Типология отклоняющегося развития: Модель анализа и ее использование в практической деятельности

Под общей редакцией Михаил Семаго, Наталья Семаго

Предисловие к изданию

Прошло уже более четверти века с момента выхода в свет одной из последних полномасштабных книг, посвященных систематике отклоняющегося развития, – монографии В.В. Лебединского «Нарушения психического развития у детей» (1985). В.В. Лебединский продолжил начатый Г.Е. Сухаревой системный клинический анализ психопатологии детского возраста уже в смежной с психиатрией области клинической психологии.

Эта книга, по которой учились и продолжают учиться поколения клинических психологов (в том числе и авторы), стала настольной для каждого психолога, имеющего отношение к проблемным детям. Однако с момента ее написания накопилось множество изменений в состоянии детской популяции, в том числе и в той ее части, которая рассматривается как «ненорма». Кроме того, за последние годы появились новые подходы, модели и методы, которые позволили углубить и конкретизировать представления о различных вариантах отклонений, дифференцировать новые формы «ненормативного» развития. В целом и психическое, и соматическое состояние детей в значительной степени стало выходить за пределы, очерченные в упоминаемых работах. Значительно размылось и понятие «пограничные состояния». Классические варианты нарушений стали обрастать особенностями, которые невозможно анализировать с позиций бинарной методологии ХХ века, которая базировалась на представлениях о «первичности-вторичности», «высших – элементарных (низших), психических функциях», «интеллектуальном-аффективном» и т. п.

Несмотря на декларированное следование принципу единства нормального и аномального развития, провозглашенного классиками отечественной психологии П.Я. Трошиным в 1915 году и Л.С. Выготским в 1929-м, большинство авторов стали замыкаться на ограниченном диапазоне нарушений либо отклонений в развитии. Психология эмоциональных нарушений, сурдо– и тифлопсихология, психология умственной отсталости и ЗПР, психология посттравматических состояний, деликвентология и многие другие разделы клинической и специальной психологии детского возраста все более базируются на теориях и методах, сформировавшихся в рамках подхода к «ненорме» в том или ином разделе.

В то же время именно в последние годы развивается междисциплинарный подход, который, как общеметодологическая парадигма, может быть транслирован в психологию детства (в том числе в такие ее разделы, как клиническая и специальная детская психология). Это необходимо для объединения различных узкотипологических взглядов и возвращения к единым методологическим основам нормативного и отклоняющегося развития.

Описанная ситуация, собственная многолетняя практика работы с разнообразными вариантами отклоняющегося развития послужили причиной появления нашего труда, который продолжает линию развития системного методологического подхода, представленного в нашей монографии «Проблемные дети: основы диагностической и коррекционной работы психолога» (1999). В определенной степени эта концепция была представлена и в книге, посвященной непосредственной оценке психического развития ребенка (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б).

Данный труд, состоящий из нескольких книг, включает детальное описание и анализ всех существующих на настоящий момент вариантов развития, выходящего за пределы условно-нормативного. В основу единой сквозной методологии оценки особенностей и типов отклоняющегося развития положена уже зарекомендовавшая себя на практике авторская трехкомпонентная модель анализа психического развития, которая дополнена клиническим анализом, современными данными различных разделов дефектологии (коррекционной педагогики), исследованиями ведущих специалистов в таких смежных со специальной психологией областях, как психиатрия детского возраста, неврология развития, медицинская генетика, логопедия и логопатология, сурдо– и тифлопедагогика, клиническая психология раннего возраста.

Такой многоаспектный анализ дает нам право в определенной степени говорить о реализации междисциплинарного подхода к анализу отклоняющегося развития и рассматривать эту серию книг как своего рода энциклопедию отклоняющегося развития, адресованную различным специалистам (в первую очередь психологам), деятельность которых ориентирована на проблемное детство, на работу с самыми различными категориями детей, психическое развитие и состояние которых оценивается как отклоняющееся от условно-нормативного.

В целом предполагается выпуск четырех книг, последовательно раскрывающих методологические основы анализа развития и многоаспектную оценку всех выделяемых на настоящий момент категорий детей с различными вариантами отклоняющегося развития.

Первая книга посвящена теоретико-методологическому анализу самого феномена отклоняющегося развития, его содержания и структуры. При этом к анализу привлечены концептуальные подходы, опирающиеся на онтологический базис постнеклассической науки, используется категориальная сетка синергетики как наиболее современной общеметодологической парадигмы. На этой основе описывается авторская трехкомпонентная модель анализа, эвристичность использования которой позволяет не только построить типологию отклоняющегося развития, но и приступить к конкретизации представлений о периодизации психического развития, предложить новые подходы к оценке особенностей психического развития и коррекционно-развивающей деятельности специалистов, определения адекватного образовательного маршрута.

В связи с этим предполагается раскрыть с современных позиций такие понятия, как «условно-нормативное развитие», «психологический диагноз», «недоразвитие» и «несформированность», «нарушение» и «недостаточность» и многие другие, непосредственно или косвенно связанные с феноменом отклоняющегося развития.

Но эта работа была бы неполной, если бы в ней не рассматривалась длительная история развития подходов к анализу и, что более важно, к системе помощи различным категориям детей. Поэтому мы постарались дать подробный анализ самого процесса типологизации отклоняющегося развития от начала прошлого века до наших дней. Кроме того, прежде чем раскрыть особенности нашей модели и ее структурно-содержательных компонентов, мы сочли необходимым проанализировать большинство имеющихся современных моделей, типологических построений, оценить их сильные стороны и недостатки.

В этой же книге мы приводим на основе нашей модели пока еще общую, но достаточно полную характеристику всех типов отклоняющегося развития (недостаточного, асинхронного, поврежденного и дефицитарного развития).

Во второй книге детально рассматривается тип недостаточного развития (варианты и формы тотального и задержанного развития, парциального недоразвития отдельных компонентов психической деятельности).

Третья книга будет посвящена анализу особенностей психического развития и состояния детей и подростков при различных вариантах асинхронного развития, включая проблему одаренности.

В четвертой книге будет описано психическое развитие ребенка в ситуации разнообразных повреждений центральной и периферической нервной системы – черепно-мозговых травм, онкологических заболеваний, мышечных дистрофий, приобретенных нарушений опорно-двигательного аппарата, другим подобным нарушениям. Пожалуй, впервые в поле зрения специальной психологии будет включена психическая травма как вариант повреждения аффективно-эмоциональной сферы. Тем самым будет реализовано всеохватывающее описание группы «поврежденное развитие».

В отдельном разделе четвертой книги будет приведено описание группы дефицитарного развития. В рамках анализа этой группы на основе современных подходов будут проанализированы нарушения слуха, зрения, варианты врожденных или ранних нарушений опорно-двигательного аппарата, а также множественные нарушения развития (сложные дефекты).

Несомненно, такой огромный и многогранный труд не может быть создан силами одного-двух специалистов, тем более принадлежащих к одной профессии. Мы постарались привлечь к работе над серией книг специалистов смежных областей знания, которые разделяют наши взгляды, работают в единой или по крайней мере близкой с нашей методологии.

Мы стремились использовать самые современные данные, научные труды таких известных авторов, как Д.Н. Исаев, Н.М. Иовчук и А.А. Северный, А.Н. Корнев, И.И. Мамайчук и И.Ю. Левченко, B. И. Лубовский, Б.К. Тупоногов, Л.И. Плаксина, Е.А. Сергиенко, C. Д. Смирнов, В.М. Сорокин, Л.М. Шипицына, А.В. Юревич и многих других. Всем этим авторам мы приносим свою искреннюю благодарность за возможность опираться на их труды и идеи.

Мы благодарим издательство «Генезис», сотрудники которого взяли на себя огромный труд тщательного редактирования и издания нашей работы, максимально учитывая наши не всегда легко реализуемые пожелания.

Надеемся, что результаты нашей многолетней практической деятельности, размышления и представления, воплощенные в этот труд, помогут специалистам самых разных областей практической деятельности в их искупающей все тяготы существования работе с детьми.

Введение

В настоящее время происходят радикальные сдвиги в представлениях о мире и процедурах его исследования, формируются новые философские основания науки в целом. На передний план выдвигаются междисциплинарные формы исследовательской и аналитической деятельности. Все чаще изменения «картин реальности» в различных науках (в том числе и психологических) протекают не столько под влиянием внутридисциплинарных факторов, сколько путем «парадигмальной прививки идей», транслируемых из других наук (Степин, 1992).

Как отмечал еще Л.М. Веккер, недостаточность общетеоретического единства становится все очевиднее, и это вызывает необходимость создания общего концептуального аппарата, способного объединить не только смежные с психологией области научного знания (нейрофизиология, общая биология, социология), но и другие естественнонаучные и гуманитарные отрасли. «Расположение “точек роста” науки на границах между ее смежными областями имеет и более общее методологическое и логическое основание: известно, что предельные исходные понятия частной теоретической концепции не могут быть раскрыты средствами концептуального аппарата самой теории – <…> требуется переход к метатеории. Этим определяется неизбежность выхода за пределы собственно психологических понятий – в сферу действия физиологических и общефизических законов – для продвижения к единой теории психических процессов» (Веккер, 2000, с. 17).

Такой объединяющей метатеорией, в том числе и в психологической отрасли знаний, становится синергетика.

Несмотря на то что идеи синергетики, вызвавшие переворот в системе представлений о природе, возникали и разрабатывались в первую очередь в физике, именно эта, по сути дела, современная философия науки перестраивает идеалы и нормы исследовательской деятельности и в психологических науках. Она предполагает использование особых способов описания поведения человека, его развития как наиболее сложной (нелинейной, открытой, неравновесной) системы. Мы считаем возможным и эвристичным распространить методологический аппарат синергетики, ее основные категории и на анализ психического развития ребенка. «Опасность заключается в искушении принять новую терминологию или набор метафор для того, чтобы просто повторно описать явления, которые мы так долго изучали, а затем заключить, что мы объяснили их» (Robertson at all., 1993, p. 119). Применение системного анализа к психологии развития не должно быть механистичным, оно должно привести к построению адекватной модели, адекватного категориального и понятийного аппарата, отражающих реально существующие на практике явления и механизмы психического развития.

Для нас важно, что подобный анализ дает возможность более эффективно предсказать наличие различных состояний анализируемой системы (в данном случае – отклоняющегося психического развития). Используемая методология в состоянии помочь определить наиболее важные параметры и характеристики развития: построить сценарии возможных линий развития, определить критерии и сам характер переходов развития психического к новым «системнореагирующим» уровням, определить узловые моменты и т. п.

В то же время релевантность модели в связи с отсутствием специфических критериев установления подобия модели и моделируемого может быть оценена исключительно из прагматических (в данном случае практических) соображений. Именно на этом месте у каждого специалиста, читающего эту книгу, должен возникнуть вполне правомочный вопрос: почему именно эта методологическая парадигма рассматривается авторами как наиболее правильная? Ответ на этот вопрос требует раскрытия представлений о моделях и о моделировании как методологии в целом. Этому будет посвящена отдельная глава книги. Здесь же мы приведем лишь общие соображения.

Наши представления о тех или иных структурах психического находятся в «прокрустовом ложе» определенным образом заданных моделей. С одной стороны, эти модели строятся на том онтологическом базисе (совокупности аксиом, категорий, универсалий), который в данный момент присутствует в признанной научным сообществом научной парадигме (Клещев, Артемьева, 2001). С другой – мы вынуждены в той или иной степени эту модель упрощать, редуцировать для создания наглядности и доступности, что является необходимым инструментом современной науки.

Настоящий этап развития научного психологического знания может быть охарактеризован как достаточно хаотический, неустойчивый, переходный по своей сути. Это проявляется в резко обострившейся полемике по поводу моно– или мультипарадигмальности психологии как науки (Корнилова, Смирнов, 2007; Юревич, 2005; Лубовский, 2007; Веракса, 2008, и др.), в обострении противоречий, возникновении методологического разрыва между теоретическим знанием и психологической практикой. Кроме того, осуществляется переход от неклассической к постнеклассической методологии науки в целом (Степин, 1992), поэтому именно сейчас требуется четкая детерминация методологических позиций каждого автора.

В этой ситуации говорить об истинности или, наоборот, недостаточности, «ложности» той или иной методологии не имеет смысла. Каждая и все методологии заслуживают пристального рассмотрения и принятия. Другое дело, что в этой ситуации важно определить основной принцип разграничения тех или иных методологических подходов и выделить наиболее адекватный. Возникает вопрос: адекватный чему?

Один из основных «заказчиков» и, следовательно, «определителей» критериев адекватности и эффективности заявляемой методологии, модели – психологическая практика. Теснейшим образом связанной с предыдущей является и проблема оценки эффективности используемых технологий, инструментария, в том числе и методологического.

Поэтому нам представляется, что говорить об адекватности или эффективности той или иной концепции, парадигмы следует лишь в плане их сравнительной эффективности в решении задач, непосредственно поставленных практикой, диктуемых существованием ребенка в социуме, в образовательной среде. В той или иной степени к этому склоняется и большинство современных исследователей. Таким образом, в первую очередь заслуживают внимания те методологические подходы, которые в состоянии не только обеспечить непротиворечивую доказательность, но и найти реальное воплощение в практической деятельности, выйти на уровень практических технологий, воплотившись в инструментарий оценочной, развивающей и коррекционно-абилитационной деятельности специалистов. Очевидно, что должны быть сформулированы и критерии эффективности[1]. В противном случае мы оказываемся в ситуации, когда широко известная теория, концепция так и остается изящной и непротиворечивой теорией, не находя своего практического воплощения. Большинство отечественных психологических теорий так и не нашло своего практического воплощения.

Подобную ситуацию мы можем наблюдать на всех уровнях методологического знания, в том числе на операционально-технологическом, когда оказываются невостребованными сотни методик, изложенных в диссертационных исследованиях.

Попробуем сформулировать основные критерии, определяющие эффективность той или иной методологии, концепции.

Один из них – связность (концептуальное единство) всех уровней методологического знания, начиная с философско-мировоззренческого, определяющего онтологию предметной области, ее категориальный аппарат, – до операционально-технологического, где задается конкретный инструментарий и технологии деятельности специалиста. Следование данному критерию требует соблюдения условий, при которых категориальный базис, онтологический каркас научной области знания не только декларируется, но и проявляется во всех нижележащих методологических уровнях (от общенаучного до опе рационально-технологического).

Поэтому фактически невозможно (и практически неэффективно) на общенаучном уровне придерживаться, например, категории деятельности, развития, системности и целостности объекта психологической науки, опосредованности высших психических функций культурно-историческим процессом, а на практике пользовать для диагностики базирующийся на аналитической концепции «рисунок несуществующего животного» или проективную цветовую методику М. Люшера, основанную на оригинальной (совсем не деятельностной и культурно-исторической) модели личности. Таких примеров можно привести множество. При этом практикам очень трудно объяснить, что и для чего они делают, каковы механизмы, определяющие характер того или иного явления, отмеченного ими, и т. п. А это фактически сводит на нет возможности реальной технологизации и операционализации психологической деятельности, поскольку не подкреплено в реальности (а не на уровне деклараций) методологическим базисом.

Помимо связности, можно определить еще ряд критериев, которые также обеспечивают не столько истинность используемой методологии, сколько ее действенную эффективность применительно к решению прикладных задач.

Таким важным, отмечаемым практически всеми методологами, является критерий прогностичности модели. Хорошей (то есть эффективной) следует считать ту модель, которая, будучи основанной на одном ряде явлений, наблюдений и экспериментов, позволяет сделать предсказания, правильность которых можно проверить путем новых наблюдений и экспериментов.

То есть мерой пригодности той или иной модели (методологии), ее эффективности является ее возможность делать правильные предсказания поведения моделируемой системы. В свое время этот критерий эффективности (ценности) модели был определен как ее предсказательная сила (Ксани, 1997). Он также называется «горизонтом предсказуемости» и считается одним из наиболее сильных критериев.

Действительно, если определенная теория, методология способна правильно и адекватно предсказать особенности развития ребенка, его состояние на протяжении большего временного диапазона его развития, чем какая-либо иная теория, то такой системный анализ будет обладать и большей предсказательной силой. Особенно это важно в условиях, когда предсказывается не просто результат уже известного состояния, но выявляется и нечто новое (например, новая форма известного варианта отклоняющегося развития). Следует отметить, что данный критерий выделяется большинством современных теоретиков и методологов.

Теснейшим образом связан с предыдущим критерием и такой показатель, как практичность используемой модели или методологии. В целом он может быть сформулирован следующим образом: более эффективной следует считать ту методологию, которая позволяет разработать более практичные и технологичные подходы к различного рода работам с данным объектом анализа.

Связанность двух последних критериев становится еще более очевидной в ситуации возникновения (предсказания) нового варианта, формы отклоняющегося развития. Если на основе предсказания нового варианта мы можем разработать адекватную ему технологию коррекционно-развивающей деятельности специалиста, которая включает в себя основные категории и показатели используемой методологии, и эта технология будет эффективной, обеспечит столь же прогнозируемые результаты, то данную методологию следует признать эффективной и практичной[2].

Иногда две методологии обладают приблизительно одинаковой предсказательной силой, одинаково хорошо проявляются в доступных и практичных диагностических и коррекционных технологиях, обладают одинаково полным инструментальным обеспечением. Как же можно оценить их сравнительную эффективность?

В этом случае на первый план выходит такой прагматичный критерий, как учет объема сил и ресурсов (и со стороны специалиста, и со стороны ребенка, клиента), необходимых для получения тех или иных результатов, – критерий ресурсоемкости. Более эффективной и практичной следует считать ту методологию (технологию), которая при прочих равных результатах, полученных с использованием других подходов, требует меньших ресурсных затрат со стороны как специалиста, так и ребенка.

Несколько менее сильным, но, на наш взгляд, важным критерием эффективности методологической системы можно считать ее реальную распространенность, использование специалистами (в данном случае психологами образования и смежных с ними специалистов комплексного психолого-медико-педагогического сопровождения), включенность понятий и категорий этой методологической системы в практическую деятельность. Действительно, сколько разрабатывается методик изучения психического развития ребенка, его существования в образовательном пространстве! Сколько копий сломано, например, вокруг определения готовности к школе! Несмотря на то что по этой теме защищена не одна сотня диссертаций, педагоги-психологи продолжают пользоваться одними и теми же методиками. Большинство новоявленных технологий и рекомендаций так и остаются в недрах диссертационного исследования и не выходят в практику. Таких примеров невостребованных тестов, анкет и методик огромное количество.

То есть можно сказать, что: чем более востребована та или иная система диагностики, анализа, технологии практической работы, чем понятнее и доступнее она для конкретного практика (отвечая в то же время вышеприведенным критериями), тем она более эффективна по сравнению с другими, может быть, и более научными, но не востребованными практикой системами.

Таким образом, на данном этапе развития научного знания в целом можно говорить о следующих критериях, определяющих эффективность, эвристичность и практичность методологического аппарата и построенных на его основе модели/моделей анализа. К ним относятся:

• Связность (концептуальное единство) всех уровней методологического знания – от философско-мировоззренческого до операционально-технологического.

• Предсказательная сила модели (горизонт предсказуемости).

• Возможность воплощения методологических постулатов в практику диагностической, аналитической и коррекционно-развивающей деятельности, подтверждающей в конечном итоге вероятностный прогноз (практичность модели).

• Минимизация сил, средств, используемых ресурсов специалиста и ребенка (клиента), позволяющая в то же время достигнуть хороших результатов (ресурсоемкость методологии).

• Степень использования данной модели, технологии практическими специалистами, в том числе в смежных областях деятельности (распространенность модели и данной методологии в практике).

Основываясь на этих соображениях, мы предлагаем собственную модель анализа психического развития, в том числе (и в первую очередь) развития отклоняющегося.

Следует понимать, что любая модель, с помощью которой проводится анализ, всегда оказывается проще и ограниченнее самой моделируемой системы. Это влечет за собой и ограничение получаемой информации, приводит к менее дифференцированным и менее прогнозируемым результатам. В свою очередь, чрезмерное усложнение модели не позволит ей соответствовать сформулированным критериям – такая модель станет чрезвычайно сложной для практической реализации, потребует значительно больше ресурсов и будет менее востребованной специалистами. Таким образом, должен существовать разумный «баланс» между структурной сложностью модели оценки и анализа и достаточностью получаемой информации для практической деятельности, которая позволит организовать эффективную помощь различным категориям детей.

Более подробно принципы моделирования и анализ моделей, которые могут быть адекватно использованы для оценки особенностей психического развития, приведены в главе 4.

Другим важным моментом создания современной модели анализа, разработки методологической платформы психологии развития и ее разделов является следование новой парадигмальности современной науки.

Методологический перелом затрагивает и психологические науки.

В первую очередь это касается изменений в наиболее глубинном слое научного знания – в метаонтологическом базисе. Здесь мы лишь назовем современные метаонтологические категории (подробнее о них см. в главе 3):

• триадичность анализа;

• синхрония (динамическая гармоничность) всех формирующихся, развивающихся структур[3];

• фрактальность (самоподобие, голографичность) анализируемых конструктов;

• мера (характер и динамика структурных изменений системы и ее элементов).

Эти дополнительные категории органично вписываются в категориальную сетку современного научного знания, обеспечивая необходимые парадигмальные сдвиги. Изменениям онтологической сетки мы придаем особое значение.

Предлагаемая модель основывается в первую очередь на этих категориях. Это позволяет обнаружить новые возможности в самых разных областях психологии – от построения более дифференцированной типологии и технологий диагностической и коррекционно-развивающей работы до определения контуров современной периодизации психического развития, позволяющей в едином методологическом подходе рассматривать этапность развития нормативного и отклоняющегося.

Итак, можно говорить о возникновении новой системной парадигмы, методологии и новых моделей анализа психического развития, позволяющих более эффективно и ресурсоемко подходить к разным аспектам практической деятельности специалистов с различными категориями детей.

Проблематике современного этапа развития научного (в том числе психологического) знания, современным моделям анализа и подходам к психологии развития, в первую очередь отклоняющегося, и посвящена настоящая монография.

Раздел I

Основные положения и принципы типологизации развития

Глава 1

Основные понятия

1.1. Представления о норме и отклоняющемся развитии

Представление о нормативном (условно-нормативном, стандартном и т. п.) развитии и его соотношении с «ненормативным», «аномальным» и, что более сложно, с «пограничным» развитием является одной из основных проблем психологии, в первую очередь практической психологии детства.

Проблема «нормативности – ненормативности» психического развития базируется на одной из фундаментальных онтологических категорий – категории развития. В работах отечественных психиатров, дефектологов и клинических психологов представления о развитии трансформируются в представления о дизонтогенезе (или аномальном развитии). В работах Г.Е. Сухаревой, М.С. Певзнер, В.И. Лубовского, К.С. Лебединской и В.В. Лебединского, В.В. Ковалева эти представления были конкретизированы в описаниях самых разных вариантов отклонений в развитии в соотнесении с возрастными нормативными показателями. Именно в отечественной дефектологии, начиная с работ Л.С. Выготского и Г.Я. Трошина, получили развитие представления об общих и специфических закономерностях нормативного и аномального психического развития. Но нельзя сказать, что вопрос о соотношении онтогенеза и дизонтогенеза[4] близок к разрешению. За последние 5—10 лет произошло (и продолжает происходить) резкое усложнение самой структуры отклонений в развитии, наблюдается рост количества сочетанных дизонтогений, появляются новые формы и варианты психического дизонтогенеза. Особенно сложны пограничные случаи, которые трудно с определенностью отнести к какой-то одной категории отклонений в развитии.

В результате появления новых направлений отечественной психологии и новых подходов к анализу развития были выявлены особые формы дизонтогенеза, для анализа которых недостаточно имеющегося в багаже отечественной специальной психологии терминологического и понятийного аппарата.

В связи с этим наблюдается и рост числа диагностических ошибок, когда на непонятные, сложные варианты психического дизонтогенеза навешивают старые «удобные» «провизорские» (метафора A. Н. Корнева) ярлыки. Соответственно проблема нормы и патологии начинает приобретать несколько иное звучание и требует более пристального рассмотрения.

И здесь хотелось бы привести очень подходящее к ситуации замечание известного знатока восточной философии, переводчика классического философского труда Древнего Китая «Чжуан Цзы»

B. В. Малявина: «Нет более распространенной и более незаметной ошибки, чем отвернуться от неизвестного, назвав его известным словом» (Малявин, 1985, с. 23). Эта фраза удивительно точно описывает сложившуюся в специальной психологии (да и не только в ней) ситуацию. Результатом подобного положения вещей становится неэффективность и неадекватность (а иногда и вредоносность) коррекционной работы, образовательных воздействий в целом, в том числе и многих управленческих решений. Неопределенность терминов в значительной степени снижает прогностическую силу действующих на настоящий момент моделей анализа отклонений в развитии, часто не дает возможности точно спрогнозировать возможные изменения в состоянии ребенка и спланировать коррекционно-развивающие образовательные воздействия.

Отсюда возникает необходимость выработать определения и термины, которые адекватно описывали бы всю популяцию «проблемных» детей в целом, а также разработать эффективную модель и систему анализа, что позволило бы определить содержание психологической деятельности, эффективные стратегии и тактики работы психолога, впрочем, как и других специалистов сопровождения проблемного ребенка. А это требует дальнейшего анализа, терминологического и содержательного, понятий «норма» и «ненорма», их соотношения.

На наш взгляд, наиболее подходящим является термин «отклоняющееся развитие». Понимание дизонтогенеза как изменения направления развития ребенка встречается еще у Л.С. Выготского в виде понятия «уклонение развития» (Выготский, 1984. Т. 5, с. 274). Позже это понятие появляется в работах современных отечественных специалистов. Отметим, что в содержательном плане понятие «отклоняющееся развитие» имеет исключительно психологическое наполнение. В то же время этот термин, как и термин «дизонтогенез», понятен другим специалистам, в первую очередь медикам и педагогам-дефектологам. Следует отметить, что терминологически и содержательно обоснованный подход, пожалуй, впервые был изложен А.В. Семенович и Б.А. Архиповым в работах, посвященных моделированию нейропсихологических технологий (1991–1995).

Само понятие «отклоняющееся развитие» отражает как качественный характер, так и динамические особенности состояния ребенка. Кроме того, этот термин не противоречит диалектичности уровневой оценки развития (например, функционально-уровневневому подходу в парадигме С.А. Домишкевича (2002), другим современным концепциям). Однако его следует рассматривать только в ситуации «отклонения от чего-либо», то есть оценивать динамику изменений в ходе развития в сравнении с динамикой развития нормативного.

Другие представления о «ненорме», с нашей точки зрения, не отражают динамического аспекта развития, они скорее констатируют некий набор статистически определяемых количественных показателей, характеризующих срез психического развития в конкретный момент времени (возрастной период).

Качественное изменение структуры всей психической деятельности ребенка, иерархия высших психических функций, включая «ведущие» и «ведомые» образования и системы, в большей степени оцениваются как изменяющиеся лишь на границах возрастных периодов (в момент возрастных кризисов), определенных еще в работах Л.С. Выготского, Д.Б. Эльконина. Отсюда вытекает и фактически постулируемое положение о постоянстве новообразований, которые, зарождаясь внутри возрастных периодов, возникают в достаточно кратковременные периоды возрастных кризисов и оказываются неизменными все остальное время. В этом случае производится изолированная количественная оценка (как правило, в пределах одной функции или функциональной системы), которая сравнивается со среднестатистическим показателем (статистической нормой), полученным для этой функции в рамках определенного возрастного диапазона. Такой статичный подход не дает возможности адекватно оценить адаптивность и возможности самокомпенсации психического развития в условиях эндо– и экзогенных воздействий, в условиях влияния социальных факторов, системы воспитания и обучения. Иногда специалисты длительное время ориентируются в своей работе на эти статические показатели, не замечая бурной динамики развития ребенка.

Термин «отклоняющееся развитие», как уже говорилось, имеет смысл использовать только в ситуации «отклонения от чего-либо», и для этой цели нам кажутся подходящими понятия «идеальная программа развития» или «идеальный онтогенез».

✓ Под идеальной программой развития мы подразумеваем своевременное последовательно-уровнево-иерархическое формирование взаимосвязанных, синхронно изменяющихся в процессе развития функциональных систем в условиях «идеальной» детерминации их внутренними (генетическими) законами и столь же «идеальным» воздействием окружающей образовательной среды, включая имманентно присущую развитию ребенка «идеальную» способность к присвоению (амплификации, по Запорожцу) образовательных воздействий, включение их в собственные психические структуры.

Необходимым условием развертывания «идеальной» программы, помимо идеальной окружающей среды, является идеальная нейробиологическая (в том числе и соматическая) предуготованность и идеальное формирование и функциональная перестройка мозговой организации психических процессов (Семенович, Архипов, 1997; Манелис, 1999). При этом сложноорганизованные структуры должны развиваться, формироваться в абсолютном синхронном взаимодействии[5], реализуя идею гармоничности развития.

Таким образом, психический онтогенез может быть представлен как континуум взаимосвязанных и синхронно развертывающихся, изменяющихся во времени функциональных систем во всем их уровневом своеобразии. Естественно, «идеальная» модель может существовать лишь как программа развития идеального ребенка в идеальных условиях.

Использование понятия «норма» по отношению к развивающемуся ребенку, к динамичному изменению как отдельных психических процессов, функций, состояний, так и их взаимоотношений подвергается большому сомнению. К.М. Гуревич (правда, по отношению к другому, но непосредственно связанному с понятием «норма» объекту – психологической диагностике) говорил так: «Проблема нормативности диагностики развития далека от своего разрешения и смыкается с проблемой нормативности психического развития в разные возрастные периоды, а она очень сложна и мало разработана» (Гуревич, 1997, с. 218).

Не вполне определено и само понятие нормы, которое, безусловно, должно быть соотнесено не только с уровнем психологического и социального развития ребенка в конкретные периоды его взросления, но и (в первую очередь) с требованиями, предъявляемыми ребенку социумом, которые также невозможно привести к каким-либо конечным показателям.

Ситуация осложняется и постоянным глобальным изменением социокультурных требований, предъявляемых ребенку окружающими (образовательных программ, семейных условий и обстановки, детской и подростковой субкультуры и т. п.), так и непосредственно психофизического и физиологического статуса ребенка (см. работы А.В. Семенович, 1997–2005 гг., посвященные «дрейфу популяционного нейропсихологического синдрома отклоняющегося развития»).

Все это не может не оказывать влияния на показатели развития, тем или иным образом включенные в понятие нормы, в том числе статистической. Отсюда можно сделать вывод, что обсуждавшийся еще с античных времен вопрос о том, что такое «норма» или «нормальное состояние», до сих пор не имеет окончательного решения.

Существует несколько вариантов понимания нормы. С.Н. Костромина приводит следующие определения (Костромича, 2007, с. 201).

В переводе с латыни norma обозначает правило, образец. В Оксфордском словаре английского языка (Oxford English Dictionary, 1989) говорится: «Нормальный – соответствующий обычному типу или стандарту, не отклоняющийся от него; регулярный, обычный». В Оксфордском толковом словаре по общей медицине (2002): «Нормальное есть то, что способствует обычному, установившемуся образцу». Таким образом, в современной науке «нормальное» чаще всего выступает как синоним «типичного», «наиболее распространенного», «среднестатистического». Но достаточен ли критерий статистической распространенности для понимания нормы? Строясь на сопоставлении индивидуальных данных, полученных в процессе обследования, с групповым распределением показателей, зафиксированных в выборке стандартизации, статистическая норма, определяя относительное положение (порядковое место) индивида в некоторой группе, показывает, как он выглядит на фоне других (см. Костромина, 2007, с. 201). Другими словами, нормальная система – это стандартная система. Однако многие «нормальные» функции психической системы определяются индивидуальными, возрастными, половыми и другими особенностями. Некоторые из них оцениваются и трактуются как преимущественные по сравнению с обычными, типичными и выделяются в качестве необходимых условий осуществления разных видов деятельности. Таким образом, если для «нормальной жизнедеятельности» популяции среднестатистический критерий оказывается весьма полезным, то в индивидуальных вариациях статистические данные не всегда соответствуют объективной норме. Учитывая, что специалист всегда имеет дело с конкретным случаем, с индивидуальной системой, такое понимание нормы вряд ли способствует объективному распознаванию уникальности каждого конкретного человека и, главное, получению объективного результата оценки его состояния, что должно лечь в основу квалификации его типологической группы и соответственно психологического диагноза.

Для нормального функционирования живой системы фундаментальное значение имеет ее жизнеспособность, которая основывается на внутрисистемных отношениях, на соответствии подсистем – системе, функций – структуре, соприспособленности элементов – равновесию системы. Другими словами, нормальная система – это всегда оптимально функционирующая система. С точки зрения такого понимания нормы даже те показатели, которые выходят за пределы среднестатистических, включаются в норму как оптимум. Поскольку оптимальное состояние психической системы чаще всего определяется ее функциональными задачами, оно должно быть связано с особенностями отражения субъектом окружающей действительности, построением неотчуждаемой картины мира и саморегуляцией своего поведения и деятельности, то есть соотноситься с понятиями адаптации и приспособления. В основе такого понимания нормы, как указывает А.Ф. Ануфриев, лежат представления о социально-биологической природе человека и необходимости его приспособления к окружающей среде (Ануфриев, 1995, с. 202). В этом смысле в качестве нормального выступает 1) состояние, обеспечивающее выживание человека и/или 2) соответствие поведения социальным нормам. В первом случае среднестатистическое понимание нормы дополняется биооптимальным. Во втором предполагается, что биологическая адаптированность психической системы необходима и нормальна лишь в тех пределах, в каких она обеспечивает оптимальную деятельность и поведение с точки зрения социальных и культурологических норм. Они выступают в качестве критерия оценки возможных колебаний индивидуальной изменчивости. Таким образом, норма – это оптимальное психофизиологическое (биосоциальное) состояние объекта психодиагностики (см. Костромина, 2007). В той же работе приводятся критериальные представления А.Ф. Ануфриева (1995) об одной из возможных оценок нормативности. Он рассматривает каждый из вариантов понимания нормы через призму логических и интуитивных критериев (Ануфриев, 1995, с. 69).

Отрицательный логический критерий строится на допущении, что, не имея четких границ, норма и отклонение составляют противоположные полюсы единого континуума, то есть представляют собой определенного рода дихотомию. Существование данного критерия возможно в двух формах: установление нормы через исключение отклонений без раскрытия содержательных характеристик (отсутствие тех или иных признаков отклонений) или через установление степени выраженности скрытых признаков отклонений, которые в зачаточном виде имеет каждый психически здоровый человек. До тех пор, пока эти признаки не превосходят в своем выражении положенных границ, они соответствуют норме. В первом случае оценка нормального состояния происходит относительно позиции «норма – патология» в коррекционно-развивающих целях, во втором (в профилактических целях) – с точки зрения угрозы потенциально возможных отклонений (Костромина, 2007, с. 202).

Положительный логический критерий предполагает установление набора признаков, описывающих состояние нормы системы, то есть, по сути, признаков психического здоровья.

Кроме того, А.Ф. Ануфриев выделяет так называемый интуитивный критерий нормы, который основывается на опыте психодиагностической работы специалиста (Ануфриев, 1995, с. 71). «В этом случае качество описания объекта психодиагностики и эффективность диагностической работы в полной мере зависят от его квалификации. Соответственно основное содержание признаков, использующихся в качестве исходного начала для сравнения данных, составляют характеристики, зафиксированные, как правило, в результате наблюдения за поведением и деятельностью человека. В некоторых видах профессиональной деятельности, где наблюдение выступает в качестве одного из ведущих методов получения психодиагностической информации, использование интуитивного критерия нормы – распространенная ситуация» (Костромина, 2007, с. 202). Однако описание нормального состояния системы на основе интуитивного критерия относится в большей степени к сфере искусства, чем науки.

Таким образом, разные представления о норме и «ненорме» фактически сводятся либо к субъективному мнению, основанному на собственном профессиональном опыте, либо к описанию нормы через социально детерминированные основания и степень адаптации человека в социальной среде. И то и другое основания теснейшим образом связаны с динамикой изменения анализируемого объекта, то есть с его развитием.

Существуют разные определения нормы, например, базирующиеся на исключительно статистическом подходе.

Статистическая норма – это тот уровень психосоциального развития человека, который соответствует среднестатистическим (количественным) показателям, полученным при обследовании репрезентативной группы людей того же возрастного диапазона, пола, культуры и т. п. Статистическая норма представляет определенный диапазон значений какого-либо качества (физических или психических показателей, в том числе уровня интеллекта, его составляющих и пр.), находящийся около среднего арифметического (х) в пределах стандартного отклонения (+ σ) в ситуации, когда распределение всех значений данного признака признано нормативным (см. Основы специальной психологии, 2002, с. 13).

Понятно, что людей, получивших количественные оценки по тому или иному показателю психосоциального развития, выходящие за пределы (х + σ), признают находящимися «несколько ниже нормы», если отклонение до -2 σ, а если более (до -3 σ) – то «значительно ниже нормы». Соответственно интерпретируются и результаты, превышающие норму. Понятия «несколько ниже (выше)», «значительно ниже (выше)» по отношению к норме оказываются в определенной степени субъективными и неоднозначными с точки зрения их качественного содержания (там же).

Невозможность количественно оценить гигантскую совокупность свойств психики (тем более в динамическом аспекте) констатирует Ю.Б. Гиппенрейтер (см. Братусь, 1988, с. 9). Она показывает, что при увеличении количества измеряемых параметров последовательное применение статистического подхода приводит к абсурдным результатам.

В нашей стране использовать статистический подход очень сложно, поскольку подобные оценки требуют поистине гигантских исследований, большого количества соответствующих учреждений, ведь разнообразие природно-климатических, этносоциальных и социокультурных особенностей страны диктуют необходимость многообразия статистических норм. Причем корректировку этих норм необходимо проводить систематически, в том числе и в связи с постоянно меняющейся социальной ситуацией практически в каждом регионе. Все это не может не сказываться на особенностях распределений количественных показателей, входящих в определение статистической нормы.

Таким образом, следует признать понятие статистической нормы, выражаемой в баллах, процентах или уровневой оценке («высокая», «средняя» и т. п.) предельно ограниченным, существующим лишь для отдельных групп детской популяции, на которых эта норма и была получена, да и то в ограниченный отрезок времени. Обоснованность же перенесения подобных нормативов на детскую популяцию страны представляется сомнительной.

В основе функциональной нормы лежит представление о «неповторимости пути развития каждого человека, а также о том, что любое отклонение можно считать отклонением только в сопоставлении с индивидуальным трендом развития каждого человека. Другими словами – это своего рода индивидуальная норма развития, которая является отправной точкой» (Основы специальной психологии, 2002, с. 14).

Большинство современных исследователей рассматривают норму и «ненорму» с точки зрения социальной приемлемости и культурносоциальной адаптации человека. Так, В.И. Слободчиков и Е.И. Исаев определяют «ненорму» как «отклонение хода и результатов развития от существующих в данной культуре типологических (среднестатистических) и социально-культурных норм» (Психология развития человека, 2000, с. 393).

Близок к этому взгляду и так называемый адаптационный подход, где «критерием нормальности должна выступать способность человека к адаптации, то есть приспособляемость» (цит. по Сорокин, 2003, с. 112). В данном случае остается открытым вопрос о параметрах адаптационного критерия и критериях признаков дизадаптации. В рамках культурно-релятивистского подхода в качестве основы разграничений в дилемме «норма – ненорма» выступают тип культуры и историческое время.

В.М. Сорокин (2003) приводит и другие подходы: основанный на описательных критериях; по видам проявлений (Г.С. Никифоров); уровнево-типологический (В.Н. Мясищев); уровневый с точки зрения анализа психического здоровья (Б.Г. Братусь); по характеру трудностей социального функционирования (Л. Пожар); по затруднениям социально-психологической адаптации (Л.В. Кузнецова); по необходимости и форме коррекционной помощи (Ю.А. Кулагин).

Все эти подходы необходимо рассматривать не с точки зрения их истинности в методологическом плане, но с точки зрения эффективности их применения для решения прикладных задач и помощи ребенку с отклоняющимся развитием и его семье. Следовательно, мы должны обратиться к критериям эффективности реализуемых подходов, изложенным во введении. С нашей точки зрения, наиболее приемлемы для практической деятельности (в первую очередь в рамках образования, но и при анализе психического развития в целом) социально и культурно обусловленные подходы, а также адаптационный (имеется в виду социально-образовательная и профессионально-трудовая адаптация) подход.

Следующий шаг в поиске новых содержательных критериев оценки развития с позиции «норма – ненорма» заставляет обращаться не к сравнению детей между собой, а к выявлению степени подготовленности каждого к выполнению определенного критериального задания. «Главная задача этих тестов – установить, что индивид умеет делать, а не его место в выборке» (Психологическая диагностика, 2000, с. 217). Как видно, этот подход также находится в контексте социально-психологической адаптированности ребенка – но в данном случае речь идет непосредственно об образовательной ситуации.

В основе критериально-ориентированного подхода лежат представления о нормативности психического и личностного развития, долгое время разрабатываемые коллективом научных сотрудников Психологического института РАО под руководством доктора психологических наук К.М. Гуревича. Они выдвинули наиболее адекватное в современных условиях и уже зарекомендовавшее себя на практике понятие «социально-психологического норматива» (СПН).

✓ «Социально-психологический норматив» <выделено мной. – М.С.> можно определить как систему требований, которые общество предъявляет к психическому и личностному развитию каждого из его членов <…> Требования, составляющие содержание СПН <.. > являются идеальной моделью требований социальной общности к личности <…> Такие требования <…> закреплены в виде правил, норм, предписаний <…> Они присутствуют в образовательных программах, в квалификационных профессиональных характеристиках, общественном мнении учителей, воспитателей, родителей. Такие нормативы историчны, они меняются вместе с развитием общества <. > Время их существования зависит от отнесенности к той или иной сфере психического, с одной стороны, и от темпов развития общества, с другой» (Гуревич, 2000, с. 217–218).

В соответствии с этим критерием оценка результатов обследования должна проводиться по степени близости к данному для этого времени, культуры, географическому положению СПН. Последний, в свою очередь, дифференцируется в образовательно-возрастных границах.

Введение понятия СПН в структуру оценки получаемых результатов обследования позволяет иначе подойти к принципу нормативности развития (в частности, нормативности умственного развития – представлениям об идеальном умственном возрасте как об уровне требований, предъявляемых к ребенку школой), о котором в свое время говорил Л.С. Выготский. Приоритетным (в первую очередь, для оценки развития отклоняющегося в рамках определения индивидуализированного образовательного маршрута обучения и воспитания такого ребенка) становится именно качественный анализ результатов, который позволяет выявлять трудности, особенности развития, определенные содержательные характеристики исследуемых психических процессов и состояний, отнести состояние ребенка к одной из типологических групп.

С этой точки зрения ребенок, который удовлетворяет требованиям (вне зависимости от уровня этих в данном случае образовательных требований) будет рассматриваться как условно-нормативно развивающийся (в пределах своего СПН). В то же время любое изменение психической функции (функциональной системы, всей системы психического развития), выходящее за пределы области, коридора, определяемого данным конкретным (частным) СПН, следует оценивать как отклоняющееся развитие.

✓ Выход психического развития в целом или его отдельных системообразующих компонентов (структур, функциональных систем) за пределы социально-психологического норматива (условнонормативного развития), определяемого для конкретной образовательной, социокультурной, национальной/этнической ситуации вне зависимости от знака отклонения (опережение или запаздывание) следует рассматривать как отклоняющееся развитие.

Важно учитывать как более общие для данной культуры, региона, этноса социально-психологические нормативы, так и частные, характерные для тех или иных образовательных сред (в том числе и для коррекционно-развивающей среды).

При таком подходе к нормированию – с учетом образовательновозрастных границ – наиболее важной задачей становится поиск разумного баланса между образовательными воздействиями и возможностями ребенка по их присвоению. Только в этом случае психическое развитие будет гармоничным, природосообразным и не выходящим за пределы условной нормативности, определяемой конкретным СПН. С другой стороны, поиск подобного баланса приводит нас к необходимости определения критериев и связанных с ними показателей, определяющих природосообразность. Превышение этих показателей даст возможность квалифицировать данный вариант психического развития как вариант отклоняющегося развития. Отсюда подход к квалификации нормативности психического развития будет определяться не критериями нормативности, а критериями «ненормативности»[6].

В качестве критериев необходимо выбрать такие показатели существования ребенка в образовательном пространстве, которые отражают ситуацию равновесия между образовательными воздействиями со стороны среды и эффективностью обучения и развития ребенка в целом. С одной стороны, образовательные воздействия должны быть индивидуально оптимальными, с другой – индивидуально допустимыми, то есть не превышать пределы адаптационных возможностей ребенка, группы детей.

Когда в ходе образовательного процесса увеличиваются нагрузки (не важно, эмоциональные или непосредственно когнитивные), учителями и воспитателями движет, конечно же, не желание «перегрузить» ребенка, а стремление способствовать его обучению, воспитанию и т. п. Отсутствие четких и понятных для педагогов критериев максимальной допустимой нагрузки вызывает необходимость контролировать состояние ребенка с целью оптимизации воздействий со стороны образовательной среды.

Из этого следует, что одной из первостепенных задач является определение критериев оптимальных образовательных воздействий (как количественно, так и качественно), а также критериев перехода состояния ребенка (при увеличении силы, сложности и объема образовательных воздействий) в пограничную с дизадаптивным состоянием зону (показателя «преддизадаптационного» состояния ребенка). Это дает возможность сделать еще один шаг на пути к представлениям о личной, индивидуальной норме. Все это теснейшим образом связано с понятием и определением цены деятельности ребенка по присвоению образовательных воздействий. Такое пограничное состояние ребенка традиционно описывается как принадлежность к группе риска по конкретному показателю (школьная или социальная дизадаптация, девиантное или делинквентное, в том числе суицидальное, поведение, аффективно-эмоциональная дизадаптация и т. п.).

Для точной оценки состояния необходимо определить критерии и характеристики (соматические, психологические, психопатологические, социальные) перехода ребенка в состояние дизадаптации. Графическое представление возможных изменений состояния ребенка в динамике: оптимально-адаптивное – пограничное – дизадаптивное представлено на рисунке 1.1.

Рис. 1.1. Адаптационные возможности ребенка при различных образовательных воздействиях

Ось Х (Iобр.) – интегральный показатель силы, сложности и объема обра зовательных воздействий. Ось У (Vадапт.) – успешность амплификации ребенком образовательных воздействий в плане позитивного развития (в условных единицах). Ось Z (Т) – время, в течение которого происходит воздействие образовательной информации на ребенка.

Зопт. – является зоной оптимальных нагрузок, когда соотношение нагрузок и возможностей способствует максимальному раскрытию личностного потенциала ребенка и его амплификационных возможностей.

Згр. – зона пограничных нагрузок, зона риска по дизадаптивному состоянию, определяется в зависимости от индивидуально-типологических особенностей ребенка, определяемых в первую очередь его психофизиологическими особенностями.

Здиз. – зона дизадаптивного состояния. Пунктирные линии показывают возможный (условный) спектр характера протекания дизадаптивного состояния при дальнейшем увеличении образовательных воздействий.

Кривая достаточно условна и определяет исключительно качественный характер состояния ребенка. Упрощением является отсутствие учета особенностей организации образовательных воздействий, которые имплицитно присутствуют в понятии «увеличение силы воздействия». В данном случае также был «застабилизирован» такой показатель, как «условия образовательных воздействий». Условность «кривой адаптации» распространяется и на характер соотношения успешности усвоения и объема воздействий при количественных показателях воздействий значительно меньших, чем оптимальные для данного ребенка.

В данном случае нас интересует не столько «уход» ребенка в дизадаптационное состояние, который будет происходить индивидуально-специфическими путями (показано на рис. 1.1. пунктирными стрелками), сколько представления об индивидуальной «нормативности» психического развития ребенка при его взаимодействии с окружающей, прежде всего образовательной средой.

Очевидно, что СПН будет разным не только в ситуации, приведенной в определении, – к ребенку предъявляются изменяющиеся требования на протяжении всего периода детства и, следовательно, по тем или иным причинам «выход» за его пределы может произойти в любом его диапазоне.

Анализируя представления об условно нормативном развитии, можно представить его в виде некоего коридора, границы которого очерчены действующим в конкретном месте и времени социальнопсихологическим нормативом, определяемым, в свою очередь, образовательной, социокультурной, этнической и т. п. ситуациями (рис. 1.2). А отклоняющееся развитие в этом случае определяется как траектория, выходящая за пределы этого коридора.

Очевидно, что подобные границы не есть нечто определенным образом заданное и постоянное, но всего лишь умозрительная конструкция в сознании специалистов, обеспечивающих сопровождение ребенка в образовательной среде, в том числе и учителей.

Отсюда вытекает важная особенность такой системы анализа: изменится образовательная ситуация (например, образовательное учреждение перейдет на иную, более сложную программу, придет другой учитель и т. п.) и граница, в большой степени условная, «отодвинется» в ту или иную сторону. В ситуации, когда ребенок «балансирует» в граничной области (в определении психолога это обозначается как «психическое развитие ребенка находится на нижней границе возрастной нормы», хотя в данном случае эта норма не совсем возрастная, а скорее «субъективно переложенная» специалистом на возраст ребенка) подобные даже минимальные подвижки могут привести к квалификации состояния ребенка как «трудности в обучении» и даже «отклонения в развитии». Когда наблюдается значительный выход за пределы коридора условно-нормативного развития, никакие мелкие подвижки границ СПН не имеют серьезного значения, и ребенок остается в категории отклоняющегося развития.

Рис. 1.2. Графическое представление условно-нормативного развития в «границах» социально-психологического норматива Приведены аттракторы различных вариантов отклоняющегося психического развития (см. главу 7): I. Задержанное развитие; II. Поврежденное развитие (с благоприятным прогнозом); III. Парциальное недоразвитие (обобщенное представление); IV. Тотальное недоразвитие; V. Вариант искаженного развития (преимущественно когнитивной сферы). Vразв. – объем развития, Т – время

При этой модели анализа интересным для обсуждения являются два вопроса. Во-первых, важно оценить, по какой траектории в динамике отклоняется его психическое развитие. Во-вторых – как можно охарактеризовать траекторию, выходящую за «верхнюю» границу СПН?

На рисунке 1.2 показаны различные возможные траектории (в современном методологическом тезаурусе – аттракторы – см. раздел 3.6) психического развития ребенка по отношению к условно-нормативному коридору социально-психологических требований. Каждая из них дает вид (вариант) отклоняющегося развития. Фактически на рисунке 1.2 наглядно представлен качественный характер большинства типологических групп отклоняющегося развития, описание которых представлено в главе 7.

Ответ на второй вопрос однозначен. В рамках данной методологии анализа выход за верхнюю границу условно-нормативного коридора (для данной образовательной ситуации и данного СПН) следует также рассматривать как отклоняющееся развитие – парциальную или общую одаренность, характерную для так называемой асинхронии развития. Ребенок, обладающий подобными особенностями, несомненно, нуждается в определенном сопровождении. Речь идет не только об изменении (в соответствии с возможностями ребенка) образовательных воздействий, но и о приведении всей системы в гармонию (синхронию), способствующую полноценному развитию ребенка.

Следует понимать, что отклонение за пределы условно-нормативного коридора, пусть даже и за верхнюю его границу, является сигналом не только для оптимизации образовательных воздействий (в первую очередь изменения их структуры и увеличения объема), но и для более осторожного повышения нагрузки на ребенка, пристального внимания к его психическому состоянию, чтобы не нарушить гармонию всех составляющих его психического развития. Последнее при таком характере траектории может привести к вполне определенным последствиям – дальнейшей асинхронии психического развития, дисбалансу всех его компонентов, еще более глубокой дизадаптации и значительным негативным последствиям.

Подобный подход может быть распространен и на социально-психологический норматив, действующий в условиях специального образования, с той только разницей, что в этом случае в качестве условно-нормативного развития будет принят некий типологический социально-психологический норматив, характерный для данного вида специального (коррекционного) образовательного учреждения.

Таким образом, СПН можно рассматривать как в более общем плане – по отношению к среднестатистическим показателям в целом для всей детской популяции, так и более узко – по отношению к конкретной, в данном случае образовательной ситуации, возникающей в отдельно взятом образовательном учреждении. Причем такой подход может быть применен к любому уровню и системе образования: от коррекционного до гимназического и специализированного для одаренных детей.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что СПН может быть достаточно много, и они будут в значительной степени разниться от одного образовательного учреждения к другому, в ситуации различных этнических или климато-географических условий. Необходим переход от единого представления об условно-нормативном развитии к множественным условным нормам развития, тем более в условиях нашей многонациональной, климатически и географически многообразной страны. Если с образовательной практикой все видится достаточно жестко – стандарт образования, даже в условиях компетентностного подхода, однозначно определен, то в плане сопровождения ребенка специалистами вспомогательного плана (психологами, логопедами, социальными педагогами) ситуация оказывается более оптимистичной. В данном случае мы говорим об индивидуально-личностном подходе к ребенку, в первую очередь с точки зрения его возможностей, во вторую – с позиции гармонизации образовательных воздействий и их соответствия образовательным возможностям ребенка, группы детей.

