пока их не отпустит тот, что всецело завладел их вниманием. На третьем «блюде» фонтана, нисколько не стесняясь обнажённых мраморных дев, заливающих его из белоснежных кувшинов водой, сидел юноша. Он-то и играл на блестящей солнечной позолотой флейте. И, кажется, ему не было никакого дела, что рядом кто-то есть.

Дуня издалека, со спины легко узнала уличного музыканта.

— Сла… — ух, опять она. — Ливэн?

Как он её услышал? Может, оттого, что и тут зрители расступились? Или виной тому удивительная тишина, в которой царила лишь песня, а гомон не допускался? Так или иначе, паренёк резко оборвал игру и обернулся. Посмотрел на ту, что даже не окликнула, а просто-напросто сказала вслух его имя. Себе, не другим. Не ему. И узнал.

— Ты?

Это был он, заключённый сто сорок четыре. И у странницы имелась к нему пара-другая вопросов.

— Именно, — она сложила руки на груди. Девушке не терпелось выяснить, почему её лицо в паре с этой физиономией расклеено по всем вагонам и наверняка другим, более людным местам. В этот момент странница позабыла печаль, что тянулась за ней с самого расставания со златовлаской. Увидев Ливэна, Дуня расцвела, готовая броситься к нему на шею. Но как только юноша оглянулся, признал и по-дружески приветливо ухмыльнулся, так сразу же девушка припомнила и поцелуй, и шуточки пожелезников. И почему-то — никогда она за собой такой дури не замечала! даже в школе! — захотелось швырнуть чем-нибудь в весельчака. На беду, сумку было жалко.

— А я и не знал, что ты отсюда, — радостно крикнул он и обезьянкой по лианам спрыгнул по ярусам в нижнюю чашу фонтана, обдал водой слушателей, чем их благополучно и распугал, ничуть тому не расстроившись.

— А вы и не спрашивали, — Дуня приблизилась к бортику. После сухарей, да глядя на купающегося флейтиста, жажда не заставила себя ждать. Хотя в чистоте общественной воды девушка сомневалась, но уже вовсю присматривалась к фонтану.

— Да прекращай мне выкать, я ж тебя младше буду — не прилично даже как-то, — хмыкнул парень, шаря по дну — собирал монеты. Однако скоро занятие ему наскучило и, плюнув на предполагаемую выручку, Ливэн выбрался на сушу. — Да и в прошлый раз ты на такую глупость не тратилась… Ой, ну и паршиво ты выглядишь, спасительница. — О запахе он тактично умолчал, но настолько яростно потёр нос, что лучше бы высказался.

— Мне вымыться негде было, — буркнула несчастная и с ещё большим интересом посмотрела на воду.

— Э нет! Думать забудь! — догадался юноша. — Тебя арестовать могут! — почесал в затылке. — И меня вообще-то тоже. Свалим-ка, пожалуй, отсюда. Всё едино место не денежное, а отряды фонтанных чистильщиков и побирушек, конечно, друг друга терпеть не могут, но гастролёров не любят куда сильнее. — Он снова потёр нос, недовольно зыркнул на Дуню. — Так, у меня номерок в гостинице неподалёку. Тебе — ванна, мне — сухая одежда. Идёт?

Девушка пожала плечами. Наверное, приличным дамам следует от таких предложений отказываться.

— Идёт, — кивнула она.

Неподалёку — это если птицей лететь. К слову сказать, по головам да мостовой изредка проплывали быстрые тени, словно в небесах проносились гигантские стрижи или ласточки. Дуне очень хотелось взглянуть на пташечек, однако приходилось следить за Ливэном — тот, по-видимому, не зная прямой дороги через дворы и проулки и не желая пользоваться основными, запруженными гогочущей толпой магистралями, постоянно сворачивал на узенькие, тоже не то чтобы пустые, но явно более свободные улочки. В какой-то момент девушке показалось, что они бродят по кругу — не от погони ли уходят? Затем странница вспомнила, что направления всё время менялись — челночный бег какой-то получался! Проводник не может отыскать нужный дом? Или желает избавиться от спутницы? Тогда зачем с собой позвал? Да вроде бы они не на одной улице топчутся, ориентиры всё же разные: поднапрягшись, Дуня поняла, что траектория напоминает колебания, к счастью, затухающие — и таки сошедшие на ноль у двухэтажного домика с деревянными колоннами и декоративным балконом на фасаде. С трёх сторон (справа, слева и сзади) гостиницу сжимали здания куда как более высокие, этажей в пять-семь, и выполненные в ином архитектурном стиле. Однако Ливэн не дал Дуне ни толком отдышаться, ни изучить окрестности — он схватил девушку за запястье и потащил в свои комнаты.

Это и впрямь был номер. Во-первых, располагал он аж на пятом, что никак не вязалось с крылечком, этаже — парочка поднималась туда на самом настоящем лифте. Лифтёр, тощий и будто бы обглоданный козами кустообразный (наверное, дальний родственник обладательницы «геометрического» пояска), недовольно моргал и поскрипывал на молодых постояльцев. И Дуня не могла точно сказать, что ему больше не нравилось: загаженный вид девушки или лужа, которая собиралась на ковре под юношей. Ливэн независимо пялился в пространство, странница виновато улыбалась.

Во-вторых, за крепкой дверью с каким-то — наверное, меткой — символом их встретила маленькая прихожая, где имелись крючки для верхней одежды, головных уборов, коврик для обуви и нечто кувшинообразное, возможно, для зонтов. Сбоку, за полупрозрачной занавесью просматривался закуток с низеньким столиком и пуфами — место для приёма пищи?

— Э-ээ, башмаки свои можешь не стягивать. Я ещё юный и практически невинный — не надо меня так сразу разочаровывать в девушках.

Дуня мстительно собралась было расстаться с ботиночками, но передумала — прежде всего, ей не хотелось разочаровываться в самой себе. К тому же, судя по заявлению, как раз Ливэна она ничем не удивит — парень-то отлично знает, что женщина есть существо из плоти и крови, точно такое же, как и он сам. А, следовательно, может иметь те же недостатки.

В-третьих, за аркой, прикрытой тюлем средней пропыленности, имелась спальня с широкой кроватью, тумбочкой, комодом, стенным шкафом, сложенной ширмой, стульями и заваленным бумагами и едой столом, а также лёгкой — для разнообразия не просто проёмом с тряпкой — дверью. Ну и узеньким окошком с чудесным видом на глухую кирпичную стену. На полу, там, где его не завалили непонятного назначения хламом, просматривались ковры. На, можно сказать, не мятом пледе были художественно разложены разномастные носки и пара подштанников. Не то чтобы в комнате царил беспорядок, скорее, поутру здесь чересчур быстро собирались, из-за чего нужные вещи обнаруживались совершенно не в тех местах, где владелец их клал накануне.

— Извини, гостей не ждал, — несколько смутился Ливэн, но прятать нижнее бельё не кинулся.

Странница снова лишь плечами пожала.

— Хорошо тут.

— Бывает лучше, — отмахнулся флейтист, полностью поглощённый… хм, разоблачением. Если нечаянная демонстрация кальсон заставила юношу слегка покраснеть, то раздеваться он на глазах поражённого и, что таить, немало заинтересованного зрителя почему-то ни капли не постеснялся. Дуня, щёки которой жгло настолько, что ещё миг и запахнет палёным, честно пыталась отвести взор, но глаза сами косили на скидывающего мокрые вещи хозяина. Запретный плод сладок, даже если запретен он только в собственном сознании. — Из-за торжеств… нет бы массовые скидки сделать!.. цены взлетели выше облаков. Вот, еле-еле на эти хоромы наскрёб. Всё, что подешевле, разобрали, а совсем уж в клоповник лезть не охота. Я, конечно, за себя и перед паразитами, и перед соседями постоять могу, да толку-то — я со своими инструментами, что указатель «этого бить и ногами!».

Угу. При его-то специфическом чувстве юмора, помноженном по собственному утверждению на болтливый не к месту язык и зачатки явно выраженной клептомании, лишние поводы для неприятностей парню не требовались — приключения и без того найдутся и не отстанут. Вот, уже Дуня к нему приклеилась.

— Не стой столбом, — он как раз начал стаскивать штаны. — Ванна за дверью. Пользуйся. Только мыло всё не изведи! И, мой тебе совет: там у вентиляционного окошка два ведра — наполни горячей водой. Накладки у них случаются — крыло старое, номер, похоже, из чердака переделывали. Я тут один раз весь в пене бегал. Обхохочешься, как приятно!

— Догадываюсь.

Девушка, старательно глядя исключительно на цель путешествия, а не сверкающего чем только можно и нельзя Ливэна, пробежала в ванную комнату. После нехитрых манипуляций с краном и всеми доступными ёмкостями, блаженно жмурясь, погрузилась в наполненную до краёв медную лохань — и только тогда поняла, что в помещении не одна. Флейтист самым бессовестным образом зашёл за гостьей. Хорошо ещё, что за пеной — вот и пригодился «набор туриста», кстати, от этого же типа и доставшийся — ничего не видно! Хотя, когда нахал здесь появился, тот ещё вопрос. Впрочем, двигался юноша бочком, демонстрируя страннице двойную татуировку «крылышки» на лопатках, петлю кожаного шнурка на неприкрытой волосами шее и норовящие сползти с тощих ягодиц кальсоны.

Дуня глупо хихикнула.

— Так, ты на меня не смотришь, — у него аж спина побагровела, отчего рисунок стал объёмным, — а я на тебя не смотрю. — Он судорожно стянул с сушилки полотенце, водрузил на мокрую голову и ретировался обратно в спальню. Откуда продолжил: — Мне по делам нужно. Весь номер в твоём распоряжении — хозяйничай. Только не сопри ничего, — Сказано, однако, это было таким тоном, что хоть вынеси Дуня и комнат всё, музыкант плакать не будет. Разве что малость удивится, как это хрупкой девушке такое чудо удалось. — Я тебя запру… не бойся, запасной ключ в верхнем ящике комода… и захлопну на щеколду. Никому, кроме меня, даже если они знают твой язык, не открывай. Гостиница эта, конечно, приличная, но… вдруг гости решат, что ты со мной — на кой тебе такие неприятности? И… — его голос стал менее внятным, наверное, нырнул в сменную рубаху, — меня здесь не Ливэном — н-да, забавный акцентик — кличут. Здесь я — Змейка…

— А я думала, что артисты берут себе звучные, пафосные имена, — мозги отключились, и странницу это совершенно не волновало.

— …Гремучая, — мрачно закончил юноша.

— А меня здесь — Лауретта. Лесная, — припомнила ориентировку Дуня.

— Очень рад. Горшок и грязную воду сливать в дырку под доской в цветочек. Я ушёл.

Путешественница между мирами как раз запустила в использованную воду грязную одежду и размышляла, сумеет ли расчесать паклю, в которую превратились волосы, когда из спальни донеслось шебуршание. После секундного колебания отбросив предположение о возвращении Ливэна, он же Змейка Под… тьфу ты, Гремучая, девушка отказалась и от мысли, что в номер явилась горничная. Не зря же флейтист упоминал щеколду! Да и в шорохах чудилось что-то крадущееся, осторожное, ласковое. С чего это горничной быть ласковой? Дуня прильнула к щели между дверью и косяком.

Незваных гостей было не меньше, чем двое. По крайней мере, шуршание отличалось разной насыщенностью, словно эхо шелеста газеты, да и вряд ли одинокий вор — а кем ещё могли быть посетители? — стал бы разговаривать сам с собою. В поле зрения попадали лишь тени, отзвук движения — оно и понятно, угол обзора не отличался широтой. Но вот один из невидимок раскрылся — подошёл к столу и начал деловито перебирать бумаги, иногда гость оборачивался по направлению ко входу или комоду (они как раз располагались напротив основного окна, с места Дуни не просматривались) и что-то бросал явно недовольным тоном. Нет, не воры. Во всяком случае, не те, что охотятся за обычными драгоценностями. Какие-нибудь конкуренты? Представители чего-то, вроде гильдии бродячих музыкантов, которой Ливэн, естественно, не удосужился заплатить? Вполне возможно, хотя девушка, скорее, причислила бы их к спецорганам: строгий, чуть более длинный, чем привычно, синий бушлат на ровном рядку золочённых пуговиц сразу заставлял думать о чём-то государственном, вроде бы тайном, но откровенно устрашающем. Ко всему прочему, посетитель обладал звериной грацией и повадками, что очень подходило к волчьей форме головы и острым ушам. Дуня, грешным делом, решила, что это Олорк, но обладатель форменной куртки был иной масти и, если верить тем же признакам, что и у давешней дамочки в оранжевом комбинезоне, принадлежал к женскому полу.

«Волчица» раздосадовано хлопнула когтистой ручкой по столу — не нашла искомое. И вдруг замерла. Неужто почуяла Дуню?.. В следующий миг раздался лёгкий цокающий стук — точно собака спрыгнула с насиженного пригорка, — затем треск (кажется, с силой дёрнули и распахнули дверцы стенного шкафа). Одновременно олоркова сестрица резко подняла отложенную до того штуковину — небольшой арбалет — и нацелила куда-то в сторону, на предполагаемого противника. В шкафу, конечно же, никто не прятался, что читалось по дёрнувшимся плечам и очередной порции бурчания. Странница боялась перевести дух — и правильно, так как профессионалы не расслабились, они предпочитали верить внутренним ощущениям, а не лжи перед глазами. «Волчица» повернулась к единственному месту в номере, где ещё могли скрываться нежелательные свидетели. К ванной комнате. Дуня испуганно застыла — только бы не вошли, только бы не вошли… И, как ни удивительно, гости не изучили подозрительный закуток. Почему — выяснилось несколько позже, когда посетители удалились, а девушка, перестирав и развесив (здесь обнаружилась замечательнейшая бельевая верёвка) одежду, попыталась выйти в спальню: Ливэн-шутник приставил к двери стул, который с грохотом упал на пол и едва не заставил странницу осесть следом в обмороке. Весельчак! С другой стороны, именно это и уберегло Дуню от встречи с опасными незнакомцами.

— Только без рук!!!

Странница с трудом оторвала голову от подушки и обвела комнату мутным взором. Несмотря на всё-таки догнавшую Дуню ночь, в номере было светло из-за непрерывных фейерверков за окном и уличных огней. Там и сям, как и днём (девушка сдвинула только совсем уж мешающие при ходьбе кучи), валялись вещи, опять раззявил тёмный беззубый рот шкаф (из-за деятельности «волчицы» со товарищи покорёженная створка отказывалась держаться на уготовленном мастером месте), колыхалось на сквознячке бельё Ливэна (в спальне тоже нашлись верёвки и крючья, видимо, привнесённая прежними жильцами модификация — наверное, номер переделывали вовсе не из чердака, как предположил юноша, а уже из комнаты для прислуги). Сам хозяин лежал рядышком на кровати, благо та, хоть и не двуспальная, была широкой. Ливэн вытянулся, так сказать, по стойке смирно и не то что боялся, не мог пошевелиться, ибо Дуня сжимала несчастного в страстных объятиях. Тьфу ты! Достойная ученица Тацу!

Пунцовая от стыда, девушка расцепила руки.

— Уф, — ужас медленно покинул поблескивающую последними веснушками физиономию. Постепенно он сменился недовольством.

— Ты зачем залез в мою кровать?

— Я? В твою? — изумился Ливэн. — Это вообще-то моя кровать. — Он схватил ещё не оккупированную девушкой вторую подушку и сполз на пол. Из-за края донеслось: — Вот и делай после этого добрые дела! Подобрал, называется, бедную сиротку на улице.

— Я не сиротка.

Странница хотела была напомнить некоему заключённому сто сорок четыре, что тот ей должен, но, смутившись, промолчала.

— М-мм, Ливэн? — она перевернулась и сдвинулась с центра постели.

— Змейка!

— Ну, Змейка Гремучая, — не стала спорить Дуня. — Я тебя не гоню.

— Ещё бы ты меня гнала! — откликнулся юноша и… А странница-то полагала, что он откажется или, по крайней мере, поотнекивается для приличия, однако флейтист вместе с подушкой мигом перекочевал обратно на кровать. Более того, он выковырял из-под Дуни часть одеяла и натянул на себя.

— Вот и делай после этого добрые дела, — тихо передразнила девушка. В принципе, не было холодно, но против чего-нибудь тёплого, как кошка, странница не возражала. А Ливэн к тому же ещё и урчал… или заставлял чувствовать, что урчит. — От тебя духами несёт.

И впрямь музыканта окутывала дикая смесь цветочных ароматов: традиционные сирень, ландыш, роза; свербящие в носу почихунчиком васильки; едва уловимые на общем фоне ромашка и календула; манящий, приятный и вызывающий головокружение болотный багульник; крокус — и другие. И, словно в насмешку, сквозь этот букет пробивались тмин и гвоздика. Ага, заменить тмин корицей и грейпфрутом — да подавать юношу вместо глинтвейна.

— Ты бы определилась: пускаешь меня под бок или нет.

Вместо ответа Дуня засунула голову под подушку (кажется, Ливэн тоже) и закрыла глаза, вскоре без сопротивления провалилась в дремотные кущи — сейчас девушке не могла помешать даже храпящая рота солдат, решившая подсушить портянки во время отбоя, что уж говорить о благоухающих юнцах… Как же странница ошибалась!

— Лауретта? Эй, Лауретта!

— У?

— Ты зачем щеколду подняла? Я уж подумал, что ты сбежала.

— Куда ж я денусь? — простонала мученица. — Тут какие-то волки в синих мундирах шарили. Вон, шкаф сломали. Они и подняли, а назад не опустили.

— Что?!! — Ливэн вскочил, заставляя вынырнуть из-под подушки и Дуню. — А ты раньше сказать не могла?

— Ты не спрашивал.

— Что они делали? — парень разумно решил не тратиться на борьбу с женской логикой — очевидно, уже сталкивался и понимал бесполезность сего занятия, — а задал вопрос по существу.

— Трудно сказать — я же в щель подсматривала, — девушка привстала, юноша вовсе спрыгнул с кровати. — Что-то искали. Мне показалось, что не нашли.

— В-вот… — парень осёкся — воспитание или возраст ещё не позволяли ему грубо ругаться при даме, поэтому флейтист ограничился простеньким: — Гадство! Ну, что им всем неймётся?! Лауретта, поднимайся!

— Зачем?

— Я ухожу.

— А можно я останусь? — полным надежды голосом поинтересовалась Дуня.

— М-мм… Можно, — после некоторых размышлений дозволил музыкант. Само великодушие! — Заодно за номер заплатишь, а то я три дня как в долг живу.

— Чем? — удивилась странница.

— Не моя проблема, — парень спешно натянул штаны, сунул ноги в сапоги и по одной ему понятной системе начал собирать бумаги, футляры, мешочки и одежду в рюкзачок.

— Ты лучше складывай, а не комкай — больше влезет, — подсказала девушка. — И бельё запасное прихвати — оно чистое, я прополоскала, и должно было высохнуть. Поверь моему опыту, бельё лишним не бывает.

Полутьма не скрыла, как покраснел Ливэн.

— Разберусь, — сердито буркнул он, однако советам последовал. — Слушай, а ты ничего особенного в них не заметила?

— Как? Обзор-то не очень был. Да и видела я всего одного… одну посетительницу. Повадки и внешность волчьи, куртки тёмно-синие, пуговицы золочёные.

— А пилоток не разглядела?

— Нет. Только маленький самострел.

— Какого же они подразделения? Гончие или всё-таки летуны?

Дуня не ответила — ясно, что юноша обращался к себе. Да и выданное ему описание заставляло задуматься.

Два хмыря в синем, с золотыми пуговицами, в плащах.

Да это же слова Крештена! Как раз о той компании, что искала стопщиков по вагонам, прилетела на каких-то «ласточках» — во-во, пожелезник и пилотки упоминал! — и раздала всем желающим и не очень красочные ориентировки на одну девицу отдалённо азиатского вида и рыжего… хорошо-хорошо, русоволосого юнца. Н-да, выходит, Дуне тоже ни к чему встречаться с местным законом.

— Я с тобой!

— Вот и умничка, — оценил собрат-преступник. — Вот и молодец. Поторопись со сборами! — Он змейкой, в оправдание нового имени, не иначе, скользнул к двери и осторожно выглянул в коридор. Послышалось раздосадованное шипение. — Опоздали. Быстрее в окно!

— Я сейчас! — Дуня споро зашнуровала ботиночки и ринулась в ванную комнату.

— Ты куда? — изумился хозяин. — В то окно даже ты не протиснешься.

— Вещи, — пояснила девушка.

— Вещи? У тебя соображалка работает?

Дуня приостановилась, не понимая, куда он клонит — тотчас во входную дверь властно постучали и потребовали чего-то непререкаемым тоном. Ливэн развёл руками — мол, теперь дошло?

— Но я же не одета! — вспыхнула странница. Возмущалась она, впрочем, на ходу, при помощи флейтиста взбираясь на подоконник — не самое простое дело, так как девушка одной рукой пыталась подцепить низ ночной сорочки и покрепче перехватить сумку (лямка вместе с рукавом сползала с плеча).

— Да ладно тебе! Сейчас же маскарад — считай, что это наряд привидения. К тому же ты человечка — здесь вас считают экзотикой, и, как бы ты ни выглядела, во что бы ни обрядилась, ты всё равно будешь, хм, необычной. Так что — хоть голой ходи… Хотя нет, голой не стоит — вызовешь нездоровый интерес. Или наоборот — чересчур уж здоровый.

За окном, к счастью, была не пустота глубиной в пять этажей, а она же, но отделённая от стены карнизом шириной в шаг. Всего-то в каких-то семи метрах вправо «небесная тропка» заворачивала за угол здания и выводила на крышу соседнего дома. Вернее сказать, к мостку-трапу, перекинутому через узкую щель между двумя строениями. Н-да, Ливэн определённо выбирал чердачный номер не без умысла — и стоимость апартаментов играла не главную роль.

— А ты кто? — Дуню трясло. Конечно, нет ничего лучше гор, да и на краю обрывов девушка во время путешествия оказывалась не единожды, и падала с немалой высоты, но всё равно страх холодил живот и запястья. Однако странница шла вперёд, даже не придерживаясь для равновесия стены, так как обе руки были заняты: права — проводником, левая — ношей.

— То есть? — флейтист не обернулся, лишь поднажал.

— Ты говоришь, что я человечка. Тогда, кто ты?

На соседней крыше, ровной, но утыканной домиками-сараями, трубами да подозрительного вида конструкциями — то ли антеннами, то ли столбами для бельевых верёвок, — они вновь замедлили ход. Захламлённость крыши заставляла петлять и беспрерывно вглядываться под ноги.

— А-аа, ты об этом. Ну, я только на половинку человек. По маме.

Дуня непроизвольно хихикнула, припоминая, как в портовом городе и на постоялом дворе, её жалели за то, что мама спуталась с папой, а в поезде, в вагончике ночной смены — что папа спутался с мамой.

— Чего смешного? — обиделся Ливэн.

— Я не по твоему поводу, — успокоила девушка. — Мне, вот, пеняли, что отец у меня эльф, а затем — что матушка человек.

— Эльф? У тебя в роду? Ну ты удумала!

Странница нахмурилась. Она общую кровь да родственные связи с эльфами не имела и иметь не желала даже дома — среди принцев, что в мечтах осаживали белых коней у её крылечка, остроухих красавцев не наблюдалось, хотя полукровки и встречались. После же знакомства с Олорком, который как раз таки утверждал, что практически брат воздушной расе, Дуне и вовсе расхотелось пересекаться с мифическими существами. В смысле, конкретно с этими и намерено. Но зачем же вот так сразу ей гадости говорить?

— Знаешь, какие они страшные? Бе-ее.

Девушка ошарашено мотнула головой и открыла рот для вопроса, да так и застыла. Было отчего — они выбрались к краю здания, и Дуня наконец-то смогла по-настоящему оценить место, куда угодила.

Гостиница, в номере которой никому не нужной тряпкой трепалось ветром такое удобное платье — о как же жаль и саму одежду, и потраченные на её стирку усилия! — явно располагалась на окраине города. И от этого только выигрывала, ибо в центре просто-напросто не возможно понять, рядом с чем — да и на чём — находишься. Город окружал огромное дерево. И не только окружал, но и рос на нём. Улицами служили толстые ветви: снизу цеплялись дома, словно гигантские гнёзда птичек-ткачей, сверху шли дороги, по ним, похоже, передвигались не только при помощи своего тела. Судя по мерцающей рже огоньков на листьях, те тоже как-то использовались — по крайней мере, до тех пор, пока не отмирали. Широченный ствол обвивали пандусы серпантинов. Они кишели, снующими туда-сюда муравьишками — постоянными или временными обитателями удивительного мегаполиса. И всюду — с ветки на ветку или с ветки на землю — свешивались ольховыми серёжками или лианами подъёмники. Ясное дело, раса, привыкшая к лифтам, установит их и в рукотворных жилищах.

— Мощный скворечник? — хмыкнул Ливэн.

— Да.

Выходит, ни зрение, ни воображение Дуню на железной дороге не обманули — она и впрямь видела древесных титанов. Любопытно, а замки-небоскрёбы тоже не примерещились?

— И как это вельфы тут власть захватили — ведь по земле бегали, не смея взгляд вверх понять! — посетовал юноша. — Умудрились даже летяг и крыланов вытеснить! Вон, только перьерукие более-менее на высоких должностях держатся. А хитинники! Ну ничего, если вельфы не одумаются, хитинники здесь такое устроят… лучше тогда оказаться где-нибудь подальше…

— Э-ээ, — глубокомысленно прокомментировала слушательница.

Рядом с кроной вились птицы. После сравнительного анализа их и веток сам собою напрашивался неутешительный вывод: не всякий самолёт по размеру превосходил этих пташек. Но чего-то подобного Дуня и ожидала ещё днём, во время пробежки к гостинице, когда заметила тени «стрижей» на мостовой.

— Красиво.

— Угу.

— Самое то место, чтобы назначить девушке свидание. Верно, Лауретта?