Таким образом, методология определения нормативности и в соответствии с этим оптимальности воздействий для образования и развития может быть построена с двух различных точек зрения. Первая озвучена М.Р. Битяновой как «максимальное раскрытие потенциальных возможностей личности ребенка, содействие полноценному его развитию в личностном и познавательном плане, создание условий для полноценного и максимального проявления положительных сторон индивидуальности ребенка, условий для максимально возможной и эффективной амплификации (обогащения) образовательных воздействий» (Битянова, 1997).

Другая точка зрения: оптимальность сопровождения – это «непрерывное поддержание силами всех специалистов – участников (субъектов) образовательного процесса равновесной ситуации между реальными возможностями ребенка по амплификации образовательных воздействий (определяемых в первую очередь внутренними условиями и закономерностями индивидуального развития ребенка) и объемом, динамическими показателями этих образовательных воздействий (с учетом потенциальных возможностей) со стороны педагогов, родителей, других субъектов образовательного процесса» (Семаго М.М., 2003). То есть процесс определения нормативности и поддержания оптимального воздействия рассматривается в обратном ключе – от «ненормы», от отклоняющегося развития. Такой подход нам кажется более эффективным и оправданным. Соответственно должны быть перестроены и все технологии работы (в том числе и организационные) не только с детьми, чье развитие выходит за пределы условно-нормативного коридора, но и с детьми, развивающимися в пределах СПН, но в какой-то момент (при превышении оптимума образовательных воздействий, возникновении факторов эндогенного характера, заболеваниях, травмах и т. п.) оказавшимися за пределами этого коридора.

Итак, использование понятия «отклоняющееся развитие» позволяет:

• обозначить критерии выявления категорий детей, имеющих особые образовательные потребности и нуждающихся в этом случае в специализированной помощи, психолого-педагогическом и медико-социальном сопровождении (с точки зрения данной образовательной ситуации, программ, компетенций и т. п.);

• сделать по крайней мере первый шаг от феноменологической диагностики к диагностике каузальной;

• подойти к созданию современной психологической типологии различных групп проблемных детей;

• сделать прогностический анализ более эффективным и расширить «горизонт предсказуемости»;

• определить основные принципы и подходы к диагностической, коррекционно-развивающей и консультативной деятельности специалиста сопровождения;

• построить методологическую модель психического развития всех детей, в том числе в данный момент и условно-нормативно развивающихся.

1.2. Типологическая модель дизонтогенеза как основа практической деятельности

На практике мы наблюдаем определенное рассогласование: любой специалист работает с конкретным ребенком в конкретной ситуации, в то же время его деятельность (особенно в рамках педагогической и психологической деятельности) организована так, что реализуется не индивидуально-личностный подход, а фронтальное (у педагогов) обучение, групповая и подгрупповая работа (у логопедов, дефектологов и отчасти у психологов) с детьми. Более того, все описания, учебники и методические пособия приводят показатели и характеристики не конкретных детей (что принципиально невозможно), но усредненные описания групп, оценивая их в целом как «ЗПР», «аутизм», «умственная отсталость», «условная норма», «пограничная норма», «группа риска» и т. п. В то же время постоянно декларируется необходимость личностно-ориентированного, индивидуального подхода, в том числе и в педагогике. В результате молодой, не имеющий опыта работы специалист, в лучшем случае проштудировавший учебники, ориентирован на усредненный образ онтогенеза/дизонтогенеза, а сталкивается с реальным ребенком. Естественно, что дать описание и определение каждого конкретного случая принципиально невозможно. Можно лишь максимально приблизиться, уйдя от идеального, к реальности. Подобное приближение и есть типологическая модель, типологизация, в том числе и психического развития. Если типологизация того, что мы называем условно-нормативным развитием, на настоящий момент находится в процессе осмысления, то типологизация отклоняющегося развития уже имеет достаточно большую историю.

Но прежде чем говорить о типологизации, необходимо ввести понятие «идеальной нормы».

Идеальная норма (идеальный онтогенез) – несуществующее в реальности образование, имеющее исключительно теоретическую значимость. Идеальная норма (модель нормы) не может служить критерием оценки реально протекающих процессов или состояний психики, но позволяет вычленить объективные закономерности психического развития, необходимые и достаточные условия для обеспечения успешности их формирования (Грибова, 2001). Подобная модель служит целям исключительно общетеоретического описания развития. Она позволяет определить ту точку (линию, если рассматривать развитие в динамике, см. рис. 1.2), начиная с которой для каждого момента, диапазона времени будет «отсчитываться» вначале индивидуальный вариант нормативного развития (условно-нормативное развитие), а затем, при выходе показателей психического развития из области условно-нормативного развития (задаваемой требованиями, в данном случае – среднепопуляционного социально-психологического норматива) – развитие отклоняющееся.

Отсюда, как своего рода антитеза идеального онтогенеза, возникает еще одна теоретическая модель – модель идеального дизонтогенеза. «Термин “идеальный дизонтогенез” избран для обозначения теоретической модели формирования <…> деятельности в условиях какой-либо формы патологии развития “в чистом виде”» (Грибова, 2001, с. 10).

Идеальный дизонтогенез также не существует в реальности, но присутствует в специальной литературе в виде наиболее обобщенных категорий, отражающих те или иные отклонения в развитии: «ранний детский аутизм», «общее недоразвитие речи», «задержка психического развития» и т. п. Набор свойств и качеств, о которых говорится в определении «идеального дизонтогенеза», зависит от субъективной оценки специалиста, описывается в научной литературе, преломляется в опыте практического работника.

На практике представление об идеальной «норме/ненорме» нужно для создания методологической основы, включающей универсальные принципы и подходы к оценке общих закономерностей психического развития ребенка и частных, специфических особенностей, характерных для отдельных вариантов условно нормативного и отклоняющегося развития. Следует также отметить, что создание идеальной модели отклоняющегося развития (дизонтогенеза) в ее противопоставлении модели идеального онтогенеза – в первую очередь теоретическая задача. На основе анализа и интерпретации фактов формулируются основные универсальные закономерности развития, в том числе и классификация основных типов отклоняющегося развития.

Однако полученные универсалии должны использоваться для конкретных реальных случаев. В этой ситуации происходит обратное движение методологической мысли – от идеально организованной модели к реальности. В ситуации, когда на этом пути нет особых препятствий, а методолог является одновременно специалистом-практиком и работает с реальными детьми (и не только в рамках деятельности экспериментальной площадки), то тогда его мысль в состоянии конкретизироваться в отдельных случаях.

В реальной деятельности специалиста, проводящего оценку особенностей психического развития ребенка, все время происходит сравнение, своеобразное «внутреннее сканирование» результатов этой оценки со своим в целом субъективным представлением о норме («местном», конкретном или «общетеоретическом» социально-психологическом нормативе). Специалист-практик вынужден как бы «подниматься» от реального конкретного случая к обобщению ситуации. Возникает вопрос: где «место встречи», какими показателями или критериями оно определяется?

Ответ на этот вопрос может быть дан с помощью обращения к типологическому анализу и использованию типологической (или типичной – по О.Е. Грибовой) модели. Типологические модели развития могут существовать как для условно-нормативного, так и для отклоняющегося развития. Нам интересна, в первую очередь модель отклоняющегося развития (дизонтогенеза).

Можно говорить о следующей системе анализа: идеальная модель дизонтогенеза – то есть модель, описывающая дефект в «чистом» (идеальном) виде; типологическая модель – учитывающая наиболее специфические и частотные для данного варианта отклоняющегося развития особенности; индивидуальная модель – определяющая конкретные индивидуальные особенности развития отдельного ребенка.

Специалист, работая с конкретным ребенком со специфичными только для него особенностями поведения и развития, продвигается в анализе от этой реальности по направлению к типичной модели, учитывая характерные именно для нее параметры и показатели. Одновременно сравниваются реальные показатели развития ребенка и идеальные (в том числе и статистические) в рамках идеальной модели развития. Конечным итогом такого анализа является «подведение» реальных особенностей развития ребенка под типологические характеристики.

Таким образом, как отмечает О.Е. Грибова, «интересы психологов-“теоретиков” и психологов-“практиков” пересекаются на уровне “типичных моделей”» (Грибова, 2001, с. 10). Движение мысли теоретика-методолога в ситуации как нормативного развития, так и отклоняющегося, представлено на рис. 1.3а. Такой подход позволяет разграничить области и уровни компетенции специалистов, определив объекты теоретического изучения и практической деятельности.

В реальной деятельности предлагаемая схема не так однозначна и претерпевает ряд важных структурных изменений (рис. 1.36). Так специалисту-практику нужно удерживать представления и об условно-нормативном развитии, воплощенные в социально-психологический норматив в рамках идеальной модели онтогенеза. Это необходимо делать с самого начала построения диагностической гипотезы в том случае, когда речь идет об оценке особенностей развития ребенка, и является задачей любого исследования (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 20056). При этом ему надо видеть своеобразие отклоняющегося развития ребенка в соотношении с «идеальным дизонтогенезом».

Рис. 1.3. Соотношение идеальной, типологической и индивидуальной моделей в теоретическом плане (по Грибова, 2001) (а) и в реальной деятельности специалиста (б)

Таким образом, «движение мысли» практика на пути «снизу вверх» должно претерпеть своеобразное «расщепление».

В дальнейшем это движение должно «сойтись» на типичной или типологической модели, под которую и должен быть подведен конкретный случай. Как отмечает О.Е. Грибова, только в этом случае можно воспользоваться типовыми программами, технологиями проведения коррекционно-развивающей и даже просто обучающей деятельности в ее личностно-ориентированном преломлении.

В связи со сказанным выше более понятна и специфика деятельности специалиста образования, определяющая его функционал работы с детьми с отклоняющимся развитием.

В этом случае его деятельность направлена на оценку актуального состояния ребенка и отнесение его развития либо к условно нормативному (в пределах среднепопуляционного социально-психологического норматива), либо к отклоняющемуся. В свою очередь, отклоняющимся развитие может быть определено и в «узком» смысле – как отклоняющееся от конкретного (типологического) СПН, типичного для конкретной образовательной системы. Подобный подход мы наблюдаем, например, при оценке готовности ребенка к обучению, когда в реальной практике готовность ребенка к началу школьного обучения сознательно или неосознанно соотносится с уровнем требований того образовательного учреждения, куда поступает ребенок. Особенно явно, часто в связи с требованиями администрации, подобный подход реализуется в специализированных образовательных учреждениях, гимназиях и лицеях с углубленным изучением отдельных предметов, математических школах и т. п.

Таким образом, ««идеальные» модели служат целям теоретического описания развития в абсолютной норме и позволяют определить ту стартовую точку, с которой начинает проявляться нарушение при различных формах патологии, а также ее влияние на ход интеллектуального, психического и эмоционального развития ребенка в самом обобщенном виде. Кроме того, на основании анализа такой модели определяются механизмы, несущие ответственность за дальнейшее искажение хода развития. «Идеальные» модели служат основанием для создания методологической базы, включающей универсальные принципы и подходы в формировании полноценной деятельности и специфические для каждой формы патологии.

«Типичные» модели позволяют учитывать наиболее вероятные проявления первичного нарушения, иерархию взаимовлияний речевой, интеллектуальной и психоэмоциональной сфер. Именно «типичные» модели позволяют разрабатывать эффективные программы обучения в группах, подгруппах и классах, методические материалы для детей определенного возраста, с определенной формой нарушения, с учетом структуры дефекта.

«Реальная» или «индивидуальная» модель описывает частные случаи отклонений в развитии. Эта модель наиболее сложна и для описания, и для анализа. Именно на уровне «реальной» модели онтогенеза или дизонтогенеза наиболее широко и аморфно представлена группа «пограничных» нарушений. Учет и анализ конкретного случая ложится в основу создания технологии коррекции и развития на основе синтеза известных методик, позволяя отбирать наиболее эффективные индивидуальные маршруты (Грибова, 2001, с. 9—10).

Несмотря на то что это высказывание касается описываемой в работе патологии речи, мы сочли возможным привести определение О.Е. Грибовой полностью, поскольку оно максимально точно описывает всю ситуацию с построением системы: «идеальное – типичное– конкретное».

В следующей главе будет дан анализ имеющихся в специальной психологии типологических подходов. Здесь мы лишь приведем общие теоретические основания типологических построений, опираясь на монографию С.Н. Костроминой (2007).

Она рассматривает построение типологических моделей, начиная с обобщения опыта, или типичных запросов к специалисту. Типологический подход заключается в систематизации «через описание признаков, характерных для определенной формы, группировки индуктивным способом вокруг эталонных моделей, обладающих определенными чертами или свойствами и объединения в определенную типологию» (Костромина, 2007, с. 393). Далее следует связывание внешних характеристик поведения и деятельности с особенностями психических свойств и состояний – раскрытие содержания взаимосвязей явления и возможных психологических причин.

Таким образом, исследователь рассматривает типологическую модель как взаимодействие двух уровней структуры данного объекта – феноменологического и причинного, реализуя двухкомпонентную модель анализа. Общей характеристикой всех типологий является реализация одного из двух содержаний в зависимости от того, на каких основаниях – феноменологических или причинных базируется этот анализ. Соответственно, по содержанию она выделяет две группы психолого-педагогических типологических построений: феноменологические и детерминантные, и по форме: разделенные и связанные. К разделенным типологиям она относит систематизированные описания «типичных состояний, функциональных проявлений и их вероятностных психологических причин, которые даются в виде перечисления (списка или перечня), без отражения причинно-следственных связей между уровнями <…> К связным типологиям относятся схемы психологической детерминации типичных проблем и их причин, а также психодиагностические таблицы. Преимущество этого вида описаний состоит в возможности достаточно компактно и наглядно отразить связи феноменологического уровня со сложной иерархией внутри причинного уровня» (Костромича, 2007, с. 394). Все типологические построения автором рассматриваются исходя из классической двухуровневой линейно организованной структуры анализа (причины – феноменология).

В целом типологическая модель позволяет учитывать наиболее вероятные проявления одного из вариантов отклоняющегося развития, рассматривая совокупность симптомов, уже получившую в психологии статус психологического синдрома в рамках синдромального подхода[7]. Именно эти модели позволяют поставить психологический диагноз, определить прогноз дальнейшего развития ребенка, и самое главное, дают возможность разработать адекватные типологические программы коррекционно-развивающей работы психолога применительно к групповой и индивидуальной работе с ребенком.

Все это позволяет говорить о наличии типологических показателей развития, своего рода типологических нормативов.

✓ Типологический норматив – совокупность наиболее частотных (качественных и количественных) характеристик и особенностей ребенка, отражающих специфический (типологический) вариант развития – своего рода психологический синдром.

Подобное определение может быть распространено как на отклоняющееся, так и на условно-нормативное развитие, хотя типологизация последнего еще не имеет достаточной методологической базы.

Еще раз отметим, что в схеме «движения мысли практика» (рис. 1.36) фактически одномоментно реализуется совокупность принципов анализа, и «снизу вверх», и «сверху вниз», и одно невозможно отделить от другого. В теоретико-методологических подходах к разработке методических материалов и инструментария в основном используется принцип анализа «сверху вниз», который предполагает на основе модели «идеального дизонтогенеза» разработку универсальных закономерностей и теоретических моделей применительно к типичным вариантам развития.

Резюмируя, можно еще раз привести мнение О.Е. Грибовой, которое полностью согласуется и с предлагаемыми нами принципами анализа. Она считает рациональным построение именно трехуровневых моделей: «идеальная модель» призвана описывать дефект в чистом виде, вне влияний личностного или социального плана. «Типичная модель» учитывает эти влияния в их наиболее частотном или характерном варианте. «Индивидуальная модель» включает все переменные в каждом конкретном случае.

Все эти рассуждения и методологические подходы чрезвычайно важны в ситуации постановки психологического (типологического) диагноза, который в образовательной ситуации оказывается центральным, ядерным элементом деятельности всей междисциплинарной команды, сопровождающей проблемного ребенка в образовательной среде.

1.3. Психологический диагноз

До сих пор среди специалистов нет ни однозначного понимания содержательной стороны психологического диагноза, ни окончательного мнения о терминологической адекватности этого понятия применительно к задачам образования. Наблюдается широкий спектр мнений от отрицания самого понятия «психологический диагноз» до понимания его как «диагноза развития» – простого описания всей совокупности данных, получаемых психологом, в их соотнесении с условно-нормативным развитием.

Наиболее полный и всесторонний анализ понятия «психологический диагноз» и его содержания проведен А.Ф. Ануфриевым (1995) и С.Н. Костроминой (2007). На фундаментальную теоретико-методологическую работу С.Н. Костроминой «Психология диагностической деятельности в образовании» (2007) мы и будем в основном ссылаться как на основополагающую. Мы не ставим своей целью дать столь же всеобъемлющий и всесторонний анализ постановки, содержания и структуры психологического диагноза. Наша задача – обоснование необходимости типологизации отклоняющегося развития и места психологического диагноза как основного и системообразующего компонента деятельность психолога образования.

Следует напомнить, откуда взялся этот термин и насколько его применение оправдано в деятельности специалиста образования и в целом по отношению к квалификации психического развития ребенка.

Термин «диагноз» произошел от древнегреческого слова diagnosis, который имеет несколько вариантов перевода на русский язык. Первый из них – междузнание. В данном случае приставка dia переводится как «между», а корень gnosis – как «знание». Во втором случае приставка переводится как «рас», а gnosis как «познание». Соответственно получаем распознание. Третий вариант перевода исходит из интерпретации термина: dia – отдельно, от; gnosis – знание. Следовательно, диагноз буквально означает знание, отличное одного от другого. Три варианта перевода – междузнание, распознание, знание, отличное от другого, – придают понятию «диагноз» различные оттенки, которые необходимо учитывать. В медицине употребляется два понятия – «диагноз» и «диагностика». Последнее означает процесс распознавания болезни, первое – название болезни, нозологической формы, то есть продукт этого процесса. В некоторых работах термин «диагноз» употребляется в значении диагностика (Ануфриев, 1995, с. 7).

Мы специально привели это историческое определение понятия «диагноз», чтобы сразу же снять все возражения и развеять миф о том, что диагноз – это медицинская квалификация, и психологи (как и другие специалисты образования) не имеют права его употреблять. Как видно из приведенного выше определения, медики имеют на это слово такие же права, как и остальные специалисты, имеющие дело с оценкой свойств, характеристик какого-либо объекта, в данном случае психического развития во всех его проявлениях.

Следует также отметить, что одним из первых вводит понятие «психологический диагноз» А. Гезелл (1930). Правда, в его изложении он звучит как «диагноз развития» (см. Выготский, 1983. Т. 5, с. 270), хотя и «поднимается» до представления об «идеальном психологическом диагнозе». Представления А. Гезелла о специфике психологического диагноза фактически сливаются с данными, получаемыми в психиатрии и педиатрии, что справедливо критикуется Л.С. Выготским.

Несмотря на различные мнения об истории возникновения этого термина, приведенные, например, в монографии С.Н. Костроминой, впервые этот термин все-таки прозвучал в работе Л.С. Выготского со ссылкой на А. Гезелла, поэтому приоритет его введения, пожалуй, следует отдать А. Гезеллу. Следует также отметить, что приписывать Л.С. Выготскому термин «психолого-педагогический диагноз» не совсем корректно, поскольку сам Лев Семенович говорил о «педологическом диагнозе» как «центральном узловом моменте, во имя которого развертываются все предшествующие моменты и, исходя из которого, могут строиться все последующие» (Выготский, 1983. Т. 5, с. 314). Для более тщательного понимания этой проблемы читатель может обратиться к цитируемой работе Л.С. Выготского «Диагностика развития и педологическая клиника трудного детства» (1931) (см. там же), в которой приведены практически все философские и методологические основы построения психологического диагноза, многие из которых описываются сегодня со значительными искажениями.

Возвращаясь к представлениям о психологическом диагнозе как системообразующем компоненте анализа психического развития ребенка, следует отметить, что имеющиеся в настоящее время системные диагнозы либо построены по нозологическому принципу (психопатологический, клинический диагноз), либо отражают в основном феноменологический уровень (логопедический диагноз, педагогический диагноз, определяемый через квалификацию сформированности знаний, умений, навыков). Большинство психологов рассматривает возрастно-психологическое заключение (феноменологическое описания результатов обследования ребенка) как аналог функционального диагноза в психиатрии.

В то же время, как справедливо отмечает Е.Л. Шепко, «чрезмерная развернутость обследования без опоры на какую-либо методологию <добавим: типологически обоснованную методологию. – М.С.> не помогает сделать психологический диагноз более содержательным» (Шепко, 2000, с. 8). Таким образом, только «описательность», пусть даже и в рамках функционального диагноза, также недостаточна.

Среди описательных подходов существует много теоретически верных определений самого психологического диагноза, например, приводимое Л.Ф. Бурлачуком: «Конечный результат деятельности психолога, направленной на выяснение сущности индивидуально-психологических особенностей личности» (Бурлачук, 2002, с. 130). В этом определении психологическому диагнозу фактически придаются основные характеристики функционального диагноза, на первый план выходит анализ индивидуальных особенностей в социально-психологическом контексте. Хотя основным компонентом все же является именно психологический диагноз.

В любом случае понимаемый таким образом диагноз в основном ограничивается констатацией определенных индивидуально-психологических особенностей или симптомов, на основании которых непосредственно строятся практические выводы, но при этом, как правило, невозможно сделать вывод ни об их причинах, ни об их механизмах, ни об их общей структуре развития ребенка. Такой диагноз еще Л.С. Выготским был назван «симптомологическим», и еще тогда, в 1930-е годы, ему было «отказано» в научной и практической эффективности.

Часто наблюдается сдвиг описания особенностей состояния ребенка в сторону медицинской терминологии и соответственно медицинского диагноза. Несмотря на то что специалистам педагогического профиля (в том числе и психологу) фактически запрещено пользоваться нозологической квалификацией состояния детей, сплошь и рядом мы наблюдаем смешение психолого-педагогических и чисто медицинских (в основном психиатрических или неврологических) понятий. Психологический диагноз фактически сливается с медицинским, подменяется им. Сколько раз в психологической литературе приходилось встречать диагнозы «задержка психического развития» (без определения, о каком варианте задержки идет речь), «слабая умственная отсталость», «психопатия», «минимальная мозговая дисфункция» и т. п. Тем самым не только нарушаются деонтологические принципы, специалист-психолог выходит за пределы собственного содержательного поля, одновременно лишая себя возможности дать психологически обусловленный прогноз развития ребенка и предложить реально действующие психологически детерминированные развивающие и коррекционные программы.

При этом забывается, что само понятие психологического диагноза не предназначено и не пригодно для индексации отдельных случаев в целях «навешивания ярлыков», а существует исключительно для общей ориентации, типологизации как состояния ребенка, так и выбора дальнейшей коррекционной психологической помощи. Последняя, с одной стороны, должна быть индивидуально модифицируемой для каждого ребенка (в случае индивидуальной работы), но с другой – может существовать в виде типичной (типовой), тем более в условиях фронтально ориентированной групповой или подгрупповой работы. И в том, и в другом случае программа должна быть ориентирована на определенную категорию детей (в том числе на определенный возрастной диапазон), что требует постановки психологического диагноза – отнесения ребенка к той или иной категории, варианту развития. Отсюда и возникает осознание психологического диагноза как системообразующего в деятельности психолога, по крайней мере по отношению к детям с различными вариантами отклоняющегося развития.

Мы не согласны с мнением С.Н. Костроминой, которая рассматривает содержание психологического диагноза исключительно как «данные о состоянии психической системы <…> когда речь идет о феноменах, находящихся в психологической плоскости, не затрагивающих биологической структуры и оказывающихся вызванными социально-психологическими обстоятельствами» (Костромича, 2007, с. 44). В данном случае принципиальный уход от многочисленных причин и компонентов психофизиологического и даже биологического характера, неразрывно связанных и с последствиями психической детерминации, так же не отражает запросов практики, как и абсолютный приоритет нозологической квалификации. Невозможно не отражать нейробиологическую компоненту – важную составную часть, проявляющуюся непосредственно в психологическом диагнозе. Тем более что деятельность психолога в составе междисциплинарной команды определяет понятность и прозрачность психологического диагноза для других специалистов.

Основную трудность постановки адекватного, валидного диагноза следует видеть в том, что психолог должен одновременно увязать и особенности наблюдаемых проявлений развития, и их причины (и биологического, и социального характера, а также ресурсные или компенсаторные возможности ребенка). Причем необходимо сделать этот анализ в рамках конкретной методологии, принимаемой специалистом.

Основу валидного психологического диагноза составляют объективность и надежность (Костромича, 2007, с. 75). Адекватность психологического диагноза связывается с обоснованностью принятия решения и успешностью его выполнения в связи с решаемыми общественными задачами. Тем самым адекватность диагноза теснейшим образом связана с одним из наиболее важных критериев эффективности деятельности специалиста – прогностичностью.

В последнее время отмечается тенденция (по крайней мере среди специалистов, работающих в системе специального и инклюзивного образования, то есть тех, кто чаще других сталкивается с отклоняющимся развитием и понимает сложность и неоднозначность проблемы психологического диагноза) строить психологический диагноз развития аналогично построению функционального диагноза в психиатрии.

Приведем определение функционального диагноза, данное И.А. Коробейниковым.

«Функциональный диагноз <…> это комплексная характеристика индивидуальных особенностей психосоциального развития ребенка, включающая в себя оценку реального вклада и конкретных проявлений церебро-органических расстройств, психологической структуры психической деятельности и качества сформированности основных социальных навыков (поведенческих, коммуникативных, учебно-познавательных)» (Коробейников, 2004, с. 55).

Как отмечает С.Н. Костромина, «функциональный диагноз, устанавливая динамические связи между частным (местным) отклонением и другими функциями системы, оказывается интегративной основой, способствуя выяснению общего состояния всех элементов системы и особенностей функционирования системы в целом» (Костромина, 2007, с. 42).

Из формулировки видно, что подобный подход к диагнозу правомерен, в первую очередь при междисциплинарном подходе, в условиях работы команды специалистов разных профессий: педагогов, социальных работников, медиков и психологов. В дальнейшем автор такого комплексного подхода детализирует уровневую структуру функционального диагноза, рассматривая феноменологический, индивидуально-типологический, индивидуально-психологический уровни.

Если говорить о психологическом диагнозе как составной части, основном компоненте функционального диагноза всей команды специалистов, включенных в работу с ребенком, то нельзя, на наш взгляд, определять проблему его постановки как проблему «интегративной основы деятельности специалистов разного профиля в структуре коррекционной, профилактической, прогностической и развивающей работы» (там же, с. 44). С нашей точки зрения, каждый специалист в пределах своей компетенции обязан квалифицировать особенности развития ребенка, и только после этого в коллегиальном обсуждении определяется единый согласованный подход к тому, как работать команде[8].

Таким образом, если коллегиальное рассмотрение особенностей состояния ребенка можно оценивать как функциональный диагноз, то психологическую его часть необходимо полностью отнести к деятельности психолога.

В приведенной выше формулировке функционального диагноза фактически нет места для психологического диагноза как такового, то есть психолог (как, впрочем, и любой другой специалист команды) лишается возможности поставить свой диагноз, который только потом будет согласовываться и сопоставляться с диагнозами других специалистов, когда речь идет о междисциплинарной (консилиумной) деятельности.

В таком случае психологу фактически отводят роль специалиста лишь по феноменологическому описанию состояния психических функций и таких исключительно психологических по содержанию показателей, как особенности межличностных отношений, самооценка, уровень притязаний, не оставляя за ним права на типологизацию психического состояния ребенка (то есть постановки непосредственно психологического диагноза). Тем самым фактически отрицается его участие в определении и вероятностного прогноза развития (в первую очередь – прогноза обучения) и, тем более, в определении образовательного маршрута, включая дальнейшее коррекционно-развивающее обучение. Отсюда и возникает ситуация, когда все это отдается «на откуп» исключительно специалистам педагогического профиля. А роль «специалиста по диагнозу» отводится медику, при этом психолого-педагогическая трактовка состояния ребенка фактически подменяется медицинским диагнозом, о чем пишет И.А. Коробейников и другие авторы. В современном контексте междисциплинарного анализа подобная ситуация смотрится архаичной и неэффективной.

Обозначая место психолога как специалиста, который в реальной практике образовательного учреждения фактически определяет и координирует процесс психолого-педагогического сопровождения ребенка, участвует на равных в решении вопроса о характере обучения, мы считаем содержание и постановку психологического диагноза системообразующим компонентом диагностической деятельности психолога, основой для определения специфики развивающе-коррекционного обучения и оптимизации образовательного маршрута в целом.

Подобная смена взгляда на роль и деятельность психолога становится возможной лишь при переходе к типологическому психологическому диагнозу, заключающемуся в определении места и значения полученных данных в целостной динамической картине развития ребенка, к «типологии, основанной на изучении реальных форм и механизмов детского развития, обнаруживающих себя в тех или иных симптомокомплексах» (Выготский, 1983. Т. 5, с. 268). В этой работе впервые применительно к диагнозу актуализируется понятие «типологическая проблема» (там же, с. 267)[9].

Именно с этой точки зрения и необходимо рассматривать содержание психологического диагноза. На наш взгляд, диагноз должен включать и наиболее характерные для того или иного варианта отклоняющегося развития феноменологические особенности психологического характера, и «формы и механизмы детского развития», о которых говорил Л.С. Выготский, через которые проявляются выделяемые причины.

Содержание психологического диагноза как основная составная часть функционального диагноза должно полностью отражать запросы образовательной практики и быть достаточным для уверенного прогноза дальнейшего развития ребенка. Подобные требования накладывают большую ответственность на специалиста.

Мы согласны с мнением С.Н. Костроминой о том, что «психологический диагноз в функциональной диагностике не только представляет собой его самостоятельную часть, способную существовать автономно, но и выступает по отношению к клиническому диагнозу как диагноз будущего, обладающий высокой прогностической ценностью и важным профилактическим значением» (Костромина, 2007, с. 44). И далее: «Он начинает играть специфическую роль для определения такой существенной для диагностики категории, как «норма», и связанных с ней вариантов функциональных характеристик: 1) норма; 2) нижнее переходное значение; 3) нижнее патологическое значение; 4) верхнее переходное значение; 5) верхнее патологическое значение» (там же).

В то же время мы не согласны с мнением А.В. Снежневского (1983) о том, что «постановка психологического диагноза носит мультидисциплинарный характер, распространяется на представителей многих смежных специальностей; психологов, педагогов, социальных работников, логопедов и, если необходимо, психиатров и врачей» (цит. по Костромина, 2007, с. 44), и не считаем, что «проблема концепции психологического диагноза может быть сформулирована как проблема интегративной основы деятельности специалистов разного профиля в структуре коррекционной, профилактической, прогностической и развивающей работы теории и на практике, к которой, в частности, относится и сфера образования (Костромина, 2007, с. 44). На наш взгляд, постановка психологического диагноза является прерогативой деятельности только психолога, как основной компонент функционального диагноза в условиях образовательных систем и как дополнительный, вспомогательный – в ситуации деятельности психолога в здравоохранении или социальных системах, но только в том случае, когда эта деятельность не связана непосредственно с образовательной практикой. Именно такая позиция позволяет рассматривать деятельность психолога как оригинальную и обладающую собственным терминологическим и, что важнее, содержательным полем. А на более высоком методологическом уровне именно такой подход позволяет выделить психологию развития и ее компоненты – специальную и клиническую психологию как отдельную предметную научную область.

Необходимо определиться с дефиницией психологического диагноза. Всеобъемлющий анализ этого понятия приведен в работе С.Н. Костроминой (2007). По мнению В.М. Блейхера и Л.Ф. Бурлачука (1978), при осуществлении практической диагностической деятельности важно не раскрытие закономерностей каких-либо явлений, а прежде всего умение «распознавать и классифицировать эти явления». Очевидно, по этой причине в некоторых определениях психологического диагноза в качестве его содержания рассматривается отнесение наблюдаемых особенностей (в целом человека) к определенной категории.

Так, А.Ф. Ануфриев (1995) рассматривает психологический диагноз как отнесение состояния ребенка к устойчивой совокупности психологических переменных, обуславливающих определенные параметры деятельности или состояния обследуемого.

Очевидно, что во всех случаях необходимо выделение каких-либо диагностических критериев (категорий), по которым будет проводиться обобщение-группирование по типичным для данного класса (вида, типа) признакам.

В соответствии с предлагаемой ниже трехкомпонентной моделью анализа (см. главу 5) в качестве наиболее «устойчивых» переменных (диагностических категорий) нами рассматриваются базовые структурные образования, составляющие основу, внутренний «каркас», «проявляемый» в феноменологических особенностях ребенка. Подобные образования рассматриваются нами как общие закономерности психического развития, а паттерн их сформированности – как основной критерий отнесения развития ребенка к той или иной типологической группе. Паттерн сформированности всей системы и каждого из компонентов базовой структурной организации можно рассматривать как основной психологический синдром – основу психологического диагноза.

В рамках линейной системы анализа «причины – следствия», если мы хотим оставаться исключительно на психологически детерминированной позиции, именно эти базовые структурные образования могут рассматриваться как причины феноменологических проявлений. Хотя следует заметить, что подобная «первичность – вторичность», как это будет показано дальше, не отражает современного уровня методологического анализа и является предельно упрощенной моделью. Подробно проблема современных подходов к моделированию психологических процессов рассматривается в главе 4.

Таким образом, соглашаясь, что на феноменологическом уровне оценка состояния ребенка может отражать явления как психологической, так и непсихологической природы, мы не считаем возможным рассматривать подобную оценку как именно психологический диагноз, но лишь как компонент, определяющий доказательную часть, на основании которой ставится психологический диагноз. Последний же, учитывая феноменологические особенности, базируется в первую очередь на квалификации состояния внутренних базовых структурных образований, что и позволяет говорить о «каузально психологическом» диагнозе. Именно это предъявляет к терминологическому оформлению психологического диагноза особые требования.

В то же время мы считаем, что только основным психологическим синдромом диагноз не исчерпывается. Рассматривая его как инструмент специалистов, реализующих образовательные задачи (как в условиях образовательных учреждений, так и в системе здравоохранения и социальной защиты), необходимо ввести в структуру психологического диагноза требующиеся для образовательной практики дополнительные компоненты, в первую очередь влияющие на развитие ребенка и характер его адаптации в образовательной среде. На наш взгляд, структура психологического диагноза может быть построена по аналогии с международной классификацией МКБ-10 – с использованием осевого принципа[10]. В этом случае основной психологический синдром оценивается как ось I. К дополняющим основной психологический синдром показателям нами отнесены: уровень общего психического тонуса (ось II); особенности функциональной организации мозговых систем (профиль латеральных предпочтений) (ось III).

Именно эти показатели являются наиболее значимыми, важными для разработки не только психологических коррекционно-развивающих программ сопровождения ребенка, но и для определения образовательного маршрута в целом. Добавление к такой структуре еще и рекомендаций, позволяющих составить дальнейший план действий, начинает приближать психологический диагноз к «диагнозу развития» в том качестве, как его описывал Л.С. Выготский.

В свою очередь, каждая дополнительная ось анализа может представлять различные степени выраженности оцениваемого признака. При определении степени выраженности признака мы исходили исключительно из практической целесообразности и нашего опыта диагностической и коррекционно-развивающей работы с различными вариантами отклоняющегося развития, а также из катамнестических данных, оценивающих эффективность развивающих и образовательных воздействий. Поэтому мы нисколько не претендуем на абсолютизацию именно такого выделения уровней.

Так, ось II «Общий уровень психического тонуса» определяется в следующих градациях:

• высокий уровень психического тонуса (психической активности) с достаточно высокой для данного возраста работоспособностью;

• средний уровень психического тонуса; вполне достаточная для возраста работоспособность;

• сниженный уровень психического тонуса, недостаточная работоспособность;

• выраженно сниженный уровень психической активности и работоспособности;

• сниженный уровень психического тонуса при достаточной в целом работоспособности.

• При этом показатели «достаточная», «недостаточная», «достаточная в целом» и т. п. определялись в соответствии с СПН, характерным для массовых общеобразовательных дошкольных и школьных учреждений г. Москвы и Московской области, поэтому их следует рассматривать как локальные региональные показатели. Это нисколько не отменяет подобную же оценку для других регионов и областей в соответствии с их местным социально-психологическим нормативом.

Другим важным для разработки образовательного маршрута и сопровождения ребенка показателем является особенность профиля латеральных предпочтений, о чем мы уже неоднократно упоминали в своих работах (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005а, б). Этот показатель отражает одну из причин наблюдаемых в когнитивной сфере проявлений и в целом определяет специфику деятельности всех специалистов сопровождения, а также особенности построения образовательной среды, включая ее дидактическое наполнение. Поэтому мы считаем его необходимым компонентом психологического диагноза и определяем как ось III.

В данном случае мы не можем говорить о его «уровневости», но только о самой специфике латеральных предпочтений, которые являются косвенным показателем особенностей функциональной организации мозговых систем. Для задач практики можно выделить следующую специфику профиля латеральных предпочтений:

• преимущественно правосторонний (по большинству исследуемых проб и привычных действий);

• преимущественно левосторонний (по большинству исследуемых проб и привычных действий);

• смешанный.

В научных исследованиях выделяются и другие варианты паттерна латеральных предпочтений (Каримулина, Зверева, 2003). Но в условиях реальной деятельности специалистов образования (в отсутствие специально организованного эксперимента) предлагаемые варианты профиля латеральных предпочтений являются достаточными.

Возможно, в процессе развития методологии построения психологического диагноза, аналогично тому, как это происходит в международной классификации болезней, возникнут и другие оси анализа. В настоящее время для решения в первую очередь образовательных задач мы рассматриваем трехосевую структуру психологического диагноза как достаточную.

Необходимо упомянуть и еще об одной стороне психологического диагноза в контексте типологического анализа. Речь идет о таком его качестве, как динамичность. Использование выделяемых типов (видов, вариантов, форм) отклоняющегося развития в качестве психологических диагнозов, несомненно, не является истиной в последней инстанции. Подобные диагностические определения следует рассматривать как динамические образования, изменяющиеся в том числе и с возрастом ребенка, что позволяет говорить о прогнозе дальнейшего развития и его вероятных девиациях. Это выражается в виде возможного перехода, «перетекания» одного психологического диагноза в другой в соответствии с возрастными (а в некоторых случаях и процессуальными) изменениями актуального состояния ребенка. Вообще проблема «динамичности» психологического диагноза находится в сложной взаимосвязи как с возрастными, так и с непосредственно типологическими особенностями ребенка и требует отдельного методологического анализа. И здесь необходимо ввести рабочее понятие «переходного» психологического диагноза. В некоторых случаях бывает чрезвычайно трудно провести дифференциальную оценку и однозначно отнести особенности развития ребенка к тому или иному типу, варианту. Как по феноменологическим проявлениям, так и по структуре базовой организации развитие ребенка может быть в целом отнесено как к одному типологическому кластеру, так и к другому. Причем эти типологические кластеры в лучшем случае могут находиться в одной группе. Иногда это могут быть принципиально разные группы.

Характерным примером переходного варианта является одна из форм парциального недоразвития (несформированности) регуляторного компонента деятельности (группа недостаточного развития), а именно «регуляторная недостаточность с низким психическим тонусом». Феноменология и даже в целом структура базовой организации этой категории в большой степени совпадает с феноменологией и структурой другой категории детей, относимых к группе асинхронного развития – а именно к «дисгармонии, связанной с нестабильностью психического тонуса». Эта категория детей рассматривается нами как переходный вариант.

Существуют и другие переходные варианты отклоняющегося развития в рамках групп асинхронного, поврежденного и дефицитарного развития. С возрастом или в результате изменения состояния ребенка они могут преобразовываться в другие варианты и формы. Подобные ситуации не стоит воспринимать как диагностические ошибки или вариант функциональной обратимости. Мы рассматриваем такую динамичность как естественный процесс, обусловленный, с одной стороны, возрастными изменениями ребенка, с другой – изменениями состояния всех функциональных психических структур, в том числе и происходящих под воздействием процессуальных факторов. Такой подход дает возможность более тщательно отнестись к прогнозу психического развития ребенка.

Итак приведем критерии, определяющие содержание психологического диагноза (по Костромина, 2007, с. 52–53).

• Психологичность образующих его категорий и суждений. Определения, относящиеся к уровню причинных оснований, должны иметь строго психологическую природу. Симптоматический психологический диагноз, формулируемый на феноменологическом уровне, может быть образован смежными понятиями, отражающими функциональные проявления психической системы в поведении и деятельности человека.

• Функциональность включаемых в него характеристик. Психологический диагноз должен отражать особенности функционирования элементов психической системы, их содержательную изменчивость вне зависимости от структурных особенностей и ситуации (внутренних и внешних условий) и формулироваться в соответствии с тем, какую роль они играют в поведении и деятельности человека, в сохранении им адекватной активности и возможной актуализации компенсаторных механизмов личности.

• Динамичность формулируемых определений. Это подразумевает направленность диагноза в сторону возможного будущего, тенденций и перспектив развития тех или иных процессов на основе данных об их прошлом и нынешнем состоянии, а также в зависимости от дальнейших условий жизнедеятельности и собственного развития.

• Практическая направленность. Его существование бессмысленно вне контекста основных задач, решаемых специалистом (развивающих, коррекционных, профилактических), и без дальнейшей реализации в практической деятельности.

Таким образом, содержание психологического диагноза должно быть психологичным (как бы странно это ни звучало), функциональным, динамичным и практически ориентированным. С учетом этого С.Н. Костроминой формулируется следующая дефиниция психологического диагноза:

✓ Психологический диагноз – это (1) краткое емкое обозначение актуального состояния психической системы или ее параметров, (2) обусловливающего особенности поведения и деятельности конкретного человека, (3) представленное в виде диагностической категории (понятия) или утверждения (умозаключения), (4) на основе которого возможно прогнозирование дальнейшего развития (будущего состояния) и (5) формулирование рекомендаций.

Вслед за С.Н. Костроминой мы обращаем внимание на критерии качества постановки психологического диагноза. К последним следует отнести уже упоминаемый критерий адекватности (валидности) психологического диагноза. Последнее включает в себя:

• содержательную валидность (присутствие основных признаков, характеризующих диагностируемое явление);

• валидность соответствия (возможность сопоставления информации из разных источников, подтверждающей существование тех или иных особенностей человека, определяющих его поведение или деятельность);

• прогностическую валидность (установление взаимосвязи между первичными результатами оценки и соответствующими выводами и данными, полученными через некоторое время). Сюда же можно отнести и катамнестические данные как результат сопровождения и комплексной помощи ребенку, в том числе и результат коррекционно-развивающей деятельности самого психолога.

Таким образом, важнейшей составляющей адекватности является прогностичность психологического диагноза (горизонт предсказуемости). Этот критерий следует рассматривать как первостепенный.

Еще одним критерием является ресурсоемкость постановки диагноза.

Еще Г. Витцлаком (1984) предлагалось выделение двух критериев качества психологического диагноза, которые в совокупности с адекватностью определяют его достоинства и психологическую ценность, – это своевременность и трудоемкость.

Своевременность психологического диагноза проявляется в быстроте и оперативности. Первый признак характеризует время, которое специалист затрачивает на постановку диагноза. Второй – более емкий: он отражает не только скорость его постановки (время, затраченное на принятие решения), но и способность в нужный момент отреагировать на складывающиеся или изменяющиеся условия психодиагностической ситуации, скорректировать направление психодиагностического поиска, скоординировать необходимые диагностические действия, сделать адекватный выбор в неопределенных обстоятельствах. Основное отличие оперативности от быстроты – достоверность полученного диагностического решения. Быстрый диагноз не всегда бывает валидным, в то время как оперативный диагноз – это диагноз, соответствующий реальности, своевременно поставленный в условиях ограничения (времени, данных, диагностических средств, возможности проведения психодиагностического обследования). Таким образом, в параметре оперативности скрыто умение специалиста четко и быстро определять зону психодиагностического поиска, соотносить конкретный случай с общими и индивидуальными представлениями о причинах актуального состояния объекта психодиагностики, сокращать количество обследуемых элементов психического развития и направлять внимание на наиболее важные факты при получении феноменологических и анамнестических данных, не отвлекаясь на диагностику дополнительных, необязательных для этого случая признаков.

Трудоемкость психологического диагноза характеризует меру необходимых диагностических затрат, которые требуются для его постановки. Она отражает степень прикладываемых для решения диагностической задачи усилий. В психологической диагностике трудоемкость могут характеризовать несколько параметров: количество симптомов, указываемых в запросе, их разнообразие и разнородность (диагностическая широта), глубина проблемы, уровень ее детерминации (социальный, личностный, психический, органический), время, затраченное на решение психодиагностической задачи, количество элементов, задействованных в диагностическом обследовании, необходимость использования психодиагностических средств и их сложность. Критерий трудоемкости имеет значение не только для специалиста, но и для обследуемого. Например, хорошо известна трудоемкость диагностической процедуры определения готовности ребенка к обучению в школе, когда будущему ученику необходимо пройти через систему психолого-педагогических методик, оценивающих уровень развития различных психических сфер, при этом без гарантии долгосрочного достоверного прогноза успешного обучения в начальной школе (по Костромича, 2007, с. 75–76).

Мы рассматриваем своевременность и трудоемкость как аспекты объединяющего их критерия – ресурсоемкости. Последний связан как с временными затратами на постановку психологического диагноза, в том числе и на коррекцию и оптимизацию диагностической гипотезы (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б), так и с ресурсными затратами психолога и ребенка, подростка, взрослого, включенных в единый диагностический процесс.

Важным критерием качества психологического диагноза является его коммуникативная ценность (Ануфриев, 1995). Рассматривая психологический диагноз как основной компонент функционального и основу коллегиального решения междисциплинарной команды специалистов, определяющей образовательный маршрут ребенка, нельзя не согласиться с тем, что психологический диагноз должен быть понятен всем специалистам. То есть он фактически должен обладать потенциальными и реальными возможностями для передачи необходимой информации и ее полного понимания всеми участниками диагностического процесса. Поэтому необходима и его терминологическая «прозрачность». Кроме того, диагноз должен обладать определенной психотерапевтической составляющей. Не секрет, что некоторые понятия и термины вызывают не просто несогласие родителей, но и отторжение вследствие их субъективной тяжести. К ним относятся в первую очередь такие медицинские термины, как «умственная отсталость», «шизофрения», «аутизм» и т. п. Поэтому тезаурус психологических диагнозов должен не только отражать психологическую сущность особенностей психического развития ребенка, но и исключать подобные нозологические термины, поскольку именно психолог, как правило, выполняет функцию «кондуктора» между специалистами и семьей. Это накладывает на него ответственность и за понимание родителями передаваемой информации, и за организацию щадящей психотерапевтичной атмосферы консультирования.

Как справедливо отмечает С.Н. Костромина, «в этих условиях происходит сближение позиций специалиста и обратившегося за помощью, они становятся партнерами, пришедшими к единому обоснованному решению проблемы или ситуации и наметившими общий план дальнейших действий» (Костромина, 2007, с. 77).

Резюмируя, подчеркнем, что именно психологический диагноз как констатация одного из вариантов отклоняющегося развития со всеми его типологическими особенностями позволяет создать, с одной стороны, индивидуально-ориентированную, а с другой – типичную для данного варианта развития программу образования, специализированной помощи, образовательный маршрут в целом. Особую важность постановка психологического диагноза приобретает при работе с детьми с отклоняющимся развитием вне зависимости от того, в какой системе образования (специального, массового или инклюзивного) находится ребенок.

Типологический анализ, итогом которого является психологический диагноз, оказывается продуктивным не только для психолога, но и для любого специалиста, реализующего обучение/воспитание или комплексное сопровождение ребенка с тем или иным вариантом отклоняющегося развития. Таким образом, можно выделить деятельность психолога в отдельную содержательную область, которая, хотя и тесно переплетается с профессиональными областями деятельности других специалистов сопровождения, в терминологическом и содержательном выражении остается исключительно психологической. Постановка психологического диагноза является системообразующим компонентом всей деятельности психолога.

Глава 2

Типологизация развития: исторический и современный ракурсы

2.1. Исторические корни и этапы типологического анализа отклоняющегося развития

Любая научная предметная область, если она хочет выделить себя из смежных областей науки, должна обладать тремя хорошо разработанными составляющими: оригинальной терминологией, моделью анализа причин и динамики развития (последнее в психологии определяется как периодизация психического развития), а также собственной типологией/классификацией. В основе периодизации и типологии должна лежать единая методологически выверенная модель анализа. Только тогда можно говорить о самостоятельной и полноценной научной и практической области знания. Как справедливо отмечает В.М. Сорокин (2003), понимание внутренних законов исследуемых явлений, общих закономерностей, лежащих в основе научного предмета, достигается в том числе классифицированием, объединением или разъединением групп и типов. А смена, динамика изменения классификационных схем и систем определяет историю предметной области знания. «Историю науки можно изучать по тому, как в ней происходит смена одной классификационной системы на другую; как осуществляется неизбежный переход от эмпирикофеноменологических (описательных) классификаций к категориальным (сущностным)» (Сорокин, 2003, с. 91).

В полной мере это относится и к психологии отклоняющегося развития. Г.В. Бурменская отмечает, что «возрастная психология развития будет принципиально неполной <.. > до тех пор, пока не будут описаны основные типы, формы, варианты развития <…> а на их основе – и многообразие индивидуальных особенностей» (Бурменская, 2002, с. 7). Мы позволили себе несколько расширить основную мысль автора, которая относилась исключительно к вариантам развития психологических новообразований. Мы полагаем, что типологический подход Г.В. Бурменской может быть распространен и на психическое развитие (в том числе и отклоняющееся). На практике специалисты сталкиваются с огромной вариативностью психического развития детей, выходящего за пределы условно-нормативного. В этой ситуации только качественное разделение особенностей психического развития на понятные и адекватные типологические группы (варианты, формы и т. п.) может позволить специалисту ориентироваться на характерные для каждого варианта развития особенности построения типологических форм коррекционно-развивающей помощи и технологий междисциплинарного сопровождения.

Если подобные типологические/классификационные[11] построения отвечают всем выделенным нами критериям (см. Введение), то и типология оказывается востребованной, практичной и эффективной.

В историческом аспекте типологизация индивидуальных особенностей человека скорее всего имеет такую же древнюю историю, как и история философской мысли. Одно только перечисление различных подходов и вариантов типологизации темперамента, характера, личности и пр., фамилий известных психологов и философов может составить не одну страницу. Наиболее полные описания подходов к типологизации личности и отдельных психологических характеристик приведены в работах А.В. Батаршева (2001, 2005) и Ю.П. Платонова (см. Психологические портреты персонала…, 2003; Психологические типологии…, 2004). Существует огромное разнообразие типологий, касающихся развития, которое мы называем «нормативным». В первую очередь это оценка различных вариантов взрослой «нормы». Лишь отдельные типологические модели посвящены особенностям, выходящим за пределы нормативного. К последним можно отнести типологию акцентуации по З. Фрейду (психоаналитическая типология), типологии акцентуации личности К. Леонгарда и А.Е. Личко, а также некоторые психолого-педагогические типологизации, отражающие проблемы, связанные с неуспеваемостью и школьной дизадаптацией, особенностями нарушения личности в условиях обучения (см. Психологические типологии., 2004).

Большинство подобных типологий не затрагивает дошкольного и тем более раннего возрастов. А все, что касается различных вариантов выраженной «ненормы», фактически «отдано» нозологической (клинической) кластеризации. Нас же интересуют подходы к построению типологии/классификации психического развития, отклоняющегося от нормативного, в диапазоне всего периода детства.

Преобладание классификационных построений, ориентированных на возраст после 18–20 лет, скорее всего можно объяснить тем, что гораздо проще анализировать уже сложившиеся устойчивые типологические характеристики и достаточно сложно выделить критерии и показатели в ситуации динамически организованных, развивающихся системных объектов детства. Тем более осложнен анализ развития в ситуации отклонения от нормы. Не секрет, что до сих пор существует значительный разрыв между методологией анализа нормативного и ненормативного психического развития. Запросы практики сконцентрированы в основном вокруг проблем и особенностей дизадаптации ребенка в образовательной среде, социуме в целом. Причем они касаются не только психического развития «ниже нормы», но и завышенного психического развития или его отдельных сторон.

Предлагаемый анализ ориентирован исключительно на типологию отклоняющегося развития, хотя сама его методология и предлагаемая модель могут быть распространены на любые варианты психического развития.

Прежде чем рассмотреть основы построения психологической типологии отклоняющегося развития, необходимо оценить путь, который был пройден в процессе анализа вариантов такого развития.

На настоящий момент можно говорить о трех периодах формирования представлений о типологизации отклоняющегося развития в детских возрастах.

Первый период начинается с конца XIX века, когда первые научные представления о категориях и вариантах «аномального» развития начали формироваться в процессе систематического обучения и воспитания таких детей. Поэтому первыми практическими сферами, в которых пытались использовать подобные знания, были клиника и специальная школа. 80–90 годы XIX столетия можно назвать периодом классификаций, когда «каждый автор, выпуская учебник или публикуя работу, давал свою классификацию» (Озерецкий, 1938, с. 73). Наверное, именно поэтому в типологических системах специальной психологии явно доминирует клиническая, хотя отчасти прослеживается и педагогическая направленность. Но и терминология, и классификационные основания, и весь «этиопатогенез», то есть причинно-следственные связи и динамика развития ребенка, в этот период исходят исключительно из клинической детерминации.