Он, что, советуется? Или приглашает? Странница не успела ответить, как преследователи намекнули — мимо просвистело что-то членовредителькое — может, место и то, да время неподходящее.

— У-уу! Идиот! — сквозь зубы ругнулся парень и толкнул Дуню, сам шлёпнулся на живот, прополз под прутьями решётки, ограждающей крышу, перевалил за дождевой жёлоб и исчез. — Лауретта! Что ты копаешься?! Не трусь — здесь лестница, а потом пожарный ход. Ничего страшного!

Странница, довольно-таки быстро сообразив, что после падения у неё больше шансов выжить, чем под обстрелом, ринулась к перилам. Естественно застряла.

— Лауретта?

— Сумка не пролазит, — пискнула горемыка. — И сорочка зацепилась.

— Брось!

— С ума сошёл?!

Щёки вновь жгло. Что там олорковы братцы и сестрицы — почему-то девушка решила, что они и есть вельфы — в синих мундирах да с оружием наперевес! Какое ей дело до улицы, далёкой настолько, чтобы аккурат разбиться всмятку! К чему… К чему размышления о смерти, когда с той стороны, с места Ливэна открывается «чудный» вид?.. Сгореть Дуне от стыда не дали две руки, сжавшиеся на лодыжках и дёрнувшие вниз. Несчастная выскользнула из ночной рубахи, но лямку не выпустила — на ней и повисла, что позволило напарничку перехватить девушку за талию и прижать к себе. Ноги вместо воздуха нащупали твёрдую, вроде бы, поверхность.

— Брось, я сказал, — рыкнул флейтист. Интересно, а он-то чем держится, хвостом что ли?

— Ни за что, — пропыхтела странница. Между прочим, из-за этой чёртовой сумки с Тацу сейчас госпожа Л'лалио, а не Дуня! И пусть златовласка утверждала, что ничего предосудительного между ними не случилось, сам факт, знание, что красотка рядом с менестрелем чрезвычайно расстраивал… сердил девушку. И не в последнюю очередь из-за того, что Дуня не понимала — почему: защитник ведь ей никем не приходился, а баронесса не была таким уж плохим человеком.

Странница напряглась, потянула — и едва не улетела за сумкой к мостовой, к счастью Ливэн сумел остановить падение обеих.

— Тьфу ты, связался с дурой… — придушенно, однако вполне беззлобно шикнул он и затащил подопечную в нишу, под широко расставленные когтистые лапы какой-то статуи. Поднёс палец к губам — мол, тихо! — и бросил что-то наподобие игрушки-пружинки на лестницу между балконами (видимо, пожарный ход). Игрушка, дребезжа, покатилась по ступеням — создалось впечатление, что кто-то спешно бежит вниз. На простенькую обманку купились и охотники.

Было… хм, прохладно — ветерок обдувал разгорячённое очередным преследованием, неотпускающим смущением и мужскими руками практически нагое тело. Сердце бешено колотилось. За спиной успокаивающе урчал — теперь-то звук слышался отчётливо — Ливэн. Успокаивающе, умиротворённо… и довольно. Это не змейка, это кот какой-то! Причём, имеются подозрения, что если не мартовский, то в целом весенний.

— Да не трясись ты так, — даже его голос стал походить на сытое мурлыканье. — Они ушли. Там внизу толпа, так что им и в голову не придёт, что мы застряли по дороге — они решат, что мы просто быстро бегаем. А тебя я не уроню, держу крепко.

Это-то Дуню и нервировало. Впрочем, когда она осмелилась заглянуть за руки и сумку, обнаружился куда как более сильный повод для волнения.

— Ливэн?

— Змейка!

— Ну, Змейка Гремучая, — с тяжким вздохом исправилась девушка, опять. — Мне бы тоже в голову не пришло, что мы застряли по дороге.

— То есть?

— Сам посмотри.

Юноша с трудом высунулся из-за плеча Дуни.

— Ой, — оценил парень.

— Как мы сюда забрались?

— Понятия не имею.

— А как выбираться будем?

— Не знаю, — икнул он. Девушка икнула следом.

— Мамочки, — всхлипнула она.

— Полностью тебя поддерживаю, Лауретта.

Как ни странно, в роли бригады спасения горе-альпинистов выступил закон. На удачу, обычный, а не связанный с опасными типами волчьей наружности. А если и связанный, то не напрямую. Мимо пролетела птичка, очертаниями напоминающая обычную ворону, разве что покрупнее — «скалолазы» не обратили на неё ни малейшего внимания, так как были всецело поглощены двумя взаимоисключающими занятиями: попыткой друг о друга согреться (это сначала ветерок казался прохладным, потом стало ясно, что он холодный) и вялым спором. Ливэн снова предлагал выкинуться сумку: авось кому-нибудь на голову упадёт — их и заметят. Дуня лишь крепче прижимала к груди сокровище, найдя, однако, более разумный аргумент против, нежели истеричное «не отдам!». А именно: она соглашалась, да, их заметят, но так, что лучше уж самим спрыгнуть. Флейтист как раз придумывал контраргумент, когда птичка пролетела обратно… хвостом назад. У птички светились маховые перья. Парочка ненадолго онемела, а когда пришла в себя, у их носов качался толстый канат с петелькой для седока. Ливэн запихал туда Дуню, а сам вцепился в верёвку руками — облегчать работу той стороне он не намеревался, за что, надо признать, странница была безмерно ему благодарна, так как в нынешнем виде показываться кому-либо в одиночку она не хотела.

На крыше их встретили четверо: трое в алом крештеновских габаритов и один в чёрном, тоже высокий, но узкий.

— Пожарные, — юноша кивнул на крепышей, затем на тонкого: — Полисмен.

Обладатели огненных костюмчиков как один скрестили руки на груди и внимательно посмотрели на улов. Девушка прикрылась сумкой, хотя нижнее бельё на страннице всё-таки имелось. Всем своим видом троица выражала осуждение. Помня просьбу бригадира не соблазнять его ребят, Дуня очень удивилась, осознав, что мужчины недовольны вовсе не её поведением, а Ливэна.

— Чего это они, Ли… Змейка?

Полисмен что-то сказал, отчётливо, но не понятно, не сердито, но строго.

— Лауретта, у тебя есть запасное платье?

— Да. Только оно не очень.

— Лучше не очень, чем вообще ничего, — хмыкнул флейтист. — Встань у меня за спиной. Они верят, что ты не убежишь.

Дуня, то краснея, то бледнея, быстро облачилась в униформу кафе «Дракон и Роза». Костюм Утки висел на девушке мешком из-под картошки на вешалке-стойке. Тем временем Ливэн вытянул руки — полисмен тотчас защёлкнул на запястьях браслеты наручников. Юноша вздохнул.

— Зачем это?

— Я арестован за аморальное поведение в общественном месте, а также за осквернение памятников искусства. Ну и до кучи — за совращение несовершеннолетней.

— Но? — девушка переводила испуганный взгляд с узкого аборигена на широких, с них на флейтиста, а с того обратно на полисмена. Пожарные, кстати, происходящим больше не интересовались — они, кинув на прощание по короткому слову, зашли в один из домиков. Красный, в полоску, с широкой дверью, с рядом окошек и трубой по внешней стене — точь-в-точь газовой. Не то чтобы Дуня во время бегства смотрела по сторонам, но такое строение она должна была запомнить. — Я совершеннолетняя. Ска…

— Не волнуйся, — успокоил Ливэн. — Ты тоже арестована. Обвинения те же.

— Это как?

— Ну, здесь я тоже несовершеннолетний. Если ты меня соблазнила, то…

— Логично, — моргнула Дуня. Словно подчиняясь мановению ресниц, тень вокруг лишнего домика ожила и оказалась птицей. Стриж. Пташка засеменила к краю и, оттолкнувшись от перил, сиганула вниз. Точно — стриж. Великан.

— Лауретта, — позвал юноша. — Руки. У тебя новое украшение.

Странница не сопротивлялась. В тюрьму — так в тюрьму. За аморальное поведение — так за аморальное поведение. Впервой, что ли? Уже хорошо: она видит, как её арестовывают. Осталось к визуальному ряду добавить вразумительную звуковую дорожку. Но, как говорится, всё ещё впереди.

В камере было тихо, чисто и сухо. Один недостаток — многолюдно, так что на сон в лежачем положении рассчитывать не приходилось, но Ливэн великодушно предоставил в качестве подушки свои жёсткие колени. Дуня полагала, что не заснёт — сцена до мелочей походила на произошедшее всего сутки или двое назад, — однако очнулась только тогда, когда охрана принесла завтрак. Вероятно, в странствиях в девушке начала вырабатываться солдатская привычка спать в любую свободную минуту, то есть впрок. А вот наедаться впрок пока не получалось — большая часть завтрака осела в желудке довольного этим собрата по непристойному поведению, Дуня же осилила только пару ложек рисовой каши.

— Ли… Змейка?

О! С какой завистью сокамерники смотрели, как флейтист уплетает вторую порцию кровяной колбасы! Сам парень взглядов не замечал, более того, судя по той готовности, с которой он занялся содержанием Дуниной тарелки, Ливэн наивно мог принять эти пылкие взоры за сочувствие одному голодному мальчику.

— Что?

— Куда делся твой акцент? Я ещё вчера, когда ты вернулся, почувствовала неладное.

— А-аа, это! — юноша перевёл дух. — Тут один из шибко прогрессивных вельфов революционные речи толкал. А как их толкать, если никто не понимает? Вот он и шарахнул по невинным гулякам заклинанием перевода. Я как раз мимо пробегал. Чистая случайность.

— Точно? — не поверила Дуня.

— Точно, — нагло солгал флейтист, однако поймать его на горячем не вышло, так как юных соблазнителей несовершеннолетних вызвали на допрос.

— Та-ак-с, что у нас тут?

Их привели в достаточно просторную комнату, напоминавшую бы школьный класс, будь столы чуть поменьше, не Г-образной формы и не развёрнуты группами по четыре друг к другу этакими угловатыми цветочками. Дуню и Ливэна посадили у стеночки, у самого крайнего, правда, ополовиненного «цветка». Зато у окошка — за решёткой с трудом просматривалась залитая кисельным туманом улица, несмотря на раннее утро, уже проснувшаяся… или ещё не ложившаяся. На подоконник пристроили вещи арестантов — сумку и рюкзачок. Одна — пухлая, другой — угловатый, с торчащим из горлышка футляром для флейты.

— Почему я его понимаю? — девушка подсела поближе к юноше и покосилась на очередного аборигена в чёрном. Мужчина в глубокой задумчивости изучал какую-то бумагу с восковым оттиском печати на шерстяной нити — наверное, отчёт вчерашнего полисмена. Был представитель закона несколько постарше вчерашнего, пошире, но с точки зрения Дуни, всё равно ещё чересчур узок. Форменной фуражки он не носил, демонстрируя намечающийся ёжик волос и щеголяя заострёнными ушами с серебряными колечками на самых кончиках. Чёрная куртка блестела чёрными же пуговицами и мерцала, по-видимому, знаками отличия на плечах, груди и запястьях — набору разнокалиберных полумесяцев… или начальными фазами луны?

— Это же дознавальная, — столь же тихо ответил юноша и кивнул на потолок. Там, в утренних облаках, меж мягко светящихся кристаллов-звёзд (их количество совпадало с количеством «цветочков» внизу) танцевал сине-голубой змей, его чешуйки сияли драгоценными камнями — будто не нарисованный он, а живой. Чудилось, что он дышит, что мышцы бегают под кожей, а длинные, чуть ли не вполовину тела усы недовольно или игриво колышутся на ветру. Ветру, порождённому самим странным — пугающим и притягивающим — существом. Красавец! — …в Управлении общественной безопасности, порядка и культуры. Не центральное отделение, но и не глухомань какая. Да и город сам по себе большой, торжества опять же — здесь заклинания на любые случаи жизни заготовлены, не то что переводчики.

— Тогда почему полисмен, который нас сюда привёз, им не пользовался?

— Торжества, — повторился Ливэн. — Думаю, сюда притащили курсантов и внутренние войска — каждого встречного да поперечного амулетом не снабдишь. Нам ещё повезло, что так быстро отыскали и тотчас сняли, а то бы куковали на верхотуре денька два, пока сами и не свалились бы.

— Кхм, — вернул шушукавшуюся парочку к действительности тощий полисмен. — Безобразничаем, значит?

— Безобразничаем, — покаянно вздохнул юноша. На месте остроухого Дуня в этот погорелый театр не поверила бы.

— Нехорошо.

— Нехорошо, — вновь смиренно согласился флейтист, после чего представитель закона и его «преступник» вздохнули уже хором. Девушка, приоткрыв рот, наблюдала за обоими… что оба прекрасно видели.

— Я дознаватель Вайнот…

«Почему нет?» — выбрались откуда-то из глубин мозга познания в английском языке. Однако заклинание не спешило выдавать какой-либо перевод — видимо, Дунин являлся её же выдумкой.

— Имя? — это не прозвучало резко или зло, однако явно показывало, что шутки кончились. — Лизмейка…

— Нет, — покачал головой юноша и кинул полный досады и обещания мести взгляд на странницу. — Не Лизмейка, а Ли Змейка. — Прищурился. — Она — Лауретта Лесная.

— А я про неё ещё не спрашивал. Род деятельности?

— Вы оборотень? — вмешалась девушка. Мозаика, наконец-то, сложилась в картину, точнее — в портрет. — Брат по Луне… Луны…

— С чего ты взяла, человечка? — полисмен недоумённо обернулся к «совратительнице».

Ливэн осёкся, не начав толком говорить, да и другие существа в комнате — допрашивающие и допрашиваемые — замолчали, готовые внимать любому слову арестантки. Та уже давно отметила, что вызывает неподдельный интерес одним своим присутствием — каким-то образом все видели в ней, казалось бы, такой же двуногой, двурукой и одноголовой как большинство, представителя расы людей, которая здесь явно была на особом положении. Чутьё и опыт говорили, что на положении умеющей играть в шахматы обезьяны. Забавно, примерно так же в портовой столице и её окрестностях странницу считали результатом не то чтобы одобряемой, но и не яро осуждаемой связи с эльфом. Однако там, в мире убиенного тирана, по крайней мере, можно было предположить, откуда у других подобные мысли — для тех мест Дуня имела чуть более привычного узкие глаза и забавную расцветку волос. А здесь-то, где количество разумных рас зашкаливало за все разумные пределы? При этом внешнее разнообразие как раз укладывалось в норму. В чём же причина? Где на Дуне написано, что она человечка?

— Да вот, пересекалась с одним ненароком, — поёжилась девушка. Быть в центре внимания ей не нравилось. И это из неё близнецы-турронцы вознамерились сотворить звезду сцены, пусть и кабацкой? — Он на железке работает, на вас очень похож. А ещё у вас фазы луны на мундире и серебра много.

Дуня нахмурилась. Вообще-то в её представлении оборотни и серебро плохо сочетались, однако пожелезник обматывал ей руки именно серебряной верёвкой — и нисколько той не боялся, а, скорее, использовал в качестве какого-то индикатора.

— Эти, хм, фазы луны, человечка, означают, что я — главный дознаватель округа Саженцев, ночная смена, — некоторое время потратив на переваривание услышанного, объяснил полисмен. — Насколько мне известно, на железной дороге действительно работает брат Луны, причём один-единственный. Мой кузен. И он катается по человеческим резервациям, так что ты, девонька, выкрутилась — встретить ты его вполне могла… — Он вновь глянул на бумаги в руках и вполголоса, для себя, но, не скрываясь, добавил: — Хотя… У них сейчас вроде как закрытый состав, но пожелезники всегда отличались странностями… Итак, Ли Змейка, чем занимаешься?

Судя по кислому выражению лица, Ливэн надеялся, что главный дознаватель забудет вопрос, но служителя закона не так-то легко было сбить с толку. Тем более Дуня и не стремилась.

— Музыкант.

— На чём играешь? — полисмен черканул что-то в тетради. — Или поёшь?

— Могу и спеть, — флегматично пожал плечами юноша. — Но предпочитаю флейту и ударные, могу на скрипке, но скрипка с моим мнением не согласна.

— А на гитаре? — оживился дознаватель.

— Да хоть на тетиве лука, — легко откликнулся парень. Ого! Самородок! Дуне очень захотелось услышать, как он это делает.

— В гильдии состоишь? В какой-нибудь. О местной даже не спрашиваю.

— Нет. Ещё нет.

— Выходит, старших товарищей нет. Другие опекуны?

— Отец, — удивлённо моргнул Ливэн. — Но он дома. Далеко.

— Знает, чем ты занимаешься?

— Ну-уу… Имеет определённое представление, — почему-то не сумел сочинить новую сказочку юноша.

— А твои опекуны, человечка?

— Мама? Папа? — печально покачав головой, Дуня посмотрела на запястья. Сегодняшние наручники выглядели настоящим украшением, как волшебные оковы болезного колдуна из отряда Пятиглазого: два чеканных браслета сантиметров десять шириной. Не соединённые между собой цепью, они, однако, притягивались друг к другу то ли магией, то ли обычным магнитным полем — и не было сил развести руки. — Они тоже дома. Далеко-далеко. Я к ним хочу.

По браслетам пробежала волна зеленоватого света, он более насыщенными и яркими ручейками залил тонкие канавки узора — завитушки растущего в паутине вьюна — и стёк по ладоням и пальчикам к кое-как подрезанным ногтям, с них изумрудными капельками полетел к полу, но, так и не добравшись до цели, растворился в воздухе. Волшебство? Неужели Дунино?

— Печаль, тоска. Ты с нами честна, человечка. Ничего, Управление общественной безопасности, порядка и культуры обещает вернуть тебя к родителям, если, конечно, этому не будет никаких препятствий. Закон есть закон, — голос Вайнота переполняло сочувствие, однако взгляд, адресованный Ливэну, ничего подобного не выражал, словно бы юноша был виновником всех бед несчастной «несовершеннолетней» Дуни. Флейтист чужую точку зрения оценил и понял, но явно не разделял.

— А что сразу я-то? — возмутился он, но как-то быстро стушевался.

— Стыдно? — хмыкнул полисмен. — Совесть таки проснулась? Ну что ж, Ли Змейка, ты ещё не потерян для общества. Я готов выступить в роли вашего общего опекуна, пока вы находитесь в городе. Человеческая кровь в тебе тоже есть, так что магистрат вряд ли станет возражать… — дознаватель осёкся, не уточнив против чего, и всмотрелся в юношу. — Мы точно раньше не встречались?

— Точно, — как четвертью часа ранее соврал Ливэн. Получилось так же неубедительно, зато Вайноту никто не мешал ждать честного ответа. — Ну-уу… Я в фонтане играл. Мне большой штраф полагается, да?

— Полагается. Большой. Но что-то в тебе… Ты на площади Восстания во время беспорядков вчера не был?

И кто в таком добровольно сознается? По крайней мере, не имея ещё больших грехов.

— Это зачем? — удивился арестант. — Во время беспорядков музыку не слушают, даже очень хорошую, и денег не подают, а у меня, между прочим, номер частично в кредит…

Угу, хороший вопрос. Зачем Ливэну находиться рядом с… вернее сказать, вмешиваться в беспорядки? Уж в том-то, что парень активно в них участвовал, девушка ничуть не сомневалась. С него станется ещё и зачинщиком оказаться, ведь не зря же он попал под заклинание «прогрессивного вельфа с революционными речами», ох не зря.

— Верно, незачем. И всё-таки… Тэн!

Дуня почесала в затылке, отгоняя странные ассоциации.

— Пробей-ка Ли Змейку, да вообще эту парочку по базе комиссариата. И по именам, и по лицам. От магов запросов не поступало?

— Никак нет, господин главный дознаватель. Будет сделано, господин главный дознаватель, — откликнулся сосед по ополовиненному «цветку», достал из ящика стола толстенную книгу и углубился в чтение.

— Ли Змейка, ты пока расскажи, что делал вчера.

— Когда именно? — основательно покраснел флейтист. Молодчина! В ловушку не попал. Впрочем, чего ещё ждать от парня, когда-то представившегося мимохожей девице заключённым сто сорок четыре?

— С самого утра, пожалуйста.

— Ну-уу… э-ээ… Я позавтракал.

Вайнот вскинул бровь и по-птичьи наклонил голову, однако не попросил Ливэна не паясничать, что тот воспринял как разрешение продолжать в том же духе. Из ничего сделать историю минут на сорок — это надо уметь.

— …а потом я встретил Лауретту, и мы пошли ко мне, — завершил первую часть повествования юноша. Н-да, рассказ получился несколько короче жизни — всё-таки два часа флейтист туда уложил.

— И?

— А что «и»? — невинно округлил глаза краснобай.

— Дальше что было?

— Вам… — снова замялся юноша. — Вам с подробностями?

— Естественно. О том, из каких яиц тебе приготовили яичницу и что ещё в неё добавили, мы с удовольствием выслушали. Хотелось бы узнать и прочее.

Флейтиста бросило в жар.

— Некрасиво выйдет, — он помолчал. Вот только бы не начал байки травить о сутках безумной любви! Девушке отчего-то казалось, что полисмен не поверит. Дуню не покидало ощущение, что Вайнот отлично знает, что его арестантов не связали ещё ни романтика, ни страсть. То есть он сейчас может поймать Ливэна на лжи, а, следовательно, вытрясет из него правду уже обо всём — не сказать что странница была против, но… Во-первых, парень, как и большинство сомнительных типов многим девушкам, Дуне нравился. Во-вторых, пусть и случайно, но она вытащила его из тюрьмы — что же, её труд напрасен? И, в-третьих, судя по ориентировкам у пожелезников, неприятности Ливэна отразятся и на его «подружке». — Ну-уу… мне не удалось доказать Лауретте, что брак — это нечто излишнее и в целом дурная выдумка взрослых.

О том, что он и не пытался этого доказывать, юноша умолчал.

— Человечка, — Вайнот хмуро посмотрел на Дуню. — Он признался, что попросту хотел удовлетворить свои низменные желания. По-моему, для тебя это не самый лучший выбор.

Выбор как выбор. Да и желания обычные, ничем не хуже других.

— И думаю, удовлетворил бы, — девушка была совершенно искренна, — не приди ему идиотская идея забраться на ту статую.

Ливэн побагровел. Точь-в-точь новогодний шарик с золотистой пудрой веснушек. Глядя на неподдельное смущение «соблазнителя», Дуня и сама вспыхнула. О-хо-хо, ну она даёт! Ляпнула так ляпнула… Да ведь правда сама собою вырвалась: захоти что-нибудь флейтист, и ему, в отличие от того же великолепного Вирьяна, не понадобилось бы уговаривать — парню достаточно было сказать, как Раю, но если бы над словами повара она ещё подумала бы (стоит ли? зачем ей это нужно и нужно ли?), то предложение Ливэна Дуня приняла бы тотчас, не колеблясь… На беду, юноша ничего не предлагал. И не собирался. Девушка тоже. И на этот раз вовсе не потому, что стеснялась — н-да, Тацу её явно испортил — и не знала, как подступиться, а из-за того, что ей хватило ума понять, что этот парень занят. У него есть любимая, ради которой он сделал всё, чтобы сбежать из Поляриса, по отзывам Олорка не самого общественного места — всё, даже достать из, как юноша выразился, пустоты одну затерявшуюся странницу. Он жаждал свободы — и ему повезло, он нашёл отмычку, открывшую сложный замок. Наверное, так думать о себе самонадеянно, где-то лестно, в чём-то обидно, но, прежде всего, грустно, хотя Дуня полагала, что оказаться на месте девушки юного музыканта, ей не так уж и хочется.

— Эм… — оценил признание Вайнот.

— Он симпатичный, — пояснила арестантка. — А ещё у него крылышки.

— Крылышки? — полисмен усмехнулся и снисходительно посмотрел на Ливэна. Тот ответил полным недоумения взглядом. — Что-то он не похож ни на крылана, ни на перьерукого. Может, ты летяга?

— С-ссомневаюсь, — выдавил бедняга. — Конечно, мамину линию я не очень знаю, но… но… вряд ли.

— Да вы не поняли, не такие крылышки, — улыбнулась их удивлению Дуня, не замечая, как флейтист мотает головой — мол, не надо, не говори. Молчи! — Они у него маленькие. Вот такие…

Девушка подняла сцепленные «магнитными» наручниками руки, вывернула ладони в стороны и взмахнула — словно бабочка полетела. Ливэн со вздохом уронил голову — только тогда странница догадалась, что её пытались остановить. Что же она такое натворила? Неужели это не просто татуировка, а наколка или тавро, по которому опознают преступника?

Что же теперь будет? Их убьют на месте? Вызовут вельфов? А ведь была надежда избежать с ними встречи — молодой Тэн, как и все в помещении, чересчур увлёкся допросом человечки и музыканта и позабыл о талмуде, который изучал по приказу начальства.

Дуня в испуге спрятала лицо в руках… Однако ужасные опасения девушки не оправдались: вместо того чтобы выхватить оружие и кликнуть охрану, главный дознаватель округа Саженцев господин Вайнот молнией слетел со стула и грохнулся на колени, лбом упёрся в пол. Так же, слаженно и не отставая ни на секунду, в помещении скрючились буквально все: и полисмены, и преступники, и свидетели. Даже секретарша — или уж кем была молоденькая девица с подносом в руках. Дуня ошарашено повернулась к Ливэну. Тот криво улыбнулся.

— А теперь хватаем вещи и сматываемся! — сквозь зубы процедил он и, не дожидаясь реакции, подцепил рюкзачок — не самое простое занятие, когда руки склеены от запястий до локтей (его браслеты оказались существенно длиннее) — да сиганул к выходу. Девушка, довольно-таки быстро сообразив, что что-то тут не так, последовала наглядному примеру. — Ну, спасибо тебе, Лауретта.

— Не за что, — попыталась улыбнуться Дуня, но все силы и внимание уходили на борьбу с сумкой и юбкой: одна так и норовила выскользнуть на мостовую, другая — уронить туда же хозяйку.

— Вот именно! Не за что! — рявкнул Ливэн. Он даже притормозил в ярости. — Теперь меня будут разыскивать ещё и за мошенничество!