Уже в начале XX столетия наблюдается активная внутренняя дифференциация специальной психологии (как раздела дефектологии), возникновение таких отраслей, как сурдопсихология, тифлопсихология и олигофренопсихология, что повлекло за собой необходимость дифференциации этих категорий детей для комплектации соответствующих образовательных учреждений. Поэтому и типологизация состояний детского развития связывается в первую очередь с системой специального образования, с видовым разнообразием специализированных учреждений и образовательных программ. Таким образом, клиническая и педагогическая (дефектологическая) классификации проходят параллельно. Поэтому этот период условно можно назвать клинико-дефектологическим.

Но и в дефектологической систематизации отчасти прослеживается клинический анализ, поскольку классификационными критериями, основаниями для оценки особенностей тех или иных групп и категорий детей все же оставались этиопатогенетический подход и соответствующая клиническая (нозологическая) терминология. Подобный пиетет перед клиническим диагнозом, имеющий такие глубокие исторические, гносеологические корни, до сих пор не до конца преодолен в современной психолого-педагогической деятельности, в нормативных документах образования. Особенно выражено превалирование клинического подхода в деятельности психолого-медикопедагогических комиссий и консультаций (ПМПК). Причины этого уходят корнями в 70-е годы прошлого столетия и хорошо описаны в работе А.Я. Юделевича (см. Совершенствование деятельности психолого-медико-педагогических комиссий…, 2002).

Для нас также важно, что именно в клинически ориентированных классификациях все разнообразные категории детей были представлены с единых позиций этиопатогенетического подхода. Это позволяет более полно «очертить» популяцию детей, нуждающихся в помощи специалистов.

Одна из первых наиболее полномасштабных клинических классификаций аномального детства приведена в работах Г.Е. Сухаревой (1955–1965). Именно с нее имеет смысл вести отсчет (пока еще клинических) типологических подходов к детям с отклонениями в развитии.

Сейчас уже трудно отметить, когда впервые появилось типологическое разделение различных групп аномальных (как тогда называли) детей, в связи с запросом дефектологической практики. Скорее всего это произошло в рамках дифференцированного подхода к обучению детей с интеллектуальной недостаточностью. Но уже в 40—50-е годы ХХ столетия, как отмечает В.М. Сорокин (2003), в связи с большей дифференциацией образовательных учреждений, распространением дефектологии на дошкольный возраст, подключением к образованию новых категорий людей с отклонениями идет и дифференциация типологических групп, их внутренняя стратификация[12]. В то же время в дефектологических классификациях отсутствуют значительные группы аномальных детей, скорее всего из-за отсутствия системы соответствующих образовательных программ и учреждений для них.

Нельзя сказать, что в этот период совсем не было попыток типологизировать особенности развития и проблемы детей в условиях массового образования. В единичных работах приводится систематизация не столько особенностей психического развития проблемного ребенка, сколько самих учебных проблем (Гельмонт, 1954; Леонтьев А.Н., Лурия, Смирнов, 1968; Войтко, Гильбух, 1976).

Так В.И. Войтко и Ю.З. Гильбух рассматривают такие таксономические единицы, как общее отставание в развитии, специфические отставания по отдельным школьным предметам, «недисциплинированность» поведения, а также «отклонения от индивидуального оптимума» (Войтко, Гильбух, 1976, с. 28). В последней группе проблем уже проявляются и психологические (недостаточность сформированности мотивов деятельности, повышенный уровень притязаний и т. п.), но и отчасти клинические (гиперактивность, отклонения в эмоционально-волевой сфере) особенности.

Таким образом, подобные систематизации – уже не чисто педагогические классификации проблем обучения, мы видим зарождение междисциплинарных типологий. С.Н. Костромина (2007), проводя исследование этого периода, выделяет классифицирование, в частности, психологических причин учебно-воспитательных проблем (Славина, 1958; Мурачковский, 1967).

На рубеже 1960—1970-х годов возникает новый всплеск интереса к систематизации различных вариантов отклонений. Он связан в первую очередь с психолого-педагогическим анализом детей с временной задержкой психического развития, то есть с более глубокой дифференциацией интеллектуальной недостаточности[13]. Помимо этого, в связи с дальнейшим развитием образовательных систем, их усложнением внимание исследователей все больше привлекается к нарастанию учебно-воспитательных проблем и увеличению количества детей с школьной дизадаптацией.

Именно в это время окончательно формируется систематизация, которую можно определить как дефектологическую. Особенностью этого классификационного подхода стало то, что в нем фактически отразилась действующая система обучения и воспитания различных групп детей. Подобный подход скорее всего следует отсчитывать от ставшей классикой отечественной дефектологии работы М.С. Певзнер и Т.А. Власовой «Учителю о детях с отклонениями в развитии» (1967), в которой приводятся используемые до настоящего времени типологические группы отклонений в развитии.

Все дальнейшие систематизации подобной дефектологической направленности фактически повторяют данную работу с незначительными вариациями (Коберник, Синев, 1984; Лапшин, Пузанов, 1990; Специальная педагогика, 2003, и др.). Этот же классификационный подход продолжает тиражироваться и в современных учебниках и учебно-методических пособиях, в том числе и по специальной психологии (Основы специальной психологии, 2002; Специальная психология, 2003; Саенко, 2006; Государев, 2008). Следует, правда, отметить, что в подобных дефектологически ориентированных работах более позднего периода в определенной степени отражена и систематика В.В. Лебединского (2004). Среди современных работ подобного рода следует отметить и типологический анализ в последней монографии О.Н. Усановой (2006). В последней эклектически смешивается нозологический, операциональный, организационно-образовательный, дефектологический подходы и в классификацию «атипий развития» (методологически не обоснованный оригинальный термин О.Н. Усановой) почему-то вводится категория «дети группы риска», которые ставятся «в один ряд» с синдромом раннего детского аутизма и «некоторыми психическими заболеваниями в стадии ремиссии» (Усанова, 2006, с. 154–161).

Как справедливо отмечает В.М. Сорокин, такого рода систематизации в качестве оснований используют несвязанные, фактические эмпирические (феноменологические) основания типологизирования с выделением моно– или мультифакторных отклонений в развитии (Сорокин, 2003, с. 97).

Для большинства работ клинико-дефектологического периода характерно то, что в них выделены группы, связанные с дефицитарностью анализаторов и с интеллектуальными нарушениями, но фактически отсутствуют либо мало дифференцированы категории детей с различными особенностями аффективно-эмоциональных и поведенческих нарушений, то есть детей, «подпадающих» под психиатрическую квалификацию. Скорее всего это также связано с особенностями организации специального образования и с приоритетом клинического сопровождения детей с такими нарушениями, отнесением их в первую очередь к системе здравоохранения.

Несмотря на декларируемый психолого-педагогический подход, во всех этих работах прослеживаются клинические основания типового разнообразия этой категории отклоняющегося развития[14]. В свою очередь, и клиницисты, реально понимающие запросы педагогической практики, начинают учитывать психолого-педагогическую квалификацию рассматриваемых ими вариантов дизонтогенеза. Так, в уже упомянутой работе Г.Е. Сухаревой (Клинические лекции по психиатрии детского возраста, 1965. Т. III) приводятся психолого-педагогические характеристики детей с различными вариантами задержанного темпа умственного развития, рассматриваются формы школьной неуспешности и даются рекомендации по организации обучения этих детей[15].

Определенным исключением из этого клинически ориентированного правила, пожалуй, является лишь классификация речевых нарушений в рамках психолого-педагогического подхода, разработанная в конце 1960-х годов Р.Е. Левиной. Нам неизвестны какие-либо иные классификационные системы этого периода (практически до начала 80-х годов), которые были бы созданы с использованием таксономических единиц исключительно психологического содержания.

Именно восьмидесятые годы прошлого столетия следует оценить как начало следующего второго периода развития классификационного анализа отклоняющегося развития. Его можно определить как клинико-психологический период. В период с 1980 по 1985 год в работах К.С. Лебединской и В.В. Лебединского было положено начало развитию психологических типологий. К.С. Лебединской и ее учениками создается оригинальное учение о базовой аффективной регуляции (аффективной организации поведения и сознания, по О.С. Никольской), которое определяет психологические основания типологизации самых разнообразных поведенческих и аффективноэмоциональных особенностей развития тех категорий детей, которые ранее рассматривались исключительно в рамках детской психиатрии. Начало подобного анализа открывает новые возможности коррекционно-развивающей работы с этой и другими категориями детей с аффективно-эмоциональными нарушениями[16], дает возможность включения этих категорий детей в регулярный образовательный процесс, ставит вопрос о необходимости создания оригинальной образовательной среды, фактически нового вида специальных образовательных учреждений. Хотя стоит отметить, что проблема обучения и включения посредством образовательной среды в социум детей с расстройствами аутистического спектра (современное и наиболее точное наименование детей с эмоционально-поведенческими нарушениями, в том числе и детей с ранним детским аутизмом – РДА) окончательно не решена до сих пор.

А в 1985 году выходит фундаментальная монография В.В. Лебединского, которая фактически закладывает начало психологическим классификациям отклоняющегося развития. В определенной степени ее можно назвать первой психологической типологизацией отклоняющегося развития. На протяжении вот уже почти четверти века этот типологический подход используется специальной психологией и психологами-практиками. В то же время типологию В.В. Лебединского, как и последующие варианты подобно построенных типологий, нельзя назвать исключительно психологическими, поскольку и некоторые основания, и наименования отдельных вариантов отклонений имеют клинически ориентированную, фактически нозологическую квалификацию.

Дальнейшая систематизация отклоняющегося развития продолжает развиваться по трем направлениям: в работах педагогической направленности, отчасти в специальной психологии тиражируется клинико-дефектологический подход; в ряде работ по специальной психологии продолжается линия В.В. Лебединского (Усанова, 1990; Шаповал, 2005). Часть типологических построений имеют междисциплинарный характер, одни в значительной степени несут в себе клинические основания (Юсупов, 2005), другие – педагогические, социальные или и те и другие базисные компоненты. В отличие от классификации В.В. Лебединского в большинстве психолого-педагогических типологических подходов превалирует феноменологический принцип категоризации. Этот факт позволяет подразделять психолого-педагогические типологии по содержанию на феноменологические и детерминантные (причинные) (Костромина, 2007). С точки зрения А.Ф. Ануфриева, в этом случае можно говорить о «верхней границе объекта» (феноменологические типологии) и «нижней» (детерминантные) (цит. по Костромина, 2007, с. 393). Именно в этот период начинается реальное проникновение психологии в практику, как психологическую, так и образовательную (несколько ранее, в 1975–1980 годах, школьные психологи появились в специальных интернатах и общеобразовательных школах Эстонской ССР)[17]. Трудно сказать, были ли подобные систематизации отклоняющегося развития если не внутренней причиной, то по крайней мере определенным толчком к развитию психологической практики в образовании. Но именно с конца 1980-х – начала 1990-х годов начинается реальное и достаточно бурное развитие практической психологии в образовании: появляются психологические центры как основа и ресурс психологии образования, в регулярных образовательных учреждениях создаются рабочие места для психологов-практиков, появляются многочисленные научные исследования, посвященные практической психологии образования.

На протяжении 1990-х годов типологические подходы к отклоняющемуся развитию начинают приобретать все более системный многоуровневый характер, не выходя в то же время за пределы феноменологического эклектического подхода.

Третий период развития типологического анализа отклоняющегося развития, который продолжается и в настоящее время, характеризуется системным анализом с позиции поиска единых психологических оснований и механизмов, лежащих в основе вариантов отклоняющегося развития. По времени возникновения его можно отнести к концу ХХ – началу XXI века. По характеру типологического анализа его можно, опять же условно, определить как системно-каузальный. Именно в это время поиск классификационных оснований «уходит вглубь», подключая уже анализ механизмов мозговой организации психических процессов в рамках детской нейропсихологии (Семенович, Архипов, 1997; Семенович, 2001). Именно тогда были сделаны первые шаги по построению типологии отклоняющегося развития с использованием многоуровневого системного анализа (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 1999; Шепко, 2000). Основным для этого периода является переход от системного, но по большей части феноменологического анализа типологических оснований и категоризации отклоняющегося развития – к «каузально-системному» анализу базовых структур, лежащих в основе психического развития в целом, анализу вариантов отклоняющегося развития с позиции динамически организованной многоуровневой системы.

Одновременно возникают и развиваются классификационные подходы с использованием многоосевых типологических конструкций. Наблюдается тенденция к углублению анализа и построению классификаций с использованием педагогических и социальных оснований, «осей анализа» (Костромина, 2007; Шилова, 2000; Кузнецова, 2004), появляются попытки системного анализа, связывающего мозговую организацию психических процессов, непосредственно психологические основания развития и социально-образовательную адаптацию ребенка (Усанова, 2006).

Возникают и новые типологические подходы в рамках кластеризации недостаточности-избыточности функционирования уровней мозговой организации функциональных психических систем (О.В. Кагарлицкий, неопубл.).

Помимо этого, в психологии развития возникает интерес к типологизации и нормативного развития, например, в методологическом подходе Г.В. Бурменской (Бурменская, 2002; Возрастно-психологический подход… 2002), в оценке характера одаренности (Дружинин, 1995; Юркевич, 1997). Все это свидетельствует о важности типологического анализа для дальнейшего развития психологии, повышения эффективности психологической практики.

В настоящее время можно говорить о сформировавшихся и зарекомендовавших себя на практике трех основных группах типологического анализа отклоняющегося развития:

Эмпирические (феноменологические) типологии, основанные на наблюдаемых психологических проявлениях, когда выделяются устойчивые системно организованные совокупности поведения, особенностей познавательной деятельности, эмоциональных реакций и т. п. При этом могут быть и определенные привнесения из смежных областей научного знания (в основном из педагогики, но иногда и из клинического анализа).

Междисциплинарные типологии (в том числе многоосевые систематизации), в которых используются и терминология, и содержательные показатели, и категории различных областей знания (клинической, психологической, педагогический, нейрофизиологии ВНД и т. п.).

Психологические типологии, которые в своей основе содержат исключительно психологические единицы анализа. Помимо этого, они представляют системный динамический анализ взаимосвязи системы «первичных» причин, наблюдаемых особенностей и механизмов психического развития. В этом случае можно говорить о динамическом анализе особенностей горизонтальных (межсистемных) и «вертикальных» (межуровневых) взаимосвязей.

2.2. Феноменологические и междисциплинарные типологии

К феноменологическим следует отнести в первую очередь синдромальные психологические типологии А.Л. Венгера (1994) и Т.А. Шиловой (1995).

Г.В. Бурменская отмечает, что в основу психологической типологизации должна быть заложена идея раскрытия генетических связей в развитии, которые служат «ориентации на важные с практической точки зрения варианты развития детей и характерные для них проблемы» (Бурменская, 2002, с. 8). В полной степени это мнение можно распространить и на развитие отклоняющееся.

В большинстве же эмпирических типологий описания различных проявлений, складывающиеся в попытки упорядочения и систематизации, основываются исключительно на совокупности разнородных признаков и в большинстве своем также подвержены проникновению понятий и терминологии из смежных областей знаний (в первую очередь медицинской). Все это размывает психологическое содержание и, следовательно, снижает эффективность психологической деятельности специалиста. В качестве примера подобного классификационного подхода Г.В. Бурменская приводит получившую большую известность концепцию акцентуаций характера А.Е. Личко (1977). В ней господствует клиническая терминология, хотя подразумевается, что ориентирована типология в первую очередь на практических психологов.

В основу систематизации А.Л. Венгера (Венгер, 1994; Венгер, Цукерман, 2001) положены неблагоприятные варианты индивидуального развития, комплекса психологических симптомов, «собираемые» на основе взаимодействия трех основных «блоков»:

• психологических особенностей ребенка;

• общей картины поведения, определяемой этими особенностями;

• реакций окружающих на эти поведенческие проявления.

Как отмечает сам автор, между этими блоками существует вполне четкая кольцевая взаимосвязь: «картина поведения ребенка связана (хотя и неоднозначно) с его психическими особенностями; она определяет (хотя, опять же, неоднозначно) реакцию окружающих; в свою очередь, эта реакция обуславливает те или иные изменения психологических особенностей» (Венгер, Цукерман, 2001).

Всего автором выделяется шесть психологических синдромов:

A. Хроническая неуспешность и школьная тревожность.

Б. Уход от деятельности.

B. Негативное и позитивное самоопределение.

Г. Социальная дезориентация.

Д. Вербализм и интеллектуализм.

Е. Семейная изоляция.

Описывая их построение, автор отмечает, что приводимые синдромы не исчерпывают всего многообразия возможных вариантов психического развития младших школьников, отсюда неполнота типологии и ее разноплановость.

Акцентуации характера нарушения в развитии познавательных процессов; гиперактивность (расторможенность), астению и снижение мотивации А.Л. Венгер относит к другим особенностям психического развития и не рассматривает их в рамках своей типологии как целостные психологические синдромы. На основе феноменологического подхода он строит анализ результатов обследования, из которого, завершаясь построением целостного портрета ребенка, следует психологический диагноз (психологический синдром из собранных симптомов), который, как считает автор, объясняет причины беспокойства взрослого, отраженные в исходной жалобе.

На наш взгляд, подобную психологическую синдромологию, пусть даже и базирующуюся на исключительно психологических показателях, нельзя полностью рассматривать как целостную типологию. В ней отсутствуют «сквозные» типологические основания выделения групп детского развития, а также полнота охвата всех особенностей развития ребенка (в первую очередь всех вариантов отклоняющегося развития), сужен возрастной диапазон анализа.

Основными критериями выделения групп в типологии Т.А. Шиловой (1995, 2000) являются особенности рассогласования между отдельными сторонами психического развития: между мотивационной и операционными сферами; между компонентами внутри каждой их этих сфер (операциональной и мотивационной в отдельности); между внешними социальными условиями и внутренним отношением ребенка к ним; между компонентами психосоматической сферы. К последней, помимо детей с физическими заболеваниями (что уж тем более нельзя рассматривать как психосоматические нарушения), автор абсолютно неоправданно причисляет огромный и разнородный спектр – такие категории нарушений, как задержка психического развития, астенические состояния, реактивные состояния и конфликтные переживания, нарушения в работе анализаторов и нарушения опорно-двигательной системы. Для каждого из этих пяти типов рассогласований автор определяет варианты (от 3 до 6 на каждый тип) категорий детей и подростков, отстающих в учении и отклоняющихся в поведении, – всего 21 типологический вариант.

В данной типологии наблюдается выраженные заимствования из педагогики, явная недостаточность психологической детерминации и эклектичная смесь дефектологии, социальной психологии и клинического подхода. Хотя для педагогических психологов, методистов образования, более тесно связанных с педагогической проблематикой, подобный типологический подход, возможно, будет достаточно интересным. Следует отметить, что в практике работы с проблемным детством ни типология А.Л. Венгера, ни тем более сложный типологический анализ Т.А. Шиловой не получили достаточного распространения.

Часто мы наблюдаем в рамках типологического подхода достаточно продуктивное и эффективное объединение психологических, педагогических, а иногда и медицинских (этиопатогенетических) оснований анализа. В этих случаях можно говорить о междисциплинарных типологических подходах.

Помимо типологии Т.А. Шиловой, характерным примером объединенного подхода является типология С.Н. Костроминой (2007). Последняя строится на очень продуктивном «осевом» принципе. Автор рассматривает свою классификацию как основанную на симптоматологической модели, в которой не всегда представляется возможным приоритетное выделение эндогенного или экзогенного влияния. По аналогии с МКБ-10 автор выделяет три оси. Ось I: «Трудности обучения»; Ось II: «Трудности поведения»; Ось III: «Трудности межличностного взаимодействия». Но при этом одновременно выделяются и самостоятельные формы дезадаптации, такие как педагогическая и социокультурная запущенность. Помимо этого, вводятся и такие оси психосоциальных форм дезадаптаций, как Ось IV: «Специфические личностные феномены»; Ось V: «Аффективные расстройства»; Ось VI: «Стрессогенные состояния (невротические состояния, обусловленные стрессом)». В соответствии с этими осями и формами школьной дезадаптации С.Н. Костромина выделяет более 30 синдромокомплексов (форм), объединяющих собственно психологические, педагогические и медицинские феномены. Автор рассматривает такой подход, как мультидисциплинарный, справедливо отмечая в то же время мнение А.Ф. Ануфриева, что «при включении в психодиагностическое заключение описания социальных, педагогических, физиологических и т. п. явлений в качестве элементов уровня причинных оснований утрачивается критерий, позволяющий отличить психологический диагноз от социального, педагогического, физиологического» (Ануфриев, 1995, с. 119).

Признавая правомерным и такой подход к квалификации школьной дизадаптации, отметим, что подобную типологию вряд ли можно полностью отнести к психологическим и одновременно каузально-психологическим типологиям. Как справедливо отмечали уже цитируемые авторы, в детерминацию психологических компонентов анализа вряд ли следует включать как причины, лежащие «внутри» нейрофизиологического, клинического анализа, так и проявления социального, в том числе и педагогического плана. Кроме того, такая многокомпонентная и многофакторная система анализа, охватывающая практически все стороны «проблемности» ребенка, кажется нам трудной для реализации в полном объеме в образовательной практике. Фактическое отсутствие ограниченных в количестве базовых переменных анализа делает этот подход громоздким и ресурсозатратным для специалиста. А фактическая смесь психологических, педагогических и нозологически ориентированных осей и определяемых в их рамках синдромов не разграничивает, а скорее, наоборот, смешивает содержание диагностической деятельности специалистов разного профиля, размывая деятельность психолога, что нам кажется не совсем правомерным. Помимо этого, в данной типологии, несмотря на заявляемую целостную оценку школьных трудностей и школьной дизадаптации, полностью отсутствуют традиционно выделяемые отклонения в развитии (в частности, связанные с дефицитарностью дистантных анализаторов и двигательного аппарата, тяжелые нарушения речи). Также в рамках анализа школьной дизадаптации отсутствуют состояния, характерные для тяжелых процессуальных психических заболеваний (анализируемых с позиции психологического подхода), которые в современных условиях все чаще встречаются в практике специалистов образования[18]. Все это не позволяет связать коррекционно-развивающую деятельность психолога-практика с выделяемыми С.Н. Костроминой формами и вариантами отклоняющегося развития ребенка, снижает вероятность прогноза развития ребенка в благоприятных и неблагоприятных условиях.

Таким образом, типологический подход С.Н. Костроминой все же следует рассматривать как в большей степени переходный от междисциплинарно-феноменологической к каузально ориентированной психологической типологии.

На базе представлений о школьной неуспешности строится и «типология психического развития неуспешных в учебной деятельности младших школьников» Л.В. Кузнецовой и М.С. Староверовой (2004, с. 34). Авторы предлагают 11 классификационных типов, в основе выделения которых лежит совокупность отдельных психологических функций, компонентов психической деятельности, социальной неуспешности, педагогической запущенности на отягощенном/неотягощенном органическом/соматическом фоне. При этом не дается четких критериев, определяющих степень отягощения. Эклектическую смесь нозологической, психологической и социально-педагогической таксономизации невозможно отнести к компетенции какого-либо одного специалиста. Вся совокупность типологических показателей фактически реализует комплексный функциональный диагноз (Воловик, 1975; Коробейников, 1995), который в такой ситуации оказывается методологически необоснованным, поверхностным и непонятным большинству специалистов.

2.3. Каузально-системные типологии

К ним следует отнести в первую очередь наиболее известную и широко используемую до настоящего времени классификацию В.В. Лебединского (1985/2004), которая базируется на качественных, не сводимых друг к другу особенностях нарушений психического развития: отставания в развитии; выраженной диспропорциональности (асинхронии) развития; изолированного повреждения, выпадения отдельных функций.

Основными типологическими критериями этого подхода (они выделены еще Л.С. Выготским) являются следующие параметры:

• Функциональная локализация нарушений (частные дефекты, обусловленные дефицитарностью отдельных функций, и общие, связанные с нарушением подкорковых регуляторных систем и корковых (интеллектуальных) систем.

• Время поражения, которое определяет недостаточность (при раннем повреждении функций) или истинное повреждение (с распадом структуры функций).

• Взаимоотношения между первичным и вторичным (по Л.С. Выготскому) дефектами. В зависимости от места первичного дефекта направление, вектор вторичного недоразвития может быть «снизу вверх» или «сверху вниз», что определяет качественное своеобразие дизонтогенеза.

Нарушение межфункциональных взаимодействий. Последнее рассматривается как нарушение нормального онтогенеза, когда временная независимость, характерная для ранних этапов онтогенеза превращается в изоляцию, ассоциативные связи преобразуются в патологическую фиксацию (в познавательной деятельности – это интертные стереотипы). А сложные межфункциональные иерархические связи приобретают патологический вид – асинхронию развития. Последняя, в свою очередь, разделяется на ретардацию (запаздывание или приостановка психического развития) и акселерацию (выраженное опережение темпа и сроков развития одних функциональных систем по сравнению с другими).

На основании этих критериев В.В. Лебединский, объединяя предшествующие классификационные подходы, выделяет три типологические группы дизонтогенеза.

В первую группу входят отклонения в виде отставания в развитии. В этой группе автор выделяет недоразвитие и задержанное развитие. Вторая группа включает отклонения, ведущим признаком которых является диспропорциональность (асинхрония) развития: выделяются искаженный и дисгармоничный типы развития. Третья группа, выделяемая на основе наличия повреждения (поломка или выпадение функций или функциональных систем). К ним автор относит поврежденное и дефицитарное развитие. К последнему, на наш взгляд, неадекватно отнесено и нарушение речи, которое поставлено В.В. Лебединским в один ряд с нарушениями слуха и зрения[19]. К сожалению, и дальнейшая дифференциация типов дизонтогенеза теряет свое психологическое содержание и фактически становится нозологической медицинской классификацией (хотя и с попыткой психологического объяснения). Такой уход от психологической детерминации типологии справедливо критикуется рядом авторов. Помимо этого, в типологии В.В. Лебединского, которая создавалась в начале 80-х годов прошлого века и с тех пор фактически не подвергалась уточнению и пересмотру, не нашлось места определенному количеству вариантов отклоняющегося развития, которые «проявились» в конце ХХ века.

Из наиболее интересных современных классификационных подходов, которые можно отнести к типологиям каузального вида, следует отметить функционально-уровневый подход С.А. Домишкевича (2002) и разработанную Е.Л. Шепко (2000) на основе этого подхода классификацию. Классификационным основанием является степень выраженности трудностей развития и их системность. Автор связывает наиболее важные уровни анализа причин и особенностей психического дизонтогенеза: нейрофизиологической организации, формирующихся психических процессов, динамических характеристик деятельности и феноменологических особенностей. Подобные трудности правомерно связываются Е.Л. Шепко с нарушениями социально-психологической адаптации, степень которой является ведущим показателем в оценке психического здоровья как интегрального показателя благополучия психического развития. В рамках этого подхода выделяются три категории нарушений развития:

• с тотальными трудностями развития;

• с системными трудностями (в понимании авторов – пограничная между нормой и патологией группа), которые заключаются в сочетании нарушений, относящихся к различным сферам и компонентам психической деятельности, затрудненности формирования разнообразных психических функций;

• с отдельными или парциальными трудностями развития – «своеобразностью формирования отдельных психических функций или компонентов при соответствии возрастным нормативам большинства параметров психического развития и отсутствии в деятельности и поведении отклонений, значительно нарушающих социальную адаптацию» (Шепко, 2000, с. 19).

Классификационными критериями также являются: выраженность проявлений отклонений; степень вовлеченности всех сфер и компонентов психической деятельности; место конкретных нарушений в общей структуре личности; эффективность лечения и корекционно-развивающих мероприятий, а также степень социальной дизадаптации.

В свою очередь, каждая группа подразделяется на типы в зависимости от прогноза социализации, характера трудностей (так, для детей с парциальными трудностями развития выделяются трудности «физиологического», «квазипсихологического» и «психологического» характера), степени когнитивного и аффективного благополучия.

В качестве одной из современных каузальных типологий следует отметить подход А.В. Семенович, ориентированный непосредственно на особенности мозговой организации онтогенеза психики дизадаптивной части детской популяции, в основе построения которой лежит деление на «синдромы несформированности», «синдромы дефицитарности» и «атипию развития»[20] (Семенович, 2001).

При этом рассматриваются следующие варианты нарушения функ циогенеза:

• функциональная несформированность префронтальных (лобных) отделов мозга;

• функциональная несформированность левой височной области;

• функциональная несформированность межполушарных взаимодействий транскортикального уровня (мозолистое тело);

• функциональная несформированность правого полушария мозга;

• функциональная дефицитарность подкорковых образований (базальных ядер);

• функциональная дефицитарность стволовых образований мозга. Дисгенетический синдром;

• атипия психического развития.

Каждый из синдромов определяет своеобразие всей совокупности психической феноменологии, определяя «целостный ансамбль психической деятельности ребенка, способный адекватно отреагировать на те требования, которые ему предъявляет окружающий мир» (там же, с. 108).

Для нас важно, что квалификация актуального психического статуса, определение в ретроспективе (включая и внутриутробный период) времени и места «поломки», соотнесение ситуации развития ребенка с возрастными нормативами и идеальным уровнем развития всех психических функций описываются не только на языке психических процессов, но в первую очередь на языке нейропсихологии. В результате образуется интегративный статус, позволяющий, по мнению А.В. Семенович, выбрать адекватные развивающие и коррекционные программы, соответствующие характеру онтогенеза ребенка.

2.4. Основы построения современной психологической типологии отклоняющегося развития

Прежде чем обратиться непосредственно к проблеме современной типологизации отклоняющегося развития, приведем ряд соображений относительно разграничений понятий «типология» и «классификация», которые часто используются как рядоположные, а в некоторых случаях и как синонимичные. Методологически обоснованное разграничение приведено в монографии К.Б. Малышева (1997), на которую в дальнейшем мы и будем в основном ссылаться. Как отмечает автор, при изучении различных психических явлений психологам часто приходится описывать сложные множественные объекты, например, психологические процессы, состояния, проявления личности и т. п. Такие объекты состоят из множества однородных элементов. Начальным процессом анализа любого множества как системы является группировка его элементов, разбиение множества на подмножества на основе различных отношений. Для описания подобных отношений и используются понятия типологии и классификации. При этом наблюдается большое разнообразие точек зрения. К.Б. Малышев приводит некоторые из них (Малышев, 1997).

«Классификация – особый случай применения логической операции деления объема понятия. Классификация по существенным признакам называется типологией» (Ганзен, Фомин, 1993 – цит. по Малышев, 1997).

Типологией называется разбиение изучаемой совокупности на группы однотипных объектов. Классификация при этом определяется как «разбиение исходной совокупности на классы с помощью какого-либо формального метода». В данном случае критерием различения классификации и типологии является наличие формального метода группировки в первом случае и отсутствие его во втором.

«Разбиение, классы которого описаны через признаки, использованные при его построении, называют типологией или типологической группировкой». Если типологическая группировка описана в терминах какой-либо другой системы признаков, относящихся к данному явлению, то есть устанавливает в явной форме теоретические связи между различными сторонами изучаемой системы, то ее называют классификацией.

Подобное разнообразие определений, считает К.Б. Малышев, возникает из-за отсутствия единых критериев, различающих процедуры группировки. Так, в качестве критериев выбираются либо характеристики самих объектов (их признаки), либо характеристики результатов группировки (свойства полученных классов или их описаний), либо возможность формализации процессов разбиения. Задача разведения данных понятий имеет существенное методологическое значение, поскольку они описывают две разные познавательные процедуры, обладающие как сходством, так и отличием. Решение этой задачи позволит дифференцировать данные процедуры. Эти понятия являются по своей процедуре вариантами группировки или разбиения исходного множества на подмножества. При этом «хорошим разбиением считается то, которое обеспечивает, с одной стороны, полноту описания исследуемых объектов, с другой стороны – полноту этого разбиения. Типология и классификация служат сокращению описания сложного множественного объекта и являются по своей функции познавательным процессом, то есть формой активного отражения субъектом объекта познания» (Малышев, 1997, с. 25).

К.Б. Малышев предлагает по крайней мере два способа такого разбиения.

1. Разбиение с помощью нахождения и установления границы между классами. В общем случае эта граница представляет собой некую гиперплоскость (определение автора) в пространстве признаков объектов, разделяющую классы. В данном случае имеет место классификация как процесс, результатом которого является совокупность классов, а их объединение дает исходное множество. Описание с помощью классифицирования позволяет соблюдать полноту разбиений, но при этом страдает полнота описания.

2. Нахождение типичного элемента или эталона для некоторой совокупности объектов, для подмножества исходного множества дает нам основание рассматривать этот процесс как типологизацию, а соответствующий результат разбиения – как типологию. Конкретный набор признаков подобного эталона можно определить как архетип. Процесс типологизации в отличие от классифицирования осуществляется не на основе определения положения каждого элемента исходного множества относительно границы разбиения, а путем определения сходства элементов с архетипом и группировки объектов по свойству. Таким образом, способ разбиения множества на подмножества является критерием для различения типологии и классификации.

Разница между классифицированием/классификацией и типологизацией/типологией с формальной точки зрения заключается в различии алгоритмов распознавания: в первом случае работает алгоритм по методу границ, а во втором – по методу эталонов.

Применительно к задачам и условиям анализа отклоняющегося развития и группировки различных его вариантов (тем более применительно к детству) скорее следует говорить о типологических построениях и типологии, нежели о классификации. Отсюда вытекает и необходимость поиска соответствующих прототипов (архетипов, эталонов). Но при этом нельзя не рассматривать и возможность приближения к более строгому разбиению на классы в условиях следования определенному алгоритму анализа и выделения границ за счет поиска характерных для этого класса устойчивых совокупностей элементов или структур.

Подобными устойчивыми структурами, основаниями различных группировок, преобразующихся в типологические построения, могут быть самые разные аспекты выхода развивающейся психики за пределы СПН. Наиболее подробно критерии перечислены в неоднократно упоминаемой монографии В.М. Сорокина. Он приводит основания для построения типологии отклоняющегося развития (Сорокин, 2003, с. 92—106), среди которых следующие:

• Время возникновения (врожденные, в том числе наследственные и приобретенные нарушения).

• Степень обратимости (необратимые, частично обратимые и практически обратимые).

• Преобладание биологически или социально детерминированных причин.

В клинически ориентированных типологиях используется этиологический критерий – вид основной причины, вызвавшей отклонение. Чаще всего выделяются причины церебрально-органического, психогенного и соматогенного происхождения.

В клиническом (в первую очередь психопатологическом) подходе выделяются ретардация (запаздывание, приостановка психического развития, разделяемые, в свою очередь, на тотальную и парциальную) и асинхрония (сочетание опережения одних функций и отставание темпа формирования других, что приводит к дисгармонии структур психического развития)[21]. В данном случае критериальной основой является темповый признак процесса психического развития в целом и его отдельных сторон.

В классификациях, построенных на теории трех функциональных блоков мозга, разработанной А.Р. Лурией, отклонения в развитии типологизируются по тому, какие классы функций оказываются в дефиците (исполнительные – частные или регуляторные – общие).

По параметру «динамичность – статичность» выделяются два класса преимущественных нарушений: нарушения в области психических процессов и состояний и нарушения в сфере свойств личности.

Еще один критерий определяется тем, на какой период активного формирования мотивационно-потребностной или операционально-исполнительной сферы приходится начало патогенного воздействия, то есть какая из этих сфер является «первично страдающей».

Более частные критерии: выделение групп с преимущественными нарушениями восприятия, памяти, внимания, психомоторики, письма, чтения, счета, звукопроизношения и т. п. В свою очередь предполагается и внутригрупповое подразделение, например, по видам восприятия. Подобные таксономии уже описывались нами выше в виде «эмпирических» классификаций. Именно такой принцип разграничения лег в основу классических разделов специальной психологии (сурдопсихология, тифлопсихология, олигофренопсихология). Подобная таксономизация и легла в основу существующей системы специального образования[22].

Отдельно выделяется классификация, построенная на этиопато-генетическом критериальном подходе (международная классификация болезней и смертей 10-го пересмотра – МКБ-10) (2003).

В любом случае классификационное деление должно быть прагматично и способствовать решению практических задач; в основном это определенный тип помощи или характер обучения и воспитания. Отсюда становится понятным тяготение большинства типологий к видам образовательных учреждений и особенностям оказания коррекционно-развивающей помощи. В свою очередь, именно этот факт можно рассматривать как тормозящий развитие методологии типологического анализа, переход к «сущностному» (по определению В.М. Сорокина) анализу отклоняющегося развития. А это приводит к ошибочным организационно-управленческим решениям[23].

Приведем еще ряд доводов в пользу необходимости более четкой, практикоориентированной и современной типологизации психического развития в контексте развития отклоняющегося.

Для специалиста, анализирующего психическое развитие, чрезвычайно важно использовать типологический подход, имеющий в своей основе единые базовые элементы/структуры. Как уже отмечалось в главе 1, психолог, анализируя индивидуальные проявления развития конкретного ребенка, постоянно сравнивает результаты оценки с типологическими показателями того или иного варианта развития в рамках «типичной» модели, которая присутствует в его профессиональном опыте. Так же и сам процесс обследования «подводится» под соответствующие типологические диагностические критерии. А затем на этих же методологических основах строится и коррекционно-развивающая работа. Тем самым реализуется принцип единства анализа, диагностики и коррекции.

Чем лучше используемая типология будет отражать характерные особенности каждой выделяемой группы, чем точнее будут ее типологические критерии, тем более точными будут психологический диагноз и прогноз дальнейшего развития ребенка. Тем более эффективной окажется и вся коррекционная и развивающая работа специалиста. Таким образом, во главу угла должна быть поставлена современная и адекватная особенностям детской популяции модель типологического анализа.

При этом не следует забывать и об исторических корнях: любая типология должна в той или иной степени являться продолжением линии предшествующих классификационных подходов.

Рассматривая психолога в междисциплинарной команде специалистов как ее центральный, базовый элемент, организующий (и в определенной степени цементирующий) комплексное сопровождение и специализированную помощь ребенку и его семье, мы считаем, что и терминология, и классификационные построения должны быть понятны и педагогу, и медику, и любому другому специалисту сопровождения.

Кроме того, термины, которыми оперируют специалисты при консультировании семьи, родителей, должны носить еще и щадящий, психотерапевтический характер, поскольку от того, как семья воспримет слова специалиста, во многом зависит эффективность всей последующей работы, а в некоторых случаях и сама жизнь ребенка.

Перечислим системообразующие принципы, на которых должна базироваться современная психологическая типология (в данном случае отклоняющегося развития).

Она должна:

1. Основываться исключительно на психологическом содержании типологических или классификационных оснований, однозначно очерчивая содержательное поле деятельности психолога (диагностический и коррекционно-развивающие компоненты), разграничивая деятельность психолога и деятельность других специалистов сопровождения ребенка в едином для всех образовательном пространстве.

2. Быть гомологичной, понятной для специалистов смежных профессий (медицинских работников, педагогов-дефектологов и др.). Это определяется общностью образовательного пространства для всех специалистов и центральной координирующей ролью психолога по отношению к комплексному сопровождению ребенка в образовании.

3. Подразумевать возможность анализа предлагаемой системы показателей (критериев) и проявлений развития в динамике, создания модели, наиболее приближенной к реальной ситуации развития ребенка.

Эта идея, выдвинутая еще Л.С. Выготским, пока далека от своего конкретного воплощения. С идеей динамически организованной типологии теснейшим образом связана и возможность дать прогноз дальнейшего развития ребенка. Достоверность такого прогноза будет в целом определяться тем что лежит в основе типологического подхода[24]. Оставаясь исключительно профессиональными и отражающими специфическое содержание деятельности психолога, все используемые термины, в том числе и типологические обозначения, должны иметь щадящий характер и психотерапевтическую направленность для родителей.

Таким образом, основания типологии определяют адекватность развития и обучения ребенка. Поэтому так важно, что закладывается в основание, насколько эти показатели или характеристики являются «каркасными» элементами типологии. Специфику коррекционной работы психолога (и других специалистов), характерную для конкретного варианта отклоняющегося развития, ее эффективность следует рассматривать как основной критерий выделения типологических групп.

С точки зрения большинства современных философов, сейчас происходит переход к новой (третьей) парадигмальной эпохе человеческой истории – постмодерну (Дугин, 2009). Это является огромным вызовом не только для истории и движения человеческой мысли в рамках философии, но и для психологических наук.

Мы предприняли попытку представить модель и основанную на ней типологию отклоняющегося развития именно с позиций современной методологической мысли. Для этого необходимо рассмотреть основные положения, принципы и категории, составляющие современную постнеклассическую парадигму. Причем не только на теоретическом уровне, но и применительно к реальной практической деятельности специалистов сопровождения ребенка с отклоняющимся развитием. Этому будет посвящена следующая глава.

Раздел II

Методологические основы и модель анализа психического развития

Глава 3

Современная научная картина мира и психология развития

3.1. Три этапа научной рациональности

Прежде чем перейти к проблеме моделирования в психолого-педагогических науках и к авторской модели психического развития, необходимо определиться с фундаментальными философско-мировоззренческими основами современной науки, с категориями, которые составляют онтологический базис научного знания. В конце ХХ – начале ХХI века отмечается не просто переход к иной концептуальной и методологической основе той или иной науки, но фактически смена парадигмальных эпох человеческой истории. Большинство современных философов отмечают принципиальное изменение философской платформы, на которой строится научное знание и все мировоззрение в целом. В настоящее время мы переходим к так называемой постмодернистской цивилизационной парадигме (Дугин, 2009), которая планомерно вытекает из предшествующей ей парадигмы модерна, которая, в свою очередь, сменила парадигму Традиции[25].

В.С. Степин (Степин, 1992; Степин, Кузнецова, 1994; Степин, Горохов, Розов, 1999) определяет три типа научной рациональности и соответственно три крупных этапа эволюции науки, сменявших друг друга в истории техногенной цивилизации [26].

Это классическая рациональность (соответствующая классической науке в двух ее состояниях – додисциплинарном и дисциплинарно организованном); неклассическая рациональность и постнеклассическая рациональность.

Естественно, научная мысль не начиналась с чистого листа, существовала преемственность и «перекрывание» этапов. В.С. Степин выделяет периоды кризисов, когда преобразуются фактически все компоненты научной картины мира, коренным образом меняются нормативные структуры исследований и философские основания науки, определяя эти периоды как глобальные революции, приводящие к изменению самого типа научной рациональности.

Каждый из этапов связан с именами выдающихся ученых того времени. Для этапа классической науки это Р. Декарт, И. Ньютон, Г.В. Лейбниц, Ф. Гальтон, В. Вундт, для неклассической – А. Эйнштейн, М. Борн, В. Гейзенберг, Н. Бор. В психологии это З. Фрейд, Л.С. Выготский, А. Гезелл, Ж. Пиаже и многие другие.

Революция XVII в. ознаменовала становление классического естествознания в додисциплинарном виде. В этот период господствовала идея, согласно которой объективность и предметность научного знания достигается исключением из описания всего того, что относится к субъекту и процедурам его познавательной деятельности. Идеалом являлась констатация абсолютной истинности картины природы, а главным считался поиск очевидных, «вытекающих из опыта» онтологических принципов, лежащих в основе теорий, объясняющих опытные факты и прогнозирующих новые. Доминирующую роль играли идеи механицизма. Все объекты рассматривались как малые системы, механические устройства, характеризуемые относительно небольшим количеством элементов, их силовыми взаимодействиями и жестко детерминированными связями. Полагалось, что свойства целого полностью определяются состоянием и свойствами его частей. Эта категориальная матрица являлась онтологической составляющей философских оснований естествознания XVII–XVIII веков и предопределяла редукцию всех других областей естественнонаучного знания к представлениям механики. Радикальные перемены в системе оснований естествознания произошли в конце XVIII – первой половине XIX века. В.С. Степин и другие авторы расценивают этот процесс как вторую глобальную научную революцию, определившую переход к новому состоянию естествознания – дисциплинарно организованной науке. В это время механическая картина мира утрачивает статус общенаучной. В биологии, химии и других областях знания формируются специфические картины реальности, нередуцируемые к механической. Одновременно происходит дифференциация дисциплинарных идеалов и норм исследования. Философские основания науки, оставаясь в пределах механистической традиции, уже начинают включать категориальные схемы, в соответствии с которыми осваиваются объекты. С появлением специфики нормативных структур в разных областях исследований научная картина мира утрачивает целостность. Поиск «первоэлемента», сохраняя свою остроту на протяжении всего последующего развития науки, находится в параллели с проблемой дифференциации и интеграции знания.

В целом основополагающие элементы, определяющие развитие классической науки, ее стиля мышления можно представить в виде сводной таблицы 3.1[27].

Таблица 3.1

Категориальная сетка классического этапа научного знания

Третья глобальная научная революция была связана со становлением нового, неклассического естествознания. Она охватывает период с конца XIX до середины XX столетия. В эту эпоху происходит своеобразная «цепная реакция» революционных перемен в различных областях знания: в физике (открытие делимости атома, становление релятивистской и квантовой теории), в космологии (концепция нестационарной Вселенной), в химии (квантовая химия), в биологии (становление генетики). Возникает кибернетика и теория систем Л. Берталанфи, сыгравшие важнейшую роль в развитии современной научной картины мира.

В процессе этих революционных преобразований формировались идеалы и нормы неклассической науки. Они характеризовались отказом от прямолинейного онтологизма, пониманием относительной истинности теорий и картины природы. В противовес идеалу единственно истинной теории, «фотографирующей» и «отражающей» исследуемые объекты, допускается истинность нескольких отличающихся друг от друга конкретных теоретических описаний одной и той же реальности, поскольку в каждом из них может содержаться момент объективно-истинного знания.

Таблица 3.2

Категориальная сетка неклассического этапа научного знания

Новая система познавательных идеалов и норм открывает пути к освоению сложных саморегулирующихся систем, которые характеризуются уровневой организацией, наличием относительно автономных и вариабельных подсистем, взаимодействием элементов, существованием управляющего уровня и обратных связей, обеспечивающих целостность системы. Общенаучная картина мира начинает рассматриваться не как точный и окончательный портрет природы, а как постоянно уточняемая и развивающаяся система относительно истинного знания о мире.

Радикально видоизменялась и онтологическая категориальная сетка философских оснований неклассической науки. Она определяла новый образ объекта, который представал как сложная система, в первую очередь в плане несводимости состояний целого к сумме состояний его частей. Важную роль при описании динамики системы начинают играть категории случайности, потенциально возможного и действительного, возникает понятие «вероятностной причинности». Объекты начинают рассматриваться как процесс, с одной стороны, воспроизводящий некоторые устойчивые состояния, а с другой – изменчивый в ряде характеристик.

Основные закономерности неклассической науки представлены в таблице 3.2.

В современную эпоху, начиная с последней трети ХХ столетия, мы являемся свидетелями новых радикальных изменений в основаниях науки. Эти изменения можно охарактеризовать как четвертую глобальную научную революцию, в ходе которой рождается новая постнеклассическая наука.

Этот этап научного знания связывается с именами И. Пригожина, Г. Хакена, В.С. Степина, П.Я. Сергиенко, Э.М. Сороко, С.П. Курдюмова, в области психологических наук – с именами Л.М. Веккера, С.Л. Рубинштейна, П.К. Анохина, Б.Ф Ломова, А.В. Брушлинского, В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили[28].

Интенсивное применение научных знаний практически во всех сферах социальной жизни, изменение характера научной деятельности, связанное с революцией в средствах хранения и получения знаний, полностью видоизменяет характер научной деятельности. На передний план выдвигаются междисциплинарные и проблемноориентированные ее формы. Специфику современной науки определяют комплексные исследовательские программы, в которых принимают участие специалисты различных областей знания.

Возникает реальное взаимопроникновение теоретических и экспериментальных исследований, прикладных и фундаментальных знаний, интенсификации связей между ними. Происходит постепенное стирание жестких рубежей между видением предмета исследования в рамках тех или иных наук. Они становятся взаимозависимыми, определяющими фрагмент целостной общенаучной картины мира.

Объектами современных междисциплинарных исследований все чаще становятся уникальные системы, характеризующиеся историчностью, открытостью и саморазвитием, более сложные даже по сравнению с саморегулирующимися системами. Они постепенно начинают определять характер предметных областей основных фундаментальных наук, облик современной науки.

Исторически развивающаяся система формирует со временем все новые уровни своей организации, причем возникновение каждого нового уровня оказывает воздействие на ранее сформировавшиеся, меняя связи и композицию их элементов, перестраивая тем самым и характер их динамичности. Это вызывает необходимость введения дополнительных (ранее не принимаемых во внимание) представлений и категорий. Подобные саморазвивающиеся и самоорганизующиеся системы характеризуются синергетическими эффектами, принципиальной необратимостью процессов.

В онтологической составляющей философских оснований науки начинает доминировать категориальная матрица, обеспечивающая познание развивающихся объектов. Возникает новое понимание категорий пространства и времени (учет исторического времени системы, иерархии пространственно-временных форм), возможности и действительности (идея множества потенциально возможных линий развития в точках бифуркации), детерминации (предшествующая история определяет избирательное реагирование системы на внешние воздействия) и др. Основные характеристики постнеклассического этапа изложены в таблице 3.3.

Таблица 3.3

Категориальная сетка постнеклассического этапа научного знания

Категории нового этапа принципиально отличаются от предыдущих, что позволяет говорить о возникновении новой науки. Аналогичная ситуация начинает возникать и в психологических науках, оставаясь пока еще на философско-мировоззренческом, общенаучном уровнях и лишь частично затрагивая конкретно-научный уровень.

Все это заставляет искать новые онтологические основания, видоизменять категориальную сетку психологии развития. Конечно, мы не в состоянии решить эту огромную многогранную задачу, предлагаемый ниже анализ – лишь попытка применить современную методологию и ее категориальную матрицу в рамках психологии развития, включая отклоняющееся развитие.

3.2. Категориальная сетка психологии развития на постнеклассическом этапе научного знания

Коротко определим современное представление об онтологии предметной области (Клещев, Артемьева, 2001). Это важно, поскольку на нем строятся и представления о моделировании тех или иных процессов, изменения систем и т. п.

Обычно под онтологией подразумевается спецификация концептуализации, описания множества объектов и связей между ними. Основными понятиями онтологии являются: бытие, структура, свойства, формы бытия, пространство, время, движение. Онтология представляет собой попытку наиболее общего описания универсума существующего. Можно говорить о разных онтологических уровнях:

• Метаонтология, которая описывает наиболее общие понятия, не зависящие от предметных областей.

• Онтология предметной области, определяющая формальное описание предметной области, ее общую терминологическую базу.

• Онтология конкретной задачи, определяющая общую терминологическую базу задачи, проблемы.

Очертим категории, составляющие онтологический базис психологии.

В 1971 году М.Г. Ярошевским было введено понятие «категориальный строй психологической науки» как базиса, на котором развиваются основные психологические понятия. Это имело принципиальное значение. Как и во всех науках, в психологии категории выступили наиболее общими и фундаментальными определениями, охватывающими наиболее существенные свойства и отношения изучаемых явлений. Применительно к множеству психологических понятий выделенные и описанные базисные категории были системообразующими, позволяющими строить категории более высокого порядка – метапсихологические категории (по А.В. Петровскому). Базисными категориями являются «образ», «мотив», «действие», «отношение», рожденные в гештальтпсихологии, психоанализе, бихевиоризме, интеракционизме, а к метапсихологическим категориям могут быть отнесены понятия «сознание», «ценность», «деятельность», «общение» и др. Если базисные категории – своего рода «молекулы» психологического знания, то метапсихологические категории можно сравнить с «организмами» (Петровский, Ярошевский, 1998).

Одной из фундаментальных метапсихологических категорий является категория развития.

На протяжении более чем полутора веков, начиная с середины XIX века, когда был поднят вопрос о необходимости онтогенетического подхода, идеи развития получали новое содержание, уточнялись и обогащались в рамках различных школ психологии. В работах Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, П.К. Анохина, Б.Г. Ананьева и других отечественных ученых, опирающихся отчасти на эти идеи, создавалось и продолжает создаваться учение, раскрывающее общие закономерности развития, проблемы его детерминации, источников и движущих сил, фаз и уровней. Работа была продолжена последователями этих ученых, которые внесли неоценимый вклад в развитие идеи Л.С. Выготского о том, что суть психического развития заключается не в дальнейшем росте, но в изменении связей и межфункциональных отношений, не в развитии отдельных функций, а в формировании функциональных систем. Межфункциональные связи рассматривались им как центральный момент развития сознания человека и как продукт прижизненного индивидуального развития.

Особая роль в создании концепции психического развития принадлежит С.Л. Рубинштейну, который является родоначальником преобразования категории развития в фундаментальную категорию психологической науки. В ранних работах Рубинштейн обращается к проблеме зависимости развития психических процессов у ребенка от особенностей содержания и структуры его деятельности. «В качестве основного принципа выступает положение об определяющей роли образа жизни в развитии психики, в качестве основного механизма – единство и взаимосвязь строения и функции: не только строение определяет функцию, но и функция – строение; в качестве основного тезиса – то положение, что в ходе развития и строение мозга, и его психофизические функции в подлинном единстве выступают и как предпосылка, и как результат изменяющегося в ходе развития образа жизни. Все психические образования и свойства не только формируются, но и проявляются в нем – под контролем биологических форм существования у животных, исторических форм общественной жизни у человека» (Рубинштейн, 1989. Т. 1, с. 113 – цит. по Мамайчук, 2001, с. 11).