— А ты разве не мошенник?

— Нет!!! И никогда не был!!! — видимо, злость придала ему силы: юноша резко раздвинул руки и застыл в позе готовящегося к удару каратиста. — Надень на меня рюкзак. И свою дурацкую сумку тоже. Живо!!!

Дуня подчинилась. Не подчиниться среброглазому чудовищу она не смогла. Дрожащими руками странница навьючила вещи на Ливэна, неуклюже задела своим браслетом его — половинки разных наручников слепились, зато вторые их части с тихим звоном упали к ногам.

— Чудесно! — выдохнул парень и рванул с места в карьер. Только опыт пробежек за летающим бревном и знакомство с длинноногим Тацу помогло не уткнуться носом в уличные камни, да и к темпу юноши удалось приноровиться без потерь в одежде.

Куда бы ни держал путь Ливэн, вышел он к приснопамятному фонтану-вазочке, на бортик которого устало присел. Дуня, вынужденная во всём и всюду следовать за юношей, пристроилась рядом. Она никак не могла отдышаться. В боку кололо — стоило бы походить туда-сюда, но у собачки на привязи не было такой привилегии. Хотелось умыться — солёная корочка стянула кожу на щеках, ресницы слиплись, в уголках глаз скопилась какая-то гадость. Ревела Дуня недолго — нестись во весь опор и рыдать в голос одновременно без навыка и тренировки нелегко, — а теперь пожинала плоды своей плаксивости. Общественный фонтан сегодня не привлекал.

— Извини.

— Что? — от неожиданности девушка едва не рухнула в воду, к счастью, Ливэн вновь оказался сильным, удержал обоих от незапланированного купания.

— Я не хотел на тебя кричать — страшно мне стало. И… я не понял, что ты не отсюда, даже не из резерваций. Идиот, — он вытащил из кармана относительно белый платок и протянул его «напарнице». — Не бойся, он чистый — я им флейту протираю.

Дуня с благодарностью приняла салфетку.

— Понимаешь, мне будет сложно доказать, что я не мошенник. Я не умею летать.

— А зачем тебе вообще что-то доказывать? — странница шмыгнула носом и несмело улыбнулась.

— В любом другом случае — незачем. В этом… — юноша поджал губы, размышляя о чём-то своём. — В этом — жизненная необходимость. Я не хочу умирать. Тем более так.

— Если твоя родня здесь правит, разве…

— Они не правят, — перебил Ливэн. — Могли бы. Им есть, что предложить. Им точно есть, что сделать. Им подчинятся без разговоров — ты видела. Они власть. Признанная, желанная. Та, которую нет нужды призывать, но к которой можно обратиться. Мою, как ты выразилась, родню легко встретить… но к ней никто не пойдёт, чтобы спросить — не мошенник ли это и как его наказать. Собственно, к чему кого-то спрашивать — им не понять, что я просто-напросто уродец. Родня узнает. Да. Быстро, но поздно. Ничего хорошего из этого не выйдет. А ещё я буду мёртв. И ты будешь мертва — вообще ни за что.

Кажется, его глаза блестели от слёз.

— Это потому, что ты полукровка?

— Ты о чём?

— Ты не умеешь летать, потому что твоя мать человек?

— Нет, что ты. Будь оно так, мама ни за что бы не позволила отцу поцеловать себя. Хотя нет, — он повеселел. — Не могу себе такого представить! Ну уж замуж за него она не пошла бы — убежала бы, чтобы вырастить из меня человека. — Ливэн снова погрустнел. — Мне не повезло. Бывает. Лекари утверждают, что это излечимо. В перспективе. Я им не очень верю — четыре года без изменений разубедят кого угодно.

— Мне… — Дуня не знала, что сказать. — Мне жаль.

— Да ладно, — отмахнулся юноша. — Не о чем тут жалеть. Во-первых, ты не виновата. Во-вторых, я ещё не успел оценить то, что потерял — не дорос до неба. А, в-третьих, как говорит отец, надо радоваться тому, что есть. Я, по крайней мере, умею то, что мама — и это уже немало. А ведь мог, например, не ходить.

— И то верно, — согласилась девушка. — Ой.

Ливэн проследил напряжённый взгляд.

— Ой-ой-ой, — его оценка была точнее.

Как и ко всякой более-менее уважаемой площади, к пятачку с фонтаном — или от него, это уж как посмотреть — вело несколько улиц. А именно — четыре. Их запрудила пёстро окрашенная толпа. Правда, в трёх направлениях явно наблюдался цветовой лидер. На тех улочках, которые на самом деле объединялись в петлю-ерик от одного из центральных проспектов города, преобладал чёрный справа и тёмно-синий слева. Догадаться, кто это, труда не составило. Как и о том, кого эта компания искала. К счастью, ни полисмены, ни вельфы беглецов не видели. Пока.

— Вот это скорость. Нет бы форы дать…

— Мы сами виноваты, — напомнила странница. — Нам стоило спрятаться.

— Спрятаться, говоришь? — юноша потёр подбородок рукой, той самой, к которой прилепилась Дунина. Пальцы мягко скользнули по пушку намечающейся бородки и укололись о щетину. Забавно, Дуня не знала, что так бывает. — А почему бы и нет? — Ливэн повернулся к третьей, однотонной улице. Там блистал на солнце белый. — Главный дознаватель округа Саженцев всё равно хотел отправить нас под венец.

— Но мы же… — девушка попыталась объяснить, что в своей одежде они будут выглядеть, как известно какой сюрприз на новогоднем празднике, но парень уже вскочил, и через несколько шагов пара врезалась в сияющее шествие.

— О! Молодожёны! — толпа встретила их радостными криками. — К свадебной ворожее их!

«Эть», — подумала странница и почесала лоб. Заодно сама себе поставила синяк рукой флейтиста.

Их подхватили, закружили и радостно понесли по многолюдным улицам, словно ручеёк кораблик-щепку в весёлую весеннюю капель, разве что с одним отличием: смеющиеся, танцующие и распевающие частушки существа вели Ливэна и Дуню вверх, когда детскому судёнышку одна дорога — вниз. По сторонам мелькали увешанные флажками, фонариками и лентами каменные строения, сначала высокие, затем — двух- и одноэтажные, а после и вовсе сменившиеся тонкими деревцами, саженцами, как тот, под которым странница грызла горчичные сухари. Потом саженцы окрепли, стали толще и выше. Будущие дома? Что-то вроде подлеска того удивительного гиганта, центра города?

— Молодожёны! Молодожёны! К Древу! К Древу! — скандировала толпа. — К ворожее! К ворожее!

Трубили трубы, свистели свистелки, барабанили барабаны. В какой-то момент несчастный Ливэн, для слуха которого эта какофония наверняка была невыносимой, устал морщиться и деланно улыбаться, смирился, расслабился — и вдруг заулыбался по-настоящему. Запел вместе со всеми. А затем все пели вместе с ним. Его голос — голос не мальчишки и не подростка — пленял.

— Только без революционных гимнов, пожалуйста, — осторожно попросила Дуня. Юноша уловил её шёпот и, расхохотавшись, чмокнул в щёку. Девушка вновь зарделась.

— Разве мы не юны? — подмигнул флейтист. — Разве не бесстрашны? Разве не мы будем жить вечно? Разве не нам принадлежит весь мир?

Угу, «Gaudeamus igitur»[4]? Или, быть может, «Here we are. Born to be kings»[5]? Ему очень подходит. И, вероятно, он прав, ведь им сейчас не выбраться из этой толпы, да и незачем — на виду у всех, в центре внимания они были надёжно защищены от преследователей. Так, почему же не наслаждаться жизнью? Хотя бы на зло охотникам… Нет, Дуня не сможет, ей так же грустно, как вчера… но солдат спит, когда есть возможность, а молодость веселится, когда пожелает. Губы сами растянулись в улыбке, пусть не бесшабашной, как у Ливэна, а удивлённой — себе, «муженьку», этому городу, этому миру. Всем! Но улыбке. Дуня же сама неоднократно говорила: сейчас — это сейчас, а потом… Девушка позволила празднику завлечь себя.

Под грохот петард, шипение бенгальских огней и визг шутих, под дождём из лепестков, конфетти и белого зерна (странница не успела разглядеть — рис это или перловка) их вытолкнули на очередную площадь, пред очи — Дуня обмерла — вельфа. Одно удержало девушку от того, чтобы с воплем вцепиться в Ливэна: этот «волк» явно был постарше обыскивавших гостиничный номер — весь в морщинах, с роскошной гривой седых волос, чуть ссутулившийся.

— Ворожея! У нашего отряда теперь тоже есть молодожёны!

— Конкурс такой, — успокоил «напарницу» флейтист. — Кажется.

Это он зря. Впрочем, разглядев вельфа, девушка никак не могла понять, чего же испугалась. Кого тут бояться? Старичка несколько звериной наружности, зато увешанного с ног до головы цветочными гирляндами, с посохом-веником и поясом из соломенных куколок в лоскутках?

— Он мужчина? — тихо-тихо уточнила Дуня.

— Да.

— А почему он — ворожея?

— Полагаю, это должность…

— Молодожёны? — перебил Ливэна вельф. Он нацепил на нос круглые очки и стал очень похож на волка, что встретил Красную шапочку, лёжа в бабушкиной постели. Забавно. Только вновь настраивает на тревожный лад. — Они же несовершеннолетние!

— А мы с дозволения, благословения и под попечительством главного дознавателя округа Саженцев господина Вайнота, — мигом отбрехался флейтист.

— О, точно, — хмыкнул старичок. — Управление предупреждало. Ли Змейка и Лауретта Лесная?

Парочка закивала.

— Но это никуда не годится!

— Почему? — охнул кто-то из сопровождающих.

— Да посмотрите на них! — свадебная ворожея ткнул в «молодожёнов» черенком метлы. — Одеты в тряпки, не убраны, не причёсаны. Девице надо умыться. Мальцу, даром что малец, побриться. И положенных венков нет! Кошмар!

— И что же нам делать? Других искать? — расстроился странный отряд.

— Конечно нет, — фыркнул вельф. — Сейчас всё исправим!

Он махнул веником, между прочим, с пушистыми комочками цветов, как у вербы, в сторону оженённой пары — и Дуня почувствовала неладное. Она хотела убежать, но замерла в страхе.

Кого тут бояться?

А, может, всё-таки — чего? Волосы зажили своей жизнью, с лица что-то посыпалось. Почему-то в голове гудело мантрой «Только бы не нос, только бы не нос!» Ну да, как же она без носа-то? Платье и обувь поплыли, потекли… и всё резко прекратилось. На Дуне вместо формы Утки красовался шёлковый халат, алый, в чёрно-белых завитушках, с рукавами до локтя, чтобы был виден браслет, на тряпичных пуговицах от самого подбородка до земли, до… Вместо удобных ботинок ноги стянули какие-то кожаные носки на шнурках. Куда? Зачем? Девушка в возмущении повернулась почему-то не к расшалившемуся деду, а к Ливэну. Тот, облачённых в парный голубой халат с сине-золотым узором, приоткрыв рот, взирал на Дуню, из порыжевшего на ярком солнце ёжика волос проклюнулись цветочки. Знакомые такие цветочки. Странница с ужасом посмотрела на плечи. Так и есть — две косы. Выходит, пожелезников и ориентировки ещё не было… но скоро будут!

— Лауретта, а ты знаешь, я совсем не против семейной жизни, — восторженно выдохнул Ливэн и буквально влепился в губы Дуне. У неё дежа вю?

— Танец! Танец! — потребовала толпа.

— Я не умею, — пролепетала девушка. А если б умела, как танцевать, как пошевелиться вообще, когда ноги не держат и хочется лишь одного — чтобы этот парень никогда не отпускал?

— Зато я умею.

Грянула весёлая музыка — и юноша закружил странницу в самом удивительном танце. Сумасшедшем, бесконечном. Сцепленные «магнитными» наручниками руки не мешали, а наоборот помогали, даже заставляли двигаться исключительно правильно… или так, как пожелает Ливэн. И, видимо, это было достойное зрелище. По крайней мере, никто не улюлюкал.

— Приготовься! — не расставаясь с благостным выражением на лице, прошипел флейтист.

— Что?

— Ворожея — вельф. Официальный волшебник. Он нас сдаст. И боюсь, не Управлению, а комиссариату.

— Вещи! — разом протрезвела Дуня.

— Естественно!

Вернувшись к сумке и рюкзачку (те не подверглись изменению, так как Ливэн умудрился уронить их на мостовую до начала действия чар), пара закинула на плечи каждый своё имущество и с диким воплем ринулась на «волка». Тот, не ожидавший от интересующихся только друг другом молодожёнов явно неуместной прыти, отскочил в сторону, чем освободил путь. Они вновь удрали.

— Скажи, — лёгкие горели, сердце, отталкиваясь от позвоночника, долбилось в рёбра, в сухом горле вертелись острые шестерёнки. Колени дрожали, а ступни сквозь тоненькие подошвы «носочков» чувствовали каждую соломинку, лепесток розы, бумажный кругляш, хлебную крошку или песчаную крупинку. Теперь-то Дуня понимала всё отчаянье Принцессы на горошине! Такой булыжник да в кровать подложить — садисты! — Ливэн…

— Не Ливэн!

— Ну, Змейка… но тебе же не идёт!

— Уже понял, — проворчал юноша. — Но ты так искажаешь имя, что уж лучше Лизмейка!

— А как правильно? — удивилась девушка.

— Ливень.

— Красиво… — хотелось стечь некрупной лужицей на мостовую, но сей прелестной метаморфозе препятствовал «супруг»: он, забравшись на тумбу с изваянием слона и держась для равновесия за единственный бивень, изучал окрестности на предмет наличия погони. Или чересчур быстро движущейся однотонной процессии. — Скажи, нас теперь и мирные жители ищут?

— А то! Похоже, мы кой-кому испортили праздник.

— Ничего. У меня дома говорят: хорошее дело браком не назовут.

— Правильно говорят.

Если она полагала, что раньше бегала, то теперь поняла, что ползала раненой черепахой — Ливэн, то есть Ливень, кажется, был спринтером, специализирующимся, однако, на марафонских дистанциях. И чего ей в замке сэра Л'рута не сиделось? Сыграли бы пышную свадьбу с Вирьяном, а потом Дуня скучающим призраком бродила бы себе по владениям чародея да поджидала вечно занятого муженька. Кстати, о мужьях…

— Ливень, мы ведь с тобой не женаты?

— Ага, — мигом откликнулся парень, привставая на цыпочки — для лучшего обзора, видимо. Дуне тоже пришлось изобразить балерину. — Но до официального признания нас законными супругами (по местному уложению) нам осталось сделать шаг. А вот в обратную сторону длинный такой путь светит.

— Шаг? Это какой?

— Лауретта! — он посмотрел на неё вниз как на… полную дуру. — Прошу тебя, не делай из меня чудовище! Я, честное слово, не такой плохой, как кажусь!

Флейтист печально вздохнул. Дуня вторила эхом. Ну вот, хорошего человека обидела.

— О! Музей! То, что нужно! — Ливень не заметил чужих мучений.

— Что?

— Музей Управления общественной безопасности, порядка и культуры.

— И? — теперь пришла очередь страннице сомневаться в умственных способностях напарничка.

— Я ж говорю: то, что нужно!

Сочтя подробности излишними, парень спрыгнул с постамента и кинулся к дальнему от статуи зданию. Там бессовестно распихав очередь, вышиб дверь (спасибо, что своим плечом, а не Дуней) и на полных парах рванул через турникет. Проскочил, улетел куда-то внутрь, а девушка, застрявшая в захлопнувшихся воротцах, смотрела под ноги, на длинный браслет. Своя половинка наручников, как и прежде, холодила кожу предплечья. Вот так всегда. Вышла замуж, называется.

— Это что за безобразие?! Вы что творите?! — как можно визжать и свистеть одновременно, странница не понимала, но местному охраннику или контролёру оно удавалось в совершенстве. — Как вы себя ведёте?! Это же музей Управления!!! Я сейчас вызову полисменов и представителей комиссариата!!!

Виновато улыбнувшись, Дуня обернулась. Ножкой она осторожно отталкивала прочь утерянное Ливнем «украшение».

— Простите.

Рядом стояло самое удивительное из всех здесь виденных, не считая кустообразных, существо. Тоже, как странница, одноголовое, двурукое и двуногое, но… Необременённые обувью ноги сверкали мощными когтями, отполированными и заточенными. Да и не ноги это были, а огромные птичьи лапы. Низу соответствовал верх: подтянутое брюшко за клетчатой серой жилеткой и отдалённо человеческие руки топорщились перьями, над щеголявшей тяжёлым ястребиным клювом физиономией с чёрными глазками-бусинками и круглыми плоскими щеками по-индейски торчал хохолок. В зеркале за спиной контролёра отчётливо просматривался полосатый хвост. Перьерукий?

— Простите?! — возмутилось существо. Теперь это был клёкот, но всё такой же визгливый. Гарпия какая-то! — Если вы с тем мальчишкой человечки, это ещё не означает, что вы имеете право хамить и вести себя как сбежавшие из зоопарка обезьяны… хотя вы и есть обезьяны… неподдающиеся дрессировке обезьяны… — птичьелапый замялся: то ли здесь считалось невежливым унижать и без того униженных людей (как слабоумному говорить, что он слабоумный — а вдруг каким-то чудом поймёт), то ли устыдился недостойного поведения — рядом стояла ватага явно детишек во главе с хмурым взрослым. Взрослым, который естественно не одобрял проделку Дуни и Ливня, но куда сильнее осуждал выходку работника музея. — Вы, что, молодожёны?

Девушка затравленно кивнула.

— Но вы же несовершеннолетние! — охнул руководитель ребятни. Его подопечные с интересом рассматривали диковинку-человечку, а когда услышали о таком вопиющем нарушении закона, придвинулись поближе, чтобы ничего не пропустить. Глаза детишек сияли восторгом. Дуня никогда бы не подумала, что какое-то замужество способно вызывать такую реакцию.

— Да.

— Это нехорошо!

— Мы с дозволения, благословения и под попечительством главного дознавателя округа Саженцев господина Вайнота, — оттарабанила странница.

— А, — птахообразный вытащил из кармана жилетки книжицу. Дуня почему-то полагала, что там у него часы на цепочке. — Что-то я такое слышала… Ли Змейка и Лауретта Лесная?

— Да.

Есть хоть кто-нибудь в городе, кто не знает об одной парочке совращённых соблазнителей?!

— Лауретта, с твоей стороны это опрометчивый поступок. Муж должен быть старше жены. А у тебя ещё и не муж, а мальчишка какой-то! Во что-то играет даже на собственной свадьбе! — взрослый при детях сокрушённо покачал головой. — Между прочим, надо бы за билеты заплатить.

— Но у меня нет… — девушка осеклась, вспомнив о купюрах железнодорожного бригадира. Раз уж он отсюда, не примут ли его деньги? — Этого хватит.

— В самый раз, — кивнула гарпия. — Иди, человечка, лови муженька. И смотри, чтобы он ничего не поломал!

— Ладно, — Дуня, споткнувшись на проходе, подхватила браслет Ливня и засеменила вглубь музея. И что теперь? После громогласной рекламы только-то и осталось дождаться объединённого отряда полисменов и вельфов. Или того хуже — компании в белом под предводительством свадебной ворожеи.

Сразу же после турникета и длинного коридора, увешенного плакатами в подозрительно знакомом стиле — ориентировки? почему нет, она же как-никак в музее той самой организации, которая по идее ловит преступников, однако тогда это самый красивый стенд из серии «Их разыскивает милиция», — за широкой стреловидной аркой начинались выставочные залы. В первом царила пустота, если не считать разнообразных существ в доспехах — здесь имелась и гарпия с пламенеющим, причём с самом что ни на есть прямом смысле, мечом — и вполне человекообразной старушки в углу. На коленях бабули дремала пушистая кошка, сама же смотрительница вязала не менее пушистый чулок.

— Госпожа Лауретта?

— Наверное, — пожала плечами Дуня.

— Это, — старушка обвела спицей композицию, — первые полисмены. До того, как появился комиссариат, они стояли на страже закона и порядка, были самыми уважаемыми существами мира. А потом пришли вельфы. Среди них слишком много магов. Как, впрочем, и среди человечков, но вельфы оказались быстрее. Да и физически вы, человечки, им уступаете. Ищешь мужа? Красивый вьюноша.

— Э-ээ. Да, — ошарашенная словами и резкой сменой темы, промычала странница.

— Он вперёд побежал. Не разминётесь — здесь круговая система, без тупиков и ответвлений.

— Спасибо, — поблагодарила девушка и от греха поспешила дальше от подозрительных речей смотрительницы — и одного революционера более чем достаточно.

Наверное, зря Дуня торопилась, потому что через комнатушку с художественно расставленными, развешанными и даже разбросанными наручниками (странница догадалась выкинуть там браслет Ливня, свой, к сожалению, не снимался), в новом зале её ждал сюрприз, и трудно сказать — приятный или не очень. Муженька, как и в других помещениях, не наблюдалось, зато по центру за стеклянной призмой, в окружении бархатных подушечек, мастерски подсвеченная стояла не кто иная, как Дева-хранитель. Ангел, всё так же распахнув лебединые крылья — красота, не то что у перьерукой контролёрши-гарпии! — крепко держал за плечи вихрастого мальчишку. Однако не это поразило Дуню. Экспонат жадно рассматривала парочка посетителей. Линн и Ненеше собственными неповторимыми и чрезвычайно смазливыми персонами.

Так, она сошла с ума. Всё просто. Или нет, ей всё это снится. Сейчас она очнётся, простуженная и с больной головой от солнечного удара на скамеечке у родного института. Или, на крайний случай, в каморке в замке сэра Л'рута, а рядом будут тихо беседовать Вирьян и госпожа Вруля. Ну-у… это вообще-то невероятно, но всё же — пробудится в объятиях Тацу под ехидные замечания мастера Лучеля. А! Может, она в кафе «Дракон и Роза» головой ударилась? А что?..

— Извините?

Турронцы себя горячечным бредом не считали и исчезать не намеревались.

— Да? — кажется, это был Уголь, он же Ненеше. Ни тени узнавания в глазах. Дуня, поразмыслив, решила не выяснять — это у них шуточки такие или они попросту ещё не встречались.

— Здесь мальчик в синем… э-ээ, голубом халате не пробегал?

Братья переглянулись.

— Нет. Но мы только что вошли — могли не пересечься.

Интересно — как, если система круговая?

Видимо, вопрос отлично читался по её лицу — оба близнеца выхватили откуда-то из-за спины по маленькому арбалету, совершенно такому же, как у «волчицы» из гостиницы. Однако, что они собрались делать с оружием, странница не узнала, так как за спиной раздался зов:

— Госпожа!

Дуня обернулась. В проходе стояла смотрительница. Бодренькая, оказывается, старушка.

— Госпожа Лаур… — она не договорила, оседая на пол. Руки её сжимались на груди, словно при сердечном приступе… если, конечно, сердечным приступом можно назвать стрелу, сумевшую пробить тело насквозь. Убита. И не близнецами-ворюгами — в их сторону смотрел наконечник, а не оперение.

О Небеса! Кто бы ни ворвался в музей — государственные интересы, закон или криминал, — он не щадил никого.

— Помо… — Позади не было ни «эльфов», ни статуэтки.

Опыт рявкнул над ухом: «Ноги в руки!!!» Правда, несколько подзабыл напомнить о круговой системе выставки, но с этим отлично справился Ливень, поймавший Дуню в крепкие объятия зала через два. Не то чтобы юноша специально поджидал там жёнушку, скорее, он соображал лучше и успел принять оптимальную позу для ловли разогнавшейся девицы.

— Куда?! Там нас с хлебом и солью!

— Там — тоже, — отчиталась беглянка. — Старушка — убита. Ангел — украден. Мы — воры.

— Почему это?

— Ты видишь других претендентов?

— Логично, — согласился парень и осмотрелся. — Надо было избавляться от наручников традиционным способом, благо ты вроде как не против, я туда же, а развод — хоть и сложно, но осуществимо.

На всякий случай, не слушая, Дуня окинула помещение полным надежды взглядом. Пустые ожидания! Ни окон, даже потолочных, ни дверей, как обещано, ни вентиляционных решёток, прежде отлично спасавших, ни объёмных экспонатов (доспехов, скульптур, чучел, кувшинов или хотя бы просто постаментов, щитов и ширм), за которыми или в которых можно спрятаться. Только настоящие и фальшивые стены, словно в художественной галерее, лишь вместо полотен — открытки. Опрятные домики, уютные замки, романтичные шалаши, бунгало на идеальных пляжах — и другая «пастораль».

— Ну… бывало и хуже, — оценил Ливень. — Значит так, Лауретта. Крепко держишь меня за руку. Я сам постараюсь тебя не отпускать — если попробую, ударь, не стесняйся. И запомни: всё, что ты видишь, ненастоящее. Радость, счастье, блаженство — всё это подделка, оковы, не дающие сбежать…

— О чём ты?

— Это тюрьмы, — юноша подвёл девушку к картинкам. — Вершина гуманистической мысли. По мне — так лучше каторга, чем жить в окружение красивенького, слащавого обмана! В музее, понятное дело, выставлены уже не действующие, но ещё рабочие экземпляры. Эпоха истребления скорпинидов, — он указал на рядок штампованных коттеджей «найди десять отличий». На этих открытках одинаковым было всё: и параметры здания, и высота травы, и форма облаков, и расцветка занавесок на окнах. Единственное, что вносило хоть какое-то разнообразие, это какая-нибудь абсурдная деталь на заднем плане: воздушный шар в виде сердца, ёлочка в бантиках, гриб, выглядывающий из-за угла, радуга волной, а не коромыслом… — Тогда любили делать и продавать в частные руки копии. Так что у нас есть шанс оказаться за километры отсюда. Или пересидим в безопасном месте… хотя… нет, об этом я думать не буду и тебе не советую.