Б.Г. Ананьев подчеркивал, что существенной чертой индивидуального развития является его целостность. «Вслед за современным естествознанием новейшая психофизиология рассматривает онтогенез как преобразование структуры психического развития, целостной организации процессов отражения, организации и регуляции поведения. В этой психофизиологической структуре, то есть в целостной природе человеческого развития, не существует изолированных способностей функций или даже отдельных реакций на отдельные внешние раздражения. Известно, что эффект той или иной отдельной реакции даже на изолированный оценочный стимул определяется системным механизмом поведения и зависит от комплекса внутренних условий, в том числе от обобщенного жизненного опыта, мотивации и т. д.» (Ананьев, 1968, с. 23).

К онтологическому базису психологической науки относятся и другие категории: активность, адаптация, состояние и пр. Нисколько не умаляя их значения, отметим, что современный этап развития науки требует видоизменения, дополнения категориальной сетки, объединения философско-мировоззренческого, общенаучного и практического уровней анализа в единую систему. Это дало бы возможность создать методологический базис для востребованных практикой технологий деятельности различных специалистов (в частности, для оценки особенностей психического развития различных категорий детей), а также разработать эффективные коррекционноразвивающие программы, определить оптимальные стратегии сопровождения ребенка в образовательной среде и в какой-то степени преодолеть методологический разрыв между теорией и практикой (см. работы С.С. Смирнова, А.В. Юревича, Ф.Е. Василюка и др.).

К таким метаонтологическим категориям, необходимым для анализа психического развития, следует отнести: синхронию развития всех структур; фрактальность (самоподобие) анализируемых структур и их формирования. Кроме того, необходимо введение еще одной категории – меры, определяющей «характер “фазного”, ступенчатого движения от одного состояния к другому» (Сороко, 2006, с. 248).

Эти категории составляют методологическую основу нашей модели анализа психического развития (см. главу 5). Очень кратко, поскольку это является важным, хотя и вспомогательным для данной работы материалом, остановимся на анализе этих категорий.

Но прежде необходимо сказать об одном кажущемся тривиальным, но тем не менее важном методологическом принципе – принципе триадности анализа. Использование этого принципа в психологической науке должно в значительной степени повысить ее эвристичность и прогностическую значимость.

3.3. Триадность анализа как мировоззренческая универсалия

Для классического типа научной рациональности характерна дуальность (бинарность, дихотомия). Бинарные категории присутствуют во всех философских и методологических системах и «кристаллизуются» в классической ньютоно-картезианской системе с ее аксиоматическим базисом дуального противопоставления материи и сознания, субъекта и объекта, сущности и явления и т. д.

Однако, начиная с древности, многие мыслители использовали в своих построениях триаду. Например, Гегель в основу построения триады положил такие логические категории, как тезис, антитезис, синтез, причем последняя категория рассматривалась им как целое, в отличие от двух первых – частей. Суть диалектической взаимосвязи заключалась во взаимопереходе целого и частей: части – в целое путем интегрирования, а целое – в части путем дифференцирования. Триада рассматривалась как «структурная единица бытия» русскими философами конца XIX – начала XX века А.Ф. Лосевым, П.А. Флоренским и др.

Интересный факт был подмечен А.В. Юревичем при анализе так называемых теорий среднего ранга, которые «не выполняют парадиг-мальных или глобальных мировоззренческих функций, а используются как рабочий инструмент»: «В силу каких-то не вполне понятных причин такие теории обычно выглядят как систематизации-триады, выделяющие в объясняемом феномене какие-либо три стороны или компонента» (Юревич, 2005, с. 13). Среди них:

• Триада Б.Г. Ананьева (индивид – личность – субъект деятельности).

• Трехкомпонентная теория «Я» У Джеймса.

• Триада З. Фрейда (Оно – Я—Сверх-Я).

• Модель Э. Берна (Ребенок – Родитель – Взрослый).

• Теория деятельности А. Леонтьева.

Как отмечает Э.М. Сороко (2006), «в структурном отношении 1:3 явно имеется попытка выразить универсальный механизм, подмеченный на достаточно высоком уровне абстрагирования от непосредственно данного, чувственно воспринимаемого в вещах» (Сороко, 2006, с. 23). Значимость отношения 1:3 как одного из фундаментальных законов развития природы может быть подтверждена значительным числом данных, полученных современной наукой. Практически во всех предметных областях науки мы начинаем находить реализацию универсального принципа 1:3, преобразующегося во многих системах в гомологичные отношения 1:3:9; 1:3:3:9 и т. д.

Подобную «структурную бытийность» на данном этапе развития можно рассматривать как следующий шаг по сравнению с бинарными оппозициями линейного мышления. Речь идет о возможно фундаментальном изменении онтологических схем, когда «.. при анализе сложных систем классическая “черно-белая” гегелевская триада “тезис – антитезис – синтез” должна уступить, например <…> тринитарной методологии» (Баранцев, 2004, с. 17).

Триадный анализ может быть распространен не только на структуры макро– и микромира, но и на отношения, складывающиеся между материей, энергией и информацией в рамках саморазвивающихся открытых нелинейных систем, которые анализируются в синергетической парадигме (Курдюмов, 1997). Так, триада Дарвина (изменчивость, наследственность, отбор) может быть использована для анализа синергетических систем любой природы и алгоритмов эволюции, в том числе и в образовательном процессе. Изменчивость системы связывается с непрерывным образованием новых форм организации и их последующим «разрушением» (включением в иерархическую структуру) путем последовательного перехода от одного состояния к другим. Наследственность связывает прошлое с будущим через сохранение своих особенностей, отражает влияние прошлого на будущее посредством действия обратных связей, характерных для открытых систем. Свойственный синергетическим системам обмен энергией и веществом с окружающей средой обусловлен стремлением системы максимально использовать энергию внешней среды, что определяет отбор новых эффективных способов использования энергии, вещества и информации (принцип экономии энтропии).

С этих же позиций могут быть проанализированы и такие единицы бытия, как природа (в том числе ее высший – биологический уровень), цивилизация, субъект (рис. 3.1). Подобный онтологический базис открывает возможности разрешения противоречий, обнаруживаемых при дуальной системе анализа. Как видно из рисунка 3.1, при триадном анализе возникает устойчивая симметричная система, где каждая анализируемая сущность (бытийная область), проблемная зона (на рисунке это области пересечения каждой пары анализируемых сущностей, создающие столь же симметричную систему проблем) принципиально несводима ни к какой другой из триады.

Рис. 3.1. Анализ структурной организации бытия с точки зрения триадного подхода

В таком взгляде на триадность бытия все и каждый из компонентов природно-биологического (в контексте анализа психического развития – это нейробиологическая организация человека в целом и мозговая организация психических функциональных систем в частности) принципиально выносится за пределы субъектного, что в ситуации дизонтогенеза требует поиска иных основ психического состояния, а не догматичного привязывания особенностей развития к мозговой деятельности, зачастую понимаемой как единственная первопричина наблюдаемых психических отклонений.

Так же могут быть проанализированы триадно организованные зоны перехода, пересечения одной области бытия с другой. Одним из таких переходов является широко известная психофизиологическая проблема (взаимодействие психического и мозговой деятельности). Но, как видно из рисунка 3.1, можно выделить и две другие не менее интересные для анализа области переходов: проблему интериоризации и социобиологическую проблему.

К сожалению, в психолого-педагогической практике мы наблюдаем, как правило, бинарный анализ: используются такие категории, как «биологическое – социальное»; «произвольное – непроизвольное»; «высшие психические – натуральные функции»; «интеллект – аффект»; «вербальное – невербальное» и т. п. Можно констатировать определенное рассогласование между состоянием психологического анализа и современной парадигмальностью. На наш взгляд, такой разрыв является одним из факторов, определяющим перманентный кризис психологии, в частности практической психологии образования.

Параллельно с бинарным анализом на различных уровнях психологического знания развивается и триадная аналитика. Перечень «триадных базисов» в различных областях практической психологии постоянно расширяется.

Однако триадное измерение – это не предел. В принципе, можно говорить о непрерывной (в диапазоне развития цивилизации) парадигме изменения размерности анализа бытия: от дихотомичной картины мира древних народов и дуальности Декарта к современному триадическому анализу, и далее к четвертичному анализу (четыре фазовых состояния вещества; четырехмерность пространства-времени; современная гомеопатическая модель; четыре инстанции человека по Л.А. Колесовой). А затем возможны и более высокие размерности анализа: от пентаграммы древнекитайской картины мира и шестимерного пространства-времени Р. Бартини (1965) – вплоть до двенадцатиричной модели пространства-времени (Колесова, 2001).

3.4. Гармоничность развития как реализация категорий синхронии и меры

Введение в методологию анализа психического развития этих двух взаимосвязанных категорий является оправданным и продуктивным. Если мы говорим о соотношении структурных преобразований выделяемых компонентов психического развития и их динамических характеристик, в первую очередь высших психических функций, то в рамках анализа идеальной модели развития подобные перестройки должны быть строго синхронизированы.

Такой взгляд на характер развития подтверждается многочисленными примерами практики работы с различными категориями детей с отклоняющимся развитием и является более продуктивным, чем представления об абсолютном примате гетерохронии развития психических функций и процессов. Подобные представления, несомненно, имеют право на существование, но должны распространяться лишь на отдельные временные отрезки, на протяжении которых формируются те или иные компоненты психического. Так, в наиболее длительный период (вплоть до 20–21 года, а в некоторых случаях и более) формируется система произвольной регуляции, которая может быть смоделирована в виде уровней включения все более и более высоких регуляторных систем. Наиболее кратковременное развитие имеют анализаторные системы. В соотношениях же движение – восприятие, речь – мышление и т. п. в идеале должна присутствовать именно синхронность развития. Это дает возможность в рамках анализа отклоняющегося развития оперировать представлениями о десинхрониях.

Следует отметить, что категория синхронии должна быть распространена на все живые динамически развивающиеся системы и их компоненты, и все нейробиологические системные перестройки организма ребенка в рамках нормативной модели анализа должны синхронизироваться со структурными перестройками компонентов психического[29].

Категория синхронии развития теснейшим образом связана с категорией структурной гармонизации развития, воплощенной в категории меры. Последняя определяет характер и динамические особенности как психического развития в целом, так и гармонизации развития отдельных компонентов. Поэтому в дальнейшем мы постараемся объединить описание действия этих двух категорий.

Философское и естественнонаучное познание неотъемлемо от уяснения структурных особенностей систем объективного мира, более того, оно в значительной мере ему тождественно. «Переход к исследованиям структуры связан с поисками специфических инвариантов изучаемых систем и с выявлением законов их функционирования, независимых от того или иного способа систематизации знания» – так характеризует сложившуюся ориентацию познания Н. Овчинников (цит. по Сороко, 2006).

Выработка представлений о единстве картины мира на материале разнообразных объектов послужила основным источником развития теории систем. Вывод о единстве этой картины актуализирует проблему изучения законов строения систем, законов структурной гармонии и устойчивости.

Принцип симметрии, несущий в современной науке большую методологическую нагрузку, приобрел значимость отнюдь не случайно. Это естественное следствие интенсивно протекающей уже более столетия переориентации науки из «собирающей» в «упорядочивающую». «Если система имеет определенную структуру, то она непременно содержит в себе соответствующую этой структуре симметрию» (Сороко, 2006). Процесс же изменения структуры в ходе эволюции системы есть процесс изменения соответствующей ей симметрии. Поэтому изучение симметрии вещей, свойств и отношений открывает путь познания структурных законов.

Данный вывод вытекает из самого факта системности этих объектов, а следовательно, и их структурности. Поэтому проблема возрастания симметрии носит сквозной характер: чем выше симметрия объекта, тем больше в нем сохраняющегося (инвариантного) по отношению к известным преобразованиям. Симметрия, таким образом, выражая закон строения подобных объектов, представляет «один из возможных оптимальных кодов, шифров информации».

Потребность в познании объективных законов гармонии средствами науки ощущалась и продолжает ощущаться достаточно остро. На данном фоне вновь пробуждается интерес к гармонической пропорции, золотому сечению, числам Фибоначчи (см. ниже). Неравенство сопрягающихся элементов целого, соединенных законом подобия, выражает собой заключенную в золотом сечении меру симметрии и асимметрии.

Как отмечает И.Н. Трофимова, «поиск и сопоставление общего <…> между открытыми динамическими системами различной природы – от атома до человеческого общества – приводит к некоторым универсалиям, характерным для этих систем и применимым к различным психическим явлениям» (Трофимова, 1997, с. 28).

Современная наука, разъединенная на локальные предметные области, огражденные специализированными языками, с трудом приходит к единому пониманию и инвариантным методологическим стилям. Даже внутри психологического знания существует непреодолимая «полоса препятствий». Синергетика и более общая теория структурной гармонии систем Э.М. Сороко позволяет выявить ряд фундаментальных инвариантов, методологических подходов, образуя единую, «узловую линию мер», единую шкалу качественного анализа, объединяя доселе, казалось бы, надежно разграниченные узкие частнонаучные области знаний.

К такому общему методологическому знаменателю следует отнести теорию обобщенных фибоначчиевых инвариантов и закон структурной гармонии систем Э.М. Сороко (2006). В основе этого закона лежит ряд числовых инвариантов, которые могут быть обнаружены в самых разнообразных проявлениях природы, социума, в физическом и психическом развитии[30].

Внутренняя гармония развития природных, в том числе живых систем «подчиняется четкому математическому закону. Подобно тому как это мы имеем в квантовой теории, гармоничным (устойчивым, стационарным) состояниям систем объективного мира соответствуют особые числа, называемые обобщенными золотыми сечениями. Эти числа – инварианты всех тех структур, в которых воплощена диалектика дискретного и непрерывного, целого и части, необходимого и случайного, единого и многого» (Сороко, 2006, с. 243).

Наиболее важной для нас числовой инвариантой является так называемый ряд Фибоначчи – рекуррентная числовая последовательность (0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21…), обладающая уникальными математическими свойствами (Сороко, 2006; Стахов, Слученкова, Щербаков и др., 2007). Особые свойства этой последовательности, тесно связанные со свойствами золотого сечения, как отмечал И. Кеплер, «возводят это в разряд инвариантных сущностей гармонии» (цит. по Стахов, Слученкова, Щербаков, 2007, с. 268). Именно свойства рядов Фибоначчи разнообразно проявляются в живой природе. Эту последовательность можно распространить и на психическое развитие и формирование его отдельных компонентов.

Представления о синхронных моментах перехода системнореагирующих психических структур в новое качество, их численное отображение уже находит свое практическое применение в психодиагностике и коррекционно-развивающей работе. Впрочем, как и сама теория структурной гармонизации, позволяющая в иной плоскости рассматривать многие аспекты сопровождения ребенка в образовательной среде, в том числе сами процессы обучения и воспитания.

Таким образом, можно с уверенностью сделать вывод: на психическое развитие может быть распространен закон структурной гармонии систем: психический онтогенез/дизонтогенез может анализироваться с позиций универсальных инвариантов, единых мер. Тем самым реализуется структурное единство развития и эволюции на всех уровнях существования природы.

Структурная гармония и ее законы, включающие в первую очередь категории меры и синхронии, могут быть продуктивно использованы при анализе психического развития ребенка, различных аспектов его обучения, построения дидактических сред. В том числе для анализа самой динамики психического развития – построения современной периодизации развития – ее «узловых моментов», в которые транслируются моменты кризисных перестроек (см. Приложение 2). Для нас важно, что использование этих категорий дает нам возможность не только по-новому взглянуть на периодизацию психического развития, но и использовать эту методологию для анализа нормативного и отклоняющегося развития в качестве одного из дифференциально-диагностических критериев выделения групп и вариантов отклоняющегося развития (см. главу 7).

3.5. Фрактальность как категория постнеклассического этапа научной рациональности

В заключение описания дополнительных категорий, которые могут лечь в основу современной модели психического развития, представим категорию фрактальности.

Термин фрактал образован от латинского слова fractus и в переводе означает «состоящий из фрагментов» или «из изломанных частей». Он был предложен Бенуа Мандельбротом (Benoit Mandelbrot) в 1975 году для обозначения структур – объектов (идеальных или природных), обладающих свойством самоподобия: когда структура объекта, который можно проанализировать как состоящий из множества частей, оказывается в определенном смысле подобной любому своему фрагменту, части. Самоподобие – одно из основных свойств фракталов: любая часть фрактала содержит информацию о всем фрактале. Определение фрактала звучит так: «Структура, состоящая из частей, которые в каком-то смысле подобны целому».

Мысль об определенном изоморфизме (самоподобии) всего живого неоднократно встречается в работах известных авторов. Фрактальными свойствами обладает огромное количество природных объектов, например, побережья, облака, кроны деревьев, кровеносная система человека или животных. Ряд примеров можно продолжать бесконечно. Изоморфные структуры можно обнаружить практически во всех структурах мироздания – как в неорганических, так и органических, включая высшие формы органической природы. Подобные объекты имеют определенную пространственную протяженность и конфигурацию (определяемую соотношением ее частей – то есть мерой), которая, в свою очередь, и сама обладает фрактальным свойством.

Введя понятие «фрактал», Б. Мандельброт перестроил «перцептивную схему» научного анализа и создал язык объяснения новых предметностей. Фрактальная геометрия – это концепция, новый взгляд на хорошо известные вещи, перестройка восприятия, заставляющая исследователя по-новому видеть современный мир (Тарасенко, 2002).

Мы рассматриваем фрактальность как категорию, которую следует включить в категориальную матрицу психологии развития в качестве одного из базовых, универсальных принципов. Фрактальная размерность может быть распространена и на отдельные психические явления. Каждая часть целого (памяти, внимания, регуляции) несет в себе свойства целого; следовательно, какую бы единицу анализа мы ни взяли, всегда можно углубить ее, «поймав» более дробные элементы того же характера. Причем характер формирования каждого элемента, его модель будет рассматриваться с позиции фрактальной размерности, что позволит применять единый инструмент анализа.

До настоящего времени в большинстве работ, посвященных анализу психического развития, использовалось линейное объяснение: причины (биологического или социального характера) порождали соответствующие психические проявления (высшие психические функции, психические процессы и т. п.), то есть следствия. В специальной и клинической психологии линейность проявляется в модели «первичности-вторичности дефекта» в различных ее модификациях. Введение категории фрактальности позволяет уйти от линейных моделей. В этом случае можно говорить о своего рода «матрешечном» принципе моделирования: структурные элементы анализируемой системы представляются как бы вложенными друг в друга, «проявляющимися» один в другом. К близкому по смыслу «псевдоматрешечному» принципу построения моделей анализа приходят и многие современные авторы (см., например, Зинченко, Мамардашвили, 1977; Холодная, 2002, и др.).

Таким образом, на психическое развитие может быть распространен принцип фрактальности, принцип единства законов развития и эволюции на всех уровнях существования природы (изоморфизма природы).

И, забегая вперед, скажем: фрактальной моделью психического развития следует считать гиперболическую конусную спираль.

Итак, можно отметить, что новая категориальная матрица анализа психического развития, включение в нее принципа триадности, категорий синхронности, меры (последние две определяют структурную гармоничность системы) и фрактальности не просто позволяют предложить более современное моделирование систем психического, но обеспечивают более эвристичный и продуктивный подход к разработке практикоориентированных технологий деятельности специалистов образования, в первую очередь психологов, включенных в работу с проблемными детьми.

И в заключение главы остановимся на описании основных категорий и принципов синергетики, которая на постнеклассическом этапе научного знания начинает занимать одно из ведущих мест в методологическом обеспечении мировоззренческой модели научного анализа. Эти категории и принципы мы используем в своей модели.

3.6. Категории синергетики в анализе психического развития

Синергетика – наука о процессах развития и самоорганизации сложных систем неорганической и органической природы. Ее язык и методы опираются на математику и точное естествознание конкретных дисциплин, изучающих эволюцию сложных систем. Ее целью является отыскание и исследование поведения базовых характеристик, определяющих поведение всей системы (так называемых параметров порядка) в зависимости от внешних, управляющих параметров. Но круг задач, которые могут быть решены с использованием этой концепции, гораздо шире.

Постепенно синергетика приобретает все более общий статус теории, описывающей незамкнутые, нелинейные, неустойчивые, иерархические системы, синергетическая модель анализа уверенно становится центральной общенаучной парадигмой. И важно, оставаясь на позициях конкретной науки, использовать ее потенциал как технологию универсалий, реализуемую в практической деятельности.

Одна из наших задач – показать эффективность использования этого методологического инструмента в прикладных задачах психологии развития, в оценке психического развития, как условно нормативного, так и отклоняющегося.

Приведем основные категории и принципы синергетики, тот тезаурус, который мы используем в качестве инструмента анализа психического развития.

Управляющий параметр – внешний действующий на систему фактор, определяющий характер и динамику изменений системы.

Параметры порядка – независимые переменные, к действию которых может быть сведено все многообразие процессов и динамических характеристик без потери значимой информации о состоянии системы.

Принцип подчинения – возможность представления всего многообразия динамических характеристик системы в виде функций параметров порядка.

Фазовое пространство – пространство, на котором представлено множество всех состояний системы так, что каждому возможному состоянию системы соответствует точка фазового пространства. Состояние сколь угодно сложной системы представляется в фазовом пространстве одной-единственной точкой, а эволюция (в том числе, развитие) системы – перемещением этой точки.

Аттрактор – фазовая траектория (линия, поверхность, к которой «стягиваются точки фазового пространства), определяющая качественный характер изменений состояний системы при воздействии произвольно изменяющихся управляющих параметров.

Точка бифуркации – критическое значение управляющего параметра, при котором система переходит на качественно новый режим функционирования. Более широко – момент развития системы, когда возникает неопределенность в формировании дальнейшей траектории развития, то есть своеобразный разрыв в прошлом непрерывной функции. Этот момент и характеризуется определенным хаосом, из которого следует один из возможных сценариев дальнейшего развития системы. Точка бифуркации определяет момент случайного (вероятностного) изменения системы.

Основные синергетические принципы (по Аршинов, Буданов, 2003) определяют в том числе и характер любого эволюционного процесса с чередой смен противоположных состояний – порядка и хаоса в системе, которые соединены фазами перехода к хаосу (гибели структуры) и выхода из хаоса (самоорганизации).

Отметим, что эти принципы, хотя это и не совсем очевидно, могут быть распространены на психологию развития.

1. Гомеостатичность. Гомеостаз – это поддержание программы функционирования системы в некоторых рамках, позволяющих ей следовать к своей цели по заданной траектории (аттрактору). Это осуществляется и за счет отрицательных обратных связей в системе, подавляющих внешние возмущения. Существование системы продолжается, лишь пока в систему подается поток вещества, энергии и информации. Именно этим характеризуются так называемые диссипативные (рассеивающие энергию, информацию) структуры, далекие от равновесия. Таковы все живые системы, они умирают без обмена веществ[31].

2. Иерархичность. Основным смыслом структурной иерархии является составная природа вышестоящих уровней по отношению к нижестоящим. То, что для низшего уровня уже является структурой, для высшего (на определенном уровне его существования, развития) может быть еще бесструктурный элемент хаоса, строительный материал. Мы можем говорить в данном контексте и о нематериализованных иерархических системах, например, о языке (звуки, слова, фразы, тексты), мире идей (мнения, взгляды, идеологии, парадигмы), уровнях управления и т. д. Всякий раз элементы, связываясь в структуру, передают ей часть своих функций, степеней свободы, которые начинают функционировать как новая общность, целостная система. Причем на более низком уровне организации тех же элементов, составляющих данную систему, этих понятий могло и не существовать. Подобные уже «коллективные» переменные «живут» на более высоком иерархическом уровне, нежели непосредственно элементы системы. Их в синергетике принято называть параметрами порядка – именно они описывают в сжатой форме смысл поведения и цели, а также траектории-аттракторы, по которым и самоорганизуется сама система. Описанная природа параметров порядка называется принципом подчинения, когда изменение параметра порядка как бы синхронно дирижирует поведением множества элементов низшего уровня, образующих систему. При этом долгоживущие переменные управляют короткоживущими; вышележащий уровень – нижележащим.

Иерархичность не может быть раз и навсегда установлена, то есть не покрывается только принципом Бытия, порядка. Необходимы принципы Становления – проводники эволюции, которые характеризуют фазу трансформации, обновления системы, рождения нового порядка.

3. Нелинейность. Гомеостаз системы обычно осуществляется на уровне линейных колебаний около оптимальных параметров. Определяющим свойством линейных систем является принцип суперпозиции: результат суммарного воздействия на систему есть сумма результатов, так называемый линейный отклик системы, прямо пропорциональный воздействию. В рамках психического развития приблизительным аналогом линейных изменений можно назвать ситуацию количественных накоплений по каким-либо направлениям развития (накопление слов перед тем, как они связываются в простые фразы, количество выполненных арифметических примеров для понимания математических закономерностей и т. п.)

Нелинейность же есть нарушение принципа суперпозиции: результат действия суммы причин становится неравным сумме результатов отдельных причин. В качественном смысле результат не пропорционален усилиям, целое не есть сумма его частей. Например, органы чувств имеют нелинейные характеристики чувствительности, границы восприятия.

Сами человеческие отношения носят крайне нелинейный характер, вблизи границы чувств, эмоций поведение становится «неадекватным». Кроме того, коллективные действия не сводятся к простой сумме индивидуальных независимых действий. Нелинейна всегда и задача принятия решения, выбора. В кризисных ситуациях востребуются именно нелинейные методы, нелинейное мышление, которое включает линейные стратегии, но лишь как важный частный случай.

4. Незамкнутость (открытость). В замкнутых системах с очень большим числом частиц справедлив второй закон термодинамики, гласящий, что энтропия (как мера хаоса) со временем возрастает или остается постоянной, то есть порядок обречен исчезнуть. Открытость позволяет эволюционировать системам от простого к сложному, разворачивать программу роста организма из клетки-зародыша. Это означает, что иерархический уровень может развиваться только при обмене веществом, энергией, информацией с другими уровнями. В ситуации анализа психического развития мы имеем дело исключительно с открытой системой, в которой происходит постоянное поступление энергии и информации. В то же время, говоря о психическом развитии как взаимодействии окружающей среды и ребенка, мы значительно упрощаем систему психического развития, рассматривая в первую очередь присвоение внешних (образовательных) воздействий и не учитывая обратное воздействие.

5. Неустойчивость. При переходе от одного положения гомеостаза к другому система обязательно проходит неустойчивые состояния. Образом неустойчивости можно считать перевернутый маятник. В точке неустойчивости система (даже замкнутая) становится открытой, является чувствительным приемником воздействий других уровней бытия, получает информацию, ранее недоступную ей. Эти состояния неустойчивости, выбора принято называть точками бифуркаций, появления альтернатив, которые в обязательном порядке возникают в любой ситуации рождения нового качества и характеризуют рубеж между новым и старым. Значимость точек бифуркации еще и в том, что только в них можно не силовым, информационным способом повлиять на выбор поведения системы. Этот принцип является одним из основополагающих в анализе психического развития, его этапности и характера. Понимание кризисов развития как точек бифуркации, когда воздействие (даже слабое) может привести не только к переходу на следующий уровень развития, но и к кардинальной смене самой его траектории, открывает новые горизонты в анализе кризисных периодов и характера возможных воздействий (в первую очередь образовательных) в эти периоды.

6. Динамическая иерархичность. Этот принцип определяет характер прохождения системой точек бифуркаций, ее становления, рождения и «гибели» иерархических уровней. Он описывает возникновение нового качества системы по горизонтали, то есть на одном уровне.

7. Наблюдаемость. Этот принцип характеризует относительность субъективных интерпретаций исследователя, их зависимость от масштаба, «окна» наблюдений и изначально ожидаемого результата. То, что было хаосом с позиций макроуровня, превращается в структуру при переходе к масштабам микроуровня. А целостное описание иерархической системы начинает складываться из коммуникации между наблюдателями разных уровней, подобно тому, как общая карта области сшивается из мозаики карт районов. Например, анализ в социальных системах становится в большой степени зависим от культурно-исторических, личностных особенностей самих наблюдателей.

Применение идей синергетики в психологии предполагает использование особых способов описания поведения человека, его развития как наиболее сложной (нелинейной, открытой, неравновесной и негэнтропийной) системы. Такой подход дает возможность более эффективно предсказать различные состояния анализируемой системы – построить сценарии возможных линий развития, определить критерии переходов развития психического к новым уровням взаимодействия с окружающим, способствует построению адекватной методологической модели.

Отсутствие единой психологии – следствие того, что сам предмет науки пока не представлен системой. Сколько безуспешных попыток интеграции науки было предпринято, но все они были лишь попытками привести в систему знания о бессистемном, эмпирически определенном предмете (психике). Проекция синергетических идей в психологию делает бессмысленными попытки интеграции науки через приведение в систему накопленных знаний. Методология анализа, основой которой является синергетическая концепция, начинается с выделения открытой нелинейной и неустойчивой самоорганизующейся системы, которая и должна явиться основным предметом анализа.

Онтологический базис синергетики может быть адекватно распространен на психологию развития, в том числе и на специальную психологию, его использование продуктивно для решения прикладных задач, о чем мы писали ранее (Семаго М.М., 2004а, в; 2006а, б, г, 2008, 2009б, в; Семаго Н.Я., Семаго М.М., Дмитриева, 2010).

Приведем пример использования синергетической парадигмы, ее категориального аппарата для анализа качественных изменений самоорганизующихся структур психики в моменты фазовых переходов (точек бифуркации) – в кризисные моменты психического развития. Принципиальные изменения структурной сложности, в данном случае психического развития, можно интерпретировать как реперные точки развития – то, что в психологии развития (в рамках концепций периодизации) определяется как кризисные моменты. Нам кажется более адекватным определение «узловые моменты развития»[32]. С точки зрения синергетики принципиально важно, что для областей, близких к точкам бифуркации (узловым моментам развития) в ситуации нормативного развития постулируется синхронизация динамики структурных усложнений и перестроек, одновременный переход всех структур на качественно новый системно реагирующий уровень. Таким образом, в онтологическом базисе периодизации психического развития также присутствует категория синхронии развития. С этой точки зрения оказывается возможным анализ этапности психического развития как смены фазовых состояний системы в «узловых» моментах развития, определяемых поведением параметров порядка и базовых структур вблизи определенных моментов развития (точек бифуркации). Такие узловые моменты, с одной стороны, полностью совпадают с классическими «кризисами развития», с другой – обнаруживаются и другие не менее важные узловые моменты, которые обладают аналогичными параметрами и, следовательно, должны точно так же оцениваться как переходы от одной качественной стадии развития к другой (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б, Семаго М.М., 2006б, в, 2007). В отличие от периодизации Д.Б. Эльконина, основанной на чередовании двух аспектов ведущей деятельности: операционно-технического и эмоционально-мотивационного, предлагаемая методология построения анализа психического развития базируется на оценке узловых моментов, где на фоне «разрыва постепенности», своеобразного «хаоса» развития возникает/проявляется новая структурная организация[33]. Причем состояние перехода в ситуации анализа онтогенеза в отличие от дизонтогенеза должно быть синхронизировано для всех выделяемых структурных компонентов, определяемых параметрами порядка. Характерно, что в современных исследованиях различных аспектов развития подобный подход находит свое подтверждение (см., например, Сергиенко, 2006). Напоминаем, что более подробно анализ предлагаемой периодизации психического развития приведен в Приложении 2.

В отличие от принятой отечественной модели периодизации, описывающей идеально нормативное психическое развитие, наша модель актуальна как для условно-нормативного, так и для отклоняющегося развития. Отметим также, что на базе предлагаемого анализа узловых моментов – точек синхронизации трех линий развития – уже разработана технология сбора психологического анамнеза, которая находит ряд подтверждений в практике деятельности различных специалистов (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б).

Если в качестве основного критерия нормативного развития предложить синхронизацию структурных перестроек всех трех линий развития, определяемых соответствующими параметрами порядка, синхронный переход всех компонентов на качественно новый уровень функционирования, то рассогласование в темпах формирования соответствующих структур, их десинхронизация должны обуславливать появление тех или иных симптомокомплексов дизонтогенеза (отклоняющегося развития). Что-то может оказаться в узловой момент развития недостаточно сформированным или, наоборот, «забежать вперед» и т. п. Такое расхождение с нормативной моделью будет наблюдаться и в последующие узловые моменты, что будет определять переход всей системы психического развития на соответствующий дизонтогенетический аттрактор, характерный для данного вида отклоняющегося развития. Таким образом, использование представлений об узловых моментах как точках бифуркации и десинхронии анализируемых линий развития дает возможность описания разнообразных фазовых кривых, тяготеющих к конусным логарифмическим спиралям с другими параметрическими характеристиками. Качественное своеобразие рассогласования следует рассматривать как дифференциально-диагностический критерий того или иного варианта отклоняющегося развития (см. главу 6), учитывать при построении диагностической гипотезы и при постановке психологического диагноза.

Анализ начальных точек десинхронизации линий развития как моментов, начиная с которых необходимо формировать или, наоборот, «тормозить» соответствующие структуры, может быть учтен при разработке коррекционно-развивающих программ. Подобные воздействия в «нужный момент и в нужное время», представленные в том числе в виде технологий в рамках комплексного психолого-медико-педагогического сопровождения проблемных детей можно рассматривать как реализацию синергетической методологии слабого энерго-информационного воздействия, «энергетического укола» в точке бифуркации (Курдюмов, 1997, с. 154).

Таким образом, использование современной постнеклассической парадигмы, в частности синергетических представлений в качестве «метаметодологии» психологии развития, дает нам широкие возможности для создания новых эффективных и реалистичных технологий психологической помощи детям, их развития и образования.

Глава 4

Моделирование психического развития

4.1. Понятие модели и моделирования

Прежде чем дать целостную модель психического развития, необходимо привести современные методологические взгляды на природу моделирования и построение моделей. Строго говоря, сама технология системного анализа неразрывно связана с построением модели изучаемого феномена.

В современной методологии науки под моделью понимается: «аналог (схема, структура, знаковая система) определенного фрагмента природной или социальной реальности, порождения человеческой культуры, концептуально-теоретического образования и т. п. – оригинала модели» (Мир словарей: Философский словарь, 2008, c. 711). В более широком смысле модель – это «специально создаваемый или специально подбираемый объект, воспроизводящий характеристики изучаемого объекта» (там же).

С гносеологической точки зрения модель является «представителем», «заместителем» оригинала в познании и практике. В этом своем качестве она выполняет познавательную роль, выступая средством объяснения, предсказания и эвристики. Однако модели могут выступать не только как одно из средств отображения явлений и процессов реальности, но и как критерий проверки научных знаний, осуществляемой с помощью установления отношения рассматриваемой модели к другой модели, либо посредством теории, адекватность которой считается практически обоснованной. Необходимым условием успешного выполнения моделью познавательных функций является требование ее объективного соответствия оригиналу.

Действительно, какое бы явление или процесс, связанные с деятельностью человека, мы бы ни взяли – в любом случае каждый исследователь использует (осознанно или бессознательно) ту или иную модель, в том числе и концептуальную. Именно на базе и в контексте этой модели формируются результаты. Таким образом, получаемые результаты в значительной степени будут зависеть не только от экспериментальных умений исследователя, аппаратурного обеспечения и т. п., но и от выбранной модели, имманентно присутствующей и в концептуальных построениях, и в системе анализа, и в получаемых данных. То есть между исследователем и свойствами анализируемого предмета присутствует объяснительная модель, посредством которой преломляется знание о предмете исследования. Такую модель можно метафорически представить как частично прозрачную стену, сквозь которую мы наблюдаем и анализируем предмет и его свойства. А степень прозрачности этой «перегородки» является своего рода критерием адекватности используемой модели, степенью истинности «образа» изучаемого объекта. Добавим, что первостепенным фактором, определяющим такого рода «прозрачность», является научная парадигма, которая в этот исторический момент главенствует в данной области научного знания. Нам представляется, что при таком определении ситуации (что само по себе является моделированием, в данном случае методологии анализа), можно с определенной степенью достоверности поставить знак тождества между смыслами, которые вкладываются в понятия «образ» и «модель».

Любая модель всегда оказывается проще моделируемой системы. Следовательно, две модели, анализирующие одну и ту же реальность, каждая на своем методологическом уровне, должны быть подобны. Модель практика – всегда редуцированная модель. При этом редукция не должна сопровождаться потерей информации (или по крайней мере минимизировать такие потери), она должна полностью отражать все системные моменты того, что моделирует. То есть модели разного уровня можно рассматривать как части единой системы анализа, представляющего собой систему «вложенных», раскрывающихся одна через другую, систем-моделей.

Моделирование всегда предполагает использование процедуры абстрагирования и идеализации. В особенности это относится к моделированию сложных систем, поведение которых зависит от большого числа взаимосвязанных факторов различной природы. В этом смысле модель всегда проще своего оригинала. Труднейшей задачей оказывается выбор адекватного моделеобразующего параметра и определение меры объективного соответствия.

При построении модели для нас важны следующие положения:

1. Любая концептуализация образа психического или его компонентов есть всего лишь модель, и следует говорить не столько о степени истинности самого объекта, сколько об объяснительной эффективности модели и «глубине» прогноза поведения объекта и его изменений.

2. Адекватная задачам исследования модель должна не только находиться в русле существующей методологии данной научной области знания, но и отражать основные тенденции развития науки в целом, следовать наиболее современным научным пара дигмам.

3. Основным критерием эффективности модели является возможность ее применения в решении прикладных (практических) задач.

Таким образом, если говорить о моделировании какого-либо образа, то модель – это «упрощенное, абстрагируемое воспроизведение реального объекта, целью которого является подчеркивание и обозримость наиболее важных аспектов рассматриваемой задачи» (Maletzke, 1986, с. 25).

Формы моделирования, применяемые в научном познании, достаточно разнообразны. По характеру различают модели предметные и знаковые; по способу применения – исследовательские и дидактические; по специфике отображаемой стороны – структурные и функциональные. Широкое распространение получило математическое моделирование.

Интересная типологизация моделей приведена в работе М. Вартофского (1988). Все существующие типы моделей он предлагает ранжировать в зависимости от степени их экзистенциальных обязательств, то есть возможности представлять сущностные характеристики объекта. В соответствии с их «разрешающими способностями» модели приводятся в следующей последовательности:

1. Модели-аналогии – качественные модели, фиксирующие очевидные, но изолированные моменты сходства. Типичным примером являются учебные демонстративные модели.

2. Математические модели – статистические средства упорядочения эмпирических данных. Подобные модели статистической обработки широко распространены в социальных науках и психологии, где они претендуют на отображение закономерных свойств упорядочиваемых данных и выступают как своего рода гипо тезы.

3. Модели-предвидения – достаточно формализованные предсказания, для проверки которых можно построить вычислительную модель. Основная функция этих моделей связана с выведением следствий из теорий и, следовательно, обеспечением проверки теорий.

4. Модели-абстракции – теоретические или гипотетические психологические конструкции, претендующие на создание «операционального образа» того, что происходит в «черном ящике». Выполняют эвристическую функцию изображения объектов сложных теоретических областей и поиска направления для научного мышления.

5. Модели-теории – теории (прежде всего физические), претендующие на опытное познание действительности. Они представляют собой репрезентации, считающиеся «истинными», экспериментально подтвержденными для определенной области фактов. Такую модель можно по мере накопления фактов подвергать модификациям и усовершенствованиям, приближаясь к «истинной модели».

6. Модели-истины включают в себя утверждения, претендующие на истинное описание состояния дел, и не предполагают опытной проверки, поскольку находятся на грани рациональной веры. Примером такой модели может служить утверждение, что все организмы состоят из клеток, а генетическое наследование связано с внутриклеточными структурами. При этом языком описания модели выступает язык практики.

В основе этой типологии лежит обобщенный взгляд на моделирование: все может быть моделью всего. В современных условиях наиболее обобщенный подход к моделированию связан с развитием системных исследований и их объединением с методологией моделей. В результате такого объединения сформировалась особая сфера модельного познания – системное моделирование – «историческая форма метода моделей, обладающая двоякой сущностной гносеологической характеристикой, в соответствии с которой предмет моделирования рассматривается как система, а сам модельный познавательный процесс расчленяется на систему моделей, каждая из которых отображает дисциплинарный срез моделируемой системы, а все вместе дают ее обобщенное представление» (Вартофский, 1988, с. 456).

Нас интересует в первую очередь моделирование развивающихся систем. Следует отметить, что помимо психического развития, к ним в настоящее время относят и все остальные живые системы, а также экономические, социальные и т. п.

Многие процессы в неживой природе можно отнести к развивающимся системам. Но в отличие от них «живые существа могут ставить перед собой цель и развиваться в соответствии с ней, то есть целесообразно» (Чернавский Д.С., Чернавская Н.М., 2003, с. 38). При рассмотрении развивающихся систем постулируется, что в процессе развития увеличивается количество информации (в том числе и генетической информации). В свою очередь, накопление информации может рассматриваться как накопление и преобразование структурных связей между элементами и уровнями системы (Рыжов, 1999). Все это позволяет рассматривать развивающиеся системы с точки зрения возникновения, накопления и преобразования информации и дает возможность возможность моделировать развивающиеся системы с позиций энтропийного подхода (Гусев, Калабеков, Королев, 2003). Для нас также важно, что обязательным свойством такой системы является неравномерность развития; то есть наличие плавных стадий, чередующихся с неустойчивыми (квазихаотическими) этапами. Психическое развитие в полном объеме удовлетворяет этому свойству. В этом случае к развивающимся системам тем более применима методология синергетики.

Существует классификация моделей развивающихся систем. В частности, модели, описывающие развитие событий во времени и пространстве, определяются как динамические системы. К таким моделям применим аппарат дифференциального исчисления, они могут быть реализованы в виде системы простых дифференциальных уравнений (где аргументом является время) или распределенных (в частных производных, где учитывается распространение переменных – в нашем случае параметров порядка – в пространстве).

В общем случае эти уравнения имеют вид:

∂ui/∂t = Fi(u_1, u_2,… un) + divJi(ui) (1)

где ui – переменные (i = 1, 2… n); Fi – функции переменных (в общем случае нелинейные); первый член уравнения определяет скорость изменения переменной и, второй член уравнения описывает распространение переменных в пространстве.

В нашем случае анализа анализа процесса психического развития ребенка (в конкретной точке физического пространства) Ji(ui) = 0 и модель следует называть точечной. Для нас непосредственно важен общий вид уравнения (1).

По своей структуре динамические модели можно разделить на три типа: базовые, распределенные и имитационные (по Чернавский Д.С., Чернавская Н.М., 2003). Базовые модели описывают явление в целом, абстрагируясь от частных деталей. В случае моделирования динамических систем живой природы, а также социально детерминированных систем используется аппарат построения базовых моделей.

Для базовых моделей постулируются следующие свойства:

1. Они содержат минимальное число переменных (в большинстве базовых моделей число переменных не превышает трех).

2. Модель должна быть структурно устойчивой. Это означает, что малое изменение функций переменных или добавление новых переменных с малыми параметрами слабо влияет на результат модели, то есть ее качественные свойства (способность описывать явление) должны сохраняться.

Очевидно, что эти условия использования базовых моделей для анализа психического развития ребенка полностью выполняются (по крайней мере в части устойчивости системы в конечном временном диапазоне). А требование минимизации переменных (до трех) является постулатом нашей модели психического развития.

Существуют два метода построения базовых моделей. Первый – построение «от исходного». Для этого необходимо выяснить детальный механизм явления и записать динамические уравнения для всех участвующих компонент, используя законы физики, химической кинетики либо других фундаментальных наук. Как правило, число таких уравнений очень велико. Для приведения модели к базовой форме необходимо ее редуцировать, то есть свести к двум-трем уравнениям.

Второй путь – построение модели «от явления». При этом нет надобности знать детали процесса, но необходимо определить, к какому классу отнести явление. Следующий шаг – построение фазового портрета явления и лишь затем – запись базовой модели в аналитической форме.

Особенности построения моделей развивающихся систем определяются следующим:

1) Под «явлением» здесь понимается цепь последовательных событий; базовая модель такого процесса должна содержать ряд базовых моделей отдельных явлений. Для расположения их в определенном временном порядке необходимо дополнительное уравнение для управляющего параметра. Последний должен входить в модели всех стадий и обеспечивать переключение с одного режима на другой (то есть играть роль бифуркационного параметра, см. предыдущую главу).

2) В общем случае управляющий параметр не должен предопределять выбор последующей стадии однозначно. Иными словами, должна оставаться свобода выбора – лишь в этом случае в развивающейся системе возникает новая информация.

3) В большинстве развивающихся систем первый путь – построение «от исходного» – практически недоступен, так как детальных данных не хватает и получить их трудно. С другой стороны, цепь явлений и качественные свойства каждого из них проявляются (и наблюдаются) достаточно четко. В этих условиях конструктивен второй путь – построение «от явления».

4) В развивающихся живых системах временная иерархия всегда существует. Более того, живые существа способны к целеполаганию и преследуют цель: сохранение своей информации. Одно из условий достижения цели – способность к самоуправлению. Последнее возможно при наличии временной иерархии процессов и практически не осуществимо без нее. Временная иерархия с необходимостью возникает вблизи точек бифуркации (например, вблизи фазовых переходов) (Чернавский Д.С., Чернавская Н.М., 2003, с. 51–52).

Таким образом, на основе анализа подходов к построению моделей психического развития, в том числе типологизации, можно сделать следующие предварительные выводы:

1. Психическое развитие можно рассматривать как динамическую неравномерно развивающуюся в пространственно-временном континууме систему, в которой возникает и накапливается информация.

2. Эти особенности, в частности, наличие плавных стадий, чередующихся с неустойчивыми этапами (кризисными моментами – точками бифуркации), а также особенности и характер накопления информации дают право распространить на психическое развитие и его моделирование синергетическую парадигму.

3. В этой ситуации к психическому развитию могут быть применимы базовые модели, которые описываются системой дифференциальных уравнений определенного вида с минимальным (не более трех) количеством переменных (в данном случае определяемых как параметры порядка). При этом выполняется условие относительной (в пределах конечного диапазона времени) структурной устойчивости системы – способности описывать явление с помощью данной базовой модели на протяжении конечного промежутка времени.

При выполнении этих условий к базовой модели может быть применен способ построения «от явления», при котором наиболее важно определить, к какому классу может быть отнесено то или иное явление.

При построении базовых моделей динамических развивающихся систем необходимо определить (или задать) управляющий(ие) параметр(ы). Именно они обеспечивают и моделируют динамику изменения всей системы, в том числе и переключение с одного «режима» на другой в ситуации перехода от стадии к стадии развития. В данном случае управляющий параметр играет роль бифуркационного.

Распространяя триадную методологию анализа на такие единицы бытия, как природа, цивилизация и субъект (как высший уровень психического) (см. рис. 3.1), можно представить, что на всех этих уровнях по отношению к психическому развитию существует по крайней мере один управляющий параметр, обеспечивающий развитие соответствующих структур.

Мы считаем, что в качестве управляющего параметра выступает асимметрия, рассогласование между сформированными, текущими значениями структурных либо функциональных «единиц» бытия и конечными (в пределах данного временного диапазона) «целевыми» значениями сформированности бытийных структур. Примером подобного «управляющего» рассогласования служат представления о «зоне ближайшего развития», где образовательные воздействия (уровень их структурной сложности и количественное значение передаваемой ребенку информации) со стороны социума (проводником которого выступает обучающий взрослый) асимметричны, превышают имеющийся к настоящему моменту уровень негэнтропии системной организации психического развития ребенка (уровень структурной сложности функциональных связей, по Б.Н. Рыжову).

Для природно-биологической сферы управляющим параметром может служить функциональная асимметрия головного мозга; для цивилизационной (в случае анализа психического развития ею является образовательная среда и влияние социума в самом широком смысле) – асимметрия между образовательными воздействиями и усвоенной информацией; для бытийно-субъектной сферы – асимметрия между «акме» человека как высшей цели его развития и существования и уровнем развития субъектности человека к данному моменту.

4.2 Общие подходы к моделированию в психолого-педагогических науках

Как отмечает В. И. Слободчиков (2000), главный вопрос, на который необходимо ответить психологу «Как, каким образом можно представить психику как систему?» Действительно, любое изучаемое психическое явление можно системно представить множеством различных способов. Наглядной иллюстрацией этого является характерное для психологии разнообразие теорий, концепций, моделей и т. п., описывающих одни и те же психические феномены. Многочисленность объяснительных конструкций свидетельствует о многоаспектности и многоуровневости объекта системного исследования; при этом разные способы его представления могут взаимно дополнять и обогащать друг друга, создавая единую целостную картину. Однако это не снимает необходимости решения ключевой задачи системного описания – определение оптимальных оснований для моделирования психического развития.

Любое проектирование требует построения модели изучаемого объекта, выделения его существенных связей с другими объектами, описания структурно-динамических характеристик в новых условиях деятельности. Проблема применения моделей в психолого-педагогических условиях достаточно полно представлена в работах отечественных и зарубежных исследователей: Д. Брунера, П.Я. Гальперина, В.В. Давыдова, Н.Г. Салминой, Г.П. Щедровицкого и др. Однако в большинстве этих работ моделируется не столько непосредственно психическое развитие, сколько система взаимодействия ребенка (подростка, молодого человека) с образовательной системой и сами педагогические системы. Фактически модель психического развития априори считается полностью определенной работами Л.С. Выготского, Д.Б. Эльконина, П.Я. Гальперина, других классиков отечественной психологии.

Поскольку в настоящее время происходят изменения не только отдельных компонентов научной парадигмы, но и научной картины мира в целом, перед нами стоит задача построения такой модели психического развития, которая воплотила бы в себе новую методологию. Но в то же время она должна реализоваться в практической деятельности всех специалистов, включенных в анализ психического развития ребенка. Поэтому на передний план выходят именно критерии оценки эффективности моделей. П.К. Анохин предлагал рассматривать в качестве такого упорядочивающего и системообразующего фактора при моделировании любой системы полезный результат, «содержание и параметры которого формируются первоначально системой или задаются ей извне в виде определенной модели или цели» (цит. по Якунин, 2000, с. 17). В этой ситуации все изменения и переходы системы из одного состояния в другое становятся упорядоченными только тогда, когда они соотнесены с целями и результатами. И снова мы выходим на критерий целесообразности и эффективности модели на практике.

В связи с вышеизложенным попробуем простроить пока еще теоретическую модель, базирующуюся на изложенной в главе 3 системологии. Релевантность подобной модели в связи с отсутствием критериев подобия модели и моделируемого может быть оценена, как уже указывалось, исключительно из практических соображений. Одной из немногих (если не единственной) мер ее пригодности является возможность делать правильные предсказания поведения моделируемой системы. То есть ценность модели определяется ее предсказательной силой(Ксани,1997).

Модель всегда остается проще моделируемой системы, более того, на первом этапе ее построения мы должны ввести дополнительные упрощающие ограничения, чтобы выделить наиболее значимые детерминанты, базовые структурные параметры. В нашем случае таким упрощением является выделение развивающегося ребенка как отдельной (открытой, нелинейной, самоорганизующейся) системы из реально существующей единой и взаимосвязанной системы «ребенок– среда» и сведение взаимодействия с внешней средой исключительно к внешним воздействиям. Попытка анализа взаимодействия ребенка и образовательной среды (в наиболее широком смысле этого понятия) в рамках деятельностного подхода с точки зрения предлагаемой модели предпринята нами в других работах (Семаго М.М., 2003, 2006а).

Базовыми функциональными компонентами такой модели с точки зрения синергетического подхода должны стать параметры порядка, в целом определяющие характер психического развития ребенка. Эти параметры-факторы «проявляют» базовые структурные элементы, «каркас» модели.

Исходя из представлений о триадной организации психического, представим, пока еще в общем виде, такую трехкомпонентную систему. Детальное описание базовых структур психического развития будет дано в следующей главе.

Обозначим предлагаемые параметры порядка буквами R, Р и А, пока не расшифровывая. Очевидно, что определяемые этими факторами базовые структурные компоненты системы сами должны представлять многоуровневые иерархически-фрактально организованные системы, гармонично синхронизированные (если мы говорим об идеальном моделировании) в своем развитии.

Подобная модель полностью согласуется с синергетическим принципом подчинения, согласно которому именно параметры порядка определяют поведение всех отдельных частей системы. Таким образом, вместо анализа ее характеристик через описание феноменологии многочисленных отдельных компонентов (всех функциональных систем, психических процессов, функций и т. п. в их развитии и динамической взаимосвязи), система может быть достаточно релевантно охарактеризована поведением ее параметров порядка. Следует учитывать, что и отдельные части и компоненты системы воздействуют на поведение параметров порядка, реализуя таким образом круговую причинную связь.

В наиболее общем виде модель психического может быть определена как открытая, неизолированная система, способная за счет использования внешнего энергоинформационного потока к усложнению собственных структур.

Растущая и усложняющаяся система, повышая свою структурную сложность, уменьшает показатель энтропии (S) (то есть увеличивает свою негэнтропию S’ как величину, противоположную энтропии – мере разупорядоченности, хаоса). Очевидно, что:

S’ = 1 – S (2)

Таким образом, в наиболее общем виде мера S’ может стать основным показателем степени и характера психического развития. В то же время динамика изменения энтропии системы, которую можно определить как первую производную от энтропии для любых развивающихся самоорганизующихся систем, будет принимать значения меньше нулевых (dS<0). Соответственно величина негэнтропии будет увеличиваться (а ее первая производная – скорость прирастания негэнтропии – принимает значения S’>0).