О чём — Дуня, во-первых, побоялась спросить, а, во-вторых, не успела. Ливень стиснул запястье — а девушка-то сокрушалась по поводу не снимаемого браслета! — и дотронулся до ближайшего домика.

Это было как… как очутиться на съёмках какой-нибудь «АБВГДейки»[6] или в детском уголке огромного торгового центра: искусственный коврик травы, пластмассовый заборчик, улыбающиеся цветочки.

— И зачем ты меня пугал? От газона резиной воняет!

— Это всего лишь прихожая. И заклятие уже работает — не знал, что у тебя такое представление о семейном счастье, — флейтист посмотрел вниз. Дуня тоже. Кажется, она должна была стать мамой и не так чтобы в отдалённом будущем.

— По крайней мере, хоть один из нас останется в своём уме, — буркнула странница и подставила разгорячённое лицо свежему ветру. — Жарко…

— Держись. Я видел дыру в заборе. Полагаю, выход. Всего-то и нужно сделать шагов двадцать, нам это под силу… — он вдруг остановился и возмущённо поинтересовался: — Что значит «в своём уме»? Ты хочешь сказать, что парень в восемнадцать лет не может мечтать о жене и куче детишек?

— А ты мечтаешь?

— Конкретно я — нет, но…

— И что ты тогда ко мне придираешься? Вечно ты… ой…

Они помотали головами, стряхивая наваждение, и продолжили путь. Дуня тоже видела эту дыру. Хулиганы какие! Вандалы! Наверняка соседские шалопаи притащили туда уличную кошку… или нет, тот сноб, профессор, выгуливал там свою борзую — вот Джулик, даром что старичок и болонка, не выдержал искушения, проломил доски.

— Откуда у нас собака? Я не люблю собак.

— Собака? — переспросил Ливень. — Окстись! Я их терпеть не могу… Лауретта! Мы не женаты, это не наш дом, ты не беременна. Пять шагов отмерили, осталось — пятнадцать.

— Хорошо.

Дуня вдохнула сладковатый воздух полной грудью… и весь задор иссяк. Зачем куда-то идти, когда сочная трава щекочет лодыжки? Можно сесть прямо так, без всякой подстилки и играть в облака.

— Принеси мне воды. А то пить очень хочется.

— Конечно, — его небесные глаза переполняла нежность. И пусть все хихикают — мол, муж её моложе. Они завидуют! Да и разница-то всего ничего. — Я сейчас. — Он повернулся к дому. — Мама?

— Ой, и моя, — улыбнулась она. На пороге рука об руку стояли две довольные жизнью женщины. — А ты ещё боялся, что они не поладят. Какие глупости!

— Точно.

— А потом забор починишь, ладно?

Он молча кивнул и направился ко входу на кухню. Если честно, Дуне очень не хотелось расставаться с мужем, поэтому она двинулась следом, но её задержали — дёрнули за низ халат. Рядом, копии отца, стояли мальчики-погодки — трёх и двух лет.

— Ну уж это слишком! — очнулась странница.

— И не говори! — флейтиста перекосило.

Парочка, покрепче сцепив руки, бросилась к дыре. Конечно же, во время рывка уронила неустойчивого ещё младшенького — тот, скорее от испуга, чем от боли, ударился в рёв. Побледнев, Дуня подхватила ребёнка.

— Мамочка не хотела, мамочка не хотела, — запричитала она.

Ливень мигом отобрал сына.

— Не-не-не, иди к папочке. Мамочке нельзя поднимать тяжести. Мамочка уже братика носит, — он поцеловал мальчика. Тот залился радостным смехом. — А пойдём-ка в дом, пахнет вкусненько. Кажется, нам что-то интересное приготовили.

— Пойдём, — согласилась Дуня. Взяла за руку старшенького и прижалась к мужу. Тот, поудобнее устроив младшенького, обнял её и, ласково поглаживая по круглому животу, повёл изучать кулинарные таланты двух бабушек.

Спасло их любопытство. Не Дунино — его ещё не хватало. И не Ливня — его уже не хватало. А детей. Придуманных то ли обоими вместе, то ли каждым врозь, самых лучших на свете детей. Лучших для родителей, а не для мира и общественного мнения. Детей, которых не очень-то привлекала выпечка, зато которым хотелось узнать, что же такого в некрасивом разломе, если родители так к нему стремились. Старшенький, легко перехватив инициативу, потянул семейство к забору. По ту сторону, напротив грязного лаза колыхался на ветру цветок — василёк васильком, хотя некоторые лепестки у него были отчего-то красными, в полосочку. Младшенький показал пальчиком на игрушку — он не любил говорить, если его понятно без слов, — и родители потянулись к удивительно растению. Взрослым мужчине и женщине почему-то в голову не пришло обойти преграду или хотя бы перебраться через неё — они просто-напросто сунули руки в дыру, упав на животы, и после нескольких мучительных секунд таки дотронулись до вожделенного цветка… И распластались на деревянном полу. Кошмар закончился.

— О-ох…

Закончился он, однако, болезненно.

— Лауретта?

— У?

— Ты только никому не говори, какие у меня мечты.

— Замётано, Ливень. С тебя та же услуга, — простонала Дуня. — Тебе не кажется, что дымом пахнет?

Они перекатились на спины — это-то и помогло избежать столкновения с полыхающим куском картона.

— Хех, — юноша рывком сел. — Похоже, музей горит.

— А скажут, что мы виноваты, — девушка ощупала себя — живот вернулся в плоскую, более того желающую от голода прилипнуть к позвоночнику, норму.

— И на этот раз будут правы для разнообразия. Тюрьмы эпохи истребления скорпинидов официально строились с так называемым выходом благочестия, или искупления грехов. Считалось, что, искренне раскаявшись, преступник может выйти до срока. Во избежание казусов тюрьма тогда сгорала.

— О…

Интересно, в чём таком-этаком они с Ливнем раскаялись?

Все намёки на то, что надо бы остановиться и перекусить, юноша либо не замечал, либо не понимал, поэтому Дуня решила озвучить предложение прямым текстом.

— У меня нет денег. А у тебя?

— Все в музее отдала. За билеты.

— Значит, нужно заработать. Ты что умеешь?

— Полы мыть, — кисло призналась девушка. — Ещё оказываться там, где не следует, и тогда, когда не надо.

— Хм, первое оставим в качестве запасного варианта. Второго постараемся избежать, — хмыкнул Ливень. — А пока найдём мне сцену. Хотя лучше спрятаться — мы всё ещё в пределах города, где кто только нас ни ищет… У тебя ёмкость какая-нибудь есть?

— Зачем?

— Гонорар мой собирать. Если придётся уносить ноги, так с деньгами.

— Это подойдёт? — порывшись в сумке, странница вытянула кружку для «Ураганки».

— В самый раз! — одобрил Ливень. — И местечко вроде бы неплохое. — Юноша кивнул на рядок столиков — настоящее летнее кафе с зонтиками, помостом и ещё не зажжёнными фонариками по периметру. — Если предложат еду, не отказывайся — потом выкинем, буде она окажется совсем уж неприглядной. Начнут задавать вопросы, сделай вид, что не понимаешь.

— Легко, — Дуня прислушалась к шуму разговоров. — Я и впрямь не понимаю языка.

— Ах, ну да, забыл. Тогда же мой браслет действовал, а в музее… — парень задумался. — Ну да, в таком музее без переводчика не обойтись… Ладно, заболтались. Раньше начнём — раньше выгонят… — Он потянулся к футляру с флейтой, как к мечу в ножнах.

— И кто же это у нас такой умный, что побирается без лицензии? — за спиной раздался насмешливый голосок. Добродушный такой, в самый раз, чтобы сказать: «Добро — душите!»

— Мы не… — начала было парочка, оборачиваясь, но их перебили.

— Змейка?! — голосок зазвенел в явном резонансе со стеклом… или, по меньшей мере, с ушами окружающих. — Ах ты поганец! Ах ты свин неблагодарный! Ах ты…

Волшебный переводчик сдался. Странно, по бормотанию Ливня Дуня решила, что сейчас, кроме него, ей и понимать-то некого. Выходит, либо кто-то соврал, либо кто-то ошибся. Впрочем, разорявшуюся девицу понял бы и глухой — всё ж на лице написано… и не только её. Теперь, кстати, звенело не столько в ушах, сколько в голове флейтиста — от мощной затрещины на мгновение он напомнил колокол.

— За что? — юноша прижал ладонь к пострадавшей щеке.

Н-да, вкус у парня отсутствовал напрочь… Дуня вздохнула. Вообще-то нормальный вкус, практически обычный: тренировалась в побоях — и словом, и делом — девица, совершенный негатив златовласки в годы между юностью и зрелостью. Не в том смысле, что старая, толстая и уродливая — всё та же, изготовленная с филигранной точностью статуэтка, разве что другого материала и окраски. Там, где у богини-чертовки сияли нежные белый и розовый, сверкал драгоценный золотой и увлекал благородный голубой, у гостьи блестел таинственный чёрный, манил сладкий коричневый и обещал подозрительный тёмно-синий. И лишь белым слепили зубы — то ли ласковая улыбка, то ли звериный оскал. Если Дуня в своё время сравнивала Чернушку-циркачку с пантерой, то сейчас и сравнивать-то не приходилось — по душу Ливня пришла истинная хищница, к тому же разгневанная.

— За то, что слинял, не попрощавшись!

— Эй, я сказал «пока», — попятился флейтист. Манёвр верный, но кары избежать не помогший — на второй щеке отпечатались слабые девичьи пальчики. — Ну, а это-то за что?!

— Говорят, ты женился.

— Я?!

О этот праведный гнев! Прикинув, что и ей может достаться за компанию, Дуня спрятала руку с браслетом за спину. К сожалению, движение только привлекло чужое внимание.

— Нет! Верховное божество сластолюбия! — хищница подскочила к новой жертве и выдернула улику на всеобщее обозрение. Хорошо хоть не с корнями — странница поморщилась от боли. Девушка посопротивлялась бы, не следуй за знакомой Ливня два амбала — тоже шоколадные и рельефные, облачённые в некое подобие лёгких доспехов поверх свободной одежды. Охрана? Или хуже того — близкие родственники? — Как ты полагаешь, этот город кишит парнями с именем Змейка?

Осознав, что отпираться бесполезно — Дуня поспорила бы, — юноша сменил тактику.

— А если даже и женился, то какое тебе до того дело, Муар? Это не я придумал, что ты моя подружка. Это у тебя такие фантазии…

— И что? Совсем необоснованные? — не утерпела странница.

Ливень поперхнулся.

— Э-ээ… ну-уу…

— Вас не застукали, — догадалась Дуня.

Флейтист покраснел. Чёрная красотка ухмыльнулась.

— А она мне нравится.

— Мне тоже! — мигом отбросив смущение, юноша загородил «супругу».

— Я вижу, — Муар наслаждалась спектаклем. — Ты и женатый… О-оо! Это изумительное зрелище. Ради этого можно и принципами поступиться… но всеми не могу. Ты мне кое-что должен.

— Что? — удивился парень. Кажется, он не притворялся.

— Какая у тебя память короткая, — девица отпустила Дуню и обошла кругом Ливня. Так и виделось, как чёрный хвост хлещет по бокам — то ли поиграю, то ли без изысков убью. — Вот скажи мне, Змейка, почему каждый раз при твоём появлении в городе начинаются беспорядки?

— Совпадение.

— Будь добр, избавь нас от подобных совпадений! Выметайся из моего города!!!

— С удовольствием, — юноша косо улыбнулся.

— Ты не понял. На-всег-да!

— Ничего не имею против, — он развёл руками. — Кстати… твоего города? А полисмены знают, что он твой ?

— А кто их просветит? Ты? — фыркнула хищница. В её, теперь завораживающем, словно гипнотическая удавка, голосе причудливым образом смешались любопытство и скепсис. — Не смеши. Представления не имею, что ты такого натворил, но полисмены тебя слушать не станут. Вообще. Тех, кто рядом, тоже. Так что в мои планы входит твоё скорое исчезновение из города. Скорое и без какой-либо связи со мной или семьёй. Но сначала верни должок, а потом — катись! Выясняй: женат ты, холост или вовсе вдовец — мне всё равно. Не думай о себе больше, чем ты есть на самом деле, медоголосый.

«Вот же стерва», — почему-то обиделась Дуня. И восхитилась тоже.

— Должок? — Ливень определённо пропустил совет-оскорбление мимо ушей. Да и к чему то замечать, если даже Муар понятно, что юный музыкант знает себе цену как раз таки очень хорошо. — Да о чём ты? Какой дол… — он нахмурился. — А-аа, ты об этом. Муар, в…

— Не при ней!

— А почему у меня должны быть секреты от жёнушки?

— Жёнушки? — хихикнув, переспросила хозяйка. — Какой ты у нас всё-таки быстрый, Змейка… Для её же блага. Ведь если придётся выбирать, считаю, ты согласишься не на «жили они счастливо да умерли в один день», а всё-таки на весёлую вдовушку.

— Ну-уу… если варианты только такие, то пойдём, пошепчемся. Только супругу успокою.

— Успокой.

Знойная красавица в сопровождении шоколадных здоровяков отошла на территорию ресторанчика, где и присела, ожидая, за один из столиков. Официант было сунулся к ним, но как-то быстро и явно побледнев, отправился к другим посетителям.

— Лауретта, я ненадолго. Только навру Муар немного.

— Наврёшь? — переспросила Дуня. Он стоял в жаркой близости, словно бы боялся, что она ускользнёт — сбежит, исчезнет туманной дымкой. Соображать было трудно, но девушка старалась изо всех сил, потому удивилась, когда слова юноши, вписавшиеся в думы, оказались произнесёнными вслух.

— Угу, — без тени смущения подтвердил Ливень. — Понимаешь ли, то, что, как она говорит, принадлежит ей, никогда не имело к Муар ни малейшего отношения.

До чего знакомая песня! В прошлый раз она закончилась тюрьмой. С другой стороны, что в Дунином путешествии не заканчивалось там же? Лишь то, что тюрьмой начиналось. Зато именно там странница встретила Тацу, тоже, между прочим, сладкоголосого… Девушка, вновь зардевшись, посмотрела на Ливня, который — и не поймёшь толком! — то ли любовно обнимал, то ли по-братски держал за плечи. Н-да, ей ли изумляться наличию таких красоток как Муар среди подружек флейтиста?

— …потому даже будь мне что известно, а я, к сожалению, не в курсе, ничего бы ей не сказал, — продолжил тем временем юноша. — Ну да, не смотри на меня с таким подозрением. Ты права, я ошивался рядышком, но это только делает из меня лакомый объект для допроса, не более, так что придётся волей-неволей истории сочинять. И без того мне от семьи… мафиозного клана!.. линять придётся — фора не помешает.

— Умеешь ты заводить друзей, — Дуня покачала головой.

— Друзей?! Каких друзей? Муар? — Ливень недоумённо моргнул. — Это ты мне друг, а она… она — ошибка, причём донельзя опасная. Сам не знаю, как спутался.

Любопытно, он это каждой новой девушке говорит или Дуне повезло? Нестерпимо хотелось услышать ответ, но странница отчего-то поинтересовалась совсем иным, тем, что по-настоящему её волновало:

— Она та самая, к которой ты так стремился из Поляриса?

— Что? — Взгляд юноши отражал космическую пустоту. Но вдруг где-то в глубинах мелькнул огонёк-маяк потерянного спутника, чтобы обернуться сверхновой, а после прикинуться миражом сумасшествия — мол, зрителю всё привиделось. Жидкое серебро появилось и истаяло корочкой ночного льда на весеннем солнышке. Глаза Ливня стали печальными, да и сам флейтист как-то сразу поскучнел. — Нет, что ты. Не к ней. Мне нравится гулять по другим мирам, но в иной пока не собираюсь. Мёртвые редко прощают торопливых. Она точно не простит… или…

— Извини.

Ливень пожал плечами. Он не принялся успокаивать Дуню, как у фонтана — похоже, сейчас девушка задела юношу серьёзно. Как же так, ведь она не хотела причинять боль… Сделав два шага к Муар, Ливень резко обернулся и подскочил к Дуне, обнял, припал к губам.

— Прости, — умудрился прошептать он между двумя поцелуями. — Ты ведь меня подождёшь?

Наверное, следовало отвесить ему пощёчину, но странница лишь сумела прикоснуться к нему вялой рукой. Юноша понял правильно.

— За что?

— Потом разберёмся.

— Потом, — согласился он. — Я сейчас.

Но сейчас так и не получилось. Он вновь отошёл недалеко, едва ли на расстояние вытянутой руки, когда мостовая под ногами задрожала. Столики в ресторанчике запрыгали, отплясывая не иначе, как джигу, посетители обеспокоено поднялись, цепляясь кто за что, в основном, друг за друга, и заозирались.

— Землетрясение? — охнула Дуня. Они с Ливнем застыли, так сказать, на месте.

— Если только центральное Древо с корнями вывернуло, — нахмурился юноша. — Да вроде ж стоит.

— Цунами?

— Вряд ли — не похоже. И океан ох как не близко. Правда, Великая река рядом…

Его оборвали крики — они накатили второй волной, сначала разноголосые, явно разные по содержанию, а затем слившиеся в единый вопль ужаса.

— Хитинники? — недоверчиво то ли переспросил, то ли перевёл флейтист. Он в отличие от Дуни, понимавшей его и Муар, разобрал, чего боятся, о чём предупреждают горожане. — Хитинники! Лауретта, быстрее!!!

Поздно. Их буквально снесло топающей, клацающей и вместе с тем шелестящей красной массой громадных тел.

Наверное, так бывает, когда на дороге, на полном ходу сбивает машина — странницу ударило в бок и… Она не ощутила боли, она ни о чём не размышляла, она… Она безучастно наблюдала за собой со стороны. Вот что-то её сбило, оттолкнуло в воздух, словно футбольный мяч. Тело, кувыркнувшись, изогнувшись весёлой золотой рыбкой, упало. Не на мостовую — если бы на камни, то история всё-таки закончилась, Дуню растоптали бы тысячи тоненьких ножек, — на что-то… нет, не более мягкое, скорее, пружинистое. Тряское, движущееся. Впрочем, девушка не понимала, что оно трясётся — догадывалась, так как вычурная куколка Евдокия Лебедева перекатилась по алой поверхности и практически сползла вниз, когда странная платформа дёрнулась и сбросила нежеланную ношу на соседа. Тогда-то Дуня снова начала смотреть на этот мир с того места, где находилось её тело.

Вцепиться в этот выступ. Или чешуйку? Пластинку?

Главное — пальцы не отрезало!

Полежать. Вроде бы укрепилась. Избавиться от неё не желают. На возню не реагируют. Хорошо.

Так, кажется, ничего не болит. Может, от шока? И ладно — она уже думает, а это достижение!

Теперь опереться на руку, всё так же сжимая пальцы, и подняться.

Оглядеться.

Видимо, ничего жуткого, по крайней мере пока, с ней не случилось, раз она довольно-таки быстро сообразила что к чему. Дуня полулежала на хитиннике. Забавно, девушка, когда услышала интерпретацию от волшебного переводчика, почему-то решила, что хитинники — это разумная (или полуразумная) раса, произошедшая от насекомых. Какие-нибудь муравьи или пчёлы — уж кто-кто, а они знают, что такое социальный строй и что есть государство. Дуня допускала и скорпионов — кем ещё могли быть упомянутые Ливнем скорпиниды? Но чтобы обнаружить под собой гигантского омара, причём красного, то есть вроде как варёного, и донельзя аппетитного на вид, пусть и живого… Нет, такого девушка никак не ожидала.

Подбирая слюни, странница осторожно села по-турецки. Не так уж и неудобно. Если «скакун» не взбрыкнёт, не встанет резко или не ускорит бег… хотя куда уж быстрее? Хитинника не всякая спортивная машина обгонит — дома, саженцы и прочие достопримечательности так и мелькали по сторонам. Кроме ветра в лицо, можно сказать, ничто не мешало наслаждаться жизнью. Разве что кое-чего, вернее, кое-кого не хватало. Дуня огляделась. Где Ливень? Ему подобная прогулка должна придтись по вкусу.

Юноши рядом не было, странница одна плыла по удивительной красной и трескучей реке. Куда он делся? И память откликнулась на вопрос, перед внутренним взором словно бы включилась видеозапись со второй камеры наблюдения.

Вот они с Ливнем замерли посередине улицы. «Муженёк» протянул руку, чтобы схватить «жёнушку» и отскочить на обочину, на более-менее безопасный пятачок, вроде ресторанчика на помосте, но не успел — на них горным потоком налетели «омары». Ливня они тоже сбили. Но если Дуню кидало с одного чудища на другое, то юношу отбросили прочь, хорошо ещё, что не под ноги хитинников. Он упал на лавочку, следующую после облюбованного бандой Муар столика.

Не затоптали! И это прекрасно!

Но память иногда бывает услужливой до жестокости. Девушке не требовалось закрывать глаза, чтобы увидеть конец: Ливень не двигался. Он лежал на проклятой скамейке, скорее, рядку склеенных кресел, и не шевелился. В такой позе люди уже не шевелятся. Сами. Он походил на брошенную разозлившимся кукловодом марионетку. Ливень.

О Небеса! Неужели всё повторяется, как с Тацу! И опять. Опять виновата Дуня! К чему ей приспичило задержать Ливня на дороге? Не тронь она его, не разбереди душу, не заставь решить, что он её обидел, юноша бы сочинял сказки для Муар — далеко от членистоногих тварей.

Дуня спрятала лицо. Как можно одним осторожным прикосновением принести столько разрушений? Легкокрылая бабочка. Японская… Зачем? Почему? И почему так?.. Ни Дуня, ни мир не нашлись с ответом на риторический вопрос, не успели — «омар» вдруг встал как вкопанный, а девушка, которую ничто не удерживало, продолжила движение, улетая куда-то вдаль.

Трудно понять, обрадовалась бы странница или же испугалась ещё больше, узнай она, что память всё-таки обманула, вместо действительности подсунув боязнь возможного. Да, Ливню досталось преизрядно, но юноша не долго провалялся без чувств — трепыхнувшись, он медленно поднялся.

— Живчик, — оценила Муар. И от удара по шее флейтист безвольно осел в сильные руки телохранителей девицы.

Наверное, её сумка волшебная: мало того что вместительная и крепкая, так ещё и… очень крепкая. Если уж китайцы не халтурят, то делают на совесть. Дуня болталась в воздухе, изо всех сил цепляясь за ремешок. Сама сумка застряла то ли среди камней, то ли в древесных корнях — с места девушки видно не было. Дуне положение не нравилось, так как теперь она висела не на перилах бесконечной лестницы и не на карнизе высотного здания, а на вполне классической скале.

Горе-путешественница медленно выдохнула и попыталась осмотреться. Ладно-ладно, не скала, но нечто каменистое и трамплином выступающее над морем. Судя по песчаному пляжику в стороне, прямо под девушкой следовало ожидать каких-нибудь рифов, хотя бурунчиков, которые обычно окружают подводные возвышенности, Дуня не углядела. Но с её-то зрением… Пейзаж прямо с рекламного буклета туристической фирмы — лазурная водичка, тёпленькая, манящая. Однако что-то туда не хотелось — метров пятнадцать, если не дольше лететь придётся, а в её одежде, без умения группироваться… как есть разобьётся. Значит, для спасения есть один путь — наверх, благо лямка не альпинистская верёвка и до плоской по горизонтали земли было не так уж и далеко, буквально только руку протянуть.

Не так уж далеко? Это Дуню оптимизмом ударило. Какой-то метр, когда твоя рука короче, что парсек для пешехода — расстояние известно да пройти невозможно. К тому же по канатам девушка лазать не умела, а ремешок сумки не страховочный трос. Да деваться было некуда, потому Дуня не сдавалась. Как там сказал Архимед? Дайте мне опору? А что длиннее рук — конечно же, ноги! С трудом нащупав носком склон, девушка поняла, что тот не такой уж и гладкий, как казался со страху, в нём имелось немало выбоин и щелей — в одну из них Дуня и попала, укрепилась, что позволило отдышаться. Следом попыталась поставить вторую ногу туда, где растёт травка…

Соскользнуть. Снова отдышаться. Попробовать опять. Передохнуть. А теперь медленно-медленно наверх. Главное — не спешить!

Ей практически удалось. Дуня уже коснулась пальцами вожделенного края уступа, когда лямка не выдержала и оборвалась.

Дуракам везёт. Круглым — чаще. Видимо, в Дуне сконцентрировалась вся нерастраченная дурь нескольких поколений Лебедевых да ещё и по линии мамы перепало — иных объяснений девушка не находила. Да тогда она их и не искала.

Перестав визжать (лёгкие опустели), странница обнаружила себя под водой. Лишённое воздуха и всё ещё движущееся с немалой скоростью тело быстро пошло ко дну. По счастью оно оказалось ровно на том расстоянии, чтобы не успеть задохнуться и вместе с тем не ушибить ноги (прежде всего лодыжки) при ударе. Благодаря скорости столкновение вышло эффективным — Дуню буквально отбросило назад, к небу. Тут-то свою положительную роль сыграло самоуправство свадебной ворожеи: если халат всё-таки мешал, но не очень, то кожаные ботиночки не тянули вниз. Страннице удалось выплыть на поверхность, а затем выбраться на берег, пустынный и в тени коварного уступа не обожённый солнцем.

— Ну, здравствуй, новый мир, — некоторое время Дуня обессиленная лежала в накатной волне. — Заодно и помылись.

Что ж, вполне логично после встречи с гигантским омаром очутиться у моря.

Девушка поднялась. Не то чтобы она была против воды или налипшего песка, но Дуне не нравилось подозрительное шевеленье на спине — так и есть, по её душу, вернее плоть, явились крабы. В их намерения явно входили разведка и последующий обед, однако странница имела те же желания — и всяким членистоногим отводилась столь же незавидная роль, что по их мнению — Дуне, но следовало добыть ёмкость и огонь.

— Сумка.

Или людей. Девушка окинула пляж взором, полным надежды — оптимизм-то оказался болезнью с рецидивами! Никого. Местечко, конечно, райское, но странница предпочла бы Алушту, в которую и собиралась до незапланированного путешествия по мирам.