С позиции изменения энтропийного состояния растущая и усложняющаяся система уменьшает показатель энтропии. В этом случае развитие живой системы (в том числе психическое развитие ребенка) может быть описано следующим модельным уравнением:

dS’/dt > 0 (3)

Выражение (3) характерно для всех живых развивающихся систем. Таким образом, в наиболее общем виде мера S’ может стать основным показателем уровня и характера психического развития. Изменение сложности самоорганизующейся системы (то есть само развитие) можно определить оценкой первой производной от изменения негэнтропии, определяемой как скорость прирастания негэнтропии.

Соответственно и психическое развитие ребенка может рассматриваться с точки зрения синергетического подхода как самоорганизация (саморазвитие) открытой нелинейной и неустойчивой системы, последовательно увеличивающей свой негэнтропийный показатель в ситуации амплификации внешних воздействий.

Таким образом, за обобщенную меру динамики психического развития можно принять характер изменения энтропийного состояния системы, а именно – динамику увеличения негэнтропии (dS).

В рамках предлагаемой модели динамика структурного развития психики определяется в первую очередь собственными возможностями ребенка, его активностью, способностью усваивать образовательные воздействия в целом как развивающегося субъекта деятельности, субъекта взаимодействия (по Брушлинскому, 2003).

Исходя из оценки динамики развития через изменение энтропийных характеристик – увеличения негэнтропии (S’), можно описать активность или потенциал развития следующим достаточно простым уравнением в частных производных:

Е = Кr ∂S’/∂r + Kp ∂S’/∂p + Ka ∂S’/∂a (4)

где r, р и а выделяемые нами параметры порядка.

В данном случае рассматриваются частные производные по каждому параметру порядка, которые являются распределенными во времени[34].

S’ (негэнтропия системы в целом) и ее частные производные по параметрам порядка описывают динамику изменения соответствующих базовых компонентов структуры психического развития, задаваемых соответствующими параметрами порядка.

Кг, Кр, Ка есть соответствующие параметрические коэффициенты, определяющие меру гармоничности (синхронности) развития/ формирования соответствующих компонентов, меру временной их синхронизации. Введение оператора времени (по И. Пригожину) важно для моделирования всех развивающихся систем, в него входит время существования живой системы как один из компонентов и критериев типологического анализа. То есть:

Кr = К (r_1, r_2, … rN, t);

Kp = K (p_1, p_2, … pN, t);

Ka = K (a_1, a_2, … aN, t).

Содержательный смысл переменных (г_1, r_2… rN); (p_1, p_2… pN); (a_1, a_2… aN), параметрических коэффициентов (Кг, Кp, Кa) может быть определен как отражение внешних воздействий и внутренних изменений системы, влияющих в совокупности на динамику изменения ее структурной сложности. Подобные коэффициенты должны характеризовать и постоянно действующие факторы (в случае анализа психического развития это, например, фактор доминантности, степень эмоциональной включенности в ребенка его матери, степень ее жесткости по отношению к выражению ребенком различных чувств), и случайные факторы-события (например, черепномозговая травма, рождение сибса, переезд в новые климатогеографические условия).

В таком случае выражения для параметрических коэффициентов будут иметь вероятностный характер:

Кг = K (r_1(p), r_2(p)… rN(p), t);

Kp = K (pi(p), p2(p), PN(P), t);

Ka = K (a_1(p), a2(p), aN(p), t).

Таким образом, учитывается в общем виде вероятность возникновения данного события: можно говорить о наиболее вероятных или достаточно редких событиях, приобретающих характер фактора-воздействия. Примером подобного вероятностного события, повлиявшего на коэффициент, в частности, параметра регуляции (Kr) и соответственно на динамику увеличения меры негэнтропии по данному параметру порядка (r), может служить тяжелое аденовирусное заболевание, которое на некоторое время может затормозить, а в некоторых случаях и способствовать временному регрессу развития регуляторных структур (в медицине это состояние определяется как астения).

Коэффициенты Kr, Kp, Ka в целом отражают нормативность гармонично-синхронного изменения структур, определяемых заданными параметрами, и общий темп изменения присущего ребенку потенциала развития (активности к развитию) с обязательной синхронизацией динамики структурных усложнений и перестроек базовых структур психического, определяемых данными параметрами порядка.

В какой-то степени именно от этого зависит целостность системной организации психического развития. Ведь именно синхронность развития всей структуры и ее взаимосвязанных компонентов определяет саму возможность ее существования, ее целостность. В ситуации достаточных различий между темпами развития отдельных структурных компонентов системы возможна дисгармония или даже «распад» нормативной целостности системы. Особенно важно положение о синхронизации темпа развития системы для областей, близких к точкам бифуркации (узловым моментам развития) (Курдюмов, 1997). Последнее рассматривается как один из критериев нормативности развития, а темповая десинхрония в узловые моменты – как критерий отклоняющегося психического развития (см. подробно в главе 6).

4.3 Геометрические модели как современный образ науки

Мудрые высказывания авторитетных ученых всех эпох о роли геометрии и числа в познании мира могли бы составить объемную книгу, поскольку «закономерности геометрии являются самыми общими и простирают свою власть и значимость на любые события и явления в мире, который мы знаем» (Чернин, 1987, c. 30).

«В наши дни – после Эйнштейна – время геометризировалось. Появилась тенденция говорить не о пространстве и времени в отдельности, а о геометрии в ее абстрактном проявлении. Геометрия оказывается тем исходным априорным синтетическим знанием, которое делает возможным созерцание как внешнего, так и внутреннего мира. Различные геометрии раскрывают различные ракурсы видения мира. Образы геометрий, несмотря на всю их абстрактность, легко созерцаемы. Обращение к мере как к проявлению числа – это на самом деле путь к геометризации» (Пригожин, 1989, с. 16).

Именно пространственно организованные (геометрические) модели и имманентно присутствующие в них соотношения структурных компонентов могут быть той универсальной базовой моделью-образом, с помощью которой мы можем адекватно анализировать большую часть явлений окружающего мира. Как уже отмечалось, обращение к «особой действительности объекта», своего рода пространственному образу психического, впервые осуществлено в работе В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили, опубликованной ими в 1977 году.

Модели, которые в состоянии достоверно описать психические системы, определяются как базовые динамические модели. Как отмечают Д.С. и Н.М. Чернавские (2003), подобные модели должны содержать гипотетический элемент, который, по существу, аксиоматизируется.

Возникают закономерные вопросы:

1. Какой вид базовой динамической модели наиболее адекватен и эффективен при анализе образа психического в целом и его компонентов?

2. Можно ли ограниченным числом однотипных моделей описать всю совокупность психологических явлений и других проявлений органических и неорганических форм существования? Какими особенностями и свойствами должна обладать подобная модель «универсума»?

а

б

в

г

д

е

Рис. 4.1. Структурное (фрактальное) единство мироздания а) Одна из современных моделей Вселенной (Стахов, Слученкова, Щербаков, 2007); б) Спиралевидность галактики; в) Спираль моллюска рода Nautilus; г) Филлотаксическая структура сосновой шишки; д) Модель спирали ДНК; е) Модель периодизации развития по Д.И. Фельдштейну (1999); ж) Геометрическая модель психического развития (Семаго М.М., 2007а)

Ответ на первый вопрос дает использование геометрических модельных представлений.

Ответ на второй был дан в главе 3 введением принципа, определяющего базовый и универсальный характер динамической модели, – принципа фрактальности (изоморфности, самоподобия) всех структур существующего мироздания (Семаго М.М., 2008, 2009в).

Как уже отмечалось, изоморфные структуры можно обнаружить практически во всех компонентах мироздания. Подобные объекты имеют пространственную протяженность и конфигурацию, которая и сама обладает свойством фрактальности. Остается определить геометрическую форму, которая должна быть положена в основу базовой модели. И здесь имеет смысл обратиться к уже имеющимся геометрическим универсалиям, которые пронизывают всю историю человечества и культуру, встречаются в неорганической и органической природе. В данном случае мы говорим об образе спирали.

Спиральность развития составляет одну из наиболее фундаментальных и закономерных форм: от галактик до полипептидных цепей нуклеотидов, раковины моллюска наутилуса и сосновой шишки (рис. 4.1), от спиралевидного строения стеблей растений (явление филлотаксиса) до траектории подъема птиц с водной поверхности (этология). «Везде обнаруживается логарифмическая спираль как инвариант структурного развития, атрибут уровневого строения систем материального мира» (Сороко, 2006, с. 86). Такое широкое распространение в живой природе спиралевидных форм еще И.В. Гете считал математическим символом жизни и духовного развития, что подтвердило открытие молекулы ДНК, имеющей структурную форму вложенных друг в друга спиралей.

Речь идет о высокой общности (практически для всех эволюционных уровней) существования природных объектов в виде спирали, в частности, в виде конусных логарифмических спиралей. Спиралевидная конусная структура – одно из проявлений закона структурной гармонии систем и обобщенных фибоначчиевых инвариант.

Как и многие другие мировоззренческие универсалии, образ спирали впервые появляется в мифологиях народов мира. Это один из образов, символизирующих эволюцию мира. Спираль – это одновременно и этапы (последовательность) эволюции, и ее цикличность. В данном случае, наряду с универсальной формой этот образ реализует и еще одну мирозданческую универсалию – золотую пропорцию как отражение структурной гармонии.

Для нас важно, что этот образ-модель отвечает всем необходимым характеристикам динамических базовых моделей и, следовательно, может быть адекватно применен и к моделированию психических процессов, систем и к психическому развитию в целом.

Интересно, что в современных космогонических представлениях об эволюции Вселенной присутствуют специфические конусообразные структуры, спиралевидные мегагалактические образования обнаружены во Вселенной. Таким образом, и конус, и спираль, развертывающаяся по его поверхности, являются фрактальными атрибутами мироздания, его образной универсалией.

Приведем наиболее показательные примеры анатомического и функционального обеспечения психического развития, которые построены на тех же базовых универсалиях.

Одним из таких примеров является анатомия всем известного органа слухового восприятия. Напомним, что костная улитка – спирально извивающийся канал, образующий два с половиной оборота вокруг стержня конической формы. По форме она очень напоминает виноградную улитку, откуда и получила свое название. Другой пример – это пространственная конфигурация головного мозга, которую, в известном приближении, можно аппроксимировать не какой-либо, а именно конусной фигурой, что свидетельствует о фрактальной атрибутивности и этого природного объекта. Все вышесказанное позволяет предположить, что в анализе психического, его структурных компонентов использование конусно-спиралевидных моделей-образов окажется достаточно эвристичным и прогностично оправданным.

Рис. 4.2. Упрощенная реконструкция векторного «перераспределения» организации психических функциональных систем в «пространстве» головного мозга

В качестве одного из примеров анализа функционального обеспечения психических процессов можно привести объемно организованную модель процесса кортикализации психических функций в онтогенезе (Семенович, 2001). В соответствии с этой моделью в процессе развития действуют три вектора (направления) перераспределения (в том числе и кортикализации) кортикализации психических функций: «снизу вверх», «справа налево» и «сзади вперед»[35](рис. 4.2).

Причем в норме кортикализация психических функций (в том числе процесс прогрессирующей латерализации) по всем трем направлениям происходит в онтогенезе фактически симультанно. Если мысленно представить результат подобного «движения», то мы также получим конусовидно организованную спиральную траекторию простроения функциональной организации. В этом факте проявляется интересная геометрическая аналогия анатомической конфигурации головного мозга и процесса кортикализации психических функций, подтверждающая в определенном смысле возможность использования единой модели-образа, и для природных явлений, и для анализа психического.

Анализ психического развития, его отдельных аспектов с точки зрения предлагаемой «геометрической» методологии достаточно объемен и выходит за пределы данной монографии. Мы приводим лишь пример эффективности использования подобного анализа (распространение конусно-спиральной модели на периодизацию психического развития) в Приложении 2. В наших работах представлены и другие варианты использования конусных и спиральных моделей в диагностической и коррекционно-развивающей деятельности психолога (Семаго, 2008, 2009в). В целом мы считаем эффективным и эвристичным использование подобных геометрических образов как аналогов различных аспектов психического развития. Естественно, подобные модели нуждаются в дальнейшей более детальной разработке.

Глава 5

Трехкомпонентная модель анализа. представление о базовой структурной организации психического

5.1. Модель анализа: три уровня и три компонента

Представление о развитии как последовательном формировании иерархически организованных взаимосвязанных уровневых структур, последовательном превращении одной системной организации психики в качественно иную вновь начинает активно воплощаться в практику. Это теоретическое положение берет свое начало в работах классиков отечественной психологии Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, Б.Г. Ананьева, Б.Ф. Ломова, Л.М. Веккера и теснейшим образом перекликается с представлениями А.В. Брушлинского (2003) о недизъюнктивности (нерасчленимости) речи, мышления, памяти и других психических процессов на «высшие» и «естественные», «натуральные».

В своей модели мы выделяем когнитивную, аффективно-эмоциональную и регуляторно-волевую сферы, соотносимые с издревле выделяемыми разумом, чувством и волей. Платон сравнил жизнь человека с колесницей, в которую впряжены два бешеных коня: чувство и воля. Но управляет этой колесницей разум. Потому и выделяют три сферы деятельности и три типа психических процессов: интеллектуальные, эмоциональные и волевые. Наша модель согласуется с моделью построения единой теории психических процессов Л.М. Веккера (2000), в основе которой лежит та же самая психологическая триада и реализует давно назревшую необходимость исследования «самого процесса детского развития в его внутренних закономерностях», о которой говорил еще Л.С. Выготский в начале прошлого века (Выготский, 1984. Т. 4, с. 246).

Возникают вопросы: как выглядят эти «внутренние закономерности» с современных методологических позиций? Где, в каких «пространствах» психического (нейрофизиологического, психофизиологического и т. п.) следует разместить анализируемые структуры, преобразовывающиеся в результате действия этих закономерностей? И пожалуй, основной для построения эффективной модели вопрос – в каком виде будут представлены моделируемые структуры и как они будут соотноситься с наблюдаемой феноменологией?

Ответ на первый вопрос наиболее прост. В современных моделях уже давно утвердились системные иерархически организованные уровневые системы, и развитие следует рассматривать с точки зрения его уровневой системной организации. «Развитие – это всегда постепенно возрастающая дифференциация, иерархическая интеграция и централизация внутри генетического целого» (Чуприкова, 1997, с. 71).

Ответ на второй вопрос более сложен. В большинстве даже современных моделей (особенно когда речь идет об эмоциональных, аффективных или поведенческих структурах) превалирует феноменологическое пространство анализируемых систем. Некоторые авторы «помещают» внутренние закономерности непосредственно в нейрофизиологическое пространство. Фактически до настоящего времени психическое «размещают» в конкретно очерченном пространстве мозга, пусть и функционально организованных, но все же мозговых системах.

В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили в работе (1977)[36] отмечают: «Легче приписать нейрональным механизмам мозга свойства предметности, искать в них информационно-содержательные отношения и объявить предметом психологии мозг, чем признать реальность субъективного, психического и тем более признать за ним пространственно-временные характеристики» (Зинченко, Мамардашвили, 2004, с. 47).

Авторы постулируют наличие особого неметрического квазипредметного «пространства психического», особого измерения – «четвертого измерения бытия». «Психические события ведь происходят не в голове, как нейрофизиологические события, и тем более они происходят не там, где протекает жизнь отраженных в них содержаний. Психически-субъективное есть некоторое поле, на котором совместно представлены и определенное предметное содержание, ставшее таковым для сознания в зависимости от формирования указанных выше функциональных органов, экстрацеребральных вещественных символизаций деятельности и биодинамических ее схем, и субъект познания, общения и действия». И далее: «И если голова (мозг) и мир будут все-таки в конце концов описаны с предельно возможной детализацией в физических (физико-химических) терминах в реальном пространстве и времени, то психическое все равно окажется особым срезом и аппарата отражения (мозга), и отражаемых в нем состояний и объектов мира, несводимым ни к тому, ни к другому и живущим в квазипредметном измерении бытия. Это особая реальность…» (Зинченко, Мамардашвили, 2004, с. 61).

Аналогичный (но не идентичный) анализ мы встречаем и в работах М.А. Холодной. В рамках предлагаемой ею модели структурной организации когнитивных процессов вводятся представления о ментальном (ментальных структурах, пространстве, репрезентациях), которые, не являясь структурными аналогами пространства физического, обладают целым рядом специфических «пространственных» свойств: способностью к изменению своей топологии и метрики; «матрешечным» (вложенным) принципом устройства; такими качествами, как динамичность, размерность, категориальная сложность и т. д. (Холодная, 2002, с. 98).

Ментальные структуры – это система психических образований, которые в условиях познавательного контакта с действительностью обеспечивают возможность поступления информации о происходящих событиях и ее преобразование, а также управление процессами переработки информации и избирательность интеллектуального отражения. Ментальные структуры составляют основу индивидуального ментального опыта.

Ментальные структуры – это фиксированные формы опыта со специфическими свойствами, такими, как: 1) репрезентативность (они участвуют в процессе построения объективированного образа того или иного фрагмента реальности); 2) многомерность (каждая ментальная структура имеет некоторое множество аспектов, учет которых обязателен для уяснения особенностей ее устройства); 3) конструктивность (они видоизменяются, обогащаются, перестраиваются и т. д.); 4) иерархический характер организации (например, в одну перцептивную схему могут быть «вложены» другие перцептивные схемы разной степени обобщенности; понятийная структура представляет собой иерархию семантических признаков и т. д.); 5) способность к регуляции и контролю способов восприятия действительности. В общем виде можно представить ментальные структуры как своеобразные психические механизмы, в которых в «свернутом» виде содержатся наличные интеллектуальные ресурсы субъекта и которые при столкновении с любым внешним воздействием могут «развертывать» особым образом организованное ментальное пространство.

Ментальное пространство – это динамическая форма ментального опыта, которая актуализуется в условиях познавательного взаимодействия субъекта с миром. В рамках ментального пространства возможны разного рода мысленные движения и перемещения. Ментальные пространства – это предпосылка «моделирующего рассуждения», суть которого заключается в конструировании возможной, контрфактической и даже альтернативной реальности. Успех моделирующего рассуждения зависит, во-первых, от умения формировать пространства, правильно распределять знания по конкретным пространствам и совмещать разные пространства и, во-вторых, от умения выявлять осмысленные следствия этого рассуждения с учетом их отношения к реальному миру. Еще одной важной функцией ментальных пространств является их участие в создании контекста (Холодная, 2002, с. 97).

Ментальная репрезентация – это актуальный умственный образ того или иного конкретного события (то есть субъективная форма «видения» происходящего). Иными словами, ментальные репрезентации являются оперативной формой ментального опыта, они изменяется по мере изменения ситуации и интеллектуальных усилий субъекта, являясь специализированной и детализированной умственной картиной события (там же, С. 98). Можно дать и несколько иное определение: репрезентация – это особая форма организации ментального опыта в виде индивидуального умозрения (того, как человек мысленно видит в данный конкретный момент времени конкретное событие) (там же, с. 102).

М.А. Холодная также рассматривает эти модельные структурные образования как «свидетельство существования особого рода психической реальности, которая хотя и инициируется “извне” внешним воздействием, но зарождается и обеспечивается “внутри” субъекта».

Рис. 5.1. Трехкомпонентная модель анализа психического развития

По ее мнению, они «предопределяют характер последующей интеллектуальной деятельности, в том числе показатели ее эффективности» (Холодная, 2002, с. 98).

Для реализации задач практики необходимо не только теоретикометодологическое выделение «особой реальности психического», но и описание ее структурных компонентов, проявляющихся в наблюдаемой и регистрируемой феноменологии. Именно из этих соображений мы осуществляем переход от классической двухкомпонентной модели анализа психического развития к трехкомпонентной, которую мы считаем более оправданной и прогрессивной. Мы вводим понятие «базовая структурная организация психического» в качестве составляющей «квазипредметного измерения бытия» (Зинченко, Мамардашвили, 2004), именно это понятие легло в основу предлагаемой трехкомпонентной модели анализа психического развития (рис. 5.1).

В модели анализируется система из трех уровней, упрощенно представленная в виде линейно организованной «вертикали»:

• Каузальный уровень (уровень причин).

• Уровень базовой структурной организации психического.

• Феноменологический уровень.

Каждый из уровней представляет взаимосвязанную системную «горизонталь», также состоящую из трех компонентов.

Каузальный уровень (уровень причин) включает в себя:

• нейробиологическую организацию;

• пространственно-функциональную организацию мозговых сис тем;

• социальные условия развития.

Базовая структурная организация, являющаяся сутью и ядром нашей системы анализа, представлена в виде:

• регуляторных структур обеспечения психической активности;

• ментальных структур (по М.А.Холодной);

• аффективной организации поведения и сознания (по О.С. Никольской).

Феноменологический уровень представлен:

• регуляторно-волевой;

• когнитивной;

• аффективно-эмоциональной сферами.

Взаимодействие этих сфер определяет весь спектр познавательных (в том числе речевых) и поведенческих актов, рефлексивных и личностных проявлений. На этом уровне регуляторно-волевая сфера может проявляться, например, в регуляции двигательной активности или программировании и контроле собственной деятельности; аффективно-эмоциональная сфера – в переживании эмоциональных состояний; когнитивная – в символических «мыслеобразах», в речевом оформлении пространственно-временных конструкций.

Представление о той или иной сфере является в определенной степени абстрактной конструкцией, поскольку в реальности мы видим целостные феномены, в которых неразрывно слиты многочисленные компоненты. Все наблюдаемые составляющие психической активности человека можно анализировать как содержащие в себе регуляторный, когнитивный и аффективно-эмоциональный компоненты, умозрительно вычленяемые, реконструируемые в рамках настоящей модели анализа.

Прежде чем перейти непосредственно к описанию уровней и компонентов модели и ее ядра – базовой структурной организации, необходимо сделать ряд общих пояснений методологического характера.

На практике мы можем наблюдать исключительно феноменологические проявления. Остальные выделяемые уровни – лишь объяснительные модели, сформированные в соответствии с той или иной методологической базой (за исключением компонента социальных условий развития, связанного со средой образовательного или иного учреждения, в котором находится ребенок).

Действительно, о нейробиологической или пространственнофункциональной организации мозговых систем мы можем судить лишь из научных публикаций, полагаясь на профессиональную компетентность ученых или просто принимая их на веру. Конечно, существуют доказательства, основанные на корреляциях между объяснениями и подтвержденными экспериментальными гипотезами, взаимосвязи наблюдаемых на практике феноменов и, опять же, непротиворечивыми объяснениями.

Мы можем узнать мнение нейрофизиолога, педиатра, невролога или психиатра об особенностях нейробиологической организации или психопатологических проявлений у ребенка. Но психолог может лишь верить на слово специалисту-медику – в лучшем случае увидеть данные объективных параклинических исследований.

Мы можем услышать доказательства существования пространственно-функциональной организации мозговых систем от нейропсихолога, подтвержденное данными компьютерной томографии и ЭЭГ. Но психолог может увидеть лишь отражение этой организации в виде профиля латеральных предпочтений.

Мы слышим мнение педагога (логопеда или дефектолога) о возможностях ребенка, его учебных навыках, обучаемости и т. п., которое нередко субъективно. Оценить справедливость этого мнения психолог также может лишь косвенно, построив собственное исследование, максимально приближенное к условиям обучения ребенка.

Справедливость модели будет зависеть не столько от ее истинной объективности (которая всегда относительна и меняется иногда даже в зависимости от смены власти), сколько от доказанной на практике эффективности и полезности, «удобности» для специалиста. Поэтому критерий практической эффективности и востребованности наиболее важен для оценки методологического подхода или модели.

В то же время каждый автор по-своему выстраивает модель и доказывает целесообразность ее использования, как правило, с помощью выискивания недостатков, противоречивости и т. п. других авторских моделей. При этом часто используются либо исключительно теоретическое обоснование, либо ссылки на эмпирические данные, полученные в своих исследованиях, «переинтерпретация» исследований других ученых. Большинство теоретиков не использует данные, полученные в результате анализа отклонений, психических нарушений и заболеваний, клинических случаев. Чрезвычайно мало моделей, построенных на анализе психического развития, особенно раннего возраста.

Предлагаемая модель – всего лишь объяснительная, правда, апробированная и доказавшая свою эффективность. Мы регистрируем и анализируем исключительно наблюдаемые психологические феномены. Базовые структуры оказываются как бы имманентно присутствующими (включенными) и недизъюнктивными по отношению к наблюдаемой, лежащей «на поверхности» феноменологии. Таким образом реализуется «матрешечный» (фрактальный) принцип моделирования. Отсюда возникают представления об уровневой организации базовых структур и изморфных им феноменологических проявлений. Причем постулат структурной синхронности, гармоничности развития позволяет оценить и горизонтальное взаимодействие между моделируемыми базовыми структурами, между их воплощениями, проявлениями в наблюдаемых феноменах произвольной регуляции, ментальных структур и переживаний. Последние, объединяя чувства, эмоции и отношения к окружающему (Марцинковская, 2009) отражают характерные особенности сформированности уровневой структуры аффективной организации поведения и сознания (Никольская, 2008). В рамках предлагаемой модели квалифицируются и взаимные синхронные системные изменения во времени, переходы через точки бифуркации в виде этапов психического развития.

Перейдем к анализу уровневых структур, описываемых нашей моделью.

Рассмотрим компоненты каузального уровня. Первый из них – нейробиологическая организация как одна из причин специфики развития. Ее исследование не является в полном объеме задачей психолога, но уметь использовать в анализе медицинские данные, получаемые врачами различных специализаций, может и должен любой психолог, который хочет обогатить свой опыт и стать настоящим профессионалом. Согласно современным исследованиям, патология практически любой иной системы организма ребенка (эндокринной, соединительно-тканной и т. п., а не только ЦНС) может стать первопричиной проблем и специфики психического развития.

Особое внимание в структуре этого уровня должно быть уделено оценке второго компонента – пространственно-функциональной организации мозговых систем, в частности, становлению специализации полушарий мозга, прогрессирующей латерализации и формированию функциональных взаимодействий[37]. Очевидно, что она в определенной степени связана с нейробиологической организацией и находится в зависимости от нее – в первую очередь от состояния ЦНС.

Хотя исторически анализ пространственно-функциональной организации мозговых систем всегда относился к компетенции нейропсихолога, влияние этого фактора на развитие ребенка делает необходимым анализ этих характеристик и психологом образования. Они должны учитываться при постановке психологического диагноза, отражаться в рекомендациях родителям и педагогам, другим специалистам сопровождения.

Наличие большого количества левосторонних предпочтений, ситуация не устоявшейся к определенному возрасту, (примерно к 7–8 годам) или смешанной латерализации (как отражение пространственно-функциональной организации мозговых систем) часто свидетельствуют о недостаточных резервных, компенсаторных возможностей ребенка (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б). Мы рассматриваем этот компонент психического развития как определяющий ресурсные возможности и как важный прогностический фактор[38].

На практике часто возникает необходимость анализа третьего компонента этого уровня – социальных условий развития в общей структуре первопричин психического дизонтогенеза. Им придается большое значение. Мы говорим не только о проблемах педагогической или микросоциальной запущенности, внутрисемейной ситуации, межличностных отношений, но и о проблемах двуязычия (или полилингвизма), об этнических различиях в условиях вынужденного переселения, внутренней и внешней миграции и других социальных процессах, включая техногенные катастрофы. Сюда же следует отнести и климатогеографические условия, в которых находится ребенок. Особенно это важно для ситуации развития и обучения детей в экстремальных условиях Крайнего Севера, Восточной Сибири, регионов Дальнего Востока. Большое значение имеет и образовательная среда как один из источников появления особенностей психического развития ребенка. Требования, которые система образования предъявляет к ребенку, – это не только особенности взаимоотношений с учителем, другими взрослыми, но и специфика образовательной программы, в рамках которой идет обучение и развитие, дидактическое наполнение педагогического процесса, организация образовательного пространства в целом. Эти и многие другие компоненты образовательной среды часто «выталкивают» ребенка за пределы социально-психологического норматива и являются причиной специфики тех или иных параметров развития. Важно осознать эти обстоятельства, найти им место в структуре целостного анализа состояния ребенка, сделать соответствующие выводы.

В основе представлений о базовой структурной организации (следующего уровня в вертикальной организации модели анализа и ее основного элемента) лежат современные исследования, проводимые в рамках школ отечественной и зарубежной когнитивной психологии, нейропсихологии детского возраста, работы с детьми с эмоциональными нарушениями, а также более чем двадцатилетняя диагностическая и коррекционная работа авторов с различными группами детей с отклоняющимся развитием (см. наши работы за 1999–2010 гг.). Это позволило сформулировать наши представления в уровневой структурно-содержательной модели психического, выделить особенности этой структуры и ее компонентов при различных типах и вариантах развития отклоняющегося. Эта модель легла в основу квалификации типов, видов и вариантов отклоняющегося развития (см. главу 7) в рамках разработанной нами типологии (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 1999, 2005а, 2008).

В соответствии с синергетической парадигмой мы рассматриваем формирование базовой структурной организации как функцию параметров порядка, в качестве которых выступают регуляторный, ментальный и аффективный факторы, определяющие характер и динамику формирования уровневой организации каждого из компонентов базовой структурной организации. Формирование триады уровневых структур проявляется в соответствующих феноменах произвольной регуляции, пространственно-временных представлений, поведенческих актов и эмоциональных переживаний ребенка. Последние, как уже отмечалось выше, с одной стороны, включены в феноменологию регуляторно-волевой, когнитивной и аффективно-эмоциональной сфер, а с другой – полностью отражают характер и особенности сформированности каждого из представленных компонентов базовой структурной организации. Анализ феноменологии позволяет эффективно оценить сформированность базовых психических структур посредством выделения в любом регистрируемом феномене проявлений компонентов базовой структурной организации. Таким образом, на практике реализуется один из постулатов постнеклассической методологии: «все во всем».

Каузальный уровень включает в себя разнородные компоненты. Поэтому лишь с уровня базовой структурной организации начинается анализ «реальности психического». И именно с этого момента можно говорить о моделировании и соответственно анализе психического.

Мы рассматриваем базовую структурную организацию психического – каркас и содержательную основу феноменологических проявлений с позиции «особой реальности», «квазипредметного измерения бытия», «особого пространственно-временного континуума» (Зинченко, Мамардашвили, 2004). Конкретизация «реальности субъектного» в рамках этой модели рассматривается нами как дальнейшее развитие идей ведущих отечественных психологов и представляется удачной попыткой воплощения теоретико-методологических моделей в реальную практику. Кроме того, таким образом может быть осуществлено объединение всех уровней методологического знания единой системой анализа.

В общем виде базовая структурная организация состоит из трех независимых структурных компонентов: регуляторных структур обеспечения психической активности, ментальных структур, аффективной организации поведения и сознания.

В свою очередь, каждый компонент может быть представлен в виде многоуровневой системы, которая планомерно формируется (преобразовывается) в процессе развития ребенка. Формирование каждой из этих структур и их уровней в норме происходит фрактально, синхронно и взаимозависимо[39]. Причем при условно-нормативном развитии изменения структурной организации всей системы должны происходить и в соответствии с определенными закономерностями (мерой), в том числе и математическими.

Подобная система, с одной стороны, определяется нейробиологической организацией, пространственно-функциональной организацией мозговых систем и социальными условиями, в которых проходит развитие ребенка, а с другой – сама является в определенной степени базой и каркасом соответствующих психических феноменов.

Для любого варианта условно-нормативного или отклоняющегося развития характерна определенная структура сформированности базовых структур, которая проявляется в индивидуальном своеобразии поведения, когнитивных стилей и стратегий деятельности, особенностях личности и взаимоотношений с окружающим миром. В этом мы видим развитие положения об общих и специфических закономерностях психического развития ребенка (Семаго М.М., 2003б; Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б), и это дает возможность проводить как оценку индивидуальных различий ребенка в рамках условно-нормативного развития, так и типологизацию развития отклоняющегося.

Каждая выделяемая в рамках отклоняющегося развития категория детей обладает оригинальным «профилем», спецификой сформированности всех трех компонентов базовой структурной организации, которая рассматривается как основной психологический синдром, как критерий определения вида (варианта, формы) отклоняющегося развития (см. главу 7) и квалифицируется как один из компонентов (осей) психологического диагноза (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005а, б).

В свою очередь, каждый из компонентов (регуляторные структуры обеспечения психической активности, ментальные структуры и аффективная организация поведения и сознания) может быть представлен как многоуровневая структура, построенная по «матрешечному» принципу (Холодная, 2002). Причем уже сейчас понятно, что возможно дальнейшее дробление выделенных уровней. Уровни триады базовой структурной организации, анализируемые в данном разделе, можно рассматривать как уровни 1-го порядка, «подуровни» каждого из них являются уже уровнями 2-го порядка и так далее. Например, один из уровней регуляторного обеспечения психической активности – «регуляторное обеспечение двигательной активности» (уровень 1-го порядка) может анализироваться как состоящий из более «дробных» подуровней (или уровней 2-го порядка): тоническое обеспечение движений, регуляторное обеспечение простых движений, простые двигательные программы, сложные многокомпонентные программы и т. п. Дальнейшие исследования, возможно, позволят выйти и на анализ уровней более высокого порядка.

На феноменологическом уровне все многообразие структур можно анализировать, сведя их к трем основополагающим сферам: регуляторно-волевой, когнитивной и аффективно-эмоциональной и рассматривая их включенность в познавательную деятельность, поведение и Я-концепцию (самооценочные структуры) (см. далее). Именно такие дефиниции сфер мы встречаем у классиков отечественной психологии С.Л. Рубинштейна, Л.М. Веккера и др.

Таким образом, мы не изобретаем ничего нового, но возвращаемся на новом витке методологического анализа к классическим представлениям, которые сейчас в связи с запросами психологической практики приобретают особую актуальность.

Волю мы включаем в состав регуляторной сферы как ее наивысший, максимально осознанный уровень (Веккер, 2000; Ильин, 2009). А определение сферы как «эмоционально-волевой» рассматриваем как методологически ошибочное, поскольку в нем смешиваются компоненты из различных областей психического. Ведь волевое по своей сути и является компонентом регуляции/управления, а не чувствования/отношения. Эти две сферы достаточно независимы и, следовательно, при моделировании психического развития должны рассматриваться как независимые структуры. А эмоциональная сфера «прирастает» аффективным компонентом, поскольку (в рамках нашей модели) именно аффективная организация лежит в ее основе, является одним из «энергетизаторов» всего поведения и эмоциональных проявлений (переживаний).

Такова вертикальная модель анализа психического развития ребенка.

Все три компонента базовой структурной организации можно представить в виде треугольника, стороны которого отражают взаимосвязь регуляторного обеспечения психической активности, ментальных структур и аффективной организации (рис. 5.2). Если мы рассматриваем базовые структуры как внутреннюю основу соответствующих феноменов регуляторно-волевой, когнитивной и аффективно-эмоциональной сфер, то стороны нашего треугольника приобретают определенный содержательный смысл.

Рис. 5.2. Треугольник взаимодействия компонентов базовой структурной организации как основа и «логический каркас» регуляторно-волевой, когнитивной и аффективно-эмоциональной сфер и их проявлений в познавательной деятельности, поведении и самосознании.

Анализ психического развития ребенка с точки зрения сформированности регуляторного обеспечения психической активности (произвольной регуляции, понимаемой как осуществление алгоритмизации, программирования и контроля за собственной деятельностью) и ментальных структур (пространственно-временных представлений) дает возможность оценить уровень сформированности познавательной деятельности в целом. Аффективная организация также включена в познавательную деятельность, в первую очередь как мотивационный компонент, однако первые два компонента все же приоритетны.

Оценка сформированности регуляторного обеспечения активности ребенка вкупе с аффективной организацией дает нам возможность проанализировать поведение ребенка.

Оценка особенностей аффективной организации во взаимосвязи с ментальными структурами (по крайней мере ее самого глубинного уровня – уровня телесных интеграций) дает возможность оценить Я-концепцию, самосознание и самоакутализацию ребенка, в том числе такой ее компонент, как самооценка[40]. Эти составляющие личностного развития, субъекта деятельности теснейшим образом связаны с телесностью и, конечно же, не могут формироваться вне регуляторного компонента.

Подобная методология анализа не только позволяет осознать и оценить механизмы тех или иных когнитивных, поведенческих и эмоционально-личностных феноменов, но и оказывается чрезвычайно эффективной для построения коррекционно-развивающих программ каузального типа.

Из представлений об иерархичности структур и компонентов функциональных систем и системности развития в целом вытекает положение об особенностях использования методических средств, отдельных психологических методик. Учитывая то, что каждый феномен, особенность развития, в свою очередь, являются отражением сформированности базовых структур психического развития, последние должны стать основной «мишенью» оценки и анализа. Данное положение можно сформулировать как принцип приоритетности оценки базовых структур развития, а методология подобной оценки должна, на наш взгляд, стать приоритетной в диагностической деятельности психолога образования.

5.2. Регуляторные структуры обеспечения психической активности

Важность регуляции психических процессов, произвольности в развитии ребенка подчеркивается многими авторами. Это понятие неразрывно связано, с одной стороны, с представлениями об активности в целом, с другой – с дифференциацией произвольной регуляции и непроизвольной, рассматриваемой как «только простые операции, возникающие почти автоматически под влиянием запускающего их внешнего раздражителя» (цит. по Лисина, 1982, с. 22).

Мы рассматриваем регуляторное обеспечение психической активности как компонент базовой структурной организации психического, поэтому чрезвычайно важно определиться с понятием «произвольность» и отграничить его от понятия «непроизвольность».

Пожалуй, впервые термин «произвольность» был сформулирован у Аристотеля в его представлениях о воле как детерминанте поведения человека (см. Ильин, 2009, с. 28). Эта сила, рождающаяся в разумной части души, сводилась им к управлению разумом побудительной силой желания. Действия и поступки, осуществляемые по решению самого человека, Аристотель называл произвольными.

Гален, говоря о произвольных и непроизвольных движениях, относил к последним лишь мышечные сокращения внутренних органов. Т. Гоббс, рассматривал произвольную регуляцию как необходимый однозначный выбор того или иного решения. Таким же образом, как принятие решения, выбор, разрешение конфликта мотивов рассматривали произвольность (волю) У Джеймс, Г.И. Челпанов, В.Е. Франкл и др.

И.М. Сеченов выделял в волевой (произвольной) активности не только физиологические, но и психологические механизмы. В дальнейшем произвольность регуляции свелась к условно-рефлекторной, «много из взглядов И.М. Сеченова на произвольность поведения было утеряно, в частности исчезло понимание психологических механизмов» (Ильин, 2009, с. 14). Для И.М. Сеченова воля и есть не что иное, как произвольность.

Одним из первых обратил внимание на волю как особую форму психической регуляции поведения М.Я. Басов (1922). Но эта регулятивная функция, по сути, свелась у него к вниманию: «Именно внимание <…> регулирует восприятие, мышление, чувствование, движения <…> Воля лишена способности порождать действия и мысли, она только регулирует их» (цит. по Ильин, 2009, с. 38).

Л.С. Выготский (1983), ставя знак равенства между волевым и произвольным поведением, рассматривал последнее исключительно как поведение социальное. Главным содержанием воли он считал произвольную регуляцию поведения и психических процессов, рассматривая ее как «один из механизмов, позволяющих человеку управлять собственным поведением, психическими процессами, мотивацией». «В своих развитых формах произвольная регуляция опосредована искусственными знаками и осуществляется путем объединения различных психических функций в единую функциональную систему, выполняющую регуляцию деятельности или какого-либо психического процесса» (там же, с. 39).

Применительно к воле в психологии утвердилось понятие «произвольной или волевой регуляции». С самого начала большинство авторов рассматривает произвольность как исключительно осознанное состояние, основным аспектом которого является предварительно возникающее представление (образ) цели как регулятор произвольного действия (Н.Н. Ланге, С.И. Беритов, Н.А. Бернштейн, Л.М. Веккер и др. – по Ильин, 2009).

Некоторые авторы принципиально разводят понятия «управление» и «регуляция». Так Е.П. Ильин считает, что «термину “управление” соответствует воля в широком понимании, связанная с тем, что называют произвольной регуляцией, а термину “регуляция” – узкое понимание воли, соотносящееся с проявлением силы воли, волевых качеств, используемых для удержания поведения человека в пределах норм, правил, необходимых параметров функционирования при наличии препятствий, затруднений» (Ильин, 2009, с. 57).

К настоящему времени «сформировалось несколько научных направлений, по-разному истолковывающих понятие «воля»: воля как волюнтаризм, воля как свобода выбора, воля как произвольное управление поведением, воля как мотивация, воля как волевая регуляция» (там же, с.16).

Подобная разноголосица позволяет выдвинуть предположение, что следует говорить не о единой «воле» (произвольности) как целостном конгломерате, а о многокомпонентной системе произвольной регуляции психической активности, куда входят и рефлексивные, и неосознаваемые, но произвольные регуляционные процессы. По крайней мере исследования в области раннего детства показывают, что не все произвольное может определяться как волевое и осознаваемое. М.И. Лисина, как и другие исследователи, отмечает, что уже «в первом полугодии жизни у младенца можно наблюдать сложно построенную деятельность, включающую все важнейшие структурные элементы – потребности, мотивы, действия» (Лисина, 1966, с. 80). Уже в этот период можно говорить о познавательной деятельности ребенка, которая требует не только специфической «энергии» и готовности к ее реализации, но и возможности ее алгоритмизирования, программирования и регуляции.

Е.О. Смирнова (1990) считает, что дети до 7–8 лет не в состоянии адекватно осознавать свои мотивы и изменять смысл своих действий. Поэтому «если понимать волю как овладение своим побуждением, то о начале формирования воли в детском возрасте можно будет говорить только тогда, когда ребенок станет способным управлять своими мотивами и создавать новые личностные смыслы» (цит. по Ильин, 2009, с. 35).

Таким образом, говорить о наличии воли как осознанного «мотиватора поведения» у детей трудно. Чем моложе ребенок, тем труднее отождествлять произвольную регуляцию и волевое поведение. Скорее необходимо говорить о различной степени (уровне) организации регуляции в онтогенезе и соответственно об уровневой модели регуляторного обеспечения психической активности[41].

В рамках когнитивной психологии выделим представления М.А. Холодной о метакогнитивном опыте. Метакогнитивный опыт определяется ею как «ментальные структуры, позволяющие осуществлять непроизвольную и произвольную регуляцию интеллектуальной деятельности. Их основное назначение – контроль за <…> процессами переработки информации» (Холодная, 2002, с. 110). Несмотря на то, что подобные структуры отнесены ею (и другими исследователями в области когнитивной психологии) к компонентам интеллектуальных структур, суть этих образований – регуляция.

Как отмечает М.А. Холодная, «наряду с традиционно изучавшимися процессами переработки информации (такими, как восприятие, память, мышление) существуют метакогнитивные процессы, отвечающие за управление ходом текущей интеллектуальной деятельности (Flavell, 1976; Brown, 1978; Borkowski, Peck, Reid, 1983; Forrest-Pressley et al, 1985, и др.). В отечественной психологии неоднократно высказывалась идея о том, что для оценки индивидуальных интеллектуальных возможностей важны не столько характеристики “аналитических” (когнитивных) процессов, сколько особенности “интегральных психических процессов” (в виде целеобразования, планирования, прогнозирования, принятия решений и т. д.). Последние обеспечивают организацию и регуляцию интеллектуальной деятельности, формируясь на основе синтеза и координации аналитических процессов (Шадриков, 1989). Весьма интенсивно разрабатывается и проблема интеллектуальной рефлексии как способности думать об основаниях собственного мышления (Давыдов, 1989; Степанов, Семенов, 1985; Семенов, 1990, и др.).

Таким образом, интеллектуальное развитие предполагает не только совершенствование когнитивных механизмов переработки информации, но и формирование метакогнитивных механизмов интеллектуальной саморегуляции.

Психологической основой регулирующих эффектов в работе интеллекта являются <…> особые ментальные структуры, образующие метакогнитивный опыт человека. Их основное назначение – определять, где, когда и как будут использоваться наличные индивидуальные интеллектуальные ресурсы» (Холодная, 2002, с. 127).

Выделяются четыре типа ментальных структур, обеспечивающих различные формы саморегуляции интеллектуальной активности: непроизвольный интеллектуальный контроль, произвольный интеллектуальный контроль, метакогнитивная осведомленность и открытая познавательная позиция.

Такой огромный диапазон мнений и подходов к представлениям о воле и произвольности заставляет задуматься о критериях адекватности принятия той или иной методологической модели в области регуляции психической активности. И здесь опять на первый план выходит практичность использования подхода, разработанность диагностического и коррекционно-развивающего инструментария.

Рис. 5.3. Уровневая организация регуляторного обеспечения психической активности

Важно осознание принципиальной необходимости выделения регуляции, регуляторного обеспечения психической деятельности в отдельный компонент базовых структур психического, отвечающий за отдельный аспект психической активности.

Регуляторные структуры обеспечения произвольной психической активности (упрощенно – регуляторная организация) на настоящий момент могут быть представлены в виде следующей уровневой системы (от более глубоких, нижележащих, к верхним, все более рефлексивным и социокультурно определяемым структурам) (рис. 5.3).

1-й уровень. Регуляторное обеспечение двигательной активности.

2-й уровень. Программирование и контроль (программирующие и контрольные операции).

3-й уровень. Рефлексивно-волевая регуляция.

4-й уровень. Регуляторное обеспечение межличностных коммуникаций.

Еще раз отметим, что каждый предыдущий уровень не просто переходит в последующий или контролируется им, он фактически включен в него, проявляется в нем.

Регуляторное обеспечение психической активности в целом уходит корнями в обеспечение самой возможности произвольно регулировать самые глубокие компоненты психической активности, среди которых еще Н.А. Бернштейн выделял соответствующие уровни регуляции (построения движений), определяемые им как уровни В и С (Бернштейн, 1990).

Уровень В отвечает за так называемые синергии, то есть высокослаженные движения всего тела, за ритмические и циклические движения типа «ходьбы» у младенцев, «штампы» – например, стереотипные движения типа наклонов, приседаний. Он обеспечивает анализ информации о расположении отдельных конечностей и мышц безотносительно к конкретным условиям осуществления движений, отвечает, например, за бег вообще как переменную работу различных групп мышц. Однако реальный бег совершается по конкретной поверхности с неровностями и препятствиями, и чтобы он стал возможным, необходимо подключение других, более высоких уровней построения движений. Этот уровень отвечает также за автоматизацию различных двигательных навыков, выразительную мимику и эмоционально окрашенные пантомимические движения.

Уровень С обеспечивает ориентацию субъекта в пространстве. Движения, выполняемые на данном уровне, носят отчетливо целевой характер: они ведут откуда-то, куда-то и зачем-то. Соответственно они имеют начало, середину и конец. Таковы, к примеру, плавание, прыжки в длину, высоту, вольные акробатические упражнения, движения рук машинистки или пианиста по клавиатуре, движения наматывания, то есть такие, где требуется учет «пространственного поля» (Соколова, 2007).

Бернштейн выделял как один из первых в иерархии именно уровень обеспечения произвольной регуляции – уровень регуляции двигательной активности. В свою очередь, и этот уровень можно представить как многокомпонентную систему, проявляющуюся в качественно разных движениях, которые можно анализировать как отдельные системные образования (уровни 2-го и более высоких порядков): тонической организации двигательной активности; элементарных (одноактных) движений; простых и сложных (многоступенчатых) двигательных программ; реципрокных программ и т. п.

Многие авторы регуляторное обеспечение по крайней мере двигательной активности сводят непосредственно к психофизиологическим (нейрофизиологическим) механизмам (Аршавский, 1982; Могендович, Темкин, 1975, и др.). Мы не отрицаем, что нейрофизиологическое обеспечение психической активности является одним из основных факторов, обеспечивающих возможность произвольной регуляции двигательной активности, однако нельзя все сводить только к психофизиологии. Исходя из концепции «особого измерения психического» (Зинченко, Мамардашвили, 2004), мы считаем продуктивным вынести произвольную регуляцию двигательной активности за пределы нейрофизиологии, придав ей статус компонента психического.

По мере развития ребенка двигательная регуляция, преобразовываясь и формируя внутри себя все более сложные подуровни, входит как неотъемлемая составляющая в уровень программирования и контроля, определяя регуляторное обеспечение (алгоритмизацию, программирование и контроль) психических процессов и функций, включенных в первую очередь в познавательную деятельность.

Скорее всего именно этот уровень регуляторного обеспечения в нашей модели соотносится с представлениями М.А. Холодной о метакогнитивном опыте как ментальной структуре. С этого момента можно говорить о таком типе интеллектуальной саморегуляции, как произвольный интеллектуальный контроль (Холодная, 2002, с. 131–132).

Алгоритмизация деятельности, контрольно-программирующие операции распространяются и на произвольную регуляцию двигательной активности, определяя возможность осознания в том числе и оречевления процесса регуляции двигательной активности.

Этот уровень регуляторного обеспечения, развиваясь и усложняя свою структуру, включается в уже осознаваемую (рефлексивную) и вербально оформляемую (в сложных для ребенка заданиях даже выносимую на уровень внешней речи – проговаривания возникающей ситуации) регуляцию вначале только с элементами волевого усилия, а затем со все более и более осознанными пролонгированными волевыми актами, формируя полноценную рефлексивно-волевую саморегуляцию.

Именно этот уровень произвольной регуляции (или управления, по Е.П. Ильину) рассматривается большинством авторов в контексте определения воли, волевых усилий. На этом уровне произвольности можно говорить и о регуляции познавательной деятельности в виде интеллектуальной рефлексии в системе интеллектуальной деятельности, метакогнитивного опыта в целом (Холодная, 2002).

Позднее всего в феноменологическом поле проявляется зрелая регуляция межличностных коммуникаций – более или менее осознанная регуляция поведения ребенка в социуме, отношений со сверстниками, основой которых и является регуляторное обеспечение межличностных коммуникаций, в том числе речевых, включая межличностный элемент понимания и удерживания инструкций взрослого, возможности регуляции диалога со сверстниками и т. п. Подобная коммуникация не может не базироваться на всех онтогенетически более ранних уровнях. Это не означает, что регуляция межличностных отношений/коммуникаций не присутствует на протяжении всего психического развития (начиная от субъект-субъектных «протоотношений» в раннем возрасте). Действительно, ведь даже в возрасте 8–9 месяцев, когда у нормативно развивающегося ребенка возникает «страх чужого», уже можно говорить об определенном субъектно-коммуникативном уровне отношения не только к родным, но и к незнакомым людям. В рамках нашей модели подобные протокоммуникационные уровни определяются регуляторной организацией психической активности.

Здесь также наблюдается следующая важнейшая закономерность: дефицитарность, недостаточность предыдущего, более глубокого уровня (подуровня) непреложно влечет за собой и недостаточную сформированность всех последующих вышележащих компонентов регуляторной системы. Хорошо известно, например, что расторможенный ребенок, который не в состоянии регулировать двигательную и речевую активность, будет иметь проблемы и во взаимоотношениях со сверстниками и взрослыми. При этом простая апелляция к правилам поведения, призыв следовать им не приводят к желаемому результату, поскольку основания такой дизрегуляции находятся гораздо глубже, чем рефлексия поведения.

5.3 Ментальные структуры

Не менее важным для развития психической деятельности ребенка в целом и познавательной деятельности в частности является развитие ментальных структур, проявляющихся в феноменологическом поле в системе пространственно-временных представлений.

Базовые структурные характеристики познавательной деятельности активно изучались в когнитивно-ориентированных теоретических направлениях, в том числе в когнитивном направлении неофрейдизма (Д. Рапапорт, Р. Гарднер, Ф. Хольцман, Г. Клейн и др.); когнитивной психологии личности (Дж. Келли, О. Харви, Д. Хант, X. Шродер, У Скотт и др.); когнитивной психологии (Ф. Бартлетт, С. Палмер, У Найссер, Э. Рош, М. Минский, Б. Величковский и др.) (Холодная, 2002, с. 83). Эти подходы объединяет попытка эмпирически продемонстрировать роль когнитивных (в концепции М.А. Холодной – ментальных) структур (то есть различных аспектов структурной организации ментального опыта) как детерминант мыслительной деятельности.

В отечественной психологии основы анализа процесса мышления через изучение внутренних его закономерностей были заложены еще С.Л. Рубинштейном. Чтобы подчеркнуть характер операционально-процессуальной динамики мышления, он вводит понятие «мышление-способность», противопоставляя его «мышлению-навыку» (Рубинштейн, 1973, с. 233). Л.М. Веккером (2000) сформулирован тезис о наличии подобных структур и неправомерности описания психической реальности лишь через совокупность ее свойств.