— И даже традиционного комитета по встречи нет, — пожалела себя бедняжка. — А мне, между прочим, на неделе двадцать исполняется. Кажется. Да кому это интересно?

Она хотела ещё что-то добавить, но сообразив, что налицо все признаки сумасшествия, промолчала. Задумчиво посмотрев наверх, Дуня отправилась к «трамплину» за имуществом. Наверное, стоило бы обсохнуть или найти пресную воду, но девушка решила сначала забрать сумку. А зря Дуня сухарики выбросила…

Дуракам везёт? Безусловно. Или это попросту талант такой — наступать на одни и те же грабли?

Дуня, не особенно плутая, наткнулась на приличную тропку, коей воспользовалась, не потрудившись заметить, что лесная дорожка чересчур уж хороша и похожа на творение рук… хм, ног человеческих. Или, по меньшей мере, прямоходящих околоразумных. Беспрестанно чихая не оттого, что простыла, а из-за острых экзотических запахов, странница поднялась на вершину горки-трамплина. Девушку встретили солнце и ветер: голову тотчас напекло, одежду всё-таки высушило, кожу стянуло корочкой соли, как и ботинки-носки. Однако, что ей неудобства, когда Дуня увидела искомое! На захваченном бледно-зелёной травой плато, в корнях единственного здесь, росшего у самого обрыва корявого деревца неизвестной породы покоилась сумка. Она, переливчато-грязная, выгодно выделялась на фоне синеватого ствола да под сенью красноватых листьев. Дуня кинулась к верной попутчице и, споткнувшись, едва не ухнула в море снова. Спасло растяпу лишь то, что она бежала точно к сумке, которая лежала у дерева, а потому очередной полёт остановил вовсе не хлипкий, как могло показаться со стороны, ствол. Лоб загудел. Привыкшая к шишкам — чему там болеть? это же кость! — девушка философски пожала плечами и принялась изучать пузатую компаньонку. Ничего непоправимого, кстати: лямка треснула практически посередине и легко превращалась в целую при помощи скрепляющей пряжки. За починкой сумки Дуню и застали эти трое.

Люди.

Похожи на приятелей Муар: высокие, статные, шоколадно-чёрные. Лысые или, вероятнее, бритые — от висков, закрывая уши и шею, к плечам спускались во множестве жёсткие косицы, их украшали белые бусины. Впрочем, забавные причёски могли быть частью плетёных ремешков, перехватывающих лоб. Если и прихотливые в одежде, то явно по местной моде: все трое щеголяли неким подобием расшитых футболок длиною в самый раз, чтобы не демонстрировать набедренные повязки. Босые. Некоторая скудость одеяния с лихвой компенсировалась бусами и браслетами, а также лямками сумок, корзинками на верёвках и сетями на плечах. Рыбаки? Сборщики крабов, жемчуга или кораллов? Охотниками и воинами (профессиональными или, так сказать, при исполнении) мужчины не выглядели — чересчур уж яркие рубахи они носили, да и со сковывающими движения предметами имели явный перебор. Однако ж каждый опирался на копьё из тех, что при необходимости сойдут за лопату — до того толстыми были древки и широкими наконечники. Копья Дуне совсем не понравились. Не то чтобы девушке пришлось по вкусу какое-нибудь другое оружие, но в этих копьях чудилось что-то неправильное, они не вязались с общим обликом хозяев: ржавые, в зазубринах листья клинков, потёки на древках и всё те же, неуместные, белые бусы у креплений.

Пока странница изучала аборигенов, те, ненавязчиво окружив, изучали её. Они не проявляли враждебности, молча, не моргая, смотрели на девушку чёрными глазами. Их взгляды не были цепкими, скорее, проникновенными, если не сказать — проникающими… и какими-то бездушными одновременно. Ни любопытства, ни тревоги, ни азарта, ни вожделения. Даже огонька безумия и того не было! Потому что ничего не было. Это… это как всматриваться в отражение собственного зрачка. А ещё копьеносцы принюхивались, словно псы мелко подёргивая носами — можно сказать, забавно при их-то плоских, как блин, лицах, если бы не челюсти. Те, мощные, портя общую картину, выдавались вперёд. Казалось, они, прилепленные к людям по пьяной ошибке Создателя, хотели отвалиться да поискать себе хозяев пострашнее, отчего лишь выпячивались ещё дальше. Наверняка неудобно до крайности!

Один из аборигенов заговорил. То ли оно так было в действительности, то ли на Дуню повлияли собачьи ужимки, но голос показался лающим, с истерическим оттенком, характерным для мосек. Слов — конечно же! — не разобрать.

— Толмача у вас нет? Переводчика? А волшебника? — попробовала на трёх языках странница. Затем, подумав, добавила по-английски: — Wizard. Do you have wizard?

Зачем она это сказала? Решила продемонстрировать отсутствующие знания? Притвориться полиглотом? Угу, она бы ещё о традиционных немецком и французском для коллекции спросила. Хотя эффекта она кое-какого добилась: глаза аборигенов остекленели. Истуканы истуканами. Правда, к таким, если в своём уме, на капище не подойдёшь, разве что в музее, из-за мужского плеча глянешь.

— Понимаете, я ничего специально не нарушала. Я потерялась.

Тут бы и дать дёру, но Дуня продолжала заниматься сумкой. А что такого? Если девушке не очень понравилась чужая внешность, это же не повод, чтобы бежать неизвестно куда. Да и не все «комитеты по встрече» проявляли враждебность, скорее — наоборот, разве что дружелюбие пьянчужек из портового города было не того сорта, а с командой Пятиглазого лучше знакомства не сводить.

Копьеносцы снова попытались вступить в беседу.

— У? — девушка приподняла брови, но удивлённое выражение долго на лице не продержалось, сметённое очередной порцией чихания. Здесь, наверху непривычные запахи приморского берега и леса практически не чувствовались, зато аборигены принесли с собой другие. Мускус и что-то… Дуня нахмурилась. Что-то застарелое — ржа на железе или только-только подсохшая кровь на дереве.

Троица переглянулась и пала ниц. Ой! Неужели Дуню приняли за царицу или богиню? Точно! Ведь не зря Тацу про неё такие сказки душевные рассказывал!.. Ох, забыла девушка, как не раз уже убеждалась, что доверять первому впечатлению можно тогда, когда оно плохое. Лучше ошибиться и принять добряка за злодея, чем наоборот.

Местные встали. Гостеприимно махнули руками, однако в, казалось бы, приглашающих жестах отчётливо угадывался приказ, не терпящий возражений. Вот тебе и богиня. Небось у пограничников, или кто уж они, день вежливости сегодня.

— Поняла-поняла, — буркнула странница, но не пошевелилась. Мигом обнаружила у горла наконечники копий и, к непередаваемому ужасу, разглядела украшения. То, что она приняла за жемчуг или выбеленную глину, на поверку оказалось зубами — человеческими и нисколько не похожими на молочные.

Как ей это удалось, Дуня не знала. Вот она, прижавшись к корявому стволу, сидит на земле, а уже через мгновение огибает дерево и скидывается с обрыва… а потом обнаруживает себя в крупноячеистой сети. Девушка проявила чудеса ловкости, однако они не помогли справиться со скоростью и опытом аборигенов. Что ж, по крайней мере, одно во всё этом было хорошее: идти куда-либо на своих двоих Дуне теперь не требовалось. Вот тебе и царица. Полей, наверное.

Деревня, куда доставили странницу, ничего особенного собой не представляла: три улочки, вытоптанные за годы снежинкой, вились между средней убогости домишек, центром, местом пересечения тропок стала небольшая площадь. На ней — глиняный бортик колодца, наверное, главного, но не единственного (рядом народ не толпился), да нешумный базар прилавков на пять. Торговали всё теми же пёстрыми «футболками», украшениями, в том числе болезненно-белыми ожерельями, старым, явно «секонд-хэнд», оружием. Похоже, чем-то из бытового инвентаря и посудой вперемешку с плетёнками из травы. Отдельно старым тюлем висели сети, вроде той, в которой несли Дуню. Практически всё в селении — и частокол метра два в высоту, и стены хижин, и навесы да их опоры — были сделаны из деревянистых труб, видимо, местного аналога бамбука. Хорошее, между прочим, растение, универсальное: растёт быстро, всегда в достатке, годится и в пищу, и для строительства — вон, халупы да лотки у аборигенов тоже из чудесной травки. Из неё тут и оружие, исключая иноземный «антиквариат», и игрушки, и водяные желоба, и корзины. Даже мётлы: гоняя мусор да распугивая возящуюся в пыли ребятню, по улочкам бродили женщины в бамбуковых же шляпах от солнца.

До последнего Дуня надеялась, что бусы из зубов — это военный трофей, вроде скальпов у северных индейцев или когтей и костей у охотников. Однако в деревне странница окончательно пала духом и вовсе не от увиденных на подходах распятых на столбах (обычных, деревянных, кстати) скелетов или унизанных человеческими черепами шестов, а из-за продаваемых украшений — тем, что добыто в бою, не торгуют. По крайней мере, не так буднично, без сожалений и с постными лицами.

Каннибалы. Дуракам везёт — верно. Жаль, что по-дурацки.

Дуню выгрузили у навеса, являвшегося вроде бы частью базара и одновременно выглядевшего чем-то обособленным, уникальным, едва ли вообще связанным с деревней. Под черепичной, опять же в отличие от прочих, крышей в кресле-троне развалился полноватый, но ещё не заплывший жиром мужчина несколько более светлого оттенка, нежели остальное население. Вождь? У его ног, обутых в сандалии-лапти, кто на коленях, кто наоборот прижав их к подбородку, сидели старцы — во всяком случае, лица этих аборигенов избороздили морщины, жёсткие гривки мужчин были седыми, а кожа, скорее, тёмно-серой, чем чёрной. Советники? Мудрецы? Старейшины племени? Они все как один держали белые кувшинчики и медленно перекатывали по внешним стенкам сосудов палочки — словно наигрывали на чудных музыкальных инструментах. Символы власти? Ума? По бокам и за спинкой трона стояли худые женщины. Одна-то из этих жердей подскочила к «носильщикам» и затараторила — вновь захлёбывающийся лай-смех, разве что тоном повыше. Женщина явно выражала недовольство: размахивала руками, тыкала пальцами в морды добытчиков и периодически указывала на прижатую Дуней к животу сумку. Решила, что пленница беременна? Видимо так. Когда говорившая поутихла, копьеносцы не то чтобы легко, но и не особенно напрягаясь, вырвали у странницы сумку и тоже залаяли. Женщина улыбнулась и кинула одно-единственное слово, как и другие неизвестное, но для разнообразия понятное, ибо очевидное. «Уносите». Дуню подхватили под мышки и потянули прочь.

— Сумку верните, гады!

На крик пленницы, естественно, внимания не обратили… ну, старички прижались на мгновение лбами к земле, а затем выпрямились и вновь закрутили своими палочками как ни в чём не бывало.

Девушку отволокли за пределы селения. Там, вне охранного частокола, имелась вторая площадь, куда как более социально значимая для местных, нежели центральная с колодцем, вождём и базаром. Эта площадь была раз в три больше, утоптанная до бетонной крепости и чисто выметена. С двух сторон трибунами для зрителей стояли лавки под травянистыми крышами, их, как и опоры, увивали яркие цветы, дурманящий аромат которых перебивал даже запахи сопровождающих. С третьей стороны расположились рядком четыре крепких, сделанных с большим тщанием, чем жилища, домика. То есть формально на площадь выходило всего одно строение, куда сильным тычком и определили Дуню. Могли бы, между прочим, проявить вежливость! Ниц, видите ли, падают, а толкаются — какое неуважение к пище!

А напротив узилища раскинулся жуткий алтарь: несколько огромных кострищ, обложенных фигурными, отполированными до зеркального блеска камнями. Некоторые пустовали, над другими маслянисто посверкивали сложные конструкции, в них узнавались гигантские вертела и решётки для жарки мяса. Ещё над двумя высились два котла, словно бы сошедшие с экрана — точь-в-точь как в старых комедийных фильмах о людоедах, но смеха они не вызывали. Лучше бы Пятиглазому удалось продать её в бордель — промелькнуло в голове, — чем умирать так, не просто едой, а жертвой каким-то богам! Почему-то Дуню не покидало убеждение, что её назначили в дар высшим силам. Может, в другое время это племя самое мирное из всех живущих во всех вселенных… нет, вряд ли. Каннибалы они, у которых сегодня просто праздник. Ещё один праздник. Ещё. И настолько отличный от других! Зато наверняка закончится, как и остальные, плохо.

В домике царили полумрак и прохлада, пахло илом, хотя помещение выглядело сухим. Сам домик представлял собою немалых размеров яму глубиной где-то за метр — край выровненной глиняной стены находился как раз на уровне Дуниной груди. Сверху была поставлена коробка из вездесущего бамбука, толстые его трубы более-менее плотно подогнали друг к другу — щели вроде остались, да в них даже соломинку не пропихнёшь. Умно: ни подкоп, ни пролом не сделать. Уж всяко — не Дуниным рукам.

Из обстановки — куча тряпок в углу, на которую девушка сесть побрезговала. Как там говорил Тацу? Запаршиветь можно! С другой стороны, какая ей разница — блохастой её в суп отправят или вшивой на шампур? В соседнем углу на каменной ступеньке лежала еда, на вид растительного происхождения. Некоторое время странница приглядывалась к свежим, будто только что с грядки, овощам и зелени — в животе заурчало, — но так и не решилась попробовать. Во-первых, овощи смотрелись чересчур экзотично и незнакомо, во-вторых, мало ли, где тут огороды вскопали, а, в-третьих… В-третьих, понимание своего незавидного положения и уготовленной — тьфу ты! — участи напрочь отбивало аппетит. И вообще! Обойдутся они без фаршировки! Вот так… Однако сколько бы Дуня ни хорохорилась, страх всё сильнее овладевал ею. В какой-то момент девушка обнаружила, что ужас скрутил судорогой тело и бросил на непробиваемый пол. Странница хотела подняться, но смогла лишь заплакать, дёргано, скуляще, как брошенная собака… А потом вовсе оцепенела.

В сводящем с ума, изматывающем ожидании медленно проплыл или же наоборот скоро пролетел день. Комната окончательно погрузилась во тьму… а затем в зазоры меж бамбуковых труб хлынули крики, музыка сводного оркестра всевозможных барабанов и отсветы костров. Как ни странно, это было красиво и завораживающе — и почему-то заставило Дуню очнуться. Зря конечно. И уж совсем она ошиблась, когда припала глазом к щели в стене.

Площадь, озарённая кроваво-алым огнём факелов, не пустовала — на ней, нервно подёргиваясь, танцевали что-то ритуальное. Как есть праздник! Торжество с молебном, а напоследок — поедание святой… или освящённой пищи. На трибунах толпился народ, у алтаря-кухни сновали туда-сюда «повара» — они казались голыми, так как носили чёрные, под цвет кожи «футболки». Если отвлечься от ранее увиденного, позабыть бусы из зубов и висящие по дороге в деревню человеческие останки, то действо смотрелось вполне невинно, словно сюжет из какой-нибудь программы «Вокруг Света»… но до тех пор, пока отряд в белом не выволок обнажённых мужчину и женщину. Дуня покраснела — если в женщине, тёмной, но вроде бы не той породы, что племя, ничего особенного не было, то у мужчины, выгодно бледнокожего, имелось что демонстрировать. А потом… Потом Дуня остро пожалела, что взялась подглядывать.

Пленник затих первым. Наверное, ему повезло, он умер. Или же не осталось чем кричать. Пленница надрывалась, пока не охрипла. Но ещё долго девушке слышались стоны. Они, проникнув раз и навсегда в разум, легко пробивались сквозь грохот и вопли — и Дуне никак не удавалось заглушить эти стенания. Она давно сидела на полу, зажав уши ладонями, спрятав голову между колен и бормоча:

Пред войском демонов возник

Благослови, отец!

И деву спас от всех он бед,

Безумец и храбрец…

«Сладкоежка, это ведь ты, да? Ты защитишь меня, верно?»

Так и забылась.

Пришла в себя в позе окаменелого эмбриона. Рядом стояли двое. Мужчины, местные. Один, что помоложе, явно не из вчерашней троицы. Второй — непонятно. Оба в белых одеяниях, как у тех, что выводили жертв к алтарю. Неужели всё? По-настоящему, всё?

Старший гавкнул. Дуня лишь качнула головой. Тогда младший приставил копьё-лопату к подбородку девушки и потянул вверх — несчастная вынужденно поднялась. Абориген ткнул остриём во всё ещё халат. Дуня нахмурилась, затем сообразила, что тут предпочитают картошку не в мундире, а чищенную, и отшатнулась, однако мужчина сделал выпад, махнул несколько раз копьём — и свадебный наряд театрально осыпался лоскутами. Хвастун некоторое время молча разглядывал жертву, а потом затявкал. Странница, прикрываясь руками — хотя что может быть глупее? — попятилась. В отличие от безучастного ко всему старшего поколения, в юнце обнаружилась жизнь — вожделение читалось не только в его глазах.

Напарник низко зарычал, что молодого аборигена распалило ещё сильнее. Он, похоже, начал уговаривать старшего. Тогда тот просто-напросто вышвырнул разошедшегося дружка наружу, сам медленно вышел следом — и, судя по звукам, кому-то ох как досталось. Видимо, такие отношения с едой здесь не одобрялись. Что ж, Дуня только за.

Вновь загремело. На этот раз племя не стало дожидаться вечера. Или у них расписание строгое — девушке, в целом, было всё едино. Смерть явилась за ней. И явилась не в самом лучшем из своих обличий. Под душераздирающие крики первой на сегодня жертвы Дуню обвесили зеленью, той самой, увядавшей на столике — вероятно, власть имущие побоялись, что экзотическая пленница испортит обряд. В результате, девушка очутилась у алтаря более похожая на стог сена, чем на человекоподобное существо.

В котле было скучно. И холодно — либо вчера использовали не его, а соседний, который уже успели пустить в дело (к небу струился пар и пахло до омерзения аппетитно), либо остыл за ночь. А ещё — пусто. Ни тебе заправки, ни специй, маслица или жира — только Дуня в собственном соку да начавший облетать веник из трав. Девушка скинула с себя гадость и выстлала ею дно, затем села поверх, обняв колени и прижав их к подбородку.

Скучно. Куда все пропали? Глупый ритуал!

То, что это именно ритуал, а не обычный каннибализм, странница теперь не сомневалась — какое удовольствие готовить в этакой, с трудом прогреваемой махине да не освежёванную дичь? Или как Дуню правильно-то обозвать? Между прочим, у девушки, несмотря на скудный рацион, как раз возникла надобность в уединённом местечке для размышлений. Пакость! Притом ведь ноги от голода не держат — аборигенам пришлось жертву нести — и всякое непотребное мерещится. В запихивании себя в котёл Дуня никакого активного участия не принимала, глазея по сторонам, и углядела у алтаря людей. Десятки, разного пола, разных рас, они безучастно наблюдали за столь же индифферентной к происходящему девушкой и безумством праздника. Откровенно говоря, странница не обратила бы внимания на компанию — мало ли, что по обряду положено, — если бы не признала среди зрителей вчерашнего красавца. Такого же привлекательного и интересного, как вечером, словно бы и не было у него жуткой встречи с вертелом, разве что более бледного, чем требовала порода. Точно — галлюцинация. Или призрак — мастер Лучель Дуне являлся, так почему бы не заняться тем же и бедняге, не похороненному, а съеденному?

О-хо-хо, и впрямь скучно. Забыли они, что ли, про неё? Вон, костерок давно уж пора разжечь — Дуня же всё себе отморозит или, что вероятнее, действительно обделается.

Музыка и пение, до того походившие на шум и вопли, вдруг стали гамом и криками, уже настоящими. Странница, отупение которой медленно сменилось полноценным — как же ей всё это надоело! — раздражением, осторожно высунула нос из-за края котла. Прямо по курсу стоял бледный мужчина, возглавлявший призраков. Жертвы жуткого верования смотрели точно на сестру по несчастью. Ждали пополнения своих рядов? Лицо предводителя потекло, как когда-то плавилась физиономия мастера Лучеля, и из бездушного превратилось в ищущее, затем — во зло ухмыляющееся. Мужчина понял, что его видят. Похоже, он хотел что-то сказать, но то ли не смог, то ли раздумал, потому махнул рукой в сторону. Дуня проследила туманный росчерк.

Тюремные домики. У дальнего собирались аборигены. Звон, боевые кличи, стоны — кто-то из пленников явно не согласился уходить в иной мир в одиночку, без сопровождения гостеприимными хозяевами. Постепенно к месту боя стягивалось всё племя, даже женщины и дети, хотя ни те, ни другие не выглядели воинами. Жажда зрелищ? Наверное. Дуню она тоже захватила, незадачливая путешественница между мирами захотела посмотреть на смельчака. Вообще-то, девушка отлично понимала, что желание её какое-то неестественное, но сопротивляться была не в силах — её влекло, куда и остальных, с такой силой, что вопреки слабости и дрожи в конечностях бедняжка перевалила за край «кастрюльки»… Болезненный удар о землю, исцарапанные локти, ушибленные колени и камешек под ладонью отрезвили. Восставший пленник проиграет, но он подарил Дуне шанс. Странница развернулась к призракам.

— Мы можем помочь?

Призраки не ответили. Кажется, они услышали, но не поняли вопрос — переход из класса живых в разряд душ неупокоенных, видимо, как и перемещение из одного мира в другой, не обеспечивал знанием чужих языков или встроенным волшебным переводчиком. Дуня вздохнула — жаль, было бы куда легче — и поползла в противоположном от драки направлении, точно за алтарные украшения (вернее сказать, кухонную стенку с ненужными сейчас чудовищными принадлежностями). А там обнаружила чрезвычайно, конечно же исключительно по своему мнению, полезную вещь. Точнее — целый склад. Аборигены свалили в кучу имущество пленников, либо собираясь и их принести в дар жутким богам, либо планируя растащить добро после жертвоприношения. Там же лежала родная сумка, нетронутая, пузатая, с практически отремонтированной лямкой. Дуня, словно мать потерянное дитя, обхватила любимицу и попыталась подняться. Не получилось — ноги не держали. И хорошо, так как над головой засвистели камни и стрелы, пролетела пара копий, нормальных, а не лопатообразных. Что-то для одного и даже двух пленников размах великоват.

Выглянув из нечаянного укрытия, беглянка обнаружила, что на площади идёт настоящее сражение — может, всё и началось с восстания кого-то из узников, продолжилось оно группой куда как более свободной и вооружённой. Племя атаковали, определённо пользуясь праздником и тем, что торжества проводились вне защитного частокола — судя по всему, деревню желали вырезать под корень, на клинки насаживали без разбора мужчин, женщин, детей и стариков. И, что странно, Дуня не испытывала ни толики сочувствия хозяевам и не осуждала «гостей» — девушку поглотило омерзение. Она не пожалела бы и младенцев… тем более что нападение явно провалилось.

Неизвестные рубаки, наверное, хотели победить племя с наскока — ударить, вызвать панику, а затем скосить или затопать. У них не вышло: в селении проживало намного больше людей, чем видела Дуня или чем, казалось бы, могли вместить хижины. Да и женщины с детьми лишь со стороны представлялись неумелыми бойцами, на деле они бились, если не наравне со своими мужчинами, то, по крайней мере, с их яростью. А ещё они кусались. Собаки. Гиены. Ох, не зря природа наделила их такими мощными на вид челюстями! Хрупкий мальчик зубами перегрызал древко, а тощая женщина без труда отхватывала часть плоти животного или человека.

Дуню начало подташнивать. Как же быть? Разумные мысли не спешили приходить в голову, в экстремальной ситуации мозг не активизировался — ему требовалась подсказка, малю-ююсенькая… да беда — подсказывать было некому.

Пока девушка беспомощно подсматривала за боем, его ход успел несколько раз переломиться в ту и другую сторону. Понятное отчаяние «гостей» — среди сонма призраков местные красавцы не стояли — придавало сил, чужаки жаждали отомстить, но, прежде всего, избавиться от угрозы. И угрозы, судя по малому числу атакующих, нешуточной. Речь не шла об уничтожении каннибалов — это уже был вопрос выживаемости. Наблюдая же за манерой сражаться аборигенов, Дуня удивлялась тому, что вообще нашлись те, кто сумел напасть. Вероятно, людоеды поступали как рачительные хозяева — хорошие егеря следили за охотничьими угодьями. Да не уследили. Обычная ошибка обычного подхода… Подхода? Такого же как у говорящего крокодила из лаборатории?

Стоп! Лаборатория! Чудище, сумка. Грибочки!

Девушка открыла карман — на месте! Несколько бумажных пакетиков, целых и позабытых. Ну что ж…

Странница вновь посмотрела на площадь — оценить обстановку. Племя опять вытеснило атакующих к домикам-тюрьмам. Значит, не только можно, но и нужно действовать. Дуня надорвала обёртку, дождалась, когда резкая вонь перебила местные ароматы, и кинула снаряд в толпу.

Ничего не произошло.

Во-первых, «бомбочка» далеко не улетела — малый вес способствовал разве что планированию в воздухе. И как это ею Тацу швырялся? Да и Дуня не отставала. Во-вторых, взорвись плесень там, где упала, единственной пострадавшей оказалась бы именно девушка. В-третьих, аборигены не удосужились заметить ни диверсии в тылу, ни диверсантки как таковой — лишь самые крайние на миг замерли, принюхиваясь, наверное, ветерок в их сторону дохнул. Н-да.

Что же не так? Странница нахмурилась, вспоминая туннели огромной лаборатории. Там грибочки проявили себя не мгновенно, сначала ударив по обонянию, а уж потом разнесли мозги чудовищу. Время? Возможно, конечно, но что-то сомнительно: пакетик прохудился, когда беглецы карабкались по лестнице на свободу или чуть раньше, в вентиляции — запах ведь мог просочиться наружу не сразу. Тогда нужно немного подождать? Но вряд ли заботливый юноша Райдан втянул бы в сбор «урожая» подругу Лёсс, зная, что одно неуклюжее движение приведёт к трагедии. Молодой повар не стал бы рисковать ни девушкой, ни тем более окружающими — любимой сестрой и племянниками. Выходит, дело в ином. Вода? Пасть-то у крокодильчика была влажной, слюнявой.

Взгляд сам собою наткнулся на котёл с «супчиком». Собственно, что она теряет? Ещё один пакетик с вонючкой? Так у неё их пять! Навалившись на какой-то постамент (разделочный стол?), горе-террористка попытала удачи снова, теперь догадавшись использовать в качестве утяжелителя то ли толстую стрелу, то ли маленький дротик.

Фортуна поворачиваться лицом к девушке не торопилась: если носитель угодил туда, куда надо (и это притом, что в прицельных играх на школьных ярмарках и на развесёлом дне факультета Дуня победителем никогда не бывала, а заметным успехом в этой области оказалось попадание бадьёй в голову «ниндзя» при спасении сэра Л'рута), то снаряд отлепился на полпути, явно намереваясь приземлиться неподалёку от собрата. Девушка чертыхнулась — и словно бы заклинание какое жуткое сработало! Мимо проскочил абориген и, как Тацу до него, отмахнулся от источника непереносимой вони — чудом гадость булькнула в мерзость.

— Эть, — сказал Дуня и рухнула на спину.

Очнулась девушка оттого, что скрючило в судороге всё тело. Или же странница попросту дёрнулась и пришла в себя одновременно. Под спиной что-то острое, на груди — тяжёлое, ног, казалось бы, вообще нет. Всё лицо и волосы в липкой пакости и пыли.

Дуня полежала, собираясь с мыслями и силами. Крышей… девушка беззвучно фыркнула — балдахином на катафалке, не крышей… Балдахином — небо голубое, чистое, будто постиранное и выглаженное, без единой складки-облака. Вон и золотая лампада — яркая, режущая глаза, ещё не в зените. Одром — вытоптанная земля да чужой скарб. Саваном — каменное крошево. Ну, а то, что на лице, видимо, посмертная маска, косметика для покойников. И тишина. А как же скорбящие родственники? С трудом повернувшись, странница заметила лишь одного — того самого призрака, сидящего рядышком на корточках. Даже в нынешнем положении обоих к Дуне первым пришло смущение.

Призрак поплыл. Кажется, он хихикал. Затем поднялся и покрутился, старательно замирая в самых удивительных позах. Эксгибиционист! Издевается! Он явно собрался продемонстрировать несколько очевидных телодвижений, но из-за общей своей текучести передумал.

— Получилось? — обиженно прохрипела Дуня.

Мертвец не ответил, вернувшись обратно на корточки. Ну да, с языком у них проблема.

— Буду считать, что получилось, — договорилась с собой странница и решительно начала подниматься. Но не тут-то было! Слабость, ненакачанный пресс и отсутствие рук для опоры не дали ни сесть, ни перекатиться на бок.

Белёсый покойничек сочувственно покачал головой и коснулся плеча девушки. Похоже, именно из-за этого «электрошока» Дуня не покинула мир живых — тело подбросило с такой силой, что укрывавшие его камни фонтаном брызнули в стороны. Верно, мастер Лучель тоже отправлял незваную гостью башни в полёты.

— Спасибочки.

Вместе со свободой пришла боль (на удачу, вроде бы не из-за переломов и вывихов), тошнота и шум в ушах. Впрочем, у последнего имелся внешний источник. А ещё пахло гарью. Деревня?

Наверное, от встряски открылось второе дыхание. Во всяком случае, Дуня сумела утвердиться на ногах и оглядеться. Селение, радостно потрескивая и рассыпая снопы искр, полыхало. Вместе с ним превращались в золу «кухонные» принадлежности и те, кто ими пользовался.

Получилось.

И это только в полуобморочном состоянии можно было не заметить столп чёрного вонючего дыма.

Танцует ветер на полях,

Вздымает к небу ветер прах…

Ей даже удалось не переврать мелодию недописанной «шедевры».

— А где же спасители? — Дуня в общем-то и себя не спрашивал, так, бормотала вслух. Да и к нападавшим странницу не тянуло, мало ли… Однако призрак, каким-то образом догадавшись, о чём речь, принял вопрос на свой счёт — мертвец тоже встал и указал рукой вдаль. У горизонта клубилась пыль. Ушли. Не потрудившись погребением останков невинных жертв. — Не больно-то и хотелось…

Призрак и сейчас понял. Он пожал плечами — мол, права, подруга — и медленно начал исчезать. Он тоже её покидал, отомщённый и не сдерживаемый долгами. Практически испарившись, он вдруг стал резким, отчётливо видимым. В его неожиданно цветных глазах читался озорной огонёк. Вот мертвец окинул Дуню откровенно оценивающим взглядом, задержавшись на плоском, чистом (благодаря защите сумки) животике, весело подмигнул и вытянул вверх большой палец — словно говорил, кому-то повезёт. И всё-таки пропал. Покрасневшая всем телом, Дуня вздохнула. И побрела прочь. Вроде бы к морю. Прежде чем одеться, хотелось смыть с себя грязь.

Босая и нагая она шла по степи, немного прихрамывала. Сумка не стучала по бедру только потому, что Дуня из боязни нового обрыва ремешка поддерживала компаньонку рукой. Голову напекло, плечи и спину сожгло, кожу саднило. Пальцы на ногах были разбиты в кровь. Второе, третье и даже четвёртое дыхание иссякли, но девушка не задумывалась над тем, как она всё ещё двигается.

Ни обрыва к вожделенному морю, ни речушки — да хоть лужи! — ни деревца или кустика. Только суховатая трава.

Ошиблась направлением. Но Дуня не стала метаться, искать да размышлять, как быть, а шла, пока шлось.

В какой-то момент обнаружила, что идёт по чему-то, отдалённо напоминающему заброшенную сельскую дорогу. А потом появился он. Прискакал откуда-то сбоку, выбрал тот же путь, но обогнал. Затем вернулся и пустил странную, округлую, судя по тени, животину шагом.

Дуня не смотрела на незваного спутника. Какое ей до него дело? Хочет плестись рядом — пусть плетётся. Хочет пялиться — пусть пялится, благо всё едино не на что. Дуне плевать.

— Девочка, — наконец решился он. Странница не вздрогнула, виду не подала, что услышала, хотя в голосе незнакомца слышался шорох далёкого прибоя. Маг. Или тот, кто умеет пользоваться заклинаниями. — Девочка, ты безусловно красива и даже сейчас вызываешь интерес и желание, но должен отметить, ты поступаешь опрометчиво, гуляя обнажённой по пустыне. Ты неместная, у тебя слишком нежная плоть для здешнего солнца. Да и раны тебе следует промыть.

Девушка сделала ещё шаг-другой и упала. Всё. Дальше не шлось.

Её пытались поцеловать. В нос. Вернее, во всё лицо — нос был центром чужой любвеобильности.

— Лео! Отстань! — донеслось накатной волной. Мужской голос, памятный по нравоучению о голых девицах в горячих песках. — Она не будет с тобой играть. Ей нужно отдохнуть.

Дуня проморгалась. На переднем плане — огромные мясистые губы, то ли из-за формы, то ли и впрямь вытянутые в трубочку. За ними фоном — добродушные карие глаза в едва уловимую голубую искорку. Всё это окружали короткая желтоватая шерсть и запах, от которого свербело в носу — дикая смесь конского пота и цветочных духов.

— Лео! Сейчас надаю по твоей длинной шее и выдерну хвост!

Тон не соответствовал содержанию так же, как если бы мать обещала дать обожаемому чаду ремня, который в реальности мог вылиться разве что в лёгкий подзатыльник. Впрочем, подзатыльник — тоже неприятно, поэтому губы и глаза отдалились. К ним добавились узкие ушки, постоянно двигавшиеся — вверх-вниз, вперёд-назад, а теперь по кругу — и пять рожек.

— Лео, паршивец, займись лабиринтом.

Вообще-то это были не рожки, а букет васильков. Ей снова снятся цветочные жирафы? Странно, Дуня никогда не знала, что видит сон, пока не просыпалась, даже тогда, когда сон и пробуждение тоже случались во сне.

— Лео, я тебя понимаю, она поразила тебя в самое сердце. Но ваш роман обречён.

Зверюшка печально — или всё-таки кокетливо? — затрепетала ресницами и тряхнула головой. С рожек-васильков, как и в предыдущий раз, полетела пыльца. Дуню согнуло жестоким приступом чихания.

— Ну вот, разбудил.

Жираф отпрянул, но никуда не делся, наблюдая за происходящим издалека.

— Как ты себя чувствуешь, девочка? — рядом присел мужчина.

Носил он светлые одежды и сверкал на солнце русыми волосами. Внутри всё замерло — Тацу! Дуня расплылась в счастливой улыбке — и наваждение исчезло. Незнакомец был незнакомцем. Ничуть не похожим на менестреля — только и связывал их цвет шевелюры, да и он не без оговорок. Где-то более рыжий, с проблесками седины, а где-то — тёмно-коричневый вперемешку с синими, как костюмы советских школьников, прядями. Будто в пару к чёрно-алой причёске Дуни.

— Всё так плохо? — мужчина прикоснулся ладонью ко лбу. Девушка почувствовала покалывание — не в своём теле, в его. Как с Вирьяном, когда он лечил от воспаления лёгких. Волшебство, целебная магия. — О-оо, аллергия на васильки. Лео! — он посмотрел вверх, на жирафа. — У неё на тебя аллергия, так что иди — ешь свою акацию, заодно подравняешь мне садик.

Дуня ещё некоторое время бессмысленно пялилась на чародея, а потом поняла, что под скатившимся на талию одеялом ничего нет. Совсем ничего! Девушка судорожно потянула покрывало вверх и прижала к груди.

— Хе, и впрямь пробудилась, — оценил испуг русоволосый. — Да ты не бойся. Я тебя не трону — это раз. И два: я не лгал, тебе есть что показать, девочка. Другой вопрос, ты в целом не в моём вкусе, да и кушать тебе следует побольше. Неплохо бы добавить в рацион мяса.

— Не надо мяса, — она бы захныкала, не ощущай сухости в горле. — Не надо. — Бедняжка спрятала лицо в ладонях, вновь позабыв, что собеседнику тогда будут видны те части тела, которые она не выставляет на всеобщее обозрение. — Не надо.

Она их убила. И… Дуня не знала, что способна на такое: она, как за алтарём по поводу зарезанных детей, нисколько не печалилась, не переживала из-за того, что убила их. Она не сожалела об этом. Но вот о том, что убивала… А ведь если подумать, это у неё не первый раз.

— Не надо — так не надо. Не настаиваю, лишь предлагаю. Ты вегетарианка? Дала обет почтения братьев наших?

— Н-нет. Тут деревня каннибалов. Была.

— Была. Так ведь давно, нечего уж о ней вспоминать… хотя там до сих пор ничего не растёт при целом-то озере. Ты лучше скажи, кто тебя обидел настолько, что ты голая гуляла по безлюдной, не одну сотню лет безлюдной пустыне.

— Безлюдной? Не одну сотню лет? — отстранённо почти удивилась девушка и спросила невпопад: — Можно попить? И поесть… ничего нет? Пожалуйста.

— Хм, то не надо ей мяса, то надо…

Дуня дёрнулась.

— Ладно-ладно, извини. У меня есть каша. Предупреждаю, на молоке. И вода, просто вода. Будешь?

— Буду, если можно.

— А зачем бы я предлагал, если нельзя?

Он принёс тыквенную бутыль и котелок-каску, наполненную чуть ли не до краёв белой пупырчатой массой. Над котелком клубился ароматный пар. Действительно — каша, наверняка рисовая, такая же как у полисменов, только во много-много раз вкуснее.

— У меня есть кружка, — с трудом оторвав взгляд от еды, сказала девушка.

— У меня тоже, — фыркнул хозяин и перелил прозрачную жидкость из бутыли в округлую чашечку, из похожей подружка-соседка Флора пила редкостную гадость, вроде как чай — мате. — Не удивляйся, я немного подсластил воду, тебе полезно. — Дуня лишь благодарно кивнула, припадая к кружке. — А вот тарелку и запасную ложку я в своих завалах не нашёл. У тебя нет? — Странница покачала головой. — Ну нет, так нет — ешь прям так, сколько влезет. Только не переборщи.

Как ни удивительно, дельный совет оказался лишним: девушка, предполагавшая, что съест всё да ещё добавки попросит, насытилась всего десятком ложек и впрямь вкусной до экстаза каши. Мужчина, улыбнувшись, забрал котелок, поставил его себе на скрещённые колени и сам принялся за еду.

— Ничего, мы тебя попозже ещё покормим, — хозяина в отсутствии аппетита обвинить никак нельзя было. — Ну что? Расскажешь о себе? Или это тайна за семью печатями?

— Нет. В смысле, не тайна, — ответила Дуня. — Здесь правда никого нет?

— Никого.

— А вы?

— Я есть, — после некоторой паузы хмыкнул русоволосый. — Так ведь у меня профессия такая быть там, где никого нет. Я археолог. Род деятельности такой. Ну… ещё я маг. Да ты догадалась уже. Твоя очередь.

— Как вас зовут? — проигнорировала девушка.

— Септ. А тебя?

Дуня молчала.

— Значит, всё-таки тайна?

— Нет, задумалась, — странница, потеребив повязанное слюнявчиком одеяло, посмотрела на волшебника. Тот внимательно наблюдал за ней. Внимательно, спокойно. Пожалуй, с интересом. Ещё один маг на пути. И наверняка тоже не вернёт её домой, даже если попытается, как мастер Лучель. — Меня зовут Лебедева Евдокия Семёновна. Я из другого мира. Обидели меня каннибалы. Я в долгу не осталась.

— А ты боевая девушка, Лебедева Евдокия Семёновна.

— Не очень. То, что сделала, вышло случайно. Но я хотела это сделать.

— Вот потому я и говорю, что ты боевая девушка. Это ведь не значит, что ты великая воительница.

— Не значит, — согласилась Дуня. Она огляделась.

Лежала, точнее, уже сидела девушка на охапке чего-то трубчато-волокнистого, имеющего склонность к расползанию тонким слоем по полу, охапка эта была накрыта застиранной белой простынёй. Под поясницей — валик, на котором до того покоилась голова. Из меблировки, если тюфяк можно назвать мебелью, всё. Само помещение походило на беседку или веранду: бревенчатый пол, крыша, поддерживаемая тонкими, увитыми резными лианами столбами, да перила шпалерой. Край ограждения находился вровень с Дуниной макушкой, потому с места девушки просматривалось лишь бело-голубое небо, из-за чего казалось, что продуваемый свежим ветерком домик находится где-то высоко в горах, уединённый и недоступный. Наверняка обманчивое впечатление, иначе как бы к Дуне мог тянуться губами васильковый жираф Лео?

— А ещё ты везучая.

— Сомнительно.

— И я о том же, — кивнул Септ. — От одних людоедов угодить к другим, пусть давно уж уничтоженным, — это надо уметь.

«Совсем не надо», — подумала про себя гостья, вслух сказала иное:

— Почему вы считаете, что это не одни и те же людоеды?

— Потому что твои тебя обидели, а моим такое не под силу — даже их прах истлел, а призраков я что-то не замечал. Да и кого способны обидеть призраки?

— А вдруг я из прошлого?

— Из прошлого? Вероятность мала, — он помолчал. Не подбирая слова, а облизывая ложку. — Переноситься из мира в мир можно, перемещаться во времени — нет. Во всяком случае, напрямую.

Дуня нахмурилась, но спорить не стала. Магу виднее, хотя возразить имела что. Сейчас ей и впрямь могло «свезти» из одной сухой степи угодить в другую, но как же быть со златовлаской, несчастной госпожой Л'лалио? Или с предком сэра Л'рута, что сражался с грозной саламандрой?

— Я хочу домой, — сначала стоило выяснить главное, а потом уж расспрашивать о непонятных мелочах. — Вы можете меня вернуть?

— У тебя есть парень? — видимо, теперь хозяин решил отвечать невпопад, не на чужие вопросы, а в угоду своим желаниям и мыслям.

— Что?

— У тебя есть парень? Мужчина? Жених или муж?

Странница вместо того, чтобы искренне возмутиться — а какое, собственно, мимохожему, пусть и доброму, волшебнику дело?! — задумалась. Интересный, пожалуй, вопрос. Есть ли у неё кто?

Мужа точно нет… если, конечно, верить Ливню, который утверждал, что стал мужем только почти. Женихом он, кстати, при этом не был, не успел как-то. Зато других оказалось — хоть отбавляй. Да все донельзя сомнительные, самозванные или втюханные (практически безвозмездно) сердобольным окружением. Разве что Райдан… хм, он-то в парни — в свои парни — годился, не будь по уши влюблён в куда более экзотичную Матальду и не появись Олорк с предложением покинуть утерянный город Эстрагон.

Тогда — Тацу? Назвать своим мужчиной человека, который из-за тебя умер или, хуже того, должен умереть, язык не поворачивался. Да и кто менестрель Дуне? Случайный встречный, случайный попутчик, случайный источник пары-другой случайных неприятностей и случайный защитник. А кто ему Дуня? В целом, то же самое.

Оставался Сладкоежка. Но врагу такого счастья не пожелаешь! Этому мальчику жить да жить — и незачем ему встречать смерть, как Тацу и Ливню…

И девушка сказала:

— Нет.

Не было в этом ни грусти, ни сожаления, ни злости. Нет — и что тут такого?

— И, подозреваю, не будет.

— Это ты зря. Зачем же так мрачно? Ты юна, — вновь улыбнулся Септ.

— Мне, кажется, исполнилось двадцать.

— Вот и я говорю: юна. Всё у тебя будет… — и вдруг без перехода: — Выходи за меня замуж, Лебедева Евдокия Семёновна.

— Лес, — только и сумела произнести ошарашенная Дуня. — Зовите меня Лес.

— Хорошо, — маг пожал плечами. — Выходи за меня замуж, Лес.

Девушка во все глаза смотрела на хозяина. Какое оригинальное предложение! Почему-то странница его ожидала, хотя поначалу позволила себе удивиться. Наверное, оттого, что Септ не потратил ни мгновения на хоть какие-то ухаживания, не оказался Дуне ничем обязан и был серьёзен, а саму идею, как, например, с Олорком, гостья ему не подбрасывала. Посчитал момент удобным — и позвал незнакомую девицу в жёны.

— Вы настолько одиноки? — наконец, нашлась странница.

— Что? — он моргнул. — Нет, не одинок. И, если честно, я люблю, когда рядом нет людей. Почему ты спрашиваешь?

— Вы буквально только что говорили, что я не в вашем вкусе. А теперь предлагаете создать семью. Или вы внезапно влюбились? Или вам нужен… нужны наследники? — в последний миг Дуня исправила Олорковский «выводок» на что-то более пристойное. — Или…

— А-аа, ты об этом, — перебил чародей. — Извини, не хотел тебя обидеть! Конечно же, я не предлагаю ничего предосудительного — на мой взгляд, прежде чем соединяться телами, нужно соединиться душами. Это явно не про нас. Моя душа уже отдана женщине. И наследники, как ты выразилась, у меня уже есть — на днях домой собираюсь.

Гостья в недоумении ждала продолжения.

— Ты мне подходишь.

Один ей такое уже говорил. Мастер Лучель.

— Н-да, наверное, звучит диковато, — Септ почесал в затылке. — Эх, стоило сначала всё объяснить, а я вечно тороплюсь. Извини. — Он потёр подбородок. — Давай так, Лес, этого предложения не было. Я тебе расскажу что да как и зачем, а ты уж потом решай. Но только попозже, у меня дела. — Он поднялся и направился куда-то в бок, там в ограждении имелась дыра — видимо, выход. — Ещё раз извини. Отдыхай. И… Надень что-нибудь. У меня, правда, только пара рубах. Рядом с твоей сумкой лежат.

Септ вышел, явно спустившись вниз. Всё-таки «спаленка» находилась не у земли. Дуня молча смотрела перед собой.

На еловой ветке

С шишкой в коготках

Танцевала белка

В солнечных лучах

Рыжая, пушистая —

Огонёк костра…

Глупая не знает:

Ждёт её беда.

Второй раз Дуня проснулась под незамысловатую песенку, исполняемую музыкальным, но ничем не выдающимся мужским голосом.

А в зелёной травке,

Залитый росой

Отбивал ей такты

Вислоух косой.

Серовато-белый —

Сумерек дитя…

Ох, не знает глупый:

Ждёт его беда.

Странница сладко потянулась и занялась «обновкой». Хозяйские рубахи оказались коротковаты, не то что камзол Тацу — видимо, Септ был чуть пониже и предпочитал другой фасон. К счастью, у девушки в сумке кое-что завалялось. Чёрный костюм «ученика чародея» Дуня отложила — побоялась, что для местного светила цвет не очень подходящий — и со вздохом сожаления обрядилась в свадебное платье, то самое, в котором горе-невеста сбежала из замка сэра Л'рута. Сидело оно намного хуже, чем на последней примерке, но определённо лучше мужских обносок или той же формы Утки, деформированной в красный халат, что в свою очередь превратился в просоленные лоскуты. Да и незаметно, что оно мятое. Почти.

Со скалистых склонов

Тянет той бедой —

Наблюдает ворон

За чужой игрой.

Мрачный и опасный —

Сизая стрела…

Эх, понять бы всё же,

Кто из них здесь я.

Дуня приблизилась к проёму и замерла. Так и есть — лестница на террасу. Да и воображение не то чтобы обмануло — «спаленка» действительно находилась далековато от земли, где-то на уровне третьего-четвёртого этажа. А, судя по конструкциям внизу, она и была третьим или четвёртым этажом. И что это Септу приспичило тащить её бессознательную на верхотуру?

Дом чародея представлял собою несколько ярусов веранд, без первого нижнего. По крайней мере, топорщившиеся крючками опоры всего здания и не застелённый досками глиняный пол не очень-то походили на полноценный этаж. Впрочем, остальные «беседки» — тоже, но зато их столбики украшала искусная резьба, а периметр ограждала «шпалера». На первом же этаже ничего подобного не было, зато имелись хоть какие-то вещи — по-видимому, хозяин устроил внизу склад.

Удивительное жилище стояло на берегу неширокой реки, отделённое от воды лабиринтом из акаций, где пасся, подравнивая кусты, словно профессиональный садовник, чудной Лео. За домом начинался отрог. Собственно, благодаря ни с того ни с сего — будто бы ребёнку выдали задание нарисовать горы, когда он только-только закончил лужок с коровками — вылезшему в ровной степи хребту «скворечник» мага не сдуло ветром, ничем другим существование строения не было оправдано.

Хозяин обнаружился между тенью от дома и входом в акациевый лабиринт. Чародей, кажется, собирал огромную объёмную мозаику.

— Ого! — он взглянул снизу вверх на гостью, не торопясь подниматься в приветствии. — А говорила: «Не будет»! Всё у тебя будет, всё… Как самочувствие?

— Хорошо. Но есть снова хочется.

— И это замечательно, — улыбнулся Септ. Он вообще отличался улыбчивостью, но какой-то… всё-таки естественной, но чересчур вежливой. При иных обстоятельствах и не касайся дело волшебника, Дуня назвала бы эти улыбки растерянными. — Будешь уху? Или опять — не надо мяса?

— Рыба — не мясо, — попыталась вернуть улыбку девушка. Удалось разве что процентов на десять. — Однажды мне хотелось съесть ещё живого омара, резвого такого… — Странница, поперхнувшись, побледнела. До неё только сейчас дошло, что в мире города на Древе её желание ничем не отличается от желаний каннибалов. Так, чем же она лучше их? Как в песенке Септа: кто она — белка или ворон?

— Тебе дурно? — обеспокоился маг.

— Нет, всё нормально. Глупые мысли, — Дуня отогнала дикие сравнения и с радостью приняла новенькую, наверняка только что вырезанную ложку и миску густого ароматного варева. Создавалось впечатление, что тарелочку эту хозяин выкопал вовсе не из домашних завалов, а из земли. Археолог! Одна надежда, что отмыл. — Знаете, я никак не определюсь — обижаться мне на вас или нет.

— Лучше нет, — посоветовал волшебник, возвращаясь к своей головоломке. — Благо ты с чистой совестью можешь сделать это на сытый желудок и после моих объяснений.

— Разумно, — согласилась девушка.

— Тогда я начну, — он подождал, когда Дуня примется за еду. — Во вселенной… или в пространстве… хм, не знаю, как лучше выразиться, а терминология у нас до сих пор не устоялась. Пусть будет — в пространстве. Итак, в пространстве существует не один мир. Это тебе уже известно: сама видела, а я подтверждаю, что у тебя не галлюцинации. Тебе осталось поверить, что и я не мираж. Миров, однако, не так много, как может показаться… — Он снова помолчал. — Вернее, миров-то как раз много. Я полагаю, что их бесконечное множество. Есть и другие теории и мнения. Сходятся они, по меньше мере, в одном: обычный человек способен проникнуть в ограниченное число вселенных… Ну вот, опять путаница. Терминология. Кстати, под обычным человеком я имею в виду и тебя, и себя, мага, и даже не людей вовсе, а представителей разумной — в любой степени относительности — расы. Впрочем, без исключений не обошлось. Во-первых, с давних пор известно о внемировом пространстве. И как ни крути, его трудно признать очередным, пусть сумасшедшим, миром. А, во-вторых, в этом пространстве обитают престранные существа. Мы называем их Стражами.

— Стражами? — встряла девушка. Об этих типах она уже слышала.

— Да. Едва ли не единственное общее для всех определение. Что навивает на мысль, а нами ли оно придумано? — чародей нахмурился. Его «мозаика» рассыпалась то ли от дохнувшего ветерка, то ли из-за неосторожного движения — и Септ принялся заново её собирать, казалось, совершенно позабыв и рассказ, и слушательницу.

— И что Стражи? — напомнила та.