В уже упоминаемой работе В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили рассматривается реальность субъективного как особое измерение (Зинченко, Мамардашвили, 2004, с. 61). Авторы говорят о «фундаментальных пространственно-временных формах, замаскированных предметно-смысловыми, легко вербализуемыми категориями», входящих в чувственную ткань образа. Они выдвигают гипотезу о возможности признания за психической реальностью, возникающей «в зазоре длящегося опыта», пространственной организации, не сводимой к евклидово-декартовому пространству, и в то же время обладающей пространственно-временными признаками. Вслед за ними многие современные исследователи вводят концепт «сенсорного, ментального, семантического, знаниевого пространства» – в целом пространственной организации интеллекта – в свои аналитические схемы (Холодная, 2002, с. 97). Если учесть и представление А.Р. Лурии о «пространственно-функциональной организации мозговых систем», то квазипредметная пространственность «тела психического» (по В.П. Зинченко) фактически предстанет как форма существования психического в неразрывной связи последнего с «исходным – психофизиологическим – носителем ментальных структур» (Холодная, 2002, с. 94).

М.А. Холодная пишет «о необходимости перехода к рассмотрению особенностей внутриструктурной организации этого психического образования, которые предопределяют его итоговые (системные) свойства» (Холодная, 2002, с. 79). Наиболее созвучны нашим взглядам представления М.А. Холодной о ментальных структурах, описываемых как «своеобразные психические механизмы, в которых в «свернутом» виде представлены наличные интеллектуальные ресурсы субъекта и которые при столкновении с любым внешним воздействием могут развертывать особым образом организованное ментальное пространство» (там же, с. 95–96). Представление о ментальных структурах, «разворачивающихся» в ментальное пространство, является на настоящий момент наиболее разработанной в методологическом плане системой анализа интеллектуальных возможностей человека.

Каким образом мы можем оценить подобные структуры? Как они проявляются на феноменологическом уровне?

В рамках разработанной модели вводится представление о пространственно-временных репрезентациях как проявлении на феноменологическом уровне ментальных структур (рис. 5.3)[42]. Понятие репрезентации мы рассматриваем в контексте представлений Е.А. Сергиенко о существовании внутренних (врожденных или возникших с самом начале раннего возраста) способностей к репрезентации пространственно-временных отношений (Сергиенко, 2006, с. 426), что в значительной степени согласуется с представлениями М.А. Холодной о ментальных структурах. Кроме того, выбор именно этого понятия определяется тем, что субъект репрезентирует «здесь и теперь» структурные особенности и характер обеспечения процесса мышления посредством совокупности психологических феноменов (феноменов психического развития), представлений, которые возможно регистрировать и оценивать.

Эффективность такого подхода подтверждается эффективностью специфичной коррекционно-развивающей работы с детьми, у которых наблюдаются значительные когнитивные дефициты, не сопровождаемые выраженными эмоциональными нарушениями и дефицитарностью регуляторной сферы. Речь идет о детях с вариантом парциального недоразвития преимущественно когнитивного компонента психической деятельности. На основе представлений об уровневой организации ментальных структур была разработана оригинальная программа формирования пространственных представлений (ФПП) (Семаго Н.Я., 2007), которая оказалась весьма эффективной в работе с этими детьми[43].

Рис. 5.4. Редуцированная (линейная) модель включенности пространственно-временных репрезентаций в когнитивную сферу и мыслительную деятельность в целом (показаны основные связи)

Ментальные структуры, в свою очередь, базируются на структурах каузального уровня (рис. 5.3).

На феноменологическом уровне ментальные структуры проявляются в когнитивной сфере в виде пространственно-временных представлений. Их недостаточность, как показывают исследования (Семаго Н.Я., 2000, 2003, 2007), напрямую влияет на уровень актуального речевого и интеллектуального развития ребенка, приводит к нарушениям графической деятельности, чтения, письма, сформированности математических операций, абстрактно-логического компонента речемыслительной деятельности в целом.

Мы предлагаем четырехуровневую систему анализа организации ментальных структур (рис. 5.4.) – от более глубоких ко все более социокультурно детерминированным, как и в случае анализа уровневой системы регуляторного обеспечения психической активности.

1-й уровень. Телесные интеграции (сенсомоторные и межсенсорные интеграции, схема тела).

2-й уровень. Пространственная целостность (возможность целостного анализа собственной телесности и пространства окружающих объектов).

3-й уровень. Пространство речи и языка (лингвистическое или речеязыковое пространство, «квазипространственные представления», по А.Р. Лурия).

4-й уровень. Межличностное пространство субъекта (коммуникативное пространство межличностных отношений).

Системная организация ментальных структур не формируется и не существует в такой линейной последовательности – это всего лишь наглядная редуцированная модель «матрешечного типа» (Холодная, 2002, с. 98). Мы подразумеваем, что все уровни ментальных структур (впрочем, как и других компонентов базовой структурной организации) не только формируются в онтогенезе синхронно (гармонично), но и проявляются один в другом: каждый последующий уровень включает в себя «в снятом виде» все остальные, видоизменяясь в зависимости от сформированности ниже– и вышележащих уровней.

Телесные интеграции – это в первую очередь ощущения, идущие от проприоцептивных рецепторов («темное мышечное чувство», по И.М. Сеченову), «глубокая чувствительность» (Максимова, 2008). Уже в первые месяцы жизни эти ощущения начинают интегрироваться в виде разнообразных сенсомоторных «полей». Они проявляются при изменении положения конечностей, всего опорно-двигательного аппарата, а также в ситуациях смены напряжения расслаблением, что определяет развитие регуляции (своего рода произвольности) в овладении своим телом и формирование схемы тела.

Рис. 5.5. Уровневая система организации ментальных структур

Здесь же следует сказать об ощущениях «внутреннего телесного мира» (голод, сытость, болевые ощущения). В дальнейшем (уже на уровне простых квазипространственных представлений) они формируют знание о расположении частей своего тела[44]. В более старших возрастах процесс формирования телесности начинает распространяться за пределы собственного тела, «включаясь» в оречевление окружающего пространства, затем в языковые конструкты и межличностное пространство, где тесно «смыкается» с аффективной оценкой ребенка другими людьми, на базе чего формируется самооценка.

Психическая «телесность» не проявляется в рефлексивном плане, поскольку часто не совпадает с границами физического тела. О психическом «теле» мы можем судить по тем психическим «дефицитам», которые образуются при различных глобальных изменениях внешней и внутренней ситуаций. Например, при резком изменении физического тела в период бурного роста подростка психическое тело «не успевает» за физическим. Ментальный опыт «не успевает» скорректироваться, и подросток начинает задевать своими быстро увеличивающимися конечностями все углы.

В процессе дальнейшего развития формирование ментальных репрезентаций телесности не прекращается, но на более высоких уровнях (уже во взрослом состоянии) начинает распространяться и на окружающие объекты.

Практика анализа дефицитов мыслительной деятельности, в основе которой лежат и ментальные репрезентации пространства собственного тела, показывает, что формирование этого компонента ментальных структур имеет едва ли не решающее значение для всего процесса речемыслительной деятельности. Репрезентация телесности важна и для формирования Я-концепции, самосознания в целом. Существуют коррекционные практики, ориентированные непосредственно на физическую телесность (холдинг-терапия, кинезиотерапия, в том числе образовательная кинезиология, телесноориентированная терапия, данстерапия и т. п.), которые позитивно влияют на формирование познавательной деятельности, эффективны при коррекции личностных проблем (в том числе у детей с тяжелыми расстройствами аутистического спектра – 1-й и 2-й групп РДА по О.С. Никольской (см. главу 7)[45].

Пространственная целостность. Этот уровень определяет возможность анализа пространственного расположения объектов как по отношению к собственному телу, так и между собой, отражает не всегда вербализуемые представления ребенка о том, где находится тот или иной предмет (топологические представления). Это координатные представления о местонахождении предметов («верх – низ», «спереди – сзади», «право – лево»), а также представления метрические, с помощью которых оценивается, насколько далеко в физическом пространстве расположен какой-либо предмет. Подобный анализ мы также можем осуществлять лишь с помощью речи, задавая соответствующие вопросы[46].

Весьма важна на этом уровне возможность анализа ребенком пространственных взаимоотношений между двумя и более предметами, находящимися в окружающем пространстве. Основным итогом становится целостная интегрированная картина физического мира (целостные структурно-топологические представления).

Пространство речи и языка (квазипространственные, лингвистические представления). Квазипространственные представления в виде языка возникают, когда у ребенка – вначале в импрессивном, а позже (иногда параллельно) в экспрессивном плане – появляется возможность вербализации. И здесь можно говорить об определенной последовательности появления в речи вначале обозначений топологического плана (тут, вот, там) и лишь позже – слов, обозначающих координатные и метрические представления (дальше, ниже, сзади, слева, правее и т. п.)[47].

Оречевление пространства (в сочетании с соответствующим регуляторным обеспечением) можно рассматривать как определенный уровень, этап непосредственно речевой деятельности. Словарный запас прирастает не хаотично, а по определенным законам, отражая системное обеспечение речемыслительной деятельности. Сначала появляются обозначения, связанные с вертикальной организацией пространства, затем слова, обозначающие горизонтальное пространство в стороны от тела, за исключением пространства «сзади», которое простраивается позднее. И лишь после этого возникает оречевление право-левых ориентировок, что определяется в первую очередь этно– и социокультурными нормативами (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б, с. 27). Можно предположить, что и процесс мышления определяется теми же закономерностями. Такая динамика формирования гомологична простраиванию неврологических механизмов, развитию функциональной организации мозговых систем.

Один из подуровней (уровень 2-го порядка) уровня пространства речи и языка – возможность грамматического оформления высказывания – словообразование, в том числе притяжательные местоимения, антонимы, синонимы, паронимы, образование множественного числа, понимание и продуцирование сложных речевых конструкций и т. п. Затем речемыслительное пространство «разворачивается» в возможность оперирования математическими представлениями (числовые последовательности, понятия «больше – меньше», позже – переход через десяток и понимание разрядности числа), и параллельно (или даже чуть раньше) формируется возможность анализа и оперирования временными представлениями (времена года, понятия «вчера», «завтра», последовательность месяцев и т. п.). Все это детерминируется социокультурными условиями, в первую очередь образовательными программами, в которые включен ребенок.

Еще одним подуровнем этого уровня является возможность вербализации и рефлексии понятий, обозначающих эмоциональные состояния, которые «складываются» уже в пространство эмоций со своими антонимами, синонимами и собственными метафорами. Здесь можно говорить о языке межличностных отношений – оформлении последних в речи.

И далее в языке можно зафиксировать конструкты, определяющие нравственные и даже духовные понятия, которые также можно рассматривать как многополюсные пространственные представления более высокого порядка, включенные уже в пространство межличностных отношений. Последний, являясь наиболее социальным по своей сути, «вбирает» в себя всю нижележащую уровневую систему, включая уровень телесных интеграций.

В процессе общения возникает подобной ситуации возникает так называемое «коммуникативное пространство межличностных отношений», которое неразделимо с бытием Другого. Это пространство намерений и целей участников коммуникативного процесса; отношений и позиций партнеров; взаимосвязей, взаимозависимостей, взаимовлияний, взаимопонимания; обратной связи и общего информационного поля; средств сообщения и каналов передачи информации; норм общения; речевых ценностей; общего смысла.

В практической деятельности пространство межличностных отношений может быть оценено с помощью социометрической процедуры с использованием метрической системы анализа, к которой может привести ранговое шкалирование. Сам характер социометрического анализа определяет «пространственность» межличностных отношений.

Все эти уровни развертываются, «прорастают» по мере развития ребенка.

В системной организации базовых структур имеет смысл объединить межличностное пространство субъекта, уровень регуляции межличностных коммуникаций и уровень эмоционального контроля (в структуре аффективной организации), о котором речь пойдет в следующем разделе. Нерасчленимую триединость этих структур можно рассматривать как основу человеческой личности.

5.4. Аффективная организация поведения и сознания

Если в ситуации выделения регуляторного компонента деятельности существует ясность в виде четкого определения воли и ее аспектов, а также нейрофизиологических механизмов, в большой степени детерминирующих регуляторные процессы, то в оценке эмоциональной сферы и аффективного компонента деятельности такого системного подхода не наблюдается. Как отмечает Е.П. Ильин в предисловии к обзорной работе, посвященной эмоциям и чувствам (2008), «об эмоциях написано очень много как в художественной, так и в научной литературе», но «до сих пор проблема эмоций остается загадочной и во многом неясной» (Ильин, 2008, с. 8). Именно в этой области существуют наибольшие расхождения между психологами.

Особую трудность представляет исследование и регистрация «продукта» эмоциональной сферы вследствие фактического отсутствия последнего. Как бы ни назывался этот компонент психического (аффективная реакция или аффект, эмоциональное реагирование, чувство, настроение, переживание и т. п.), он представляет собой наиболее глубинное и наиболее «субъектно детерминируемое» состояние или процесс, который чрезвычайно трудно выразить словами, а тем более объективно зарегистрировать[48].

В то же время исследователю необходимо перейти от простого описания эмоциональных проявлений (реакций, состояний, «тонов» и ощущений) к выявлению того, что находится за ними, к созданию «дифференциально-психологической концепции структуры эмоциональной сферы человека» (Ильин, 2008, с. 11).

Перечень авторов, в той или иной степени затронувших проблему эмоциональной сферы, фактически совпадает с перечнем известных психологов. В нашу задачу перечисление и анализ подходов не входят. Отсылаем читателей к наиболее полным обзорам Е.П. Ильина (2008), Г.М. Бреслава (2004), К. Изарда (1999–2008).

Мы лишь попытаемся свести наиболее известные концепции структурно-содержательного анализа эмоциональной сферы и ее механизмов к нескольким общим основаниям (см. Ильин, 2008, с. 86—122; Изард, 1999, с. 41–54).

• Теории, в которых причиной продуцирования любых феноменологических проявлений аффектов, эмоций, настроений и чувств объявляются нейрофизиологические (гуморальные, эндокринные и пр.) механизмы (теории Джемса – Ланге; И. Уэйнбаума; П.К. Анохина; Д. Грея; Д. Линдсли; Д.О. Хебба; Е. Даффи; П. Хенри и др.). В них фактически ставится знак равенства между механизмами, определяющими феноменологию эмоциональной сферы, и соматическими и/или мозговыми компонентами.

• Теории, объясняющие основные механизмы появления эмоций когнитивными процессами. Эмоции рассматриваются как субъективное отношение к внешним событиям, и поэтому человеческие оценки всегда личностны и относительны. К этим концепциям можно отнести теории М. Арнольда – Р. Лазаруса; А. Ортони с соавт.; С. Эпштейна; Б. Вайнера; Л. Фестингера; Дж. Келли и др.

• Теории, объясняющие механизмы возникновения эмоциональных состояний (под воздействием внутренних и внешних факторов) посредством иерархического строения самих эмоций. Начало этим теориям положил Дж. Дьюи. Наиболее разработанной в этой группе является широко известная теория дифференциальных эмоций К. Э. Изарда.

• Психоаналитическая теория эмоций. Именно З. Фрейд начал анализировать аффекты как интрапсихические факторы в контексте теории инстинктивных влечений, иерархической системы бессознательного и предсознательного. Он впервые выделил психическое как целостную, иерархически организованную и независимую систему, включающую в себя как сознательные (осознаваемые), так и неосознаваемые компоненты. То есть, проводя аналогию с нашим методологическим подходом, ему удалось разработать эвристичную непротиворечивую объяснительную модель «пространства психического», в рамках которой впервые были предложены исключительно психические же механизмы порождения той или иной феноменологии, относящейся к аффективно-эмоциональной сфере.

В нашу задачу не входит анализ психоаналитической модели. В образовательной практике она не нашла широкого применения скорее всего в связи с огромной ресурсозатратностью и для клиента, и для специалиста.

Все остальные теории не решают адекватно задачу создания психологической концепции структуры эмоциональной сферы, которая может быть эффективно использована в практической деятельности в ранге психотехнологии (по Ф.Е. Василюку).

Мы рассматриваем уже неоднократно упоминаемую на страницах этой книги концепцию аффективной организации поведения и сознания О.С. Никольской как вторую после психоаналитической концепции аффекта методологическую модель, эвристично объясняющую функционирование аффективно-эмоциональной сферы, исключительно психологическую по своей сути, отвечающую всем критериям эффективности, а также соответствующую представлениям В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили о неметрическом квазипредметном пространстве психического. Важно и то, что она дает возможность создавать реальные практические технологии работы по гармонизации аффективной организации у различных категорий детей[49].

Система аффективной организации поведения и сознания принимается в качестве третьего компонента триады базовой структурной организации психического (рис. 5.1). Напомним, что уровневая система базовой аффективной регуляции (первоначальное название) была разработана в школе К.С. Лебединской – О.С. Никольской (1990, 2000). В нашей модели анализ аффективной организации практически неизменяемо представлен в рамках подхода этой школы.

Согласно теории О.С. Никольской, аффективная организация может быть представлена в виде четырехуровневой системы, описывающей универсальные механизмы адаптации

1-й уровень. Аффективная пластичность (более раннее название – полевая реактивность).

2-й уровень. Аффективные стереотипы.

3-й уровень. Аффективная экспансия.

4-й уровень. Эмоциональный контроль.

На каждом из них решаются качественно различные задачи адаптации в окружающем мире – как защита от непосильных для субъекта воздействий, так и установление контакта с окружающим миром. Уровни не могут подменять друг друга, а ослабление или усиление функционирования одного из них приводит к явлениям общей дизадаптации. Каждый из них, «исходно нацеленный на витальные, биологически обусловленные задачи, в онтогенезе совершает культурное развитие» (Никольская, 2008, с. 34).

При этом каждый из них обращен к какой-то одной стороне жизни, культурному слою, решает только одному ему присущие задачи адаптации и саморегуляции. Как отмечает О.С. Никольская: «Культура <…> и в этом случае предстает, как жизненно необходимый инструмент организации индивидуального сознания и поведения» (там же). В целом уровни аффективной организации являются единой саморегулирующейся системой, развивающейся под влиянием и «внутри» культуры, что позволяет автору теории выдвинуть предположение об изморфности строения систем сознания и культуры (там же, с. 35). Последнее полностью совпадает с нашими методологическими представлениями о фрактальности мироздания.

В целом могут быть определены «две основные, взаимосвязанные, но отдельные функции аффективной организации: 1) организация разрешения реальных жизненных задач – непосредственно формирования адаптивного поведения и 2) организация саморегуляции – обеспечение и поддержание необходимого тонуса и стабилизации динамики аффективных процессов» (там же, с. 164–165).

Рис. 5.6. Структура уровневой системы аффективной организации (стрелками схематично показана возможная направленность функционирования каждого из уровней: повышенная чувствительность уровня (гипофункционирование) и повышенная выносливость уровня (гиперфункционирование). Пояснения в тексте

Прежде чем перейти непосредственно к описанию уровней аффективной организации, отметим, что О.С. Никольская выделяет два основных типа нарушений аффективной организации, «возникающих вследствие ослабления или усиления функционирования отдельных уровней» (см. Эмоциональные нарушения, 1990, с. 47). В первоначальном варианте эти нарушения получили название «гипо– и гиперфункционирование уровней». В более поздних работах О.С. Никольская уже говорит о повышенной чувствительности (чуткости) и повышенной выносливости (Никольская, 2000, с. 270). Для нас термины «гипо– и гиперфункционирование» оказались более удобными и эффективными. Очевидно, что и в этой ситуации имеет смысл говорить о некотором нормативном диапазоне функционирования каждого из уровней и всей системы аффективной организации в целом, определяемом, исходя из социально-психологического норматива, для особенностей социального поведения, аффективных реакций и другой эмоциональной феноменологии.

В то же время, «поскольку целостность всей системы “психического” определяется динамическим балансом ее внутренних оппозиций, индивидуальное отклонение параметров одного из уровней не может не сказаться на развитии других и на изменении конфигурации всей системы сознания. Такая взаимообусловленность в развитии позволяет оформиться огромному числу комбинаций индивидуальных черт отдельных уровней, что создает условия образования множественных самобытных фигур сознания» (Никольская, 2008, с. 353). В частности, рассматривая аффективную организацию как компонент триады базовой структуры психического, имманентно включенный в каждый аспект психического в виде аффективного переживания, мы понимаем, что именно «самобытность фигур» определяет и своеобразие когнитивного стиля деятельности, и индивидуальный «рисунок» поведения, и индивидуальные особенности Я-концепции и самооценочных структур.

Любой вариант дисбаланса (дисгармонии), деформации, поломки каждого из уровней аффективной организации и ее самой в целом будет определять качественное своеобразие типа и вида (варианта и формы) отклоняющегося развития. При этом каждый из них будет характеризоваться специфичным для него паттерном сформированности уровневой структуры аффективной организации, что будет являться одним из критериев разграничения типов, видов, вариантов и форм отклоняющегося развития (см. следующую главу).

Дадим краткую характеристику уровням аффективной организации поведения и сознания, опираясь на работу О.С. Никольской (2008).

Уровень аффективной пластичности участвует в решении базовых задач адаптации организма во внешней среде. Этот наиболее глубинный уровень призван обеспечивать общую неизбирательную гармонизацию и регуляцию психического тонуса. Наряду с регуляцией психического тонуса он проявляет себя «в области защиты от реально неустранимых травмирующих переживаний» (Никольская, 2008, с. 50), охраняя человека от чересчур интенсивных переживаний – «срезая» слишком сильные и положительные, и отрицательные переживания. Освобождая человека от неустранимого аффективного впечатления, он позволяет «выжить и сохранить аффективную стабильность даже в, казалось бы невыносимых условиях» (там же). Человек иногда просто физически отстраняется от чрезмерных впечатлений (затыкает уши, зажмуривается и т. п.).

Этот же уровень обеспечивает и задачи адаптации к внешнему миру и саморегуляцию в нем. В первую очередь это решение витальных задач приспособления к внешнему миру – организация комфортности существования в физическом мире (мире вещей) и социальном мире (комфортная удобная позиция в структуре социального пространства и процессе общения с людьми). Именно этот уровень призван обеспечить инсайт – «непосредственное целостное восприятие происходящего» (там же, с. 58). Переживания первого уровня, отмечает О.С. Никольская, тонизируют, стимулируют впечатления безопасности и комфорта, на его основе в каждой культуре по-своему развивается сложная система психотехнических средств, гармонизирующих и охраняющих нашу душевную жизнь. В первую очередь это касается гармоничной организации пространства (орнаментация, эстетическая организация среды, семейные и национальные традиции и ритуалы переживания, музыкальная культура, медитации и т. п.).

Таким образом, «на основе базального переживания первого уровня формируется система целостных отношений с миром, естественного, интуитивного вписывания в условия жизни «здесь и сейчас», творческой интуиции, мудрого взгляда на вещи, психотехники уравновешивания, умиротворения, гармонизации отношений с собой и миром. <…> Эти низшие механизмы, претерпевая изменения в ходе культурного развития, обеспечивают целостное эстетическое мировосприятие» (там же, с. 65).

Следующей ступенью углубления аффективного контакта является уровень аффективных стереотипов.

Он определяет активную избирательность во взаимодействии с средой. Основной адаптационной задачей уровня является обеспечение эффективного процесса реализации потребностей, прежде всего – соматических нужд. Смыслом его деятельности является опредмечивание потребности и фиксация результативных стереотипов контакта с окружающим. Именно здесь решается задача, где, когда и как может быть удовлетворена данная потребность. В дальнейшем этот уровень выступает как необходимый фоновый компонент других более сложных форм адаптации. «Он создает фонд привычек, индивидуальный жизненный стереотип, определяющий полноту, своеобразие чувственной жизни человека, его вооруженность надежными средствами защиты и достижения желаемого» (там же, с. 66). Потребность обретает плоть, дифференцируется, конкретизируется, аффективно окрашивает внешние обстоятельства, определяя их качество – пригодность или непригодность для субъекта. Задачей этого уровня является «связывание» отдельных значимых признаков в устойчивые аффективные комплексы, активная их фиксация в пространстве и организация индивидуального временного стереотипа, «что позволяет ориентироваться на прошлый опыт для стабильного предвосхищения будущего» (Никольская, 2008, с. 69).

Начиная с этого уровня, возникает механизм переживания удовольствия и неудовольствия в чувственной форме, в которой фиксируется приятное и неприятное. «Переживание здесь не просто устойчиво, но неотделимо от конкретной чувственности, связывая в единый комплекс внутреннее и внешнее с особым акцентом на тактильных ощущениях, запахе, вкусе», отмечает О.С. Никольская (2008, с. 71–72). Все это позволяет накопить индивидуальный аффективный опыт взаимодействия с окружающим, разработать систему предпочтений и отвержений. Пространство переживаний на втором уровне заполнено устойчиво фиксированными аффективными связями сенсорных комплексов. Оно есть пространство индивидуальных пристрастий и опасностей, точек опоры и условий организации движения. У взрослого этот уровень сохраняет ведущее значение в удовлетворении потребностей организма, накоплении хозяйственно-бытовых и трудовых навыков. С его помощью поддерживается необходимая активность контакта с миром (реализация тонической задачи), в целом достигается подъем жизненного тонуса, избирательная стимуляция стенических и противодействие астеническим переживаниям. Другой вклад этого уровня в саморегуляцию – борьба с реально неустранимыми, травмирующими отрицательными переживаниями, для которых им вырабатываются соответствующие механизмы психологической защиты – связывания, капсулирования, частичной нейтрализации.

В процессе культурного развития «второй уровень <…> становится одной из основ развития цивилизации и важнейшей составляющей душевной жизни человека» (там же, с. 91). И далее: «…аффективные стереотипы составляют культурную память человечества как запас полезных знаний и умений, позволяющих нам выжить и даже сделать нашу жизнь более удобной и приятной <…> Это всеобъемлющая сеть примет, из которых вырастают не только суеверия, магия, но и земледелие, медицина, наука и ремесла, вообще все накопления цивилизации» (там же, с. 92). Семейный и национальный уклад, культура материнства, устойчивые традиции, переживание присущих каждой культуре аффективных стереотипов и ритуалов опираются на механизмы второго уровня, которые дозируют, разнообразят, не дают пресытиться, воспитывают умение получать удовольствие от обычной жизни, поддерживают стабильность и активность психических процессов. «Этот уровень в своем культурном развитии становится телом цивилизации и чувственной основой искусства» (там же, с. 96).

Следующей ступенью развития качественно иных форм взаимодействия с миром является уровень аффективной экспансии, который определяет «организацию процесса достижения витально значимой цели в условиях неизвестности, изначальной непредсказуемости развития ситуации» (там же, с. 97). «Приспособительным смыслом его деятельности является экспансия – активное овладение ситуацией, выбор цели и преодоление препятствий». Переживание себя как активного центра ситуации, возможной причины ее преобразования является основным психическим образованием этого уровня. У взрослого этот уровень определяет наше поведение при «сбое программы», создавая аффективную предпосылку, тонизируя построение новых отношений с непредсказуемым миром, «позволяет сохранить уверенность в себе, сделать выбор, принять решение, взять на себя ответственность за происходящее, не потерять головы в ситуации опасности. Он <…> продуцирует наше бескорыстное любопытство, живой интерес к происходящему вокруг, стимулирует исследование, изучение среды, дает возможность пережить удовольствие, азарт от преодоления препятствия» (там же, с. 99). Основная смыслообразующая задача этого уровня – опредмечивание себя как субъекта действия, оценка способности вести активную борьбу со складывающимися обстоятельствами. Аффективная ориентировка данного уровня позволяет накопить опыт конкретных удач и поражений, «создает предпосылки для развития личностного механизма уровня притязаний, регулирующего наш диалог с миром» (там же, с. 101). Он дает яркое, напряженное переживание риска, азарта, концентрации, подъема (или опускания рук при поражении) – в целом обеспечивает переживание «приключения». «Преодолев препятствие, мы поднимаем активность, преобразуя отрицательную энергию барьера в свой положительный потенциал; потерпев поражение – теряем ощущение потенциальной силы. Таким образом, нами переживается сам процесс усиления и ослабления “Я”, потери и приобретения активности в столкновении с миром» (Никольская, 2008, с. 105). Сила третьего уровня связывается с устойчивостью субъекта в ситуации напряженности, а индивидуальные различия в переносимости аффективного напряжения определяют наши способности к риску: поиск предела собственных сил либо, наоборот, уход от риска. Подобная стимуляция потенциала «Я», преодоление препятствий с удовольствием от самого процесса преодоления обеспечивается механизмами саморегуляции самого уровня, выработкой специфических приемов, «постоянной перекачкой отрицательной энергии среды в положительное ощущение своей силы» (там же, с. 116). О.С. Никольская приводит прекрасную, ставшую уже метафорой, фразу Р. Киплинга из его знаменитого эпоса про Маугли: «Дергать смерть за усы». Это и «замирание духа» на качелях, страшные сказки на ночь, игры в разбойников и тяга к высоте, глубине и темноте в дошкольном и младшем школьном возрасте. А у взрослых это потребность в необычных впечатлениях, поиск приключений, часто необъяснимых с точки зрения здравого смысла.

Резюмируя описание третьего уровня, О.С. Никольская отмечает, что «благодаря развитию его механизмов мы получаем возможность развернуть активный и гибкий диалог с обстоятельствами. Третий уровень вносит в нашу жизнь новизну и азарт, позволяет принять решение, сосредотачиваться на преодолении трудностей и стремлении к достижению» (там же, с. 125). И далее: «Механизмы этого уровня способствуют формированию средств саморегуляции, лежат в основе развития фантазии, позволяют осмеять страшное, делают искусство сюжетным».

Уровень эмоционального контроля, завершая систему аффективной организации, организует наиболее активные и сложно структурированные формы адаптации, определяя произвольность в отношениях с миром. Как отмечает автор этой модели: он «произвольно преломляет все эти формы нашей индивидуальной адаптации разработанные на предыдущих уровнях аффективной организации. – М.С.> в соответствии с эмоциональными оценками, нормами и ценностями других людей» (там же, с. 126). Адаптационный смысл уровня эмоционального контроля заключается в возможности использования в индивидуальной адаптации аффективного опыта других людей, но при этом мы подчиняем свою индивидуальную аффективную жизнь их эмоциональному контролю. Присваивая общий опыт, культуру навыков жизни, мы таким образом отдаем социуму возможность контроля над индивидуальной активностью субъекта. Именно на этом уровне оценка интенсивности воздействия, ее качества, собственная активность субъекта начинают модулироваться переживаниями другого человека, организуя собственное поведение в соответствии со сложным кодексом этологических правил контакта, «рождая иную произвольную избирательность в отношениях с миром» (там же, с. 127). На этом уровне мы начинаем ориентироваться на ожидания других людей, что активно организует нас. Аффективная ориентировка четвертого уровня направлена на определение среды и собственных качеств с точки зрения опыта других людей, их экстраполяции нашего будущего. «Она развивается и как непосредственная дифференциация переживаний других людей, и как вхождение в культуру их обобщенных знаков. Последнее возможно потому, что эта ориентировка упорядочивает наши переживания в устойчивые эмоциональные комплексы, которые связываются с ценностями, социальными нормами, обобщающими конкретные индивидуальные ситуации» (там же, с. 131). Адаптивное поведение, определяемое этим уровнем – это «общественно признанное поведение, социальная поверхность нашей психической жизни, <…> социальное подражание, следование правилу, общим образцам поведения, это действие произвольно по плану, с самоограничением и самоконтролем» (там же, с. 132). В широком смысле четвертый уровень, надстраиваясь над низшими, опосредованно обеспечивает контроль общества над индивидуумом, его аффективной жизнью. Ориентация на опыт другого формирует иерархическую структуру переживания, в первую очередь эмпатию – сопереживание другому, что часто конкурирует с собственными чувствами, произвольное определение своих чувств чувствами другого. Таким образом, «развитие механизмов этого уровня начинается с сопереживания и непосредственного уподобления другому человеку, в ходе которого перед нами открывается возможность наследовать традиционный опыт, взаимодействовать с системами идеальных ценностей, созданных в ходе культурного становления человечества <…> Этот уровень дает нам возможность унаследовать традиционную культуру овладения миром и защиты от него, войти в социальную жизнь, сформировать личные эмоциональные привязанности. При решении любой витально важной задачи четвертый уровень присутствует как фоновый, обеспечивающий эмоциональную цензуру происходящего» (Никольская, 2008, с. 140–141). И далее «только он приводит нас к эмоциональному сопереживанию, переживанию разделенному и поэтому иерархически организованному оценкой другого человека, к развитию взгляда на мир, опосредованному опытом других, <…> установлению социального контроля над индивидуальной аффективной жизнью» (там же, с. 162).

Здесь мы считаем описание системы аффективной организации поведения и сознания завершенной в том виде, в котором ее определяет сам автор.

В настоящее время делаются попытки преобразовать данную систему в более дифференцированную с помощью введение пятого уровня – уровня символических регуляций (Бардышевская, Лебединский, 2003). С нашей точки зрения, подобное усложнение системы анализа может рассматриваться в качестве оригинальной методологии анализа, однако в рамках нашей модели этот пятый уровень, должен быть отнесен к другому компоненту базовой структурной организации – к ментальным структурам, к уровню пространства речи и языка, но в качестве промежуточного между последним и уровнем межличностного пространства субъекта. Этот уровень определяет «осмысление (понимание) ребенком собственного эмоционального опыта <.> в образах, пиктограммах, а также в словах, в которых ребенок изображает аффективное состояние – как свои, так и других людей» (там же, 2003, с. 83). Следовательно, он является составляющей особой формы ментального опыта – метакогнитивной позиции (Холодная, 2002).

С другой стороны, если говорить о функции овладения собственными переживаниями, символизации и трансформации эмоционального опыта, этот уровень нельзя рассматривать как независимый и оригинальный, поскольку эти функции неразрывно связаны с социализацией, развитием способности к сопереживанию, произвольности поведения в соответствии с общими нормами и ценностями социума. Последнее в рамках модели О.С. Никольской является основным аспектом уровня эмоционального контроля. Кроме того, практическая целесообразность такого анализа вызывает сомнения ввиду чрезвычайной усложненности анализа и психоаналитической ориентации коррекционной работы, ее значительной ресурсозатратности.

Мы рассмотрели все компоненты базовой структурной организации психического и их иерархически организованное уровневое строение в том виде, которое нам представляется наиболее эвристичным и эффективным в практическом применении. Еще раз отметим теснейшую взаимосвязанность и взаимодействие не только триады компонентов, но и уровней каждого из компонентов между собой. Мы можем привести достаточное количество практических примеров такого взаимообусловленного взаимодействия. В то же время в системном анализе для непосредственного решения прикладных задач необходима и тщательная дифференциация проявления каждого из компонентов целостной системы базовой структурной организации, каждого из уровней в конкретных феноменологических проявлениях. Это представляет значительную сложность, но необходимо для решения диагностических и коррекционно-развивающих задач. В следующих главах мы постараемся конкретизировать практическое применение модели.

Раздел III

Критериальные основания типологизации отклоняющегося развития. Характеристика типов

Глава 6

Критерии разграничения категорий отклоняющегося развития

Одними из наиболее важных показателей, определяющих методологию построения типологии психического развития, являются критерии разграничения типов, видов, вариантов психического развития – в том числе и по видам фазовых траекторий (см. рис. 1.2). В первую очередь это относится к развитию отклоняющемуся.

Существуют специфические и неспецифические типологические критерии. Под специфическими мы понимаем те критерии, которые определяют отличительную особенность объекта анализа – в данном случае типа (вида, варианта или формы) отклоняющегося развития, свойственную исключительно ему. Неспецифический критерий определяет свойство или особенность, общие для различных объектов, в том числе и объектов анализа других предметных областей (например, педагогической, медицинской и т. п.).

К специфическим критериям, на которых базируется большинство типологий отклонений в развитии, относятся время возникновения, а также характер повреждения ЦНС[50].

В рамках нашей модели специфическим дифференциально-диагностическим критерием является наличие особенностей сформированности базовой структурной организации психического в целом и каждой из ее составляющих: регуляторных структур обеспечения психической активности, ментальных структур, аффективной организации. Специфика базовой структурной организации проявляется в характерных феноменах произвольной регуляции, пространственно-временных представлений, поведения ребенка, в том числе и эмоционального.

Кроме того, к специфическим критериям следует отнести особенности раннего развития ребенка (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б; Семаго М.М., 2007а).

К неспецифическим критериям разграничения типологических групп мы относим триаду показателей: адекватность, критичность, обучаемость.

Следует отметить, что неспецифический критерий для отдельных видов (вариантов, форм) отклоняющегося развития может стать одним из основных, то есть приобрести характер специфического. Так, оценка обучаемости становится приоритетной при дифференциальном анализе различных вариантов недостаточного развития.

Остановимся более подробно на анализе специфических и неспецифических критериев.

6.1. Паттерн сформированности базовой структурной организации как специфический дифференциально-диагностический критерий

Каждый из компонентов базовой структурной организации может быть представлен в виде проявляющихся в феноменологии иерархически организованных уровней (см. предыдущую главу). При этом каждый из уровней сам, в свою очередь, включен в последующие вышележащие уровни-структуры[51].

Таким образом, уже на уровне базовой структурной организации возникает достаточно сложная иерархически соподчиненная триединая система (рис. 6.1).

На настоящий момент в качестве специфических типологических критериев выделения типов, видов и вариантов отклоняющегося развития используются уровни 1-го порядка, оценка и анализ которых обеспечены соответствующими диагностическими технологиями и инструментарием.

Каждый из трех компонентов базовой структурной организации может быть представлен в виде четырехуровневой системы, причем системы взаимосвязанной и взаимовлияющей.

Для удобства проведения математического, в частности матричного, анализа каждый уровень, начиная с более глубокого, нижележащего, обозначен соответствующей латинской буквой с номером.

Регуляторное обеспечение психической активности:

r1 – уровень регуляторного обеспечения двигательной активности;

r2 – уровень программирования и контроля;

r3 – уровень рефлексивно-волевой регуляции;

r4 – уровень регуляторного обеспечения межличностных коммуникаций.

Ментальные структуры:

p1 – уровень телесных интеграций;

p2 – уровень целостного пространства;

p3 – уровень пространства речи и языка;

p4 – уровень межличностного пространства субъекта.

Система аффективной организации поведения и сознания (по О.С. Никольской):

a1 – уровень аффективной пластичности (полевой реактивности);

a2 – уровень аффективных стереотипов;

a3 – уровень аффективной экспансии;

a4 – уровень эмоционального контроля.

К уровневой системной организации может быть применен элементарный матричный анализ. Каждый из компонентов базовой структурной организации может быть представлен в виде соответствующих матриц-столбцов (размерность 4x1), где каждый элемент матрицы является показателем сформированности одного из уровней.

А сами матрицы-столбцы примут вид:

Рис 6.1. Общая модель базовой структурной организации. Уровни триады компонентов обозначены латинскими буквами

Порядок элементов матрицы (обратный по сравнению с общепринятым в матричном исчислении) отражает онтогенетическую последовательность формирования иерархически организованных уровней базовой структурной организации.

В свою очередь, каждый элемент матриц R; P; A, отражающий сформированность уровней 1-го порядка, может представлять собой матрицы-строки (размерности 1×n), которые будут характеризовать соответственно уровни 2-го и последующих порядков. Например, для уровней 1-го порядка каждого из компонентов это будет выглядеть так:

[r1i] ≡ (r11, r12, r13… r1n);

[p1i] ≡ (p11, p12, p13, … p1n);

[a1i] ≡ (a11, a12, a13, …a1n).

Аналогично могут быть представлены и другие уровни регуляторных, ментальных и аффективных структур.

Все вместе и каждый из элементов будут характеризовать степень сформированности одного из компонентов базовой структурной организации – регуляторного обеспечения психической активности (R).

Так же можно рассмотреть и два других компонента: ментальные структуры (P) и аффективную организацию (А).

Сформированность уровней 1-го порядка (феноменологические проявления которых можно оценить) всех трех компонентов базовой структурной организации психического приобретает вид прямоугольной матрицы (4x3).

Содержательным смыслом матрицы (1) является характер сформированности базовой структурной организации для данного ребенка в конкретный момент его психического развития. Именно характер сформированности каждого из элементов матрицы (уровней систем регуляторного обеспечения психической активности, ментальных структур, аффективной организации) и соответственно матрицы в целом будет являться специфическим дифференциально-диагностическим критерием варианта условно-нормативного и тем более отклоняющегося развития.

Можно говорить об определенном паттерне сформированности каждого столбца и строки матрицы, в целом определяющей особенности психического развития ребенка для каждого типа (вида, варианта, формы) отклоняющегося развития.

Паттерн (англ. pяttern – образец, пример, принцип, модель, шаблон). Этот термин применим для обозначения определенного стереотипного набора реакций, объединения стимулов, принадлежащих одному классу объектов (психология), таблицы, устойчивой структуры, формы, «узора» пространственного или временного распределения стимулов, процессов (психофизиология) и т. п. В данном случае мы используем это понятие применительно к характеру сформированности всей системы базовой структурной организации, воплощенному в матрице.

Каждый паттерн, характерный для данной группы отклоняющегося развития, следует рассматривать как типологический вариант дизонтогенеза (см. главу 1), в то время как индивидуальные особенности сформированности уровневой системы базовой структурной организации будут отличаться в пределах определенного диапазона значений.

Рис. 6.2. Паттерны сформированности уровневых систем триады базовой структурной организации для различных групп отклоняющегося развития: а – вариант тотального недоразвития (легкая степень); б – темпово-задержанное развитие (гармонический инфантилизм); в – парциальное недоразвитие преимущественно регуляторного компонента деятельности; г – дисгармоничное развитие; д – искаженное развитие преимущественно когнитивной сферы ветствии с обозначениями матрицы для отдельных вариантов недостаточного и асинхронного типов развития.

В качестве примера на рисунке 6.2 приведены характерные паттерны сформированности базовой структурной организации в соответствии с обозначениями матрицы для отдельных вариантов недостаточного и асинхронного типов развития.

Здесь каждый из уровней триады базовой структурной организации рассматривается с точки зрения его сформированности по отношению к условно-нормативным показателям развития этого же уровня для определенного возраста.

6.2. Особенности раннего развития как специфический критерий разграничения отдельных категорий отклоняющегося развития

Значение оценки раннего развития, истории психического развития ребенка к моменту его прихода на психологическую консультацию, ПМПК и т. п. не подлежит сомнению. Тем более что отклонения в развитии в большинстве случаев начинают появляться очень рано, часто даже до момента рождения[52]. О специфике раннего развития в контексте каких-либо отклонений от нормы специалисты-психологи могут говорить, начиная с момента рождения ребенка. Хотя на практике мы не имеем психологического методического инструментария, позволяющего оценивать ранние отклонения траектории развития ребенка. Мы можем лишь, используя соответствующую модель анализа, попытаться объяснить наблюдаемые факты особенностей раннего развития ребенка или интерпретировать сведения о нем, получаемые от родителей. В лучшем случае они демонстрируют нам результаты различных исследований, выписки истории болезни и т. п. Таким образом, специалистам психолого-педагогического профиля (не только психологам, но и логопедам, дефектологам) приходится соотносить свои модели анализа с медицинскими данными, что часто оказывается мало совместимо. Следовательно, должна быть разработана система анализа особенностей раннего развития, позволяющая рассматривать их как дифференциально-диагностический критерий разграничения различных категорий отклоняющегося развития в рамках предметной области психологии.

В качестве такой системы анализа мы рассматриваем особенности формирования базовой структурной организации, ее структурных компонентов в узловые моменты развития (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005а). В эти моменты развития происходят качественные изменения внутри каждого компонента базовой структурной организации (преобразование вертикальных внутрисистемных связей) и между ними (преобразование горизонтальных межсистемных связей). Подобные изменения базовой структурной системы проявляются качественными изменениями феноменологии взаимодействия ребенка с окружающей средой, что можно оценивать как новый период в развитии.

Причем эти изменения синхронизированы между собой, что является в рамках нашей модели критерием условно-нормативного развития (Приложение 2, рис. I).

К таким узловым моментам в раннем возрасте мы относим: 2,5 мес.; 4–4,5 мес.; 7–9 мес.; 10–13 мес.; 18–24 мес.; приблизительно 3 года.

Если рассматривать в качестве основного критерия условно-нормативного развития синхронизацию перестроек всех трех базовых структур, то рассогласование в темпах формирования этих структур, их десинхронизация будут обусловливать появление тех или иных симптомокомплексов дизонтогенеза. В этой ситуации какой-либо из компонентов базовой структурной организации может оказаться недостаточно сформированным или, наоборот, «забежать вперед» в своем формировании. Следовательно, возникнет расхождение регуляторной, когнитивной и аффективной линий развития с нормативной моделью, что будет наблюдаться и в последующие узловые моменты. Кумулятивным эффектом этой ситуации будет уход психического развития с нормативной траектории на дизонтогенетическую. Качественное своеобразие подобного рассогласования – десинхронии может рассматриваться как дифференциальнодиагностический критерий того или иного варианта отклоняющегося развития. Также можно говорить о типологической специфике дизонтогенетической траектории развития. Примеры подобных траекторий для различных вариантов отклоняющегося развития приведены в главе 1 (рис. 1.2).

Отсюда возникает эффективная технология сбора психологического анамнеза, когда оценивается и анализируется не вся история развития ребенка, а особенности формирования базовых структур регуляции, когниций и аффективной организации в узловые моменты психического развития. На основании подобной оценки – синхронности или десинхронии формирования этих структур – делается вывод о характере траектории развития ребенка в целом и отнесении ее к условно-нормативному виду (онтогенетическая траектория) или к дизонтогенетическому. Качественное своеобразие рассогласований сформированности компонентов базовой структурной организации в узловые моменты развития ребенка служит одним из дифференциально-диагностических критериев того или иного типологического варианта отклоняющегося развития. Этот же показатель должен учитываться и при построении диагностической гипотезы. Анализ особенностей психического развития в узловые моменты позволяет в значительной степени минимизировать временные затраты специалиста без потери значимой информации.

Дополнительно следует отметить, что если у ребенка достаточно ресурсов, а рассогласования динамики развития компонентов базовых структур незначительны (например, в случае непродолжительного заболевания ребенка, травмы с дальнейшей полной компенсацией и т. п.), то в последующие узловые моменты может произойти частичная или даже полная синхронизация формирования триады компонентов базовой структурной организации. Примером такого возвращения траектории развития в условно-нормативный коридор является развитие по типу задержанного: темпово-задержанное развитие и отдельные случаи неравномерно задержанного развития.

Компенсация наблюдаемых десинхроний в последующие узловые моменты развития также может рассматриваться в качестве дифференциально-диагностического критерия определения варианта развития ребенка.

6.3. Неспецифические критерии разграничения видов, вариантов и форм отклоняющегося развития

К неспецифическим дифференциально-диагностическим критериям разграничения типологических вариантов отклоняющегося развития мы относим критичность, адекватность и обучаемость. Как показывает практика, вся триада критериев работает во всех случаях анализа психического развития ребенка, как условно-нормативного, так и отклоняющегося.

Проблема выделения этих критериев (по крайней мере критичности и адекватности) в качестве дифференциально-диагностических в детском возрасте освещена недостаточно[53]. Тем не менее практика работы с самыми разными категориями детей показывает, что в большинстве случаев при оценке психического развития ребенка характер критичности, адекватности и тем более обучаемости является важным показателем его психического развития. В некоторых случаях, например, при отграничении выраженного парциального недоразвития смешанного типа от легкой формы тотального недоразвития, степень критичности и адекватности ребенка в ситуации обследования может стать решающим фактором в определении образовательного маршрута. Эти критерии важны и для оценки вариантов дисгармоничного и искаженного развития в рамках асинхронного развития. Поэтому мы уделяем этим показателям пристальное внимание.

Дадим характеристику каждому из этих критериев.

Критичность является одним из свойств нормальной психической деятельности и определяется как способность осознавать свои ошибки, умение оценивать свои мысли, взвешивать доводы за и против выдвигающихся гипотез и подвергать эти гипотезы всесторонней проверке.

С.Л. Рубинштейн (1958) считал, что только в процессе мышления, при котором субъект более или менее сознательно соотносит результаты мыслительного процесса с объективными данными, возможна ошибка и что «возможность осознать ошибку является привилегией мысли».

В существующих определениях понятия «критичность мышления» отмечается, что это качество мышления, которое позволяет осуществлять строгую оценку результатов умственной деятельности, обнаруживать в них сильные и слабые стороны, доказывать истинность выдвигаемых предположений. По существу, эти дефиниции повторяют основные моменты, сформулированные еще Б.М. Тепловым (1946), который считал, что критичность – это умение строго оценивать работу мысли, тщательно взвешивать все доводы за и против намечающихся гипотез и подвергать эти гипотезы всесторонней проверке.

По Б.В. Зейгарник (1986), критичность состоит в умении обдуманно действовать, проверять и исправлять свои действия в соответствии с условиями реальности. Рассматривая критичность в структуре психической деятельности, Б.В. Зейгарник считала, что этот показатель наряду с некоторыми другими характеризует сохранность личностно-мотивационной сферы человека. И.И. Кожуховская (1978) показала, что некритичность в любых ее формах свидетельствует о нарушении деятельности в целом. Критичность, по ее мнению, является «вершиной личностных качеств человека».

В основном представления о критичности анализируются применительно к ее нарушениям в психопатологии и клинической психологии. Некритичность рассматривается как утрата контроля над интеллектуальными процессами, утеря целенаправленности мышления, нарушение его мотивационного компонента. Помимо этого недостаточность критичности рассматривается в психопатологии в контексте отношения к своим болезненным переживаниям – бреду, галлюцинациям и т. п.

Появление критического отношения к себе и окружающему следует рассматривать как улучшение психического состояния человека. Таким образом, в психиатрии критичность является одним из наиболее важных критериев оценки психического состояния больных.

Проблема критичности, в первую очередь критичности мышления, остается недостаточно разработанной. Обращает на себя внимание нечеткость, малодифференцированность понятия, отсутствие единства в понимании этого феномена, тем более применительно к детскому возрасту.

Значительный вклад в разработку проблемы онтогенеза критичности внес П.П. Блонский (1964). Он показал, что у дошкольников еще не наблюдается критического отношения к своим суждениям; дети пока в состоянии только констатировать факты. И только когда ребенок начинает пользоваться критерием возможного и невозможного – в начале школьного возраста, – дети начинают высказывать предположения, впервые проявляется критичность мышления и проблематические суждения.

Рассматривая формирование критичности в онтогенезе, А.С. Байрамов (1968) выделяет следующие уровни его развития:

• уровень «зарождающейся» критичности: ребенок не может выделить противоречие (ошибку) или выделяет очевидные ошибки, носящие преимущественно характер абсурда;

• уровень «констатирующей» критичности: возможность отчетливо фиксировать противоречия (ошибки);

• уровень «коррегирующей» критичности: возможность не только обнаруживать и объяснять причины и источники замеченных ошибок, но и предлагать способ их устранения.

В процессе развития критичности эти уровни как бы переходят один в другой без соблюдения строгой последовательности, сосуществуя в процессе решения одной задачи.

А.С. Байрамов считает, что проявление критичности не ограничивается оценкой фактов; критичность как одно из важнейших личностных качеств выражается в постоянном стремлении человека к проверке поступающей информации. Именно благодаря критичности личность оказывается способной выбрать самый краткий и результативный способ действия.

Рассмотрим несколько видов критичности.

Критичность к своим суждениям, действиям и высказываниям. Этот вид критичности является существенной характеристикой мышления и проявляется в таких взаимосвязанных функциях, как: а) оценочно-проверочная; б) стимулирующая поиск новых знаний; в) корректирующая (рационально ограничивающая зону поиска необходимой информации); г) прогнозирующая.

Оценочно-проверочная функция. Критичности мышления принадлежит важная роль в оценке усваиваемой информации, в проверке соответствия знаний закономерностям объективной действительности. Главным содержанием этой функции критичности является контроль познавательной деятельности относительно истинности ее результатов, проверка достоверности знаний.

Стимулирующая функция. Критичность проявляется не только как способность проверять и перепроверять гипотезы, она стимулирует их выдвижение, выполняет функцию стимуляции поиска новой информации.

Корректирующая функция. Одновременно критичность позволяет уточнить зону поиска информации, в результате чего может быть достигнуто более быстрое решение проблемной задачи, а кроме того, в силу экономности мышления человек будет способен охватить широкую систему явлений действительности.

Прогнозирующая функция особенно четко проявляется при оценке личностью своего поведения, действий и поступков других людей, так как в большинстве случаев имеет перспективную направленность (оценка на будущее), но не меньшее значение она имеет для учебной и трудовой деятельности человека.

Критичность мышления является условием успешного обучения. Ее отсутствие превращает ребенка в исполнителя чужой воли, зависимого от внешних обстоятельств, нуждающегося в постоянном руководстве, контроле и оценке со стороны воспитателя, учителя. Проявление критичности предоставляет ученику относительную независимость от внешних факторов и воздействий, возможность осмысленно осуществлять образовательную деятельность.

Таким образом, критичность мышления может быть определена как механизм саморегуляции поведения и познавательной деятельности человека. Это качество мышления позволяет контролировать соответствие мыслительной деятельности закономерностям объективной действительности.

Другой вид критичности – критичность к себе, к оценке своей личности. Здесь критичность приобретает более глубокий, личностной смысл – понимание человеком своего места в жизни, своих достоинств и недостатков. Эта сторона критичности также связана с учебной деятельностью. Ведь именно с самооценки, со способности понять: «это я уже знаю и умею, а этого я еще не знаю, надо узнать», начинается учебная самостоятельность младшего школьника. Формирование критичности как оценки личностью своего поведения, действий других людей во многом определяется социальными условиями развития и воспитания ребенка.