— По-моему, — как ни в чём не бывало, продолжил хозяин, — у них полная свобода действий. Им дозволено всё, в том числе отыскать неизвестный — нам неизвестный — мир, войти в него, выйти или направить туда неясно по какому принципу выбранного человека. Как они действуют, зачем и ради чего, кто или что они — это как с разгулявшейся стихией: понять способен только посвящённый или знающий. А из таковых, похоже, лишь сами Стражи. Зато пользоваться стихией и её последствиями никто не запрещает. Во всяком случае, мы пользуемся. Но… всё это интересно, но, скорее, пища для сторонних, на досуге размышлений, справочная информация, сноска, если угодно — вернёмся, собственно, к теме. Почему ты подходящая. И для чего. Как ты, надеюсь, понимаешь, проникновение жителя одного мира в другой небезопасно.

— Понимаю, — согласилась Дуня. — Что непонятного? Ведь с собой можно принести, э-ээ, прогресс, возможно, даже нужный…

— Хотя и его последствия непредсказуемы — чем навязанное просвещение обернётся для просветителей? — подмигнул Септ. — Ты, наверное, читала много книг? И даже кое-какие по истории?

Странница не стала думать, укор-шпилька ли это или попросту шутка, потому и не нашла поводов для обиды. Тем более маг прав: вопросы и ответы вовсе не Дунины.

— А можно на своих плечах или в себе притащить болезнь, оружие или ещё какую дрянь — и готово, мир уничтожен. Или оказаться источником менее глобальных изменений, но опять же: сейчас, а в будущем — кто его знает? С другой стороны, не буду спорить — последнее применимо к любому действию любого человека в любом из миров. Да и «просветительство» в обоих смыслах вполне работает в пределах одного мира — были бы в нём мирки, а уж что мы за них принимаем — соседний дом, деревню, континент — не суть, верно?

Дуня лишь плечами пожала. Риторический же вопрос, верно?

— Поэтому нет ничего удивительного в появлении как нового рода купцов (в том числе и контрабандистов), так и некоторой службы контроля…

— И вы к ней относитесь? — девушка скорее утверждала, чем спрашивала. И опять ошиблась.

— Отношусь? Ну-уу… отношусь — я же археолог, потому имею хороший шанс оказаться объектом их расследований, — чародей виновато развёл руками, из-за чего его труды вновь пошли прахом. — Один у меня плюс: предпочитаю миры, вроде этого — практически необитаемые или вырождающиеся. Тут интересно, никто не мешает. Ещё я книги пишу, художественные, а сидя здесь, даже ничего выдумывать не надо — хлопай глазами по сторонам да фиксируй увиденное. Вон, — он указал на дом и неуместные горы за ним, — например, остов какого-то животного, может быть, дракона или ещё какого динозавра.

Гостья посмотрела бы на обретшее смысл ландшафтное образование, не будь занята супом.

— Но спешу тебя заверить, я не преступник. И вообще работаю… подрабатываю на правительство.

— Правительство? — Дуня поперхнулась. То, значит, множественность миров, а теперь вот какое-то правительство. Хотя… кто-то же создал службу контроля. В общественных началах девушка откровенно сомневалась.

— Осторожней, не захлебнись! — волшебник постучал странницу по спине.

— Правительство? — повторила девушка, отдышавшись.

— Правительство-правительство, — кивнул Септ. — Но это отдельный разговор. Как и об организации, занимающейся межмировыми преступниками и преступлениями. Сейчас речь немного о другом, если не забыла. Конкретно — о тебе… Пространственные преступления ничто по сравнению с вмешательством во время, в события, которые уже произошли и имеют свои последствия. Да-да, — маг неожиданно поднял ладони вверх, словно пытаясь остановить Дунины возражения. — Я утверждал, что перемещаться, а выходит и влиять на события во времени, невозможно. Однако потом я уточнил, что перемещаться нельзя напрямую. Беда в том, что время в мирах течёт по-разному — и, честное слово, спасибо, что хоть в одном направлении! Во всяком случае, обратного мы ещё не встречали.

Странница пробовала представить себе мир в обратном времени, но фантазии не хватило.

— Путешествуя через миры, всегда можно отыскать дорогу, иногда сложную и длинную, в прошлое какого-то из выбранных миров — и наворотить там такого!

Ну да, это-то Дуня представляла отлично, благо и впрямь читала много книг. Это могло объяснить и встречи с Тацу, и златовласку. Но как же быть с предком сэра Л'рута?

— Для предотвращения игр со временем была создана куда как более серьёзная организация, нежели служба контроля. Эта организация синхронизирует миры. Не сливает в как бы одно целое, с прозрачной границей и со всякими связями от торговых до политических и личных — для этого существуют иные учреждения и им действовать приходится много осторожнее, — а заставляет двигаться миры с одной скоростью, с одной временной скоростью.

— М-мм, а через обиталище Стражей разве нельзя попасть в произвольное время?

— Разумный вопрос, правильный, — рассказчик покачал головой. — Думаю, сами Стражи на такое способны. Мы на наше счастье — нет. Из внемирового пространства мы можем попасть в любой мир… как, впрочем, из любого мира, а синхронизован он или нет — дело десятое.

— Мы? — отметила Дуня. — Вы — синхронизатор?

— Да. Пусть и не на полную ставку. Внештатник, так сказать.

— И что же такого особенного во мне нашёл синхронизатор? Что во мне подходящего?

— Вот мы и подошли к сути, — он поднялся за откатившейся деталькой, и девушка, отвлёкшись от еды и разговора, поняла, что левое плечо сдавливает привычная тяжесть. Но ведь сумку-то гостья забыла наверху!

Дуня покосилась на груз. Тёмно-коричневый шланг. Едва заметно движущийся — живой. Змея! С визгом странница вскочила, опрокидывая миску с остатками супа на в очередной раз практически собранную «мозаику» Септа, и прыгнула в сторону, одновременно оборачиваясь. Что-то объёмистое, явно испуганное не меньше жертвы, скрылось в полумраке — и только «шланг», теперь нисколько не напоминавший ползучую гадину, подрагивал в воздухе.

— Ганеша! — воскликнул маг в раздражении. Поначалу Дуня решила, что хозяин изощрённо ругается, однако потом сообразила: скорее — ругает, обращаясь к кому-то по имени. Смутно знакомому имени. — Нет, я понимаю Лео — у того мозги с мелкую монету, но ты-то! А я тебя ещё в честь бога мудрости назвал!

Бога мудрости?

— Ганеша? — спросила девушка.

Словно бы откликаясь, к свету явился обладатель «трубы». Невысокий, с мула, округлый зверь. Наверное, тот самый, на котором путешествовал Септ — по крайней мере, тени были похожи. Шлангом оказался хобот… Слоник. Обыкновенный слоник. Только шоколадный — таких Дуня ни по телевизору, ни в зоопарке не видела. А ещё маленький. Вот такого бы она назвала карликовым, не то что боевую махину из сна о Сладкоежке! Судя по кремовым бивням, взрослый, а не детёныш. В чепчике, украшенном драгоценными камнями, с браслетами на ногах-столбиках. На спине животинки лежала лёгкая попона с пушистыми кисточками понизу и золотой искрой в рисунке ткани.

Слоник робко подошёл к Дуне и протянул хобот, определённо желая вновь пристроить его у девушки на плече. Странница не возражала. Более того, с удовольствием, пусть тоже не без страха, погладила чужой длинный нос. Слонику понравилось.

— Ганеша? — повторила Дуня. Зверь кивнул.

— Ганеша, — вздохнул Септ — и от мозаики, и от тарелки остались лишь осколки. — У меня дома, там, где я родился и живу, есть такое божество. Правда, оно человекоподобное, только голова слоновья…

— Ну конечно же! — охнула странница. Внимательно оглядела мага — на индуса он вообще-то походил не более, чем любой европеец, разве что принадлежностью к общей расе. — Я из того же мира!

— Значит, земляки, — он опять улыбнулся, затем сокрушённо покачал головой. — Ганеша-Ганеша. Я же на это месяц угробил!

— На что? — девушка, осмелев, потеребила слоника за ухо. Это Ганеше тоже понравилось.

— Представления не имею, — пожал плечами хозяин. — Решил: соберу — и узнаю.

— Опрометчиво. Может, то, что, хм, это развалилось — знак свыше?

— Я несуеверный, — отмахнул чародей. И без паузы вернулся к прежней теме: — Лес, ты подходишь синхронизатору, потому что ты способна жить как бы в двух временах. Это не значит, что ты можешь свободно перемещаться в прошлое и будущее или умеешь ускорять и убыстрять время, это… Как бы объяснить-то? Ты существуешь во времени мира, в котором живёшь, и вместе с тем во времени твоей семьи. Если это разные, но стабильные времена, в какой-то момент они выравниваются. Если при этом ты обитаешь в одном мире, а семья в другом (собственно, только так вы и можете существовать в разных временах), то за счёт тебя время этих миров относительно друг друга также выравнивается. А по цепочке выравниваются и миры, крепко связанные с вашими.

— Семья? Моя семья? Поэтому вы предлагали выйти за вас замуж?

— Именно, — Септ был серьёзен. Точно так же, как и при первой недолгой беседе. И спокоен. — Это естественный способ синхронизации, не самый популярный, зато один из самых действенных. Что-то вроде браков королей, в результате которых две страны становятся одной. Конечно, настоящая семья куда как эффективней…

— У меня есть настоящая семья, — перебила Дуня. — Мама с папой. Они меня любят. Обожают! Две близкие подруги — мы с ними вместе с самого детства! Мы как сёстры…

— Боюсь, эта связь оборвана. Не в том смысле, что они перестали тебя любить или ты их — это всё осталось. Но если посмотреть на ваше родство глобально — прости, никакой значимости, — чародей и впрямь выглядел виноватым. Наверно, так же смотрятся принёсшие дурные вести гонцы, к которым эти вести тоже имеют отношение, но хорошее. — Ладно, я вижу: ты оправилась — козочкой уже скачешь. Так что незачем медлить. Моё предложение обдумывай, сколько хочешь, только не забудь предупредить, если замуж за кого-то другого соберёшься — тогда твои возможности сами собой будут направлены уже на возлюбленного, супруга. — Он махнул рукой на непрезентабельную кучку из черепков, супа и частичек мозаики — мол, само высохнет. — Ганеша! Остаёшься за старшего! Присмотри за Лео — я скоро вернусь. Мы ушли.

— Ушли? Куда?

— Искать твой дом, разумеется. Ты говорила, что хочешь домой, — искренне удивился маг.

— Но зачем же его искать? Вы же сами туда собирались! — вернула удивление девушка.

— Я? Я собираюсь к себе домой, а где твой — я пока не знаю. Мы с тобой земляки, но жить нам в разных местах, разных мирах — не зря же ты перенеслась не по своей воле, да и не чувствую я в тебе сродства, иначе б не предложил жениться… Ты пойдёшь?

— Пойду, — смирилась Дуня. — Только сумку прихвачу.

Со скалистых склонов

Тянет той бедой —

Наблюдает ворон…

Она сбегала наверх, вернулась, а чародей её ждал, не думая исчезать. Не испарились и Лео с Ганешей, не пропала мокрая кучка мусора, в которую превратились уха и артефакты. Перед девушкой не расстилался новый, очередной мир. Лишь спустившись, странница поняла, что не только подспудно ожидала, но и надеялась на продолжение путешествия, как… как то случилось в Эстрагоне. На путешествие без Септа.

— Чья это песенка? — почему-то стало стыдно. Пряча чувства, Дуня задала ненужный вопрос.

— Одного талантливого лоботряса. Хороший был сочинитель.

— Был?..

— Да в оперативники пошёл. Зря он. И если б в угоду отцу! А так ведь — непонятно зачем. Самое обидное, что и оперативник-то из него неплохой получился, но тяги к работе не имел. А в результате вышел бедовый папенькин сынок. Бедовый. Не то слово!

Сердце ёкнуло. Вообще-то к тому не было предпосылок, но отчего-то девушка уверилась, что речь идёт о Тацу, «блатнике», как выразился мастер Лучель, «золотом мальчике» со слов самого менестреля. И уж точно — бедовей некуда.

— Как вы найдёте мой дом? — сменила тему Дуня. Только бы не думать о музыканте! Нет, она не хочет продолжения путешествия, как после Эстрагона. — Вы же не знаете, где он.

— Воспользуюсь стихией, — улыбнулся волшебник. На этот раз его улыбка была покровительственной. Почти Вирьяновской. Всё-таки полный раздражающего такта, Септ нравился девушке больше, чем насмешливо-любопытствующий. — Но нам придётся погулять. — Маг взял девушку за руку. — Перемещения мне даются с трудом, особенно в обитель Стражей. Ты не бойся. У меня получится.

И они побрели вперёд. Сначала к речке, потом по бережку, затем в сторону, в степь. Медленно и незаметно жар солнца сменился предутренней, росистой прохладой, знойное марево превратилось во влажный туман, свет стал каким-то матовым.

— Извини за дешёвые спецэффекты, но иначе у меня действительно не выходит, — голос был таким, как будто чародей говорил и жевал искусственную вату одновременно — невнятный из-за набитого рта и полный внутреннего омерзения, его же и вызывающий.

— Ничего, — Дуню передёрнуло. Она говорила также. — Мы уже там?

— Нет, мы в процессе.

Сколько они так шли — мгновение или вечность — и шли вообще или топтались на месте, странница не поняла. Да и не желала понимать — ей стало невыносимо скучно, и чтобы как-то развеяться, она вновь заговорила.

— Значит, я всё-таки особенная?

Трудно сказать, нуждалась ли она в ответе. Уж определённо ни на что хорошее не рассчитывала: высшие силы пока представлялись обычными… почти обычными людьми, лишь Стражи вызывали некоторое сомнение, а, следовательно, и мотивы этих «высших сил» были теми же, что и у всех.

— Что? — нахмурился Септ. — Не особенных не бывает.

— Я имею в виду мою способность синхронизировать миры.

— Скорее — предрасположенная. Это как… с болезнью. Практически все могут подхватить вирус — кто-то окажется лишь носителем, кто-то сразу же отторгнет или убьёт в себе болезнь, кто-то заболеет позже, кто-то сляжет от одного чужого чиха. Независимо от свойств организма этот вирус можно и не подхватить, например, очутившись далеко от места его распространения или буквально накануне вспышки пройти курс по укреплению иммунной системы. Думаю, в твоём случае на тебя кто-то чихнул — и ослабленный организм не справился…

— Эть…

— Снова извини — увлёкся. Люблю образные сравнения, — похоже, он действительно смутился. — Думаю, ты имела контакт с иномирцем, который заразил тебя, сдвинул твоё время.

Контакт? Отчего-то перед глазами стоял женишок из песочницы. Впрочем, это-то как раз объяснялось легко: Дуня вспомнила о представительном карапузе, как только увидела Лео, столь же василькового, что и игрушечный жираф. Но если в перемещении по мирам виноват щедрый на подарки и предложения младенец, то чересчур много времени прошло с мгновения, как он «заразил» девушку. Или все эти годы болезнь развивалась, накапливала силу?

— Постойте-ка, Септ, разве я не должна была тотчас вернуться ко времени своей семьи? — осенило Дуню.

— Должна была, — согласился маг, — но не успела — мир, защищаясь, избавился от тебя, выкинул прочь. Видимо, тогда же потерялась связь с твоей семьёй — обрезанные волосы обратно не приклеишь.

Опять «образные сравнения». Хотя нельзя сказать, что непонятные. Другой вопрос: не всё объясняющие.

— Тогда выходит, что синхронизировать миры можно через любого человека. Зачем вам я?

— Не хочу упускать хорошую возможность, — пожал плечами волшебник. — Всё-таки я не профессиональный синхронизатор — я вижу, что «болезнь» у тебя запущена и излечению не подлежит. Почему бы не воспользоваться, благо никому плохо от этого не станет? У меня шесть жён — и все довольны.

— А ваша настоящая жена?

— Она знает, что остальные — это фикция. К тому же эти браки только до тех пор, пока миры не срастутся.

— Разве это не обман?

— Обман. Но я искренне надеюсь, что он не раскроется раньше времени. А если и раскроется, то я позаботился, чтобы не было плохих последствий. Я честно говорю, что мне нужно, а ведь некоторые, пользуясь модными тенденциями в литературе, кружат девушкам и юношам головы, представляются принцами на белых конях или добрыми феями, влюбляют в себя, даже рожают совместных детей. И ради чего?! Нет, случается и впрямь настоящее чувство — собственно, благодаря таким семьям и нашли способ сшивать миры. Оттуда же взялись и многие другие, основанные на кровных узах… О! Теперь мы там!

Они и впрямь были там. Пока волшебник не сказал, Дуня не замечала, но после это стало очевидным: туман, который в тоскливом однообразии не двигался и не имел полутонов, вдруг обратился в пол, стены, потолок. Интерьер. Одомашненные растения… они походили на дымку, дрожащий мираж, такие же отражения далёкой реальности. И животных, не из плоти и крови, а лишь тень на стекле, удаляющийся шорох, исчезающий в воздухе запах — то, что было мгновение назад.

— Это и есть обитель Стражей? — шепнула странница. Кажется, её голос убежал вслед за невидимыми зверьми. — Действительно, сумасшедший мир.

— Не мир — внемировое пространство, — поправил Септ.

— Какая разница, — она не спрашивала, поэтому, вероятно, маг не ответил.

Им пришлось обогнуть тонкую колонну и нырнуть в стрельчатую арку, единственный проход в длинной стене. Ни колонны, ни стены до этого на пути не стояло, но их появление не казалось внезапным. Не было, а теперь есть, всё правильно — и если не хочешь лоб расшибить, отойди в сторону.

За аркой начинался узкий коридор. Ни дверей, ни окон, ни углублений с какими-нибудь вазами или статуями, ни украшений или изъянов. Только гладкие стены. Впрочем, только на первый взгляд. При втором на поверхности выступали, словно выныривали из глубин, рисунки — маски греческого театра. Плач. Смех. Крик ужаса. Неземное удивление. Другое. А на третий взгляд — вновь ничего.

— Постарайся успокоиться, — посоветовал волшебник. — Здесь нестабильны и время, и пространство. Они реагируют на твои эмоции, мысли, желания. Сейчас выйдем на, так сказать, освоенную территорию. Будет легче.

— Я попробую, — солгала Дуня. Она даже не собиралась пытаться — точно так же, как в игре в дартс она даже не думала целиться. Не бесполезно — непонятно. Хотя… бесполезно — тоже.

Не минуя выход из коридора, они очутились в просторном зале. Он казался осязаемым. Не настоящим — настоящим было и всё прочее, — а именно осязаемым, тем, что можно пощупать, пусть взглядом, и оно не улетучится, не изменится, останется таким, каким предстало. Возможно, это ощущение создавали двое парней, маячивших у дальней от спутников стены, похожей то ли на гроздья винограда, то ли на мыльную пену над ванной. Эти двое находились далеко от Дуни, но страннице виделось недоумённое осуждение на их лицах: одном открытом, круглощёком, принадлежащем тому, о ком с уверенностью скажешь: вот он, богатырь, большой, добрый, могучий, отзывчивый… и тайно умный, но бесхитростный. И втором, вроде бы тоже молодом, но таком… таком, явному свету мудрости которого не достаёт весёлых морщин, седой бороды, кустистых бровей и выцветших от старости глаз. Конечно же, всё это было ненужным гримом, но отчего-то его действительно не хватало, как иной раз косметики на лике писаной красавицы. А ещё в хозяевах — Дуня сразу решила, что это и есть Стражи — чудилось нечто знакомое, как будто девушка с ними встречалась, мимоходом, но так, что встреча не могла не отложиться в памяти.

— Кто это? — странница кивнула на парней.

Или всё дело в выражении на лицах? Не только осуждение, но ещё и озадаченность.

— Стражи, — подтвердил догадку Септ. — Хм, их даже искать не пришлось. Что это они?.. — Маг осёкся. — А-аа, смотрю здесь столпотворение. Интересно бы узнать, по какому поводу и что это меня не пригласили. Вся ж кодла в сборе.

Дуня в изумлении посмотрела на волшебника. И тотчас услышала звон разговоров, если не споров. Проследив взгляд чародея, девушка увидела то, на что, увлечённая Стражами, не обратила внимания. Закуток, отделённый от основного зала ажурной мраморной сеткой. В закутке вокруг стола светлого дерева расположились мужчины, безусловно разные и бесконечно схожие. Вот некоторых из них Дуня узнала без труда — не хотелось бы попадаться им на глаза. К счастью, новоприбывшие находились вне поля зрения компании.

— Они тебе не нравятся? — хмыкнул Септ. — Мне тоже. Скользкие типы. И угораздило же меня с ними связаться! — он обернулся к подопечной. — Лес, мне нужно поболтать. О жизни. Постой здесь, а то ведь прицепятся. И ни с кем не разговаривай.

Кого это он имеет в виду? Хозяев?

— Если Стражи к тебе подойдут, делай всё, что велят. Но будут спрашивать о книге, скажи, что не имеешь к ней ни малейшего отношения.

— Какой книге? — удивилась девушка.

— Знать бы самому, — откликнулся маг. — У них какие-то списки. Если хочешь найти дом, ты не должна в этих списках оказаться, иначе исчезнешь — вот и всё, что мне известно. Мы пользуемся стихией, не забыла?

Странница пожала плечами.

— Ладно.

— Я сейчас, — и Септ двинулся к мужчинам.

Дуня решительно принялась подсматривать сквозь мраморную сетку.

Олорк, здесь, не казался чем-то неожиданным — как давешние колонна и арка. Нет — не вспомнить, есть — не удивиться. Впрочем, девушка увидела некоего вельфа и отчего-то сразу же назвала его Олорком, хотя тот походил на случайного знакомца только расой: другой возраст (ну да, это величина обычно непостоянная), другие предпочтения в одежде (верно, они иногда имеют тенденцию меняться чаще, чем возраст), другие цвета волос и кожи и всё же… Тёмно-синий плащ на золочёных пуговицах и пилотка под левым погоном на плече заставляли думать о представителях комиссариата, что гонялись за Ливнем, и о «ласточках» Крештена. И всё же, в первую очередь, в памяти рисовался образ лжекриогеника. Наверное, всё дело было в месте встречи. Или же Дуня уловила, как к вельфу обращаются собеседники.

Рядом с «волком» сломанной куклой наследника Тутти сидела незабвенная госпожа Л'лалио. Прекрасная и сейчас более чем пустоголовая, всё ещё капризная баронесса, но явно вступившая на путь стервозной златовласки. Вступившая не по своей воле. Во всё той же серебристой шубке с ржавыми потёками. И не жарко ей? Нет. Ей — никак. Обряди девчонку в меха или вовсе выстави голой, она ничего не заметит, ибо в обитель Стражей попала лишь упаковка, где затерялось содержание — трудно сказать. Несчастный ребёнок!.. Хотя Райдан и Триль запомнили её в Эстрагоне иной, что, однако, счастливой госпожу Л'лалио всё равно не делает.

— Это у тебя кто? — видимо, компания собралась недавно, так как один из собеседников заинтересовался горемычной баронессой. Дуня вздрогнула из-за вопроса, а белокурая куколка так и не шелохнулась, как и до того сидя прямо и положив холёные ручки на колени. — Невеста? — Любопытствующий был мужчиной, хм, каменистым лицом и телом, с осанкой, будто вместо позвоночника у него шест, с широкими плечами, прикрытыми тёмным пиджаком. О таких мужчинах говорят: «в штатском». А ещё соседями у него оказались два смазливых длинноволосых типа. Наличие в закутке Линна и Ненеше тоже не удивляло — удивило бы, пожалуй, обратное. С другой стороны, а как тогда о них вспомнить? — Жёнушка?

— Жениться я собирался всего один раз (в отличие от некоторых) и случилось оно настолько давно, что уж не скажу точно, как мне в голову пришла столь занимательная глупость. Пьян вроде бы не был. Потом расхотелось.

— Слышал, Лорки, — флегматично заметил кто-то из близнецов — кто, ясное дело, Дуня опять не разбирала, — что тебе не расхотелось — невеста попросту сбежала.

— Чья бы корова мычала, — рыкнул вельф. То ли говорили они на известном девушке языке, то ли во внемировом пространстве работал другой переводчик — не слыша шороха прибоя, странница отлично понимала мужчин.

— От нас вечно кто-нибудь или что-нибудь сбегает, — отмахнулся второй брат.

Дуня уверилась, что ей совсем-совсем не стоит встречаться с этими милыми господами.

— Всё же, кто это, Олорк? — оборвал перепалку мужчина «в штатском».

— Да вот, их милость притащил.

Их милость? Тацу?

Во всяком случае, мастер Лучель под это определение явно не подпадал — по мнению Дуни, разумеется.

— Ну и дурной же вкус у их милости, — хмыкнул Септ. Он наконец-то показался пред ясны очи компании.

— Ого, и ты тут, — Олорк задумчиво посмотрел на юную баронессу.

— Мимо прохожу, — сердито кинул археолог, но вельф не удостоил его вниманием.

— Вкус как вкус, — заключил он. — Их милость утверждал, что она — результат временной петли, велел разобраться (тоже мне начальник выискался!) и пристроить куда-нибудь, а сам слинял. Вроде как на доклад — что-то он несколько раз саламандру поминал. Затем, по слухам, отправился на поиски Лу. Хотя, зная их милость, трудно сказать, какую из своих проблем он собирался решать, прикрываясь благой целью. Обещался проверить, что я сделал для девчонки — не успел.

— Поиски Лу? Лучеля? — удивился кто-то невидимый, наверное, сидящий ближе ко входу в закуток. — Разве ж бравый старикан не с золотым яйцом нашим носился?

— Без пошлостей, пожалуйста, — попросил каменистый «в штатском».

— Я и не… — откликнулся неизвестный. — Хотя верно, яйцо-то и впрямь золотое.

— Не буду спорить, — вздохнул поборник нравственности и высокого вкуса. — Однако давайте не забывать, разбилось это яичко, чуть ли не вдребезги — видимо, мышка крупная рядом хвостиком махнула.