Критичность к своим психопатологическим переживаниям (к галлюцинациям, бреду, иным патологическим переживаниям) – вид критичности, который мало задействован в детском возрасте, но становится важным показателем в предподростковом и более старших возрастах.

В целом критичность как характеристика развивающейся личности, субъекта познания обладает высокой критериальной значимостью в ситуации разграничения практически всех категорий отклоняющегося развития, как связанных с недостаточностью познавательной деятельности, так и при поведенческих, а тем более аффективно-эмоциональных нарушениях, личностных девиациях. Особенно важным этот дифференциально-диагностический критерий становится в ситуации прогноза, связанного с возможностью дальнейшего обучения ребенка.

Другим неспецифическим критерием является адекватность. Адекватность означает соответствие (или сходство) отображения (образа, знания) оригиналу, благодаря чему они имеют характер объективных истин (Мир словарей: Философский словарь, 2000–2008). Адекватность – это всегда соответствие «чего-то чему-то». Без подобного соотнесения понятие «адекватность» не имеет смысла. Этот показатель фактически не представлен в научных исследованиях. Тем не менее в практической деятельности специалистов разных областей, связанных с развитием, обучением и воспитанием детей, он задействован в полной мере.

Понятие адекватности можно рассматривать в нескольких аспектах.

В философском смысле адекватность рассматривается как соответствие существующего ожидаемому. Изменчивость «ожидаемого» делает понятие адекватности относительным. Например, одно и то же событие может восприниматься разными людьми (в том числе детьми) по-разному (одними как адекватное, а другими как неадекватное). Причем чем меньше осведомленность о разных вариантах того, что может случиться, тем больше перечень неадекватных в данной ситуации событий.

В психологии адекватность определяется как степень объяснимости действий индивида, соответствие модели поведения индивида известным моделям поведения. Ее можно рассматривать как образ мыслей и действий, обеспечивающий достижение целей субъекта в конкретных условиях природы и общества. Поскольку именно на основании представлений люди совершают действия, то если действия приводят к желаемым результатам, значит, они могут оцениваться как адекватные, если нет – значит, они неадекватны. Таким образом, адекватность действий оценивается по полученным результатам. А полученные результаты всегда оцениваются, исходя, в первую очередь из требований и ожиданий окружающих людей, социума, норм данной среды. И чем большие требования и ожидания предъявляются к человеку (от законов страны проживания – до конфессиональных правил, этикета, семейных норм), в том числе к ребенку, тем строже отслеживается и оценивается его адекватность. Таким образом, адекватность субъекта коррелирует в том числе и с возрастом – чем старше ребенок, тем больше предъявляется требований к его поведению.

То есть адекватность можно определить как соответствие требованиям ситуации и ожиданиям окружающих людей, умение предвидеть действия других участников и делать свои действия понятными и удобными для других. Быть адекватным – значит, быть таким, каким требуется, совершать одни и те же поступки и действия в аналогичных ситуациях. Адекватность является неотъемлемой частью поведения человека в обществе с его множеством рамок, в пределах которых существование человека (в первую очередь его поведение) рассматривается как адекватное.

В более широком смысле адекватность можно рассматривать как соответствие модели мира человека модели мира людей, с которыми он взаимодействует в данный момент. Являясь субъективной характеристикой, она в то же время зависит от общества и его субкультуры и, наверное, в последнюю очередь от личных взглядов.

Адекватность действий и поведения в целом определяется адекватностью представлений человека об окружающей его действительности. Адекватно воспринимать действительность – значит, понимать, какие действия приведут к желаемому результату, а какие не приведут. С этой точки зрения неадекватным можно назвать поведение ребенка, если оно не соответствует ситуации и ожиданиям окружающих и тем самым вызывает сбои в выстраиваемом окружающими людьми взаимодействии. Таким образом, адекватность внешнего, наблюдаемого поведения человека, ребенка преломляется через внутреннее представление об окружающем его мире.

Можно говорить о следующей триаде правил, обеспечивающих адекватность поведения: 1) правильная оценка ситуации; 2) выбор оптимальной последовательности действий в целостном поведенческом акте; 3) точное и полное их исполнение, в том числе через вовлечение других людей в контекст собственного поведения.

Существует по крайней мере два вида адекватности.

Социальная – умение быть адекватным в обществе, знание, социально-психологических нормативов (социальных шаблонов, паттернов поведения) и следование им.

Личностная – личностные особенности, способствующие социальной адекватности. В частности, умение соответствовать ожиданиям конкретных людей, подстраиваться (в хорошем смысле) под ожидания именно тех людей, которые сейчас рядом с тобой.

Адекватность относительна и зависит от эмоционального состояния человека, его стрессоустойчивости и т. п. Каждый из нас может оказаться в ситуациях, к которым мы не готовы и в которых наше поведение может стать неадекватным в связи с выходом за границы наших возможностей. И здесь показатель адекватности теснейшим образом переплетается со степенью критичности. Осознание границ наших возможностей, адекватность или неадекватность поведения будет зависеть от того, насколько мы в состоянии критично отнестись к ситуации. Здесь следует говорить об осознанности поведения, хотя часто (особенно в детском возрасте) адекватность оценки ситуации и своих возможностей определяется какими-то ресурсами, позволяющими на интуитивном уровне, неосознанно адекватно оценить и даже спрогнозировать возможные результаты собственной деятельности и обеспечить тем самым более или менее адекватное реагирование в ситуации.

Важный аспект адекватности – гибкость, возможность быстро менять поведение в зависимости от изменяющейся ситуации. В качестве примера можно привести поведение ребенка, которого взяли с игрового занятия на обследование психолога или коррекционное занятие какого-либо специалиста. Чем меньше возраст ребенка, тем сложнее ему будет переключиться с игры на ситуацию занятия или экспертизы. Но тем не менее можно говорить об определенном временном диапазоне (различном для каждого возраста), в течение которого поведение ребенка может и должно войти в адекватное «русло». Точно так же этот критерий будет работать и в ситуации различных вариантов отклоняющегося развития, приобретая в этом случае статус дифференциально-диагностического.

Еще одним, скорее косвенным, аспектом адекватного поведения является соотношение естественности и адекватности. Человеку, ребенку постоянно приходится балансировать между естественным и полностью адекватным поведением. В любой ситуации, какая бы ответственная она ни была, есть определенная мера естественности, которая «чуть-чуть», но выходит за пределы жестко адекватного поведения. Очевидно, что чем меньше ребенок, тем более естественным будет его поведение. Закономерная естественность ребенка может в определенной степени «выходить за границы» принятой для этого возраста адекватности. Чуть большая естественность – и поведение будет оцениваться как «несколько неадекватное», чуть меньшая – и поведение будет расценено как «неестественно правильное». То есть слишком большая естественность рассматривается как неадекватность, а слишком адекватное поведение – как переставшее быть живым и естественным. И эта незначительная асимметрия соотношения естественного и адекватного также является для специалистов дифференциально-диагностическим критерием. В частности, в ситуации отграничения вариантов искаженного развития от других вариантов отклоняющегося развития, в том числе группы асинхронного развития. Другое дело, что понимание и ощущение этого соотношения приходит только после длительного опыта работы с различными категориями детей и рядом с опытными специалистами, в первую очередь детскими психиатрами.

Все вышесказанное определяет востребованность данного критерия в анализе категорий детей с поведенческими и аффективно-эмоциональными отклонениями. Прежде всего при разграничении вариантов группы асинхронного развития с другими категориями детей (см. главу 7).

Наиболее важным неспецифическим дифференциально-диагностическим критерием в детском возрасте является обучаемость.

Обучаемость в широком плане понимается как приспособляемость. Высказывается мысль, что обучаемость в биологическом смысле есть аспект биологической защиты: изменение среды до определенных пределов, не превышающих возможности функционирования системы, вызывает реакцию защитного типа, посредством которой проявляется и устанавливается свойство обучаемости. Обучаемость у человека является уже не единичным актом биологической защиты, она непреложно включает в себя социальный (в том числе и интеллектуальный) опыт предшествующих поколений.

Б.Г. Ананьев рассматривает обучаемость как подготовленность психики человека на всем предыдущем отрезке ее формирования к быстрому ее развитию в процессе обучения в строго определенном направлении (Ананьев, 1996).

Можно сказать, что обучаемость – это психическое (зачастую сводимое к умственному, познавательному) развитие в динамике. Не только наличие обучаемости как таковой, но и степень ее выраженности является надежным показателем поступательного характера развития. В этом аспекте обучаемость и ее динамику можно рассматривать как показатель ресурсных возможностей ребенка. Такие проявления динамики умственного развития, как развиваемость, воспитуемость, имеют аналогичные признаки, например, откликаемость на воздействия извне, переключаемость (с одного плана мышления на другой, с одного способа поведения на другой).

При широкой трактовке обучаемость рассматривается как общая способность к усвоению новых знаний и способов деятельности. Так, с точки зрения З.И. Калмыковой, основным критерием обучаемости является «экономичность» мышления: краткость пути в самостоятельном выявлении и формулировании ребенком некоторых закономерностей, в первую очередь в новом учебном материале в ходе его усвоения (Калмыкова, 1981).

В более узком смысле слова обучаемость – это величина и темп прироста эффективности интеллектуальной деятельности под влиянием тех или иных обучающих воздействий. При этом в качестве критериев обучаемости выступают: 1) количество дозированной помощи, в которой нуждается ребенок (со стороны экспериментатора или учителя); 2) возможность переноса усвоенных знаний или способов действия на выполнение аналогичного задания (Иванова, 1969).

Некоторые исследователи говорят о двух типах обучения и обучаемости. Эксплицитная обучаемость – обучение осуществляется на основе произвольного, сознательного контроля процессов переработки информации, и имплицитная – обучение осуществляется непроизвольно, в условиях постепенного накопления информации и навыков по мере освоения новой деятельности (Дружинин, 1996).

Итак, есть по крайней мере два подхода к понятию «обучаемость»: в более широком контексте, когда рассматривается существование ребенка в образовательной (развивающей) среде, и в более узком – по отношению к познавательной деятельности и интеллектуальному развитию.

Обучаемость определяется уровнем развития познания не только активного (то, что субъект может познать и усвоить самостоятельно), но и так называемого рецептивного (то, что субъект может познать и усвоить с помощью другого человека, владеющего знаниями). Поэтому обучаемость как способность к учению и усвоению отличается от способности к самостоятельному познанию. Максимальный уровень развития обучаемости определяется возможностями самостоятельного познания.

Показатель обучаемости тесно связан с выраженностью познавательной активности. Поэтому в раннем возрасте, несмотря на то, что под обучаемостью можно понимать в том числе и динамику овладения социальными навыками (держать ложку, пить из чашки и т. п.), многие специалисты оценивают именно познавательную активность, основным компонентом которой является ориентировочно-исследовательская активность. В этой ситуации важны как степень выраженности (интенсивности) познавательной активности, так и ее продолжительность.

Научное представление об обучаемости как проявлении уровня интеллектуального (умственного) развития возникло в контексте понятия «зона ближайшего развития» Л.С. Выготского. Под зоной ближайшего развития он понимал процесс умственного развития ребенка, который он проходит под руководством взрослого (в первую очередь учителя, оказывающего индивидуализированную педагогическую помощь).

Хотя механизмы индивидуальных различий в обучаемости пока остаются без объяснения, следует зафиксировать важный вывод: реальный интеллектуальный потенциал ребенка, его ресурсные возможности в плане обучаемости можно оценить только после включения двух факторов – обучения (в виде преподавания, причем желательно качественного и индивидуализированного) и учения (в виде активной творческой самодеятельности самого ребенка).

В психологии рассматриваются разные виды обучаемости (в узком смысле): а) обучаемость общая – способность к усвоению любого материала; б) обучаемость специальная – способность к усвоению отдельных видов материала: различных сфер науки, искусства, направлений практической деятельности. В основе обучаемости лежит не только уровень развития познавательных процессов но и уровень развития других сфер – регуляторно-волевой и аффективно-эмоциональной, развитие производных от них компонентов учебной деятельности.

З.И. Калмыкова трактует обучаемость как один из главных показателей умственного развития, систему интеллектуальных качеств ума, от которых зависит продуктивность учебной деятельности при прочих равных условиях (минимум знаний, мотивации).

В целом признаками обучаемости считаются:

• быстрота формирования новых понятий, обобщений;

• гибкость мыслительных операций;

• способность решать задачи разными способами;

• память на общие понятия;

• обобщенные знания;

• активность ориентировки в новых условиях;

• перенос известных способов решения задач в новые условия;

• темп, экономичность (количество материала, на котором решается задача, число шагов), работоспособность, выносливость;

• восприимчивость к помощи другого человека, которая может быть измерена количеством дозированной помощи, необходимой ребенку для выполнения задания.

В качестве дифференциально-диагностического критерия обучаемость будет максимально востребована в ситуации разграничения таких вариантов отклоняющегося развития, основным показателем которых является степень недостаточности или иные особенности непосредственно познавательной деятельности и ее компонентов. Речь идет в основном о дифференциальной диагностике в рамках анализа видов, вариантов и форм недостаточного типа развития (глава 7). Именно при оценке уровня развития познавательной деятельности и определения образовательного маршрута ребенка критерий обучаемости становится одним из основных, специфичных для этой категории детей. Также этот критерий важен в ситуации прогноза развития и обучения такого ребенка – в определении его ресурсных, в первую очередь познавательных возможностей.

Не менее значима обучаемость и в ситуации анализа некоторых других типов отклоняющегося развития: дефицитарного и поврежденного развития.

В заключение отметим, что неспецифические критерии разграничения вариантов отклоняющегося развития отражают не только феноменологию познавательной деятельности, поведения, отношений с окружающей средой. С их помощью можно рассматривать и компоненты базовой структурной организации.

Действительно, критичность как феномен психического состояния ребенка не может не включать в свою структуру регуляторного обеспечения психической активности, по крайней мере начиная с уровня программирования и контроля, а в случае собственной оценки, то есть осознания результатов собственной деятельности, и вышележащих уровней – рефлексивно-волевого и межличностных коммуникаций. Анализ и оценка результатов собственной деятельности не могут быть осуществлены без включения по крайней мере пространства речи и языка (как одного из уровней ментальных структур – компонента базовой структурной организации). Кроме того, критичность, в которой обязательно присутствуют элемент отношения с окружающими людьми и следование социальным нормативам, включает в себя и структуры аффективной организации (уровень эмоционального контроля). В данном случае некорректно говорить о статистическом балансе представленности каждого из компонентов базовой структурной организации, – все три компонента в той или иной степени задействованы в этой характеристике человека.

Аналогичным образом могут быть проанализированы и два других неспецифических критерия: адекватность и обучаемость.

Очевидно, что показатель адекватности более всего включает в себя аффективную организацию – ее высшие уровни эмоционального контроля и аффективной экспансии. Это вытекает из приведенного выше анализа этого свойства – связь с социальными нормативами и оценкой отношения окружающих. Поскольку адекватность в первую очередь – поведенческая характеристика, то это определяет включенность в нее и регуляторного обеспечения психической активности. В данном случае в адекватности «проявляются» все уровни, начиная с программирования и контроля и выше.

Также очевидно, что обучаемость приоритетно связана и с ментальными структурами (пространство речи и языка) и с регуляторными (программирование и контроль), определяющими познавательную деятельность в целом. Как уже отмечалось в ситуации анализа отклонений в развитии, связанных с недостаточностью в первую очередь познавательной деятельности, этот критерий переходит в разряд специфических.

Специфика работы специалистов с той или иной категорией детей, ее эффективность, также могут явиться показателями разграничения вариантов и форм отклоняющегося развития, особенно в ситуации тонкого дифференциального отграничения близких вариантов внутри одной типологической группы/подгруппы (например, в ситуации разграничения раннего и позднего дефицитарного развития вследствие нарушения деятельности анализаторных систем). В связи с тем, что эффективность коррекционно-развивающей деятельности в настоящий момент этот критерий сам недостаточно разработан.

Таким образом, для дифференциальной диагностики и разграничения групп отклоняющегося развития мы выстроили и проанализировали ряд специфических и неспецифических критериев. Используя их, мы в состоянии провести достаточно эффективную (в целях решения задач практики) типологизацию вариантов отклоняющегося развития и поставить в каждом конкретном случае психологический диагноз. Мы не ставим перед собой задачу детального описания каждого типа, вида, варианта и формы. В главе 7 приведено краткое описание каждой типологической группы, их основные отличия и особенности.

Глава 7

Общая характеристика типов и видов отклоняющегося развития

В этой главе представлено описание типологии, в которой аккумулируются все описанные ранее методологические принципы. Выделение типов отклоняющегося развития, описание их особенностей является наиболее важной частью нашей работы – ее основной целью.

Предлагаемая типология, как и любая другая, достаточно условна. Она описывает относительно чистые, изолированные варианты отклоняющегося развития, при том что в жизни они могут частично накладываться друг на друга, пересекаться. Однако, используя такой подход, учитывая благоприятные и неблагоприятные факторы, влияющие на развитие детей, мы можем достаточно уверенно прогнозировать отклонение развития в сторону того или иного психологического типа. Длительное (в течение 3–5 лет) наблюдение за развитием и обучением детей в различных образовательных учреждениях позволяет делать подобные выводы.

Мы выделяем следующие типы отклоняющего развития:

• Недостаточное развитие.

• Асинхронное развитие.

• Поврежденное развитие.

• Дефицитарное развитие.

В настоящей главе дано общее описание выделяемых типов.

Общая схема типологии представлена в Приложении 1. Подробно варианты и формы отклоняющегося развития всех типов будут рассмотрены в последующих книгах.

7.1. Недостаточное развитие

В специальной литературе часто происходит неосознаваемое смешение содержательно различных понятий и терминов. Так, термин «нарушение (повреждение)» часто используется как синоним «недостаточности» и «недоразвития». Также смешиваются понятия «отклонение» и «нарушение»[54]. Поэтому с самого начала хотелось бы более четко определиться с соотношением этих понятий.

В первую очередь это касается разведения представлений о «повреждении/нарушении» и «недостаточности/недоразвитии». В психологии и медицине эти понятия несколько различаются.

Специалисты медицинского профиля всегда стремятся определить исходную причину заболевания, которая, как правило, заключается в повреждении того или иного нейробиологического компонента организма. В рамках психологии как самостоятельной научной области анализ должен осуществляться преимущественно в терминах непосредственно психического развития. Именно поэтому, принимая повреждение органического субстрата, генетические аномалии и т. п. в качестве одной из причин наблюдаемого психического состояния, мы в своей области знаний должны принципиально разграничивать недостаточность (недоразвитие, несформированность) психических процессов и функциональных систем и их повреждение. Мы понимаем, что повреждение, действующее в определенном временном диапазоне развития ребенка как один из патогенных факторов, определяет и его психическое недоразвитие.

Возникает закономерный вопрос: где та граница, за которой следует говорить скорее о повреждении психических функциональных систем, чем об их недоразвитии? Этот вопрос в свое время обсуждался классиком отечественной детской психиатрии Г.Е. Сухаревой, которая поместила эту границу в возрастной диапазон 2,5–3 лет. К этому возрасту в норме сформированы основные функциональные системы, в целом обеспечивающие определенный уровень психического развития, который уже далее, в более старшем возрасте может быть нарушен при воздействии какого-либо повреждающего фактора. Очевидно, что подобные рассуждения довольно расплывчаты и при желании можно найти массу возражений. Но, как и во многих других случаях, требуется не столько предельная объективизация ситуации (практически недостижимая), сколько определенная договоренность – конвенция.

Существует конвенция о 2,5—3-летнем возрасте, который является специфическим возрастным критерием разграничения групп недостаточного и поврежденного развития.

Необходимо определить и соотношение понятий «недостаточность», «недоразвитие» и «несформированность», которые также широко используются в психологической и педагогической практике. Можно ли считать их синонимичными и в каких случаях? Эти вопросы мы считаем очень важными.

В философском смысле недостаточность рассматривается как несоответствие (со знаком «-») каких-либо параметров анализируемого объекта показателям, принятым сторонним и авторитетным в этой области наблюдателем за нормативные. Словарь Ушакова (2000) трактует это понятие как «отсутствие нужной полноты в содержании чего-нибудь». В этом смысле понятия «недоразвитие» и «недостаточность» синонимичны.

В содержательном смысле в медицинских и психологических науках термин «недостаточность» стал использоваться как синоним понятия «недоразвитие» по отношению в первую очередь к умственному развитию. И представление о недостаточности было распространено в первую очередь на познавательную деятельность и ее структурные компоненты. Скорее всего именно подобные соображения послужили поводом к тому, чтобы рассматривать определенный характер и динамику психического развития как недостаточные, а затем и обозначить этим термином определенную категорию детей и взрослых.

Д.Н. Исаев, пожалуй, одним из первых предложил в своих работах обоснованное выделение обобщенной категории «состояния психического недоразвития», фактически утвердив это понятие как синоним недостаточности. Еще раз подчеркнем, что эти представления распространяются в первую очередь на познавательную (интеллектуальную) деятельность.

В психологии развития, психологии личности, психофизиологии, дефектологии и педагогике, а также в медицинских науках для описания недостаточности динамики развития используется и понятие «несформированность».

Несформированность следует определять как недостижение изменяющейся (развивающейся) структурой необходимого состояния (по какими-либо заданным критериям). Это понятие распространяется на изменяющиеся состояния и процессы. При срезовом определении сформированности процесса (функциональной системы, структуры) в какой-то момент времени необходимо уже не столько отслеживать динамику изменения объекта, сколько сравнивать соответствие его тому, что принимается за нормативное.

В этой ситуации и возникает представление о недостаточности как «отсутствии нужной полноты в содержании чего-нибудь». В данном контексте понятие «нужный» полностью совпадает с представлениями о нормативности функциональных систем и структурной организации психического, в том числе познавательного, развития в момент времени, когда проводится наш мысленный анализ. Таким образом, в каждый конкретный момент времени, когда анализируется психическое развитие и оценивается его соответствие каким-либо параметрам, принятым за нормативные (в данном случае это социально-психологические нормативы и показатели нормативного онтогенеза), термины «несформированность» и «недостаточность» можно оценивать как синонимы.

Не касаясь вопроса о том, оправданно ли выделять такой полиморфный тип как единый в клиническом, этиопатогенетическом смысле, заметим, что в рамках предлагаемой модели анализа это абсолютно оправдано. Это оптимально и в психологическом плане, и в контексте психолого-педагогической деятельности в целом.

К этому типу относятся варианты отклоняющегося развития, для которых специфична именно недостаточность развития (по сравнению со средненормативным) всех (тотальное, задержанное развитие) или отдельных (парциальное развитие) психических процессов и функций, определяющих формирование познавательной деятельности[55]. При этом недостаточно сформированы преимущественно ментальные структуры и регуляторное обеспечение психической активности (см. главу 5), в то время как специфика аффективной организации является для этой категории детей вторичной. В целом для этого типа первоочередной является проблема сформированности (достаточности) познавательной деятельности (рис. 5.2).

Среди причин возникновения разных вариантов этого типа отклоняющегося развития – от выраженных органических поражений ЦНС, в том числе и генетически обусловленных, до неярко выраженной специфики функциональной организации мозговых систем и социальных условий – также могут выделяться основные и дополнительные. Для недостаточного развития основными являются те компоненты каузального уровня, которые наиболее полно включены в формирование компонентов базовой структурной организации: регуляторного обеспечения психической активности и ментальных структур. То есть речь идет в первую очередь о нейробиологической организации развития и пространственно-функциональной организации мозговых систем, а социальные условия развития все-таки оказываются для данного типа «на вторых ролях».

Таким образом, на феноменологическом уровне у детей будут наблюдаться в первую очередь проблемы регуляторного и когнитивного плана (то, что в основном и определяет проблемы познавательной деятельности), осложняющиеся спецификой аффективно-эмоциональной сферы (и ее базисной структуры – аффективной организации). Последняя опосредованно через личностные особенности ребенка и специфику его эмоционального реагирования включена в познавательную деятельность.

В рамках недостаточного развития мы выделяем три основных вида, различающихся по выраженности и специфике недостаточности познавательного развития, динамике, прогнозу, а также специфике психолого-педагогической и иной специальной помощи ребенку:

• Тотальное недоразвитие.

• Парциальное недоразвитие отдельных компонентов психической деятельности.

• Задержанное развитие.

Каждый вид обладает типичным паттерном (профилем) сформированности базовой структурной организации, проявляющейся на феноменологическом уровне в произвольной регуляции психической активности и пространственно-временных представлениях.

Основной критерий выделения этого типа и его видов – специфическое расхождение между реально демонстрируемым ребенком уровнем, характером развития познавательной деятельности и соответствующими требованиями общества.

Рис. 7.1. Виды недостаточного развития

Следует отметить, что, несмотря на некоторую схожесть феноменологии отдельных видов недостаточного развития, например, тотального недоразвития и одного из вариантов парциального недоразвития (смешанного), для каждого из них существует своя специфика коррекционной и развивающей работы, сопровождения ребенка специалистами и образовательного маршрута[56]. Именно это мы рассматриваем как один из определяющих критериев различения отдельных вариантов и форм отклоняющегося развития в рамках данного и других типов отклоняющегося развития.

Как уже отмечалось, каждый вид отличается спецификой сформированности базовой структурной организации и ее компонентов и в свою очередь может быть дифференцирован на отдельные варианты отклоняющегося развития, для которых могут быть выделены и специфические формы. В общем виде тип «Недостаточное развитие» представлен на рис. 7.1.

Тотальное недоразвитие

Категория детей с этим видом нарушений будет демонстрировать грубую недостаточность произвольной регуляции деятельности и пространственно-временных представлений, определяемых спецификой компонентов базовой структурной организации. Эти компоненты дефицитарны, начиная с самых глубоких уровней: регуляции движений (в первую очередь возможности осуществлять сложные двигательные программы) в регуляторной составляющей и телесной интеграции в когнитивной составляющей познавательной деятельности. У таких детей наблюдается и специфика формирования аффективной организации поведенческо-эмоциональных проявлений. Особенно это характерно для детей с аффективно-возбудимым и тормозимо-инертным вариантами этого вида недоразвития (см. ниже).

Выраженность проявлений недостаточности чаще всего прямо пропорциональна массивности поражения ЦНС (нейробиологическая составляющая уровня причин). В то же время и социальные условия развития, и особенности пространственно-функциональной организации мозговых систем могут внести свой специфический вклад в степень выраженности тотального недоразвития[57]. Специфика функциональной организации мозговых систем, как правило, значительно утяжеляет общую картину проявлений тотального недоразвития, снижает адаптационные возможности ребенка.

Анамнестические сведения, предоставленные родителями, как правило, свидетельствуют о наличии у детей значительного количества признаков неврологического неблагополучия (чаще всего раннее повреждение ЦНС), а также о выраженном замедлении сроков формирования всех психологических образований первого-третьего годов жизни. Существенно замедлены темпы моторного развития – сроки, в которые ребенок садится, самостоятельно встает, идет, то есть начинает целенаправленно регулировать свою двигательную активность. Отставание в моторном развитии может быть разным вплоть до грубого, однако во всех случаях оно обусловлено не первичным поражением двигательной системы, а именно недостаточностью интегративных форм сенсомоторной деятельности.

Сильно сдвинуты во времени и сроки предречевого и собственно речевого развития – гуление, лепет, первые слова. Задерживается и понимание речи взрослого.

Что касается аффективного развития, значительно отодвинут во времени момент возникновения комплекса оживления, другие социально-эмоциональные реакции (в тяжелых случаях они могут вообще не формироваться). В целом можно говорить о значительном снижении и даже отсутствии познавательного интереса к окружающему, проявлений исследовательских форм поведения, к этому добавляются низкие ресурсные возможности ребенка, что усугубляет ситуацию.

Мы выделяем три варианта тотального недоразвития:

• простой уравновешенный;

• аффективно-возбудимый;

• тормозимо-инертный.

Практика показала, что для решения задач образования и определения индивидуального образовательного маршрута достаточно рассматривать три степени выраженности тотального недоразвития: легкую, умеренную и выраженную (глубокую). Далее мы будем рассматривать проявления, характерные для легкой степени тотального недоразвития.

При простом уравновешенном варианте наблюдается относительная уравновешенность в поведении ребенка, сочетающаяся с непосредственностью реакций, типичной для детей значительно более младшего возраста, или, наоборот, сниженностью, приглушенностью ориентировочного реагирования. Деятельность долго носит манипулятивный, подражательный характер. Дети обычно зависимы, несамостоятельны, ориентированы на оценку другого человека и достаточно правильны в поведении.

Отмечается внешняя стигматизация, диспластичность элементов головы, лица (сдавленные виски, своеобразная форма носа или ушей, специфичный разрез глаз, приоткрытый рот, нередко слюнотечение, слишком близко или слишком широко расставленные глаза, измененные зубы, необычная структура тела, форма ладоней). Могут наблюдаться признаки эндокринопатии (в частности, ожирение). Ребенок держится без дистанции, быстро становится дурашливым. Часто отмечаются признаки полевого, нецеленаправленного поведения. Однако ребенок, как правило, управляем взрослым, доступен процедуре обследования. Его поведение в процессе диагностики можно описать как условно правильное. Общая моторика дисгармонична, мелкая моторика развита слабо, ребенку с трудом удаются точные, координированные движения.

Темп деятельности обычно замедленный, хотя ребенок может быть и быстрым, импульсивным. Последнее часто наблюдается вследствие некритичности к результатам собственной деятельности – ребенок выполняет задания быстро, но неправильно. Колебания темпа деятельности, как правило, не зависят от сложности и характера предлагаемых заданий.

Работоспособность может быть как сниженной, так и нормативной. Часто такие дети мало пресыщаемы, могут долгое время заниматься однотипной несложной механической деятельностью.

Левосторонние латеральные предпочтения (как моторные, так и сенсорные) встречаются не чаще, чем в целом по популяции, но их наличие осложняет общую картину поведения и динамику развития.

Самостоятельный контроль за результатами собственной деятельности малодоступен. Иногда ребенок с трудом работает даже под контролем взрослого, не удерживает алгоритм задания, не в состоянии сравнить полученный результат с требуемым. На фоне утомления его деятельность становится выраженно импульсивной.

Хотя для этого варианта специфично наличие адекватных форм поведения на бытовом уровне, в целом адекватность поведения недостаточна. Критичность ребенка к результатам своей деятельности чаще всего грубо снижена, хотя он адекватно реагирует на похвалу или неодобрение со стороны взрослых.

Обучаемость также сильно снижена, перенос освоенных навыков на аналогичный материал порой грубо затруднен даже при его подаче в наглядно-действенной форме. Темп обучения существенно замедлен. Значительное снижение этих трех показателей (критичность, адекватность и обучаемость) специфично для всех типов тотального недоразвития, однако при данном варианте отмечается грубая недостаточность всех психических процессов и функций. Страдают сложные интегративные уровни когнитивной сферы, связанные с обобщением, анализом и синтезом, сильно снижен уровень понятийного мышления, но следует отметить и выраженную недостаточность элементарных компонентов познавательной деятельности. Значительно снижается результативность выполнения заданий вербально-логического и перцептивно-действенного характера.

Игра таких детей, как правило, примитивна, сюжетно и эмоционально обеднена и манипулятивна. Ребенок не принимает условности игры, в дошкольном возрасте мало использует предметы в качестве игровых заместителей часто выполняет пассивную роль, нуждается в тщательной организации и планировании игры. В общих играх дети бывают некритичны к своей несостоятельности, ведут себя неадекватно игровой ситуации.

Отмечаются признаки эмоциональной уплощенности. Ребенок зависим, несамостоятелен, при этом незлобен, чаще благодушен, чем раздражен. Самооценка неадекватна, зависит от оценки другого человека. В силу снижения критичности притязания на успех неадекватны, могут быть завышены.

При проведении развивающей и коррекционной работы следует учитывать как феноменологические особенности, так и особенности регуляторного и когнитивного компонентов познавательной деятельности. Может быть использован широкий спектр развивающе-коррекционных направлений работы, но приоритетны программы по развитию межанализаторных взаимодействий (зрительно-, слухомоторные координации), произвольных форм регуляции психических функций и поведения, в том числе функций программирования и контроля, а также формирование пространственных представлений, начиная с уровня телесных интеграций – работы со схемой тела. Для развития аффективно-эмоциональной сферы необходимо использовать тоническую стимуляцию за счет организации ритма аффективной жизни, подключать опору на чувственный опыт ребенка.

Основным специалистом в работе с ребенком, несомненно, является учитель-дефектолог. Чаще всего необходимо подключать логопеда, требуется наблюдение врача-невролога и детского психиатра с целью определения возможной медикаментозной терапии. В большинстве случаев нужна консультация профильных специалистов (генетик, эндокринолог и др.). Коррекционная деятельность психолога с ребенком является скорее вспомогательной. При работе с родителями делается акцент на разъяснительной работе и включении матери или лица, ее заменяющего, в работу по развитию ребенка. Как правило, необходима психотерапевтическая поддержка семьи.

Динамика развития будет медленной. При адекватно подобранных темпе и программах развития и, главное, образовательной программы, образование и социальная адаптация будут удовлетворительными. При неблагоприятных условиях возможна девиация состояния в сторону аффективно-возбудимого, реже – тормозимо-инертного варианта, что может значительно осложнить социальную адаптацию.

Аффективно-возбудимый вариант тотального недоразвития характеризуется выраженной импульсивностью – достаточно грубыми нарушениями целенаправленности, самоконтроля, регуляции и организации своего поведения и деятельности в целом при явном интеллектуальном дефиците. Характерны немотивированные перепады настроения от эйфории к дисфории и наоборот. Дети, как правило, быстро пресыщаются, а на фоне пресыщения или истощения возможны аффективные вспышки деструктивного характера. Наблюдается расторможенность витальных влечений – жажды, пищевых потребностей и т. п. А в подростковом возрасте особенно ярко проявляется расторможенность сексуальных влечений.

В целом дети этой категории демонстрируют более низкие результаты выполнения заданий по сравнению с детьми с простым уравновешенным вариантом в силу более грубого недоразвития регуляторных функций и выступающих вследствие этого на первый план поведенческих проблем. У них значительно чаще встречаются органические заболевания и ранние повреждения ЦНС. Эти факторы негативно сказываются и на актуальном состоянии ребенка, и на прогнозе его развития.

Как и в предыдущем случае, часто отмечается наличие внешней стигматизации, диспластичности, особенностей строения лица и тела. Еще чаще наблюдаются признаки эндокринопатии.

Поведение в процессе диагностики неадекватное, грубо импульсивное и полевое. Ребенок держится без дистанции, фамильярен и упорен в своих желаниях и потребностях, грубо некритичен в естественных проявлениях (может рыгнуть, выпустить газы, обмочиться во время обследования, ничуть не смущаясь этого). Ориентировочная реакция повышена, неадекватна силе побуждающего воздействия среды. Характерно нецеленаправленное поведение, ребенок плохо управляем, порой недоступен процедуре обследования. Отмечается выраженная моторная неловкость.

Снижение показателей адекватности и критичности характерно для всех детей с тотальным недоразвитием, однако в случае аффективно-возбудимого варианта оно выражено наиболее ярко.

Темп деятельности сильно неравномерен, чаще импульсивно убыстрен. Деятельность хаотична и малопродуктивна. В основном работа идет путем нецеленаправленных проб и ошибок. Наблюдается отсутствие мотивации к улучшению результатов.

Темп внеучебной деятельности может быть и не снижен, ребенок достаточно работоспособен в своей привычной деятельности, но при необходимости удерживать логику поведения, требуемую для какой-либо продуктивной деятельности, крайне быстро устает и демонстрирует весь репертуар своих поведенческих особенностей. Дети быстро пресыщаются, не могут даже недолгое время заниматься однотипной несложной деятельностью, появляются негативизм и аффективные вспышки. В целом характеристики работоспособности и темп деятельности будут тем грубее снижены, чем больший вес приобретает нейробиологическая составляющая причинного уровня (повреждения ЦНС).

У этих детей чаще, чем при уравновешенном варианте тотального недоразвития, встречается смешанная латерализация.

Обучаемость новым видам деятельности сильно замедлена, как и темп обучения, в том числе из-за неадекватности, некритичности ребенка к результатам деятельности и отсутствия мотивации к работе. Общее впечатление об обучаемости, как правило, хуже, чем есть объективно, именно вследствие поведенческих особенностей.

При этом варианте тотального недоразвития отмечается грубая несформированность регуляторных функций всех уровней, сопровождающаяся недоразвитием когнитивных функций. Чем глубже степень недоразвития, тем больше с возрастом ребенок отстает от нормы по всем параметрам когнитивного развития, что при данном варианте недоразвития заметно в большей степени, поскольку отставание усугубляется проблемами поведенческого характера.

Характер игры мало чем отличается от игры детей предыдущей группы (с простым вариантом тотального недоразвития), но в общении со сверстниками такой ребенок чаще может быть деструктивен, агрессивен и вспыльчив. Практически невозможен самостоятельный продуктивный контакт с другими детьми из-за грубой некритичности. Игра носит одновременно манипулятивный и деструктивный характер. Ребенок не столько стремится занять ведущую позицию, сколько, некритично относясь к своим игровым возможностям, грубо импульсивен.

Эмоциональный фон нестабилен. Ребенок вспыльчив, неуправляем, легко переходит от эйфории к дисфории и агрессии. Проявляется крайняя импульсивность во всех сферах. Ребенок чрезвычайно зависим от своих витальных потребностей, не способен их контролировать. Отсрочка или невыполнение желаний вызывает бурные аффективные вспышки, порой с элементами не только агрессии, но и аутоагрессии.

Коррекционную работу с такими детьми целесообразно проводить на фоне или непосредственно после курсов медикаментозной терапии. При определении последовательности включения в работу специалистов разного профиля приоритет отдается детскому психиатру и неврологу. Дальнейшая работа должна быть направлена на формирование произвольной регуляции и алгоритмизации всей деятельности в целом, поскольку без этой базы работа олигофрено-педагога и логопеда может стать просто невозможной. Вследствие общей дизадаптации самого ребенка и его родителей, значительных искажений социальных контактов семьи с социумом (связанных не только со спецификой поведения, но и с очень низкой положительной динамикой развития и обучения ребенка) необходима массивная психотерапевтическая работа с семьей ребенка. Такая же работа показана и при психолого-педагогическом сопровождении.

Итак, в первую очередь необходима помощь психиатра, и лишь при значительном уменьшении поведенческой неадекватности, создании возможности управления ребенком возможно проведение коррекционных занятий учителем-дефектологом, логопедом и психологом (в частности, по формированию произвольной регуляции).

Прогноз развития определяется своевременностью обращения к психиатру и/или неврологу и адекватностью подбора методов лечения. В целом при раннем начале коррекционной работы всеми специалистами возможно фронтальное обучение в адекватной уровню развития ребенка форме (специальная коррекционная школа VIII вида, индивидуальное обучение и т. п.). В этом случае прогноз социальной адаптации может быть даже удовлетворительным. В противном случае приходится говорить о неблагоприятном прогнозе, недостаточной для самостоятельного существования социальной адаптации.

Спецификой детей с тормозимо-инертным вариантом тотального недоразвития является (помимо выраженных проблем формирования всех сторон познавательной деятельности) еще и значительная вялость, заторможенность, инертность (ригидность), низкий уровень психической активности в целом. Достаточно часто при этом варианте отклоняющегося развития в качестве причин выявляется специфическое органическое поражение ЦНС – эпилепсия или различные формы эпилептического синдрома. Это приводит к формированию истинной инертности, ригидности, тугоподвижности протекания мыслительных процессов.

В раннем возрасте наблюдаются признаки поражения ЦНС вследствие пре– и перинатальной патологии. Часто отмечается не только гиповозбудимость – низкая двигательная и психическая активность, но и сниженный мышечный тонус.

Как и при вышеописанных вариантах тотального недоразвития, может присутствовать внешняя стигматизация, часто отмечается повышенная саливация (слюноотделение), дети бывают повышено упитанными. Ребенок выглядит тихим, заторможенным, вялым и неактивным. В контакт вступает медленно, не сразу понимает, чего от него хотят. Часто чрезмерно зависим от взрослого. Выявляются множественные признаки моторной неловкости.

По мере вступления в контакт ребенок может заинтересоваться предлагаемыми играми и заданиями, стать управляемым, доступным процедуре обследования.

Для этого варианта развития наиболее специфичны низкий темп деятельности, выраженная инертность, склонность к реакциям тормозимого типа: замыкание в себе, прекращение какой-либо деятельности. В то же время ребенок легко отвлекаем. Работоспособность невысокая, но в отдельных случаях может быть достаточной. Как правило, дети быстро пресыщаются. Уровень психической активности и психического тонуса выраженно снижен.

Наличие большого числа левосторонних латеральных предпочтений становится отягощающим фактором, осложняющим весь ход развития ребенка.

Адекватность недостаточна, хотя и выше, чем при аффективновозбудимом варианте. При легкой степени недоразвития ребенок в целом адекватен к ситуации. В некоторых ситуациях (например, на уроке) он может быть тих, спокоен и т. п., но при этом не включен во фронтальную деятельность. Иногда создается ошибочное впечатление достаточной критичности ребенка (может быть, за счет трудности вхождения в контакт, инертной привязанности к матери, что маскирует собственно недоразвитие, создавая картину псевдоневротических расстройств). При этом ребенок свои ошибки замечает с трудом, может долго не продолжать работу после сделанного замечания. Обычно такое поведение родители объясняют природной застенчивостью ребенка. В целом критичность к результатам своей деятельности значительно снижена, равно как и критичность к самой ситуации обследования.

Обучаемость новым видам деятельности явно снижена в силу инертности деятельности в целом. По этой же причине существенно затруднен перенос освоенных навыков на аналогичный материал. Ребенок испытывает большие трудности при переключении от одного типа задания к другому, иногда вообще не может переключаться.

Развитие познавательной деятельности у детей этой категории наряду с общими характеристиками, свойственными виду в целом, отягощается инертностью, тугоподвижностью и высокой тормозимостью всех психических процессов.

Наблюдается грубая несформированность всей иерархии психических процессов и функций. Страдают и сложные интегративные уровни когнитивной сферы, связанные с обобщением, анализом и синтезом, и большинство элементарных, базовых компонентов. При этом чисто внешне создается ошибочное впечатление более благополучного состояния развития когнитивной сферы в силу трудности вхождения в контакт, высокой ориентации на взрослых, «правильности» поведения ребенка (в особенности по сравнению с детьми с аффективно-возбудимым вариантом). Такие дети (учитывая их склонность к однообразной, инертной деятельности) до определенного момента условно удовлетворяют требованиям образовательной среды (ДОУ или даже начальной школы), особенно по параметрам поведения. В то же время результативность выполнения заданий явно недостаточна.

В силу малой контактности и тормозимости ребенка недостаточное внимание уделяется оценке речевой дефицитарности. В речевом отношении ребенок малоактивен, наблюдается выраженное недоразвитие всех средств языка.

Отмечается значительное снижение продуктивности и результативности выполнения заданий вербального и невербального характера. С возрастом более отчетливо на первый план выступает именно когнитивная несостоятельность, оставляя на втором плане поведенческие особенности. Степень этих трудностей напрямую зависит от выраженности тотального недоразвития.

Нередко дети стараются вообще не участвовать в играх, минимально контактировать со сверстниками и склонны находиться рядом со взрослым (воспитателем, учителем). Порой это выглядит как стремление помочь взрослым (наводить порядок, сортировать, раскладывать что-либо и т. п.). В играх пассивны, игра манипулятивная, подражающая, инертная, не столько имеет собственно сюжетное содержание, сколько представляет собой инертное соблюдение формальных признаков того или иного действия. Крайне редко используются предметы в качестве игровых заместителей. При легкой степени недоразвития игра может соответствовать игре детей более младшего возраста, однако всегда отмечается инертность деятельности ребенка и его тормозимость. В играх с другими детьми ребенок пассивен и нуждается в организации и планировании игровых действий взрослым.

Общий фон настроения часто снижен, дети плаксивы, долго успокаиваются, но им несвойственны резкие перепады настроения (в отличие от детей с другими вариантами тотального недоразвития). Ребенок с трудом вступает в контакт, инертен в своих предпочтениях и интересах, мало пресыщаем, склонен к монотонной однообразной деятельности и испытывает дискомфорт при ее прерывании. В эмоциональных реакциях также инертен. Эмоциональные реакции значительно уплощены. Контакты формальны.

В развивающие и коррекционные программы следует включать разнообразную сенсорную стимуляцию (при отсутствии неврологических противопоказаний и эпилептиформных расстройств у ребенка). Это позволяет обеспечить необходимую тонизацию, повысить уровень психической активности ребенка. Такая работа должна проводиться уже на первом этапе деятельности специалистов. В дальнейшем детям показаны всевозможные варианты развивающекоррекционной работы: арттерапия, музыкотерапия, логоритмика, программы по формированию произвольной регуляции деятельности, функций программирования и контроля, различные формы двигательных и когнитивных занятий, в том числе и формирование пространственных представлений. Общепринятые методы дефектологии и программы специального коррекционного образования, несомненно, должны иметь приоритетное значение.

Полномасштабное подключение учителя-дефектолога и логопеда возможно лишь при создании достаточного уровня психической активности. Только в этом случае их работа будет эффективной. В первую очередь следует обращаться к врачу-неврологу или психиатру, который определит возможность и необходимость медикаментозной поддержки.

Поскольку эти дети достаточно «удобны» в качестве учеников, они, как правило, не привлекают к себе большого внимания на фоне детей с другими типами тотального недоразвития, и работа с ними проводится в последнюю очередь, что негативно сказывается на динамике их развития. При наличии органического заболевания или поражения ЦНС (в частности, эпилепсии или вариантов эпилептического синдрома) прогноз развития в значительной степени зависит от адекватности и эффективности лечебных мероприятий.

Парциальное недоразвитие отдельных компонентов психической деятельности

Другим видом недостаточного развития является парциальная недостаточность отдельных компонентов психической деятельности.

Термин «парциальность» широко используется для характеристики неравномерности развития компонентов психической деятельности. Пожалуй, впервые на неравномерность проявления психической недостаточности – недоразвитие одних сторон психики и сохранности, а иногда чрезмерной гипертрофированности других обращает внимание А.Н. Граборов при анализе умственной отсталости ребенка (работы 1923, 1925 гг. – изложено по Моргачева, 2003). В этом смысле понятие «парциальность» можно рассматривать как противоположное понятию «тотальность». Таким образом, мы отграничиваем варианты тотального недоразвития от иных, «нетотальных» состояний. Проблему парциальности развития рассматривала также Г.Е. Сухарева (1965). Пожалуй, наиболее убедительно разведение тотальности и парциальности недоразвития обосновано в работах Д.Н. Исаева (1982, 2007).

Используя понятие «парциальное недоразвитие», мы вслед за другими исследователями подчеркиваем мозаичность незрелости и дефицитарности отдельных сторон психического развития ребенка при сохранности остальных. При этом степень парциальной недостаточности и ее диапазон (количество компонентов) могут в значительной степени варьировать, выходя в конце концов за пределы понятия «парциальное» и приближаясь к тотальным вариантам. Таким образом, одним из главных критериев выделения этого вида является наличие выраженного недоразвития (недостаточности, несформированности) одного или нескольких компонентов психической деятельности при достаточной (в соответствии со среднепопуляционными возрастными нормативами) сформированности других ее компонентов/процессов.

Важно разграничить парциальное недоразвитие психической деятельности и задержанное развитие. Основное отличие заключается в том, что при парциальном недоразвитии нельзя говорить лишь о задержке целостного психического развития. Развитие детей с парциальным недоразвитием идет принципиально иным путем, чем у детей с истинно задержанным развитием. Речь идет как о самих психических функциональных системах (включая базовые структуры), так и о нейробиологических основах – одном из компонентов каузального уровня.

Пути развития этих двух принципиально разных категорий детей начинают расходиться еще в раннем возрасте. Не только по симптоматике, но и по механизмам возникновения специфичной феноменологии они становятся все более и более непохожими на протяжении всего дошкольного детства. Дети с парциальным недоразвитием не догоняют своих сверстников ни к 9—11 годам (что является принципиальным для истинно задержанного развития), ни позднее, даже при наличии поддержки специалистов. В дальнейшем признаки недостаточности регуляторного и когнитивного (в том числе вербального) компонентов деятельности маскируются, обрастая особенностями эмоционально-личностного развития, субъектно-рефлексивных структур и приобретает черты, как правило, необратимой (хотя в определенной степени и компенсируемой) недостаточности регуляторной и когнитивной сфер в целом.

Дети с парциальной недостаточностью нуждаются в значительной специализированной помощи специалистов – от педагогов-дефектологов и логопедов до врачей-неврологов, психиатров, врачей другого профиля, а также психологов. Но даже массированное коррекционное воздействие с привлечением разнообразных специалистов, с медикаментозной поддержкой приводит лишь к определенной компенсации, приближению развития к социально-психологическому нормативу, но не к достижению нормы. Таким образом, термин «задержка психического развития» не применим к данной ситуации.

В наиболее выраженных случаях парциального недоразвития адекватным будет обучение в специализированных образовательных учреждениях (дошкольных учреждениях компенсирующего или комбинированного вида, школах V, VII, а в наиболее тяжелых случаях и VIII видов). Необходима и специфическая профессионализация, подбор адекватной возможностям профессии и трудоустройства. Практически все элементы организации и содержания специализированной помощи и комплексного сопровождения детей с различными вариантами парциального недоразвития принципиальным образом отличаются от таковых при истинно задержанном развитии.

Позже, как правило, в подростковом периоде, проблемы таких детей (за исключением детей с первичными речевыми нарушениями, которые также являются одним из видов парциального недоразвития) начинают квалифицироваться как иные варианты дизонтогенеза (например, различные виды дисгармоний или в тяжелых случаях – как тотальное недоразвитие). То, что ранее расценивалось как задержка психического развития, к 5–7 классу как бы растворяется, а сам диагноз ЗПР (пусть даже и церебрально-органического происхождения) превращается в иные медицинские и психологические диагнозы. Таким образом, по большинству используемых в нашей модели дифференциальных критериев этот вид недостаточного развития не может быть определен как задержанное развитие.

Развитие детей с этим видом недостаточности характеризуется не только и не столько количественными отличиями отдельных показателей от истинно задержанного развития, сколько качественно иной структурой формирования составляющих психической деятельности ребенка (в том числе и пространственно-функциональной организации мозговых систем).

Парциальное недоразвитие отдельных компонентов деятельности в соответствии со спецификой дефицитарности тех или иных базовых структур, а также отдельных компонентов каузального уровня может быть разделен на следующие типологические варианты:

• парциальное недоразвитие преимущественно регуляторного компонента деятельности;

• парциальное недоразвитие преимущественно когнитивного компонента деятельности;

• смешанное парциальное недоразвитие.

При этом для каждого варианта парциального недоразвития возможна и дальнейшая дифференциация. На настоящий момент выделяется несколько форм недостаточности регуляторного компонента психической деятельности, влияющих в первую очередь на особенности формирования познавательной деятельности.

В качестве причин недоразвития преимущественно регуляторного компонента деятельности можно выделить недостаточность (от легкой дисфункциональности до выраженной недостаточности, повреждения) нейробиологической составляющей – центральной нервной и соматической систем. На феноменологическом уровне это проявляется в недостаточном развитии познавательной деятельности и поведения в целом. Чем более выражено повреждение ЦНС, тем сильнее будет недостаточность.

При анализе особенностей развития такого ребенка следует учитывать, что страдает произвольная регуляция как базисных компонентов психической деятельности (восприятия, памяти, внимания), так и иерархически более высоких: целеполагания, программирования и контроля, алгоритмизации деятельности. В то же время (и это является характерной особенностью данного типологического варианта) при достаточной внешней организации деятельности, ее жестком поэтапном контроле со стороны взрослого дети в целом способны выполнять познавательные задачи, соответствующие возрасту.

Наиболее показательны для этих детей признаки неврологического неблагополучия в раннем возрасте. Чаще отмечается мышечный гипертонус, или дистония (неравномерность мышечного тонуса). Нередко уже на ранних этапах развития ребенку ставится диагноз ПЭП (перинатальная энцефалопатия). Характерно и изменение сроков (чаще всего ускорение) моторного развития – раннее вставание и начало ходьбы и т. п. При этом последовательность моторного развития (сел – пополз – встал – пошел) может оставаться неизмененной.

Физическое развитие в целом соответствует возрасту, но в поведении наблюдается выраженная двигательная и/или речевая расторможенность, импульсивность. Чем младше ребенок, тем больше его поведение носит характер полевого. Он легко отвлекается, не удерживает инструкции, для выполнения продуктивной деятельности нуждается не только во внешней мотивации, но и во внешнем программировании и контроле деятельности. Общая моторика неловкая, негармоничная, а мелкая моторика страдает и в звене тонуса, и в звене направления движения (особенно при письме). Часто поведение такого ребенка выглядит как неадекватное и ситуации, и возрасту.

Ребенок и пресыщаем, и истощаем. Снижение работоспособности негативно сказывается на возможности произвольной регуляции деятельности, приводит к ее инертности.

Наличие большого количества левосторонних предпочтений не специфично для этой категории детей, но, как и в других случаях, является отягощающим фактором.