«Да уж, мышка, — подумала Дуня. По щекам потекли слёзы. — Мышка. Крупная». Она до последнего надеялась. Зря. И всё из-за неё! Неуклюжей неумехи!

— Стойте-ка, откатите назад, — вклинился один из турронцев, второй молча кивнул. — Мы несколько из темы выпали. О Тацу говорите?

— О нём, о нём, — подтвердил Олорк.

Странница с трудом подавила судорожный всхлип.

— Он, что?

— Он того, допелся, — говоря это, вельф явно не жалел «их милость». — Вернее, допрыгался.

— Ещё скажи, долетался, — осуждающе покачал головой каменистый. — Нет в тебе ни толики уважения и такта!

— К кому?! — огрызнулся «волк». — К смазливому и безмозглому юнцу?! К звезде эстрады множественных миров?! Он сам виноват. От и до! Позорище отца! Велико…

— Ты с ним не работал, — «в штатском» нахмурился. Его лицо буквально пошло трещинами, а под дорогим костюмом всё явственнее представлялась не мягкая плоть, а твёрдая угловатая скала. — Представь себе, он был очень хорош, очень. Особенно в свете того, что с ним сотворили. Его нужно было понимать и чувствовать.

— И что же ты не понимал и не чувствовал, а?

— Почему же, и то и другое. Дело-то в ином. Я ему не нравился… что, кстати, говорит исключительно в его пользу, не находишь? — каменистый пожал плечами. — Девчонку советую отдать Крештену. Он добрый. И местечко тёплое отыщет.

Ошарашенная Дуня моргнула и смахнула с подбородка солёные капли, затем вовсе утёрлась рукавом — как ни странно, платье хорошо впитывало воду. Придти в себя, перестать безмозгло рыдать девушку заставило оброненное имя — было неприятно услышать его здесь и от этих типов. Неужели весёлый и громогласный пожелезник с ними?

— Так и поступлю, — Олорк вновь посмотрел на госпожу Л'лалио. Что-то в его взгляде… Да нет, померещилось — чересчур горе-путешественницу пугал вельф, и по большей части не он сам, а его родичи, что преследовали Ливня. Наверное, из-за того и чудилось на пустом месте всякое, так как Дуня хотела увидеть в лжекриогенике плохое.

— Неужели вы нашли общий язык? — с сарказмом поинтересовался кто-то, возможно, Септ. Хотя тот не показался спутнице таким уж ядовитым, скорее — спокойным что древние горы, иной раз одаривающие гостей некрупными камнепадами.

— Нет, не нашли. Но дела меж собой имеем… если припрёт. И встречаться собираемся на нейтральной территории — я договор соблюдаю.

Судя по костюмчику и пилотке, обмундированию приснопамятных «ласточек», не похоже.

Вельф снова обернулся к белокурой куколке — и Дуня уверилась в своих опасениях. Чхал Олорк на договоры! И делать волкоподобный чародей будет лишь то, что пожелает — встреча с Крештеном, по крайней мере, сейчас в планы мага не входила. Как он там сказал? «Так и поступлю»? Нет, не поступит. И страннице захотелось крикнуть о том на всё внемирье — не поступит! Слышите?!Не поступит!!!

Девушка вцепилась в мраморное кружево и…

— Не стоит, чадо, — на плечо легла крепкая рука. — Бесполезно.

Не завизжала Дуня только потому, что советчик говорил ровным, гипнотизирующим тоном. Сердце билось в такт словам неизвестного и не могло позволить телу и разуму волноваться.

— Поздно. Уже. Для неё.

Рядом стояли двое. Стражи.

— Разве ж ты не поняла? — а ещё незнакомец имел знакомый голос.

Странница кивнула. Поняла, всё она поняла: для юной баронессы, златовласки, всё уже случилось. Для несчастной действительно поздно — однако Олорку в самый раз!

— Согласен, пожалуй, — это был тот самый, который при внешней молодости казался стариком. — Но не стоит. — Он окинул недовольным взглядом компанию за столом. Те не слышали Стража и не замечали наблюдателей. Дуне подумалось, что в закутке не существовало инородных звуков и тех, кто их издаёт — как не было выхода из пройденного коридора в зал. — Их пустили погостить, а они считают себя хозяевами.

— Не считают, — возразил напарник. — У них природа такая. Маги.

— Дети малые да пакостливые.

Девушка попыталась отойти — не смогла пошевелиться. Открыла рот — вырвалось лишь молчание. Истинные хозяева внемирья решили, что ещё одной незваной гостье не требуются ни движение, ни речь.

— Так всё же, объясните, что произошло с Лучелем, — вернулся к прежней теме невидимка.

— Произошло? Что? — грудь Олорка задрожала от рыка. — Тацу с ним произошёл! Всё с ним произошло. И ничего. Преставился наш старикан. И я уже сказал, кто виноват.

— Преставился? От кого информация?

— Уж поверь, из источника надёжней некуда. От Вирьяна.

Дуня повернулась к мужчинам спиной. От удивления, что удалось овладеть собственным телом, девушка вновь застыла. Сам-то разговор её теперь не интересовал. Как и Септ. Как и Олорк с близнецами. Как и Крештен с мастером Лучелем. Как вообще все участники этого безумия — реальные и вскользь упоминаемые. Как госпожа Л'лалио — пытаясь ей помочь, она сделает лишь хуже.

Как Тацу. Ибо о нём слушать уже было нечего.

— Вирьян встретил призрак Лу, — продолжил вельф. — И хочу отметить, призрак во всех отношениях: мало того что учитель погиб, так он ещё и лишился памяти. Он не помнил, кто и зачем он! Что же нужно сотворить с магом, чтобы такое случилось? чтобы и смерть не вернула истинную душу?! Я не знаю… Ян не осмелился рассказать Лу правду — только помог уйти, да ещё его обязательства на себя взвалил. Обязательства не нашего Лучеля, а того, замороченного! И вы желаете, чтобы я сочувствовал мальчишке? Нет, даже принимая во внимание его судьбу. Даже ради его отца — нет.

Странница шагнула прочь. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль объяснить всё Олорку, убедить его в невиновности менестреля, выложив всё ей известное, чему она оказалась свидетелем, очистить Тацу от подозрений и чужих грехов, но быстро девушка сообразила, что, как и советовал Страж, не стоит. Вельф и другие имеют чёткое мнение о несчастном музыканте, изменить которое, наверное, можно, но незачем. Потому Дуня сделала ещё один шаг — подальше от закутка за мраморной оградкой. Подальше от них всех.

Стражи внимательно наблюдали за гостьей.

— Что ты здесь делаешь? — Это, пожалуй, было неожиданно. — И как ты сюда попала? Ведь ты не с ними.

— Я ищу дорогу домой, — пожав плечами, ответила путешественница между мирами. — Искала. Мне обещались помочь.

— Тогда зачем уходишь?

Девушка вновь пожала плечами. Она не видела смысла в помощи Септа.

— Скажите, а я есть в вашей книге?

— Книге? — удивился круглощёкий Страж-витязь. — Конечно. В ней есть все. Как тебя зовут?

— Янепонимаю, — буркнула одним словом Дуня.

— Он спрашивает: как твоё имя? — уточнил молодой старец… или старый молодец.

А, вот, Сладкоежку «Янепонимаю» вполне устраивала. Ему даже нравилось.

— Лес, — Гостья действительно позабыла, что зовут её иначе.

— Странно, я не могу найти тебя в списках, чадо.

«Странно, — передразнила про себя Дуня. Почему она это сделала? — Разве для того чтобы найти, не нужно искать?»

— Нужно.

Девушка покраснела. Кажется, хозяевам было всё равно, как она с ними разговаривает — вслух или мыслью — и разговаривает ли вообще, и с ними ли.

— Зачем ты язвишь? У тебя получается, но тебе… не идёт, не подходит, — тот, что богатырь, покачал головой. Дуня стыдливо опустила глаза. — В мирах, ты права, существует множество Лес, но тебя среди них нет. Значит, нам неизвестно, где твой дом — извини, тебе придётся поискать самой.

— Но как?

— Просто укажи, куда ты хочешь, — собеседник кивнул на пенную стену. Только тогда странница заметила, насколько далеко они от магов за светлым столом.

Стена, кстати, и впрямь состояла из пузырьков. Или прозрачных шариков — это уж как посмотреть да назвать. Впрочем, не таких и прозрачных: свет проникал сквозь них, как проникал бы он через мыльную плёнку — преломляясь, беспрерывно кружа в радужных разводах, искажая картинку по ту сторону. Да и не было той стороны. Дуня вгляделась. Картинки находились внутри пузырьков — маленькие и застланные хлопьями искусственного снегопада, словно в рождественских шариках-подарках из американских фильмов. Ничего не видно.

Девушка наклонилась.

То ли она чересчур приблизилась, то ли шар сам подлетел и увеличился, но глаза начали различать мелкие детали. Домик в окружении зелени и мощёных плиткой дорожек. Поначалу он показался донельзя опрятным и ухоженным, как на открытке-тюрьме, разве что объёмной, но потом, к огромному облегчению Дуни, стало ясно, что строению давно потребен ремонт — и нет в этой старости ничего идеалистично-романтического. Мох на прохудившейся черепичной кровле и грязно-пятнистой стене висел клочьями, его, похоже, пытались сбивать палкой. Из крепкой, но несколько покосившейся закопчённой трубы валил чёрный дым, будто в камине под ней жгли резину. Зато ставенки и дверь недавно подновили — они сверкали лаком и краской, даже чудился их одуряющий запах, который перебивал лишь видимый, однако несуществующий аромат цветочков в кадках на карнизах. Простеньких цветочков, не великолепных, но красивых — фиалки? анютины глазки? астры-ромашки? бархатцы? или же ещё какие петунии? На окнах висели занавесочки, чистые и аккуратные, застиранные до тюлевой прозрачности. Это был всего лишь домик, обыкновенный для обыкновенных людей.

— Тебе туда?

— Не думаю, — мотнула головой Дуня. — Там живёт хорошая женщина, но мир её мал.

Странница повернулась к другому пузырю — и снова не отловила момент, когда новый мир в аквариуме чуть ли не врезался в нос.

Здесь картина оказалась сложнее, многограннее. Этот мир был больше. Взгляд не охватывал его целиком. Наверное, потому части, когда взор задерживался, начинали расти, чтобы продемонстрировать себя во всей красе. Леса и реки. Горы и равнины. Замки в облаках и хижины на земле.

Степь. Вольный табун. Нет, скачущая во весь опор лёгкая конница — с гиканьем седоки подстёгивают лошадей, а во главе… Во главе несётся Сладкоежка. Возмужавший… вернее сказать, отощавший. С горящими глазами, целеустремлённый. Тот, кого Дуня не дождалась.

Сладкоежка. Тот самый, что повёл варваров на Империю, где сражался во славу правителя сэр Л'рут, где командовала горничными Вруля и где, позабыв себя, ругала вся и всё златовласая госпожа Л'лалио. Варваров — ксюханцев. Или ксеницев — по версии Тацу. Сладкоежка. Тот самый, что надул всех — и завоёванных, и завоевателей… Сердце остановилось. А что если? И застучало: «Туда, туда», ведь в истории русоволосого наглеца не говорилось, что Молния не нашёл богиню вечернего ветра.

— Туда? — в такт спросил один из Стражей.

— Нет, — мгновенно откликнулась девушка. Нет! Не хватало для коллекции погубить ещё и боевого мальчишку.

Дуня резко повернулась — у лица закружился следующий шар.

Во мраке, средь звёзд скользила ракета, космолёт, Жар-птица в ночи, а на планете под ней люди ходили в средневековых нарядах и верили, что земля — плоская как блин. Вот, например, три девицы в трактире — кажется, две телохранительницы, сопровождающие госпожу, что решила поиграть в барышню-крестьянку — наверняка спорят, можно ли свалиться за край света и куда тогда попадёшь, в рай или ад.

Другой пузырь.

Замок-крепость. Вернее — застава на рубеже. У ворот два светловолосых мальчика. Один держит в вытянутой руке виноградно-жёлтый кристалл. На глазах камень вдруг треснул и развалился на кусочки. Не то! Любопытно, однако совсем не то!

— Поспеши, — Страж не настаивает, не так уж и торопит, скорее, намекает, что ему с напарником дорого время.

Дуня прижала ладони к щекам. Она хочет домой — и не более того. К подругам. Под родительское крыло. К маме!.. И, словно откликаясь на внутренний зов, мир в рассматриваемом шаре поплыл и изменился. Девушка сразу признала вечно затенённый, мокрый, рассадник простуд, нелюбимый с детства двор у родимой пятиэтажки.

— Туда!

— Не самый лучший из миров.

— Наверное, — согласилась путешественница. — Но разве любимое обязано быть лучшим?

— Подумай на досуге над своими словами, чадо, — хмыкнул Страж, незнакомец со знакомым голосом.

Как ни странно, Дуня отлично поняла, о чём речь, и потому молча кивнула. Тем отвлеклась — всего на миг, краткий и неуловимый — и обнаружила себя в ином месте. Похоже, её перенесли туда, куда она просила.

Стражи имели извращённое чувство юмора. Ну, или так получилось: девушка оказалась в довольно тесном помещении — правый локоть упирался в какой-то округлый выступ на стене, левый прижимал пузатую сумку к стенке напротив, что-то холодило ноги под коленями. Из-за того, что комнатушка буквально стиснула Дуню со всех сторон, бедняжка быстро справилась с головокружением и даже устояла — падать-то было некуда. Придя в себя, странница разглядела, куда угодила.

Перед носом — практически картонная дверь в перегородке, не дотягивающей до усыпанного миньонами белого потолка. Хотя во время путешествия Дуня надолго задерживалась в технически развитом Эстрагоне, глаза отвыкли от электричества, освещение резало их до слёз. На двери — привинченная на века реклама в пластмассовом кармашке, над ней — хлипкий крючок, болтающийся на одном шурупе. В общем-то не было нужды оборачиваться, чтобы увидеть позади унитаз. Девушку выкинуло в туалет. Судя по чистоте, туалет в торговом центре — и то хорошо! И спасибо Стражам, что рядом с чудо-раковиной, а не прямо в неё.

Ручку требовательно дёрнули с той стороны — дверь затряслась, и крючок таки звякнул на кафельный пол.

— Эй! Вы там заснули?! Сколько ж можно?!!

— Ой, — спохватилась Дуня. — Я сейчас. Сейчас.

Конечно же дверь открывалась внутрь — странница с ощутимым трудом выбралась из западни. И остро пожалела об этом, ибо в коридоре её поджидали три разновозрастные, но одинаково разъярённые дамочки.

— Совести никакой нет! — первая грубо отпихнула девушку локтем и ворвалась в кабинку, с треском захлопнула дверцу — перегородки не рухнули только чудом. — Понаехали тут!

Дом, милый дом. Как не узнать его? Правда, раньше к Дуне не цеплялись — азиатская кровь не так уж и просматривалась за европейской. А как было хорошо в других мирах! Даже тогда, когда её считали экзотическим товаром или говорящей обезьянкой… И с чего она решила, что ей хочется сюда? Туда, где её, оплакав, уже и не ждут.

— Ты что? Ролевичка? — вытаращилась вторая в очереди. Самая юная из компании, наверное, ещё школьница. — Другого места, что ли, не нашла для переодеваний?

Странница от удивления часто-часто заморгала — самое то, чтобы слёзы хлынули по щекам. Дуня не собиралась плакать, это всё электрические лампы.

— О чём вы?.. — начала было она, но осеклась. Платье. Как же она не догадалась попросить Стражей обождать с перемещением, чтобы натянуть чёрный костюм или?.. Забыла ведь! В сумке лежала утыканная шпаргалками юбка. Юбка, купленная здесь…

— Ах, бедняжка, — третья, наоборот самая старшая, растеряла гнев и сочувственно закачала головой. — Неужто со свадьбы сбежала? Зачем же ты так?

Дуню бросило в жар.

— Не она сбежала, а жених, видать, — фыркнула вернувшаяся первая.

И девушка, не выдержав, со всех ног кинулась прочь.

Смеркалось. Воняло бензином и гнилыми овощами, пахло — вполне аппетитно — шаурмой. Шум легковушек, грохот музыки из центра игровых автоматов, дребезжание проводами троллейбуса без труда перекрикивал в мегафон зазывала на маршрутное такси, ему уверенно вторила бабка, торгующая сушёной воблой: «Рыбка. Вся с икрой, вся с икрой. Берём рыбку. Вся с икрой…» Соседняя тихонько предлагала купить последний букетик, вялый и неприглядный даже в полумраке. Бежали на отъезжающий автобус люди, другие, перегородив дорогу, болтали по телефону или поджидали товарищей. Прохладный ветер радостно ворошил мусор и кидал песок в глаза.

Ничего не изменилось.

Ошарашенная Дуня застыла.

Как же всё оно незнакомо в своей узнаваемости! Куда там Стражу со всего лишь похожим на когда-то и где-то слышанный голос. Как странно. И печально. И она рвалась сюда? Зачем?

Вечно канареечно светлый и вместе с тем мрачный, так как наглухо заколоченный, ларёк с китайской едой. Диски за яркими обложками и б/у телефоны в витрине с надписью «Всё для кальянов». Ещё один торговый центр, облепленный кособокими киосками, словно балкон отеля ласточкиными гнёздами. Стоянка с машинами без номеров. Тревожно мигающий бензовоз, опять и снова застрявший на кривой дорожке из-за припаркованной точно на повороте иномарки.

Девушка очнулась от созерцания, когда над головой зашелестели кронами деревья так называемого парка и потянуло холодом от далёкой речки… или чересчур широкого ручья. Пока разум, отказываясь принимать увиденное, сопротивляясь, вспоминал, ноги не стояли на месте, а шли домой. Странно: в «аквариуме» был город родителей, а не тот, в котором очутилась Дуня, в котором жила вместе с подружками и училась в институте. Вот и ноги сами собой несли в съёмную квартиру. Это тоже шутка Стражей?

Общежитие.

Липовая аллейка.

Новый, выросший всего за пару лет микрорайон.

Рябина, усыпанная гроздьями красно-оранжевых ягод, склонилась к забору вокруг детского сада.

Сирень в сухих остатках цветов.

Шиповник.

Ещё одна дорога.

Подъезд.

Руки нашарили брелок с ключами. Он целый год, или того больше, лежал ненужный в боковом кармашке. Дуня о нём забыла быстро, а руки, как и ноги, всё помнили, даже спустя столько времени.

Домомфон не сработал, зато пальцы легко пробежались по кнопкам и набрали замысловатый код. Подъезд впустил. Тело повернулось к ряду почтовых ящиков. Из Дуниного веером топорщились бесплатные газеты и реклама. Немного вообще-то, обычный недельный набор. Девушка вытянула мусор, автоматически глянула на дату выпуска верхней из газет — июнь. Июнь того самого года, когда Дуня отправилась… была отправлена чей-то прихотью в путешествие, уже казалось — бесконечное. Но сейчас же на дворе август! Девушка медленно перебрала листовки и буклеты — так и есть, счета за лето. Неужели?

Лифт поднял. Дверь общего холла отворилась. Дверь в съёмную квартиру тоже не сопротивлялась.

У зеркала в прихожей надрывался телефон.

— Алло?

— Дуня? Дунечка! Ты вернулась? — донеслось сквозь едва уловимое шипение. — Я так и знала. Как удачно я позвонила!

— Мама?

— Конечно я, доча, — голос весёлый. — Эх, надо бы тебе купить сотовый телефон. Или нет! Лучше мы его тебе подарим! К новому учебному году — переведём деньги, а Людмила с Элеонорой выберут модель. Они в этом разбираются.

— Телефон? — девушка всё никак не могла поверить, что разговаривает с любимой, дорогой мамой. Дуне казалось, что вот-вот и в окошко постучит хоботом какой-нибудь боевой Пармен, сын карликового слона Ганеши. Но по ту сторону стекла лишь дожидалась света фонарей ранняя ночь позднего лета.

— Ну да, телефон. Ты молодец, что поехала на море, но без связи мы с папой немножко волновались. Хорошо ещё, что с тобой были девочки! Как отдохнула, доча?

— Отдохнула?

Похоже, мама восприняла эхо-вопрос за ответ.

— Ой, а когда ты вернулась?

— Только что, мама.

— Что же ты мне не сказала? Ты давай, разбирай сумку, мойся и ложись спать, а я завтра позвоню. Хорошо?

— Хорошо, мама.

— Пока-пока.

— Пока. Я люблю тебя, мама.

— Я тебя тоже, девочка моя. Привет Элеоноре и Людмиле.

Трубка рассыпалась короткими гудками. И это всё? Весь разговор после года разлуки?

А, кстати, где упомянутые подруги? Дуня огляделась — темно, тихо, никого. Зато под телефоном лежит лист, исписанный и пыльный. Девушка щёлкнула выключателем.

«Дунька! — гласила записка. — Ты уж извини нас — мы сдали билеты в Алушту, поедем с ребятами в Карелию, а ты уж как-нибудь без нас, ладно? Ты всё равно комаров не любишь. Убегаем — автобус сегодня уходит. Удачи на экзаменах! Долго на пляже не лежи — лучше плавай!

Флора.

P.S. И мальчика себе заведи! Вернёмся — спросим! Люся».

Минут десять странница тупо смотрела на письмецо, затем пару раз перечитала — ни текст, ни его смысл не изменились. Не может того быть! Все сошли с ума? Мама, подружки… Этот, самый реальный из миров, казался ненастоящим. Даже декоративный «предбанник» открытки-тюрьмы представлялся куда более естественным. Здесь, дома, чего-то не хватало.

Уронив лист на пол, Дуня вошла в свою комнату. Словно только того и дожидаясь, у крепкой и верной сумки-спутницы лопнуло дно — и всё содержимое основных отделений рассыпалось по ковру. Там была и она.

Девушка хотела разреветься в голос, но лишь скупо улыбнулась и присела рядом, взяла её в руки. Статуэтка. Дева-хранитель. Ангел, крестом распахнув крылья, обнимает мальчика — шаловливое дитя с серьёзным лицом, Сладкоежку. Откуда? Вернее сказать, когда и зачем? Хотя зачем — тоже ясно. Странница так и представила ухмыляющегося Тацу — мол, ведь она была нужна тебе, твои «братцы» её искали, мне-то она на что? Это Дуне ещё повезло, что турронцы в музее успели украсть статуэтку из прошлого (или будущего?) до того, как девушка очутилась непосредственно рядом с той. А когда? Может, в мире, выжигаемом саламандрой, но это — вряд ли. Скорее, прямо там, в тюрьме, когда понял, что беспомощную Лауру есть кому защитить… И Дуня всё это время таскала Деву-харнителя с собой? Девушка покачала головой — ну, она и не на такое способна: помнится, в школе Дуня на год забыла в рюкзаке томик детской энциклопедии, отыскав его лишь на летних каникулах.

Путешественница осторожно положила статуэтку на кипу одежды и поднялась. Надо бы узнать, какое сегодня число.

Справочная естественно выдала лишь точное время — пришлось спрашивать у компьютера. Тот, как ни странно, работал: с привычным скрипом открыл текстовый документ «Для Дуньки!» — его содержание не отличалось от записки у телефона, разве что стояла дата возвращения, — затем начал обновлять базы антивируса и каких-то Люсиных программ. Дело у машины шло неплохо, пока Дуня не попробовала открыть Интернет-страничку родного института — компьютер ушёл в синюю несознанку и перезагружаться отказался, надрывно гудя вентиляторами. Дуня, пожав плечами, оставила несчастный агрегат в покое и переместилась к телевизору — там как раз случились новости, поэтому девушка всё-таки сумела определить свою «эпоху».

Хорошо. Завтра будет тяжёлый день: следовало привести квартиру к тому виду, который ей присущ, когда в ней проживают постоянно, сбегать в магазин и оплатить счета, съездить в институт за расписанием занятий и книгами… Много дел. И бесконечно мало, особенно, если начать сейчас.

Переодевшись в старенький халат и вытащив из шкафа хозяйский пылесос, Дуня взялась за уборку. Девушка старалась ни о чём не думать и с тем же остервенением, с каким избавлялась от грязи, гнала прочь вопрос «Может, стоило остаться?» Ведь она уже ответила на него, ещё тогда, когда распрощалась с гостеприимными пожелезниками. Она уже не осталась. И это исключительно её выбор. Да и репа — вообще-то редкостная гадость… Дуня налила в ведро воды, намочила тряпку, отжала. Девушка с каким-то удивительным упорством не замечала фосфоресцирующей розовой мыши, что недовольным голубем потоптавшись на карнизе, распахнула радужные стрекозиные крылья и взмыла в сумеречные небеса.

Конец первого тома.

Читайте продолжение в книге «Как тесны миры!»

Москва, Гонконг

январь 2008 г. — январь 2010 г.

Примечания

1

«Песня Лягушонка», слова В. Высоцкого, Льюис Кэрролл «Алиса в Стране чудес», музыкальная сказка (режиссёр О. Герасимов).

2

Фредди Крюгер — персонаж серии популярных фильмов ужасов «Кошмар на улице Вязов». При жизни Фредди был маньяком, убивающим детей. Обезумев от горя, родители без суда и следствия сожгли убийцу в собственном доме, после чего Фредди из человека-чудовища превратился в чудовище мистическое, которое являлось подросткам во снах, терзая и убивая, однако, жертв и в реальной жизни. Отличительным особенностями Фредди являются обожжённое лицо, полосатый свитер с вытянутыми рукавами, шляпа и перчатка с ножами, ставшая после смерти неотъемлемой частью тела.

3

Текст Инны Кашежевой.

4

Так давайте же веселиться! (Старинная студенческая песня).

5

Вот и мы. Рождённые стать королями («Princes of the Universe», Queen, F. Mercury).

6

«АБВГДейка» — советская и российская детская образовательная телевизионная программа для дошкольников и младших школьников. Выходит с 1975 года.

Content

Елена Тыртышникова
Поле под репу

1

2

3

4

5

6

7

Примечания