Адекватность и критичность снижены в силу импульсивности ребенка и трудности осуществления целенаправленной деятельности, особенно в ситуации утомления. При правильно организованных условиях проведения диагностического обследования, правильном расчете сил ребенка и адекватной мотивации показатель обучаемости в целом соответствует возрасту. На фоне выраженного утомления и полной невозможности организации деятельности ребенка об обучаемости вообще трудно говорить. Именно в этой ситуации возникают дифференциально-диагностические ошибки, и ребенку могут быть выставлены такие диагнозы, как «умственная отсталость» и «ранний детский аутизм»[58].

В целом познавательная деятельность дефицитарна именно в звене регуляции – страдают произвольное запоминание, произвольное внимание и т. п. Часто вообще невозможно выполнение заданий, требующих программирования, выстраивания алгоритма деятельности. В ситуации, когда деятельность ребенка жестко организована и контролируется взрослым, результативность выполнения заданий может соответствовать условно-нормативным показателям.

В игре ребенок непоследователен, легко сходится с детьми, но так же легко и расходится. Часто не учитывает ответные реакции других детей, у него затруднена, а зачастую невозможна антиципация эмоциональных и поведенческих реакций детей в ответ на собственное поведение. В целом игра импульсивная, ребенок расторможен, «заводится» сюжетом, не улавливает момента, когда другим детям игра уже надоела. Долго удержать роль в определенном ключе он вообще не в состоянии.

Ребенок часто возбужден, эмоционально лабилен. Так называемая агрессивность (хотя именно эти дети чаще всего демонстрируют агрессивные формы поведения) не есть истинная агрессивность. Подобные псевдоагрессивные проявления возникают именно потому, что ребенок не может произвольно регулировать свое состояние, останавливать аффективно-двигательный «порыв» в нужный момент.

Общая структура и пропорции несформированности отдельных компонентов базовой структурной организации неравномерны, что и определяет отнесение детей к этому типологическому варианту.

Как уже отмечалось, грубо дефицитарно именно регуляторное обеспечение психической активности, что на феноменологическом уровне проявляется в виде дефицитарности всех уровней произвольной регуляции, начиная с удержания простой двигательной программы (жестко заданной последовательности двигательных актов). Часто затруднена и регуляция силы мышечного тонуса, направления движения (точностные движения). Иерархически более высокие уровни произвольной регуляции деятельности – регуляция психических функций, поведения, эмоциональной экспрессии и межличностных отношений недостаточно сформированы, а в тяжелых случаях грубо дефицитарны. Несформированность регуляторного обеспечения не может не оказывать влияния на ментальные структуры. Пространственно-временные представления невыраженно дефицитарны. Недостаточен уровень вербализации пространственных представлений, что влечет за собой трудности понимания пространственно-временных и сложных речевых конструкций. Таким образом, несформированность базисных регуляторных и вследствие этого ментальных структур приводит к дефицитарности познавательной деятельности в целом.

Что касается аффективной организации, при данном варианте недостаточного развития можно говорить лишь о невыраженной диспропорции системы, но не о ее дефицитарности или поломке.

Развивающая и коррекционная работа с такими детьми должна быть направлена на формирование произвольной регуляции деятельности в целом. Причем она должна проводиться с привлечением вначале двигательных уровней регуляции, а затем и высших, основанных на ролевом подходе (Семаго Н.Я., 2000). Элементом коррекционного воздействия может стать структурирование образовательной среды, режима повседневной жизни и т. п.

При выраженных неврологических нарушениях ведущим специалистом будет врач-невролог или психиатр – без медикаментозной коррекции работа других специалистов не дает эффекта. При минимальных неврологических нарушениях ведущий специалист – психолог, знакомый с программами формирования регуляторной организации деятельности.

Подключение логопедической помощи на начальных этапах работы нецелесообразно в силу крайне низкой ее результативности из-за выраженной регуляторной незрелости – вначале психолог (и невролог) должен создать базу для деятельности логопеда.

Прогноз развития тем благоприятнее, чем раньше начата специфическая коррекционная работа с медицинским сопровождением. В запущенных случаях, если работа начинается после 8–9 лет, возможна девиация развития в сторону асинхронного типа. В этих случаях большое значение имеет выраженность таких отягощающих факторов, как атипичное формирование пространственно-функциональной организации мозговых систем, неблагоприятная социально-педагогическая ситуация развития, неадекватная коррекционная работа.

Причиной парциального недоразвития преимущественно когнитивного компонента деятельности является недостаточность всей системы пространственно-временных представлений как одной из основных составляющих познавательной деятельности. В рамках нашей модели это проявление недоразвития ментальных структур как компонента базовой структурной организации.

Одной из основных причин, приводящих к этому варианту дизонтогенеза, является специфика формирования пространственно-функциональной организации мозговых систем. Феноменологически это проявляется наличием большего, чем в среднем по популяции, количества левосторонних или смешанных латеральных предпочтений (по анализу ведущей руки, ноги, глаза, уха). Отдельно следует выделить и социальные условия развития, которые также вносят вклад в формирование данного варианта. В первую очередь следует отметить степень жесткости требований и структурированности отечественной образовательной среды, социокультурную обстановку, связанную с получением образования, и отношение родителей к развитию ребенка, к его соответствию требованиям образования.

Значительная часть этой категории детей – с нарушениями речи. Они являются одной из наиболее представительных групп в образовании. Как правило, причиной обращения служат не трудности организации поведения ребенка в образовательных учреждениях или дома, а трудности овладения соответствующим программным материалом. Эти дети уже в дошкольном возрасте обращают на себя внимание особенностями речевого развития, именно они направляются в специализированные логопедические сады (группы), где с ними проводится логопедическая работа.

В настоящее время существует оригинальное клинико-психологическое описание форм недоразвития речи у детей (Корнев, 2006), которое можно рассматривать как один из вариантов логопедической классификации (диагноза).

У таких детей отмечается изменение последовательности моторного развития: например, ребенок может вначале научиться садиться, а потом – переворачиваться со спинки на животик. Чаще всего изменение последовательности касается акта ползания: ребенок просто пропускает стадию ползания, иногда он начинает ходить и лишь затем ползать. В данном случае причины нарушения последовательности моторного развития связаны не с неврологическими проблемами, а со спецификой формирования межфункциональных мозговых взаимодействий.

Темповые показатели деятельности могут быть снижены, в особенности при работе с вербальными заданиями. На фоне утомления может появляться как негрубая импульсивность, так и выраженная вялость, потеря интереса к заданиям.

При этом варианте развития чаще всего встречается смешанная или неустоявшаяся латерализация. Наличие неправосторонних латеральных (сенсорных и моторных) предпочтений встречается у этих детей существенно чаще, чем в среднем по популяции.

В целом характер деятельности такого ребенка мало чем отличается от нормативного, хотя порой отмечается незначительная несформированность регуляторных функций, которая чаще всего проявляется на фоне утомления. Как в ситуации обследования, так и в поведении в целом сказываются трудности собственной речевой регуляции своего поведения, что иногда может выглядеть как недостаточная адекватность и критичность, хотя при внимательном рассмотрении становится видно, что эти показатели в целом нормативны. При наличии тревожных черт у ребенка возможна даже сверхкритичность к результатам своей деятельности.

Обучаемость новым видам деятельности может быть несколько замедлена, в особенности в случае заданий вербального типа. Но даже при работе с невербальными заданиями (действенного, образнологического плана) обучаемость может быть низкой, поскольку при их выполнении возникает необходимость пространственного анализа и синтеза.

Вся познавательная деятельность страдает из-за дефицитарности речевых и языковых структур. Отмечается сужение объема активного внимания, проблемы мнестического характера, выраженная несформированность пространственных и квазипространственных представлений приводит к трудностям правильного употребления предлогов и аграмматизмам в речи в целом. Велики трудности понимания причинно-следственных отношений, сложных речевых конструкций. Затруднено выполнение заданий конструктивного характера.

В игре проявляются трудности собственно речевой регуляции. Ребенок не может выразить свою точку зрения, не всегда запоминает правила, часто берет на себя пассивную роль. В двигательных играх, на уроках физкультуры нередко бывает несостоятелен, что не может не сказаться на взаимоотношениях со сверстниками.

Такие дети не уверены в себе, тревожны. Хотя иногда мы видим и обратную ситуацию. Контакты со сверстниками, как правило, не нарушены. На фоне утомления может проявляться эмоциональная неустойчивость. Ребенок редко участвует в праздниках, не любит выступать перед людьми. Однако в общении может быть активен и адекватен, хотя коммуникативная сторона речи страдает.

Итак, описываемый вариант недоразвития характеризуется в первую очередь выраженной недостаточностью пространственновременных представлений. Причем у детей наблюдается несформированность даже наиболее простых уровней овладения пространством. В некоторых случаях можно говорить о несформированности схемы тела и лица по вертикали, на уровне представлений «над – под» по отношению к собственному телу. Понятно, что все последующие уровни пространственных представлений также оказываются несформированы. Это, вероятнее всего, связано с нарушенной последовательностью раннего моторного развития в онтогенезе, определяемой, в свою очередь, особенностями формирования межфункциональных взаимодействий (пространственно-функциональной организации мозговых систем).

При этом такие базовые компоненты, как аффективная организация и регуляторное обеспечение психической активности, не будут явно дефицитарны, хотя могут и не совпадать с онтогенетической программой развития, иметь неярко выраженную индивидуальную специфику.

Основным направлением развивающей или коррекционной работы должно стать формирование пространственно-временных представлений, при этом важно знать, с какого именно места (уровня, подуровня) необходимо начинать работу. В зависимости от характера и особенностей нарушений речи (устной или письменной) возможны разнообразные технологии логопедической работы.

Назначение ведущего специалиста зависит от возраста ребенка и выраженности речевых нарушений, а также определяется показаниями к специфической психологической коррекции. Соответственно ведущим специалистом будет либо логопед, либо (на подготовительном этапе коррекционной работы) психолог, либо оба сразу.

Прогноз развития детей благоприятен в том случае, когда правильно построен сценарий и выбрана стратегия работы (адекватная последовательность включения специалистов в работу с ребенком), а сама работа начинается относительно рано, то есть создается прочная основа для овладения соответствующими образовательными программами. Очень важным фактором является общий эмоциональный фон.

При неблагоприятном стечении обстоятельств возможна девиация развития по двум направлениям:

1. Нарастание проблем, связанных с недостаточностью операциональной стороны мыслительной деятельности, гностических функций вплоть до перехода ребенка в другую категорию («смешанное парциальное недоразвитие»). В тяжелых случаях при отсутствии адекватной помощи, при неблагоприятных социальных условиях возможна дальнейшая девиация состояния в сторону социально обусловленных форм тотального недоразвития.

2. Изменение состояния в сторону вариантов дисгармоничного развития, нарастание неадекватных поведенческих реакций компенсаторного характера, приводящих к патологическому формированию личности в целом.

У детей со смешанным парциальным недоразвитием наблюдается недостаточность основных компонентов познавательной деятельности – регуляторного и когнитивного, и потому у детей познавательная деятельность страдает сильнее, чем при других вариантах парциального недоразвития. Выраженная недостаточность обоих компонентов часто выглядит как пограничный с тотальным недоразвитием вариант дизонтогенеза, что является причиной диагностических ошибок. Это самая сложная в дифференциально-диагностическом плане категория детей, поскольку характер недостаточности может существенно различаться.

В этом случае можно говорить о максимально выраженных признаках неврологического неблагополучия, часто сочетающихся со сложными социальными условиями и спецификой пространственно-функциональной организации мозговых систем. У данной категории детей максимально представлены проблемы, связанные как с недостаточностью регуляторного и когнитивного компонентов, так и с операциональными характеристиками деятельности – темпом, работоспособностью, пресыщаемостью и истощаемостью (низкими нейродинамическими показателями). При наличии неблагоприятных социальных условий развития, социального или семейного неблагополучия (маргинальности семьи, социально-эмоциональной депривации и т. п.) феноменология может быть схожей с негрубыми вариантами тотального недоразвития.

Именно эту категорию детей К.С. Лебединская (1982) относила к варианту «задержки психического развития церебрально-органического генеза», хотя в данном случае это совершенно неправомерно.

Особенности раннего развития, как правило, схожи с описанными выше вариантами парциальной недостаточности. Такие дети очень быстро истощаются и могут начать демонстрировать феномены, похожие на особенности детей с тотальным недоразвитием. Они неуклюжи, неловки, часто неаккуратны, неопрятны (особенно при маргинализации семьи).

Резко снижены работоспособность и темп деятельности, часто сочетающиеся с импульсивностью и расторможенностью.

Наблюдается большое количество детей с преимущественно левосторонними предпочтениями или смешанной (неустоявшейся) латерализацией вне зависимости от возраста.

Иногда даже нормативные в начале работы адекватность и критичность на фоне истощения снижаются вплоть до выраженной неадекватности, некритичности. То есть можно говорить о явной динамике изменения этих показателей в процессе диагностического обследования и любой деятельности. Но в отличие от детей с тотальным недоразвитием адекватность и критичность принципиально сохранны. Это важно учитывать при развивающей работе.

Обучаемость низкая, дети лучше воспринимают показ, чем речевое объяснение. В случаях выраженного парциального недоразвития смешанного типа обучаемость снижена значительно, как и у детей с тотальным недоразвитием. Тогда только показатели адекватности и критичности позволяют разграничить эти две категории.

Таким образом, у детей этой категории страдают все компоненты познавательной деятельности, причем часто в зависимости от метеорологических изменений, фаз луны и т. п.

Игра часто упрощена. Дети предпочитают облегченные игры двигательного характера (догонялки, возню, «вопилки» и т. п.). В играх они растормаживаются и становятся плохо управляемы.

Для таких детей характерны как завышенность притязаний и самооценки, черты инфантильной демонстративности, так и неуверенность в себе, боязливость, тревожность, опасения не соответствовать требованиям взрослых.

Произвольность психических функций и регуляция собственного поведения явно незрелы, однако может наблюдаться достаточная сформированность произвольной регуляции на двигательном уровне (если нет выраженной неврологической патологии). Пространственно-временные представления недостаточны, часто начиная с уровня телесных интеграций.

При оказании помощи следует сначала повысить общий уровень активности и продуктивной работоспособности ребенка и лишь затем проводить собственно психолого-педагогическую коррекцию. Чаще всего необходима помощь врача-невропатолога, педиатра, гомеопата, назначение неспецифических общеукрепляющих и режимных мероприятий, разумная дозировка нагрузок и т. п. Без этих мер, просто нагружая ребенка дополнительными занятиями, невозможно достигнуть результатов, а иногда эффект может быть даже отрицательным.

Из специальных видов психологической помощи показано формирование произвольной регуляции деятельности и пространственных представлений (как основы целостного развития когнитивной сферы). Когда речь идет о детях школьного возраста, следует говорить об интегрированном варианте коррекционной работы (специфическая работа психолога, логопедическая коррекция, при необходимости помощь дефектолога или репетиторов). Именно дети со смешанным типом парциальной недостаточности часто нуждаются в индивидуализированных формах обучения – индивидуальной программе развития (дошкольники), индивидуальном учебном плане (школьники). Последнее нельзя путать с индивидуальным обучением на дому!

Если все замечания об оказании помощи этой категории детей учтены, сама работа начата не позднее 7,5–8,5-летнего возраста, социальные условия нормальны, то прогноз развития ребенка будет достаточно благоприятным. В противном случае возможна девиация в сторону тотального недоразвития, часто осложненного личностной дисгармонией и нарушениями поведения[59]. Велика вероятность появления на этой почве асоциальных форм поведения, различных видов зависимости (алкоголизм, токсикомания, употребление психоактивных веществ).

Задержанное развитие

Задержанное развитие характеризуется временностью и возможностью практически полной самокомпенсации. Ресурсные возможности детей данной категории должны быть достаточны, чтобы к 9—11-летнему возрасту их психическое развитие по всем или большинству показателей сравнялось с условной нормой. Это и отличает данный вид от других, на наш взгляд, неправомерно причисляемых к категории ЗПР.

Понятие «задержка развития» упоминается еще в психиатрических работах начала ХХ века, проблема «пограничной умственной отсталости» рассматривалась отечественными специалистами в 30-е годы (Н.И. Озерецкий, А.Ф. Мельникова, С.Я. Рабинович, Г.Е. Сухарева и др.), эта работа была продолжена в 50-е годы ХХ века. Речь шла о принципиальной неправильности подведения под категорию «задержка психического развития» полиморфной группы детей. Г.Е. Сухарева, которая первой описала клинические варианты задержанного развития, заметила: «представляется неудачной формулировка диагноза «задержка психического развития». Без раскрытия его клинического содержания этот термин остается пустым и ненужным» (Сухарева, 1965, с. 239).

В своем классическом психолого-педагогическом варианте термин «ЗПР» был озвучен Т.А. Власовой и М.С. Певзнер в 60—70-е годы прошлого столетия. В работах 1967, 1971 годов задержка психического развития справедливо определялась как временная. Однозначно декларировался тот факт, что через определенный срок эта задержка компенсируется, ребенок догонит сверстников и его развитие войдет в условно-нормативное русло.

К.С. Лебединской (1982) было проведено дальнейшее разграничение и систематизация этого варианта отклоняющегося развития. Она выделяет четыре варианта задержанного развития:

1. ЗПР конституционального происхождения.

2. ЗПР соматогенного происхождения.

3. ЗПР психогенного происхождения.

4. ЗПР церебрально-органического происхождения.

В дальнейшем мы будем соотносить наши варианты отклоняющегося развития и варианты этой классификации.

В дефектологической практике со временем стала теряться даже та дифференциация вариантов задержанного развития, которая была предложена Г.Е. Сухаревой и К.С. Лебединской, постепенно стала исчезать и категория временности задержки. Все разнообразие этого типа развития в большинстве современных исследований сводится к единому, грубо упрощенному понятию «ЗПР».

Мы считаем, что основным при истинно задержанном развитии является увеличение темпа развития ребенка, что позволяет ему к 9—11-летнему возрасту реально догнать своих сверстников. Таким образом, критерием выделения задержанного типа развития является равномерное и незначительное темповое отставание формирования всех психических функций от условной нормы.

Этот вид недостаточного развития можно разделить на два варианта, каждый из которых характеризуется не только особой феноменологией, но и специфическими механизмами формирования:

• равномерно (темпово) задержанное развитие (гармонический инфантилизм);

• неравномерно задержанное развитие (дисгармонический инфантилизм).

Описание ребенка с гармоническим инфантилизмом приводится во всех источниках, поэтому мы скажем лишь самое главное. По всем показателям развития, в том числе и интеллектуального, ребенок демонстрирует абсолютно условное нормативное развитие, только характерное для детей на 1–1,5 года младше. Само же отставание обычно становится заметным после 5,5–6 лет. В силу этого адаптация таких детей в образовательных условиях затруднена, а иногда и просто невозможна.

При оценке раннего развития у детей обычно не выявляются значимые отклонения в темпах, сроках или последовательности формирования психомоторной и речевой функций.

Следует отметить, что ребенок выглядит и ведет себя как дети более младшего возраста. Но признаки инфантилизма обычно обращают на себя внимание не ранее старшего дошкольного возраста. До этого ребенка просто считают мелким, невысоким и т. п.

Операциональные характеристики деятельности могут быть самыми разнообразными, как и в норме. Утомляемость и истощаемость существенно выше при работе с учебными заданиями, чем в игре. Темп деятельности зависит от уровня психического тонуса, а также от соматического состояния. Регуляция деятельности очень неустойчива и зависит от мотивации, эмоционального комфорта и сиюминутных переживаний ребенка. Можно отметить недостаточность произвольного внимания – неумение сосредоточиться (дети производят впечатление очень забывчивых, хотя реальных нарушений памяти нет).

Особенности латеральных предпочтений не специфичны: ребенок может быть как с правосторонним типом латерализации, так и с отдельными признаками левшества.

Адекватность и критичность ребенка в быту, в игре, во взаимодействии с родителями в целом соответствует актуальному психофизическому развитию. Но в ситуациях нетипичных, выходящих за рамки привычных, ребенок может легко «потеряться» или стать неадекватным социальным нормам поведения, предъявляемым к ребенку данного паспортного возраста.

Обучаемость в быту, в игре в целом в пределах нормы, однако когда дело касается овладения учебными навыками (в особенности в 6—7-летнем возрасте), возникают трудности: необходимы активное внешнее мотивирование и организация, включение в деятельность игровых моментов, дробность и дозирование подачи материала и т. п.

При соблюдении этих условий обучаемость ребенка нормативна, но отсутствие даже одного из них (например, внешней мотивации) негативно скажется на ходе обучения.

Развитие познавательной деятельности также темпово задержано. Даже речь такого ребенка инфантильна, в ней часто присутствуют специфичные для детей более младшего возраста интонации и слова, структура фразы. При этом запоминание, внимание, образнологическое мышление могут быть в целом нормативны, а их недостаточность будет следствием незрелости произвольной регуляции.

Игра, а также эмоционально-личностные особенности гармоничны и соответствуют показателям ребенка более младшего возраста. Однако эмоциональный тонус очень нестабилен.

Формирование базовой структурной организации психического развития соответствует ходу нормального онтогенеза, но происходит медленнее. При этом компоненты базовых структур гармонично соотносятся друг с другом и соответствуют общей программе психического развития ребенка. Ясно, что при таком понимании развития не приходится говорить о коррекционной работе в прямом смысле этого слова, но следует иметь в виду, что развивающая работа должна быть специфична для того возраста, которому реально соответствует ребенок (ритмика, танцы, изодеятельность, участие в театрализованных представлениях, занятия физической культурой). Необходим тщательный учет особенностей операциональных характеристик деятельности и мотивации. Возможно параллельное подключение логопеда (как правило, для коррекции звукопроизношения).

Прогноз развития хороший, особенно в том случае, когда ребенок начинает регулярное обучение не в соответствии с паспортным возрастом, а по факту готовности. Если же особенности развития ребенка не учитываются и он начинает обучение в школе раньше, чем готов, то нормальное усвоение материала фактически невозможно, кроме того, эмоционально и поведенчески он не вписывается в условия школьного обучения. Все это может способствовать формированию дисгармонических черт личности, нарушений поведения и школьной дизадаптации в целом. В дальнейшем возможна девиация развития в сторону одного из вариантов дисгармонического развития.

Вариант неравномерно задержанного психического развития (дисгармонический инфантилизм) характеризуется изначально более сформированными ментальными структурами, что проявляется в более высоком уровне сформированности когнитивного компонента психической деятельности по сравнению с развитием произвольной регуляции и аффективно-эмоциональной сфер.

Именно этот вариант задержанного развития может быть соотнесен с ЗПР соматогенного происхождения (по К.С. Лебединской)[60].

В целом раннее развитие по срокам и темпу ничем не отличается от средненормативного. Родители лишь отмечают много проблем со здоровьем – проблемы с кишечником, простудные заболевания, аллергические реакции. Иногда к трем годам выявляется снижение остроты зрения. Соматическое неблагополучие ведет к гиперопеке родителей: такому ребенку уделяется много времени, ему обычно много читают, рано начинают развивать познавательную деятельность.

Появление соматических проблем часто совпадает с этапами социализации ребенка (детский сад, школа), возможна тяжелая адаптация к детскому саду, которая иногда осложняется невротическими реакциями или частыми простудными заболеваниями.

Поведение ребенка, как и в случае гармонического инфантилизма, характерно для более младшего возраста – наблюдается заражаемость, трудность отсрочки своих желаний, большая зависимость, внушаемость. В привычной же обстановке поведение может выглядеть «взрослым». В отличие от детей с темпово задержанным развитием эти дети любят обучающие занятия, часто предпочитают их играм. Поведение сильно зависит от физического самочувствия.

Работоспособность и темп деятельности значительно зависят от эмоционального состояния: может быть высоким, но наличие соматических проблем снижает работоспособность ребенка, делает его эмоционально лабильным, часто появляются элементы демонстративности. Дети могут быть капризны, упрямы.

Наличие большого количества левосторонних предпочтений, смешанная латерализация или леворукость встречаются чаще, чем в среднем по популяции, этот признак специфичен для данного типа отклоняющегося развития и может осложнять ход развития ребенка в целом.

Недостаточная зрелость регуляторных и аффективно-эмоциональных механизмов психической деятельности характерна для этой категории детей. Часто это проявляется в импульсивности ребенка, трудностях опосредования поведения, недостаточной ориентации на нормы и правила поведения или, наоборот, излишней скованностью, неуверенностью.

Ребенок может быть вполне адекватным в привычных условиях, но в измененных условиях может стать недостаточно критичным к результатам своей деятельности, иногда у него возникают протестные реакции, негативизм.

Обучаемость, особенно в условиях специально организованных занятий когнитивного плана (игра в шахматы, обучение чтению и т. п.), может быть нормативной, а в некоторых случаях даже превышать возрастные показатели.

Познавательная деятельность развивается опережающе. Это усугубляет дисгармонию развития в целом, еще более отодвигая на второй план формирование регуляторной и аффективно-эмоциональной сфер.

Среди детей встречаются выраженные экстрапунитивные черты личности – активность, стремление настоять на своем и т. п. Бывают характерны также обидчивость, внушаемость, зависимость, тревожность, эмоциональная лабильность. В то же время дети часто предпочитают общаться со взрослым или более старшими детьми, при этом взрослые считают, что ребенку «неинтересно» со сверстниками в силу высокого уровня его познавательного развития. Это часто приводит к тому, что реальные возможности ребенка, его эмоциональная незрелость не учитываются, и ребенок оказывается в образовательном учреждении «продвинутого» типа.

Но бывает и наоборот: ребенок демонстрирует черты интропунитивного развития личности (см. раздел 7.2) с невысоким уровнем психической активности в целом. Такие дети застенчивы, зависимы, но могут быть капризны, упрямы в связи с аффективной неустойчивостью. В общении со сверстниками они также не находят общего языка, поскольку слишком эмоциональны.

В развивающей и коррекционной работе с этой категорией детей приоритетна программа по гармонизации уровневой системы аффективной регуляции (по О.С. Никольской). Это относится как к детям с экстрапунитивными чертами и высоким уровнем психической активности, так и к детям с интропунитивными чертами. Кроме того, эффективна программа по формированию произвольной регуляции (в развивающем варианте). Показана родительско-детская психотерапия, которая должна быть направлена в первую очередь на формирование адекватных представлений взрослых о ребенке и его возможностях.

Отдавать ребенка в гимназии и лицеи до достижения им определенного уровня школьной зрелости нецелесообразно.

Прогноз развития неоднозначен. Если родители понимают, что нельзя торопиться с поступлением в школу, если с ребенком работают специалисты и он «дозревает» в щадящей образовательной среде, – прогноз достаточно благоприятен. В ситуации, когда ребенок все-таки начинает обучение по паспортному возрасту с учетом лишь когнитивных возможностей, можно предполагать неблагоприятный прогноз – девиацию в сторону дисгармоничного развития с формированием различных вариантов интро– или экстрапунитивного характера реагирования, а при наличии соматических проблем – варианта интропунитивного дисгармонического развития психосоматического характера.

7.2. Асинхронное развитие

Асинхронное развитие получило свое название в связи с нарушением основного принципа развития – нормативной гетерохронии. В ситуации асинхронии развития наблюдаются сложные сочетания недоразвития, ускоренного (акселеративного) развития, искаженного развития в формировании отдельных процессов и функций, целых функциональных систем и их взаимодействия. Следует отметить, что асинхрония развития присуща самым разным категориям детей (за исключением варианта истинно задержанного развития), то есть не является специфичной именно для данного типа отклоняющегося развития. Вполне закономерен вопрос – почему именно этот тип обозначается таким термином? Во-первых, такое название имеет вполне определенные исторические основания. Во-вторых, во всех других случаях мы имеем дело с нормативной гетерохронией, то есть неодновременностью и разной динамикой формирования психических процессов, присущей в целом синхронному развитию в норме. А в этом случае речь идет об асинхронии, которая существенно отличается от нормального гетерохронного процесса развития.

Рис. 7.2. Основные виды асинхронного развития

В общем виде асинхронный тип развития приведен на рис 7.2.

Виды асинхронии определяются тем, какой или какие компоненты базовой структурной организации (ментальные структуры или аффективная организация) формируются ненормативно (соответственно проявляясь и в феноменологии).

Виды асинхронного развития:

• Дисгармоничное развитие.

• Одаренность.

• Искаженное развитие.

• Дизинтегративное развитие.

Дисгармоничное развитие

Дисгармоничное развитие определяется спецификой формирования аффективной организации. В данном случае можно говорить об асинхронии аффективной организации по типу уровневой дисфункции при сохранности общей структуры и иерархии всей системы в целом.

В этом виде асинхронии можно выделить отдельные варианты со специфичными для каждого из них паттерном уровневой структуры аффективной организации и соответствующими поведенческо-эмоциональными проявлениями и способами реагирования детей в различных ситуациях. Следует учитывать, что до 6,5–7,5 лет можно

говорить лишь о тенденциях формирования по дисгармоничному виду. И лишь позже к началу подросткового возраста варианты дисгармонии становятся достаточно устойчивыми образованиями.

Мы выделяем:

• экстрапунитивный вариант дисгармоничного развития;

• интропунитивный вариант дисгармоничного развития;

• вариант с нестабильностью психического (аффективного) тонуса.

При экстрапунитивном варианте обращает на себя внимание выраженная специфика поведения ребенка: от нарочитой независимости до демонстративности. В возрасте 5–7 лет можно говорить о начале формирования активных негативистических и протестных форм поведения, элементов демонстративности. Все эти проявления значительно усугубляются на фоне утомления ребенка.

Особенности раннего развития практически полностью совпадают с аналогичными у детей с дисгармоническим инфантилизмом (вариантом неравномерно задержанного развития, из которого чаще всего и происходит девиация в группу дисгармоничного развития в предподростковом возрасте). В целом же раннее развитие мало чем отличается от средненормативного.

Но уже в раннем возрасте эти дети могут быть более демонстративны, более капризны, чем их сверстники. Привыкшие удовлетворять свои запросы и настаивать на своем, они иногда становятся тиранами семьи, что вполне естественно для формирующегося впоследствии экстрапунитивного варианта дисгармонии.

Дети, как правило, вполне работоспособны, при хорошей мотивации работоспособность может быть даже повышенной. Но однотипная деятельность ведет к пресыщению, что часто вызывает демонстративные, агрессивные и протестные реакции.

Среди детей этой категории чаще, чем в среднем по популяции, встречаются смешанные или преимущественно левосторонние латеральные предпочтения. Нередко это является семейным признаком.

Уровень сформированности произвольной регуляции деятельности соответствует возрастным показателям, а иногда даже выше, чем в среднем по возрасту. Но встречается и недостаточная сформированность регуляторных функций, что проявляется в импульсивности, непоследовательности, в демонстративных притязаниях.

Такие дети бывают совершенно адекватными в привычных ситуациях, но когда есть повод проявить себя, могут быть демонстративно неадекватны. На фоне утомления выраженность и яркость аффективных вспышек иногда несоизмерима с причиной, их вызвавшей. Критичность к своему поведению часто бывает несколько сниженной, ребенок убежден, что в его поведении нет ничего предосудительного, и потому испытывает «справедливый гнев» в случае замечаний. Могут наблюдаться разнообразные варианты обучаемости: от средненормативной до высокой.

Общий уровень познавательного развития в целом достаточный. Речевая активность скорее будет высокой, иногда даже чрезмерной, но, как правило, хорошо контролируемой.

Иногда возможны специфические трудности в овладении школьными навыками (чтение, письмо, сложные счетные операции). В этих случаях можно говорить о сочетании неярко выраженной парциальной несформированности когнитивного компонента деятельности и экстрапунитивного типа аффективного реагирования.

В дошкольном возрасте игра развернутая, драматизированная, с бурным фантазированием. Дети постарше в игре и других взаимодействиях со сверстниками стремятся занять ведущую позицию.

Уровень притязаниий и самооценка, как правило, завышены. Дети чрезвычайно требовательны к окружающим, могут сознательно демонстрировать поведенческие реакции, характерные для более младшего возраста, или, наоборот, требовать, чтобы их признали лидерами, даже не имея на то фактических оснований. Часто раздражительны, эмоционально лабильны: легко переходят от дисфории к эйфории. На этом фоне при неблагоприятных социальных условиях вероятно возникновение асоциальных форм поведения.

Наиболее специфична у этой группы детей аффективная организация поведения. Обращает на себя внимание гиперфункция по крайней мере 3-го уровня при своеобразном функционировании 4-го уровня аффективной регуляции, что проявляется, с одной стороны, хорошей ориентацией в проявлениях эмоционального состояния других людей по отношению к себе, а с другой – отсутствием собственно эмоционального контроля и эмпатии по отношению к другим людям. При этом достаточно развит 1-й уровень, наблюдается невыраженная гиперфункция 2-го уровня. Последнее проявляется в отсутствии потребностей в постоянстве окружения, поиске все новых социальных условий и «объектов» приложения своих эмоциональных экспансий.

В плане специальной психологической помощи таким детям в первую очередь необходима психокоррекционная и психотерапевтическая работа с целью гармонизации аффективной сферы (предпочтительны более директивные психотерапевтические техники, включая символдраму по К. Лернеру), телесно-ориентированные практики, семейная психотерапия. В тяжелых случаях нужна помощь врача-психиатра, медикаментозная поддержка.

При адекватно подобранной коррекции, направлении демонстративности ребенка в социально приемлемое русло (участие в работе театральной студии и т. п.) и успешной работе с ближайшим окружением ребенка (в том числе с педагогами) прогноз развития достаточно благоприятен. При неблагоприятном стечении обстоятельств и неадекватности социальной ситуации (среды) возможны варианты асоциальных форм поведения, вплоть до делинквентных.

Интропунитивный вариант дисгармонического развития характеризуется прямо противоположным типом аффективного реагирования ребенка в различных, в том числе и стрессогенных ситуациях.

Помимо высокой тревожности, неуверенности в своих силах, часто встречаются навязчивости, элементы ритуальности, инертность. К этой категории относятся и формы психосоматического развития. Особенно отчетливо это проявляется, когда происходит девиация неравномерно задержанного развития у ребенка с соматической ослабленностью или хроническим заболеванием.

Особенности раннего развития во многом схожи с особенностями развития детей с гармоническим и дисгармоническим инфантилизмом. Такие дети достоверно чаще болеют, в том числе чаще встречаются дисбактериозы, варианты аллергических проявлений и т. п.

В поведении обращает на себя внимание невысокий фон настроения, снижены показатели общей психической активности. Дети, как правило, робкие и неуверенные в себе, тревожные, мнительные. Даже внешне они нередко выделяются сутулостью, моторной и эмоциональной зажатостью. Подростки как бы стесняются себя, «прячут» свое тело под бесформенной длинноватой одеждой. Речевая активность невысокая, дети, с трудом вступая в контакт, ищут взглядом поддержки, одобрения близких.

Работоспособность часто снижена за счет соматической ослабленности, невысокого уровня психической активности. Деятельность замедлена из-за неуверенности в себе, частых перепроверок. Хотя при благоприятных условиях работоспособность и темп деятельности могут быть высокими.

Чаще, чем в среднем по популяции, встречаются преобладание левосторонних или признаки неустоявшихся латеральных предпочтений, варианты «семейного левшевства».

Снижения адекватности в большинстве случаев не наблюдается, можно говорить о сверхкритичности к результатам своей деятельности. Ребенок часто просчитывает свои действия на много ходов вперед. Из-за этого он иногда просто не в состоянии выполнить задание.

Обучаемость вполне достаточная, но негативную роль играет общий сниженный фон психической активности. Этот фактор влияет на темп овладения новым материалом. На контрольных работах, экзаменах, при проверке у доски, в других эмоционально значимых ситуациях результаты, демонстрируемые ребенком, резко снижаются, дети испытывают трудности переноса знаний с одного материала на другой.

Показатели развития познавательной деятельности в целом соответствуют возрасту, однако продуктивность деятельности у одного и того же ребенка может значительно различаться в зависимости от ситуации, в которой предъявляются задания, стиля общения взрослого, эмоционального состояния и общего уровня психической активности ребенка. Самостоятельная игра ребенка может быть очень творческой, развернутой, полностью соответствовать возрастным параметрам и даже превышать их. Но в игре с другими детьми ребенок часто теряется, становится неуверенным, не может настоять на своем. Иногда игры стереотипны, с жестко фиксированными темами, с повторяющимися действиями.

Именно показатели эмоционального и личностного развития являются максимально специфичными для этой категории детей. Характерна тревожность, неуверенность в собственных силах, проблемы с принятием решения, выбором. Отмечается низкая помехоустойчивость: в стрессогенных ситуациях многие дети не могут функционировать вообще. Часто выявляются различные страхи и опасения – чрезмерная мнительность, зацикленность на болезнях. В подростковом возрасте (в особенности у девочек) возможны элементы дисморфофобических переживаний, варианты неприятия своего тела.

Если произвольная регуляция поведения, функции программирования и контроля собственной деятельности, рефлексии достаточно высока, то регуляция межличностных взаимодействий недостаточна, что проявляется в наличии коммуникативных проблем.

Сформированность ментальных структур в целом соответствует возрастным показателям, а отдельные показатели могут быть высокими.

Аффективная тонизация недостаточна уже начиная со 2-го уровня аффективной регуляции и, как следствие, недостаточны 3-й и 4-й уровни. Для таких детей сама мысль о необходимости преодоления страшна, но в ситуации коллективного поведения они в состоянии переломить себя и за счет собственного аффективного истощения реализовать требуемое. В этом случае компенсаторно нарастают защитные механизмы 2-го уровня аффективной регуляции, что выражается в виде навязчивостей, ритуалов, стереотипных форм эмоционального реагирования или в фантазиях на тему успеха, преодоления. Интропунитивные черты ребенка компенсаторно могут проявляться в экстрапунитивноподобных формах.

Специфичной помощью, помимо гармонизации системы аффективной регуляции, о которой упоминалось ранее, будет кататимно-имагинативная психотерапия по К. Лернеру, а также другие виды психотерапевтической работы, направленные на создание ситуации успеха и принятия в широком смысле этого слова. Не менее важной является и психокоррекционная работа с родителями и ближайшим окружением ребенка. Необходимо тщательно подходить к специализации обучения на уровне среднего звена школы, при профориентации и выборе профессии.

При выраженных нарушениях, существенно затрудняющих социальную адаптацию, к сопровождению ребенка должен подключиться психиатр.

Прогноз развития тем менее благоприятен, чем меньше требования, предъявляемые социальной и образовательной средой, соответствуют возможностям ребенка. Даже абсолютная ситуация успеха и поощрения иногда не в состоянии обеспечить полностью благоприятное развитие. Медикаментозные средства, тщательно подобранные врачом, могут в определенной степени способствовать социальной адаптации.

Практика работы заставила нас выделить еще один вариант дисгармоничного развития, связанный с нестабильностью психического (аффективного) тонуса.

В картине раннего развития детей этой группы признаки выраженного неврологического неблагополучия не обнаруживаются, психомоторное и эмоциональное развитие по срокам и темпу в основном соответствует средненормативным показателям. Однако несколько чаще, чем в среднем по популяции, встречается изменение последовательности моторного развития. Врачами на ранних этапах развития выявляются проблемы, связанные с легкими нарушениями вегетативной регуляции, что проявляется в негрубых нарушениях питания и сна, в эмоциональной лабильности. Дети этой категории чаще болеют, на первом году жизни у них чаще, чем в среднем по популяции, встречаются дисбактериозы, аллергические проявления.

При анализе состояния детей в первую очередь обращает на себя внимание невысокий фон настроения и сниженные показатели общей психической активности. В обычной обстановке дети скорее спокойны, могут быть вялыми. С трудом находят себе занятия, малоинициативны. Дети нуждаются в подбадривании и своеобразной тонизации со стороны взрослого. Именно такой вид помощи оказывается наиболее действенным. В общении они могут быть поначалу скованны, стеснительны. Дистанция с посторонними взрослыми чаще нормальная или повышенная. Иногда они пугливы, настороженно относятся к новому.

При усталости и нарастании утомления появляется расторможенность, повышается уровень общей моторной активности (дети скачут, бегают, не могут усидеть на месте), возникают выраженные признаки импульсивности, порой неадекватное поведение. Расторможенным и импульсивным ребенок становится именно на фоне утомления, в целом эти свойства ему не присущи.

Часто такие дети требуют повышенного внимания со стороны взрослых: пристают, ноют, капризничают ввязывая их в контакт.

Регуляторный компонент деятельности в целом достаточен. До наступления утомления дети справляются со специальными пробами на уровень регуляторной зрелости, удерживают алгоритм деятельности. А вот возможность регуляции эмоциональной экспрессии чаще всего недостаточна. (Хотя в возрасте до 7–8 лет и дети с нормальным развитием могут испытывать трудности регуляции эмоций в экспертных ситуациях.) То есть в целом произвольная регуляция поведения в пределах нормы, а вот произвольная регуляция эмоционального состояния зачастую сформирована недостаточно. Можно отметить также определенную инфантильность детей.

Работоспособность ниже возрастных показателей, для ее поддержания необходима постоянная эмоциональная либо сенсорная стимуляция. Характерна высокая утомляемость. Темп деятельности может быть не замедлен, но при утомлении становится неравномерным, замедляется (реже убыстряется), что негативно сказывается на результатах деятельности.

Показатели когнитивного развития в большинстве случаев соответствуют возрасту. Результативность выполнения заданий, продуктивность когнитивной деятельности колеблется в зависимости от степени утомления и общего уровня психической активности ребенка.

Как и в предыдущем варианте, отмечается недостаточная аффективная тонизация уже начиная со 2-го уровня аффективной регуляции и, как следствие, изменение пропорций в тонизации 3-го и 4-го уровней. При наступлении утомления компенсаторно нарастают защитные механизмы 2-го уровня аффективной регуляции, что выражается в возникновении стереотипных двигательных реакций. Они выглядят как двигательная расторможенность, но имеют принципиально иной смысл, отражают не присущую детям активность, а снижение психического тонуса на фоне утомления и компенсаторную потребность в активизации и тонизации посредством ритмичной двигательной активности. Это согласуется с представлениями Ремшмидт и Шмидт (Remschmidt, Schmidt, 1986), которые усматривают в гиперактивности ребенка попытку «привести свой мозг в состояние активации должного уровня». К таким же эффектам приводит стимуляция кожного покрова, сенсорная интеграция, воздействие на вестибулярную систему. В нашем понимании эти воздействия приводят к аффективной и сенсорной тонизации ребенка механизмами второго уровня аффективной регуляции.

По нашим наблюдениям, дети с низким уровнем психического тонуса в дальнейшем рискуют перейти в группу дисгармонического развития по интропунитивному типу, они также подвержены заболеваниям психосоматического спектра (Семаго Н.Я., 2000; Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2004).

Среди психолого-педагогических методов коррекции на первом месте – различные методы тонизации, в том числе метод повышения уровня психической активности посредством внешней контактной тонизации (по Н.Я. Семаго), а также специально организованная работа по тонизации методами телесно-ориентированной терапии и близкими к ним техниками, адаптированными к работе с детьми.

Необходима медикаментозная коррекция, направленная на улучшение соматического состояния, коррекция гемодинамических нарушений. Также эффективны массаж, ЛФК, дыхательная гимнастика, воздействия, улучшающие трофику в шейно-воротниковой зоне (электрофорез, УФО, грязевые аппликации и.т.п.). В качестве дополнительных методов тонизации может быть эффективна иппотерапия, цветотерапия, ароматерапия, музыкотерапия и другие методы комплексной сенсорной стимуляции.

Важнейшей профилактической мерой является адекватный режим нагрузок, наличие постоянного, даже несколько стереотипного ритма, режима жизни ребенка в школе. Обязательно включение в занятия ритмичных физкультминуток со стихотворным сопровождением. Необходимо включать ребенка в двигательную ритмичную активность на протяжении дня. Полезно использовать яркие дидактические материалы. Такие дети более, чем кто-либо, нуждаются в эмоциональной близости педагога, в «эмоциональном донорстве». Именно эмоциональное «поглаживание», а не «окрик», способно повысить психический тонус ребенка и тем самым частично снять феномен двигательной расторможенности.

При перевозбуждении оптимальная стратегия – скорейшее восстановление саморегуляции за счет повышения уровня психического тонуса (лучше при помощи ритмичной слуховой или зрительной стимуляции). Не следует препятствовать моторной активности ребенка. При сильном эмоциональном перевозбуждении эффективны методы успокоения, адекватные младенческому возрасту, – укачивание на руках и т. п. Следует избегать избыточных эмоциональных и сенсорных впечатлений.

Одаренность

Одаренные дети полностью отвечают основным критериям асинхронного развития: для них характерна неравномерность развития отдельных сфер, выражено ускоренное (акселеративное) когнитивное развитие, поведенческая и/или социоэмоциональная дизадаптация. Все больше современных исследователей начинают рассматривать одаренность как вариант отклоняющегося развития, пусть даже и в «+» сторону.

В этой подгруппе можно выделить детей с парциальными вариантами одаренности (музыкально, художественно, математически одаренные дети, другие виды парциальной одаренности) и тотально одаренных во всех сферах деятельности. Особняком стоят гении – «артефакт» природы: на них очень трудно распространить какие-либо модели анализа, в том числе и нашу. О таких детях часто говорят – «от Бога», поскольку убедительных причин появления одаренности наука пока еще не обнаружила.

Практически все варианты одаренности объединяет выраженная асинхрония – сверхразвитие одних сфер (в первую очередь когнитивной) и в целом нормативное развитие других. Есть и переходные варианты, когда одаренность (парциальная или тотальная) со временем (иногда в подростковом или взрослом возрасте, а иногда и с самого начала) смешивается и даже сливается с другой группой асинхронного развития – с искаженным развитием и начинает приобретать черты выраженной социальной и поведенческой дизадаптации.

Искаженное развитие

Наличие грубейшей несформированности (недостаточности) системы аффективной организации и искажений других базовых структур (регуляторных и ментальных), приводящее к искажению всех пропорций развития, позволяет выделить вид «искаженное развитие».

Основным показателем искаженного развития в отличие от дисгармоничного является не столько существенная асинхрония развития отдельных функций или систем, сколько специфическое искажение всех адаптационных и приспособительных систем поведения.

Возникает ситуация, когда верхние уровни не опираются на нижние (которые являются выраженно дефицитарными), а функционируют изолированно, не способствуя задачам адаптации. Подобная ситуация характерна не только для развития системы аффективной организации поведения и сознания, но и для регуляторных и ментальных структур психического развития ребенка в целом. Само название вида показывает, что в данном случае можно говорить о нарушении основных законов развития, в том числе закона последовательного формирования психических определенных сфер. Мы видим достаточную сформированность отдельных высших уровней той или иной сферы при выраженной несформированности (вплоть до тотальной) низших уровней. Высокое развитие когнитивной сферы создает впечатление креативных способностей, иногда даже парциальной одаренности и талантливости ребенка.

В основу психологического подхода к классификации отклоняющегося развития в рамках данного вида асинхронного развития положено преимущественное «страдание» той или иной сферы (эмоционально-аффективной или когнитивной), что определяет всю феноменологию и «рисунок» психического развития.

Мы выделяем по крайней мере три варианта искаженного развития:

• искажение преимущественно аффективно-эмоциональной сферы;

• искажение преимущественно когнитивной сферы;

• мозаичные варианты искаженного развития.

В реальности каждый из этих типологических вариантов имеет множество различных особенностей, которые затрудняют отнесение развития к тому или иному типу. Наверное, поэтому в настоящее время все чаще используется обобщенное для всех категорий (и достаточно щадящее) наименование состояния детей как расстройства аутистического спектра.

В основе искажения преимущественно аффективно-эмоциональной сферы лежит «тяжелейшая дефицитарность аффективного тонуса, препятствующая формированию активных и дифференцированных контактов со средой, выраженное снижение порогов аффективного дискомфорта, господство отрицательных переживаний, состояния тревоги, страха перед окружающим <…> стремление стереотипизировать и упрощать эти контакты» (Эмоциональные нарушения., 1990, с. 66). Этот вариант расстройств в литературе имеет название ранний детский аутизм (РДА).

Если, описывая варианты дисгармоничного развития, мы говорили о специфике сформированности аффективной организации по типу уровневой дисфункции при сохранности общей структуры и иерархии самой системы, то искаженное развитие характеризуется (в терминах О.С. Никольской) повреждением аффективных механизмов, приводящим к грубому искажению уровневой иерархии этой базовой структуры в целом.

По классификации О.С. Никольской, все разнообразие детей с РДА может быть условно отнесено к четырем группам, которые различаются спецификой системы аффективной организации поведения и сознания (Никольская, 2000). В данном пособии мы рассмотрим обобщенную характеристику детей каждой группы (РДА встречается все чаще)[61].

Специалисты выделяют наиболее общие черты уже сложившегося синдрома этого расстройства (Баенская, 2007):

• нарушение способности к установлению эмоционального контакта;

• стереотипность в поведении, выраженное стремление сохранить постоянство условий существования и непереносимость малейших его изменений; наличие в поведении ребенка однообразных действий – моторных (раскачиваний, прыжков, постукиваний и т. д.), речевых (произнесение одних и тех же звуков, слов или фраз), стереотипных манипуляций каким-либо предметом; однообразных игр; пристрастий к одним и тем же объектам; стереотипных интересов, которые отражаются в разговорах на одну и ту же тему, в одних и тех же рисунках;

• совершенно особые нарушения речевого развития (мутизм, эхолалии, речевые штампы, стереотипные монологи, отсутствие в речи первого лица, специфика интонаций), сутью которых является нарушение возможности использовать речь в целях коммуникации».

Признаки необычности проявляются у таких детей очень рано. С самого рождения специалисты могут увидеть эту «особость». Для таких детей характерно изменение порогов чувствительности на внешние стимулы, в том числе на силу внешнего раздражителя (гипо– или гиперестезия). Дети могут быть как сверхпассивными, неотзывчивыми, так и гипервозбудимыми, со склонностью к паническим реакциям даже на несильные воздействия извне. Часто пассивность ребенка производит впечатление спокойности. Характерными для речевого развития являются стереотипность речи, склонность к словотворчеству и неологизмам. Почти у всех детей становление речи проходит через период эхолалий, встречаются нарушения звукопроизношения, темпа, плавности и других особенностей просодической стороны речи. Нарушение коммуникативной стороны речи как одна из основных проблем этих детей проявляется в автономности, недостаточной связи с ситуацией, эгоцентричности, позднем появлении личных местоимений, в особенности местоимений первого лица.

Наиболее тяжелые и сложные нарушения эмоционального развития, которые возникают при раннем детском аутизме и становятся очевидными часто уже к 2–2,5-летнему возрасту, «могут вырастать из едва уловимых, тонких признаков аффективного неблагополучия на самых ранних этапах онтогенеза. Их часто нельзя зафиксировать по каким-либо формальным критериям, так как развитие такого ребенка может вполне укладываться в границы нормы, а иногда выглядеть по ряду параметров и как опережающее. Даже очень внимательные родители не всегда могут правильно оценить своеобразные черты поведения ребенка, характер его реагирования на близких и окружение в целом. Порой значимые признаки специфичного аффективного развития вначале ошибочно воспринимаются как положительные качества малыша – крайне спокойного, “удобного”, не просящегося на руки или бесстрашного» (Баенская, 2007, с. 9).

Особенности развития и поведения детей 1-й группы. Такой ребенок с раннего возраста поражает окружающих своим «внимательным взглядом, взрослым, осмысленным выражением лица». Он спокоен, удобен, пластичен и податлив манипуляциям мамы, пассивно подчиняется всем режимным требованиям. Рано начинает реагировать на лицо взрослого, отвечать улыбкой на его улыбку, но активно контакта не требует, на руки сам не просится.

«Такие дети, как правило, не пользовались активно игрушками, вообще не стремились взять что-то в руки, но уже до года проявляли особый интерес к книгам, любили слушать чтение хороших стихов, классическую музыку. Рано отмечалась особая очарованность светом, движением: ребенок изучал блики, играл со своим отражением в стекле дверцы шкафа, с тенью на стене. Пока такой ребенок вел «сидячий» образ жизни, он не доставлял близким никаких хлопот. Но как только он осваивал навыки ходьбы, ситуация резко менялась.

Ранее пассивный, спокойный, умиротворенный малыш становится практически неуправляемым. Он начинает отчаянно карабкаться на мебель, убегать, не оглядываясь, и кажется, что у него совершенно отсутствует чувство реальной опасности… Отдельно изредка возникающие слова уходят и не возвращаются, потому что не могут быть привязаны к регулярно воспроизводимому жизненному стереотипу. Поэтому из наиболее характерных признаков данного варианта аутистического развития является так называемый мутизм» (Баенская, 2007, с. 50–51).

В более старшем возрасте для детей 1-й группы характерны проявления полевого поведения. Ребенок становится отрешенным, автономным, не вступает в продуктивный контакт не только с чужим человеком, но и с близкими, не откликается на обращение и зов, но в то же время может реагировать на неречевые звуки, особенно на музыкальные, хотя и отсроченно по времени (латентно). «Случайно» столкнувшись с каким бы то ни было предметом или заданием, может, как бы не фиксируясь, выполнить его (например, сложить доску Сегена или пазл). Предметы и игрушки не провоцируют его на специфические действия, он просто сбрасывает их на пол, при этом создается впечатление, что именно акт падения и привлекает ребенка, но он, как правило, не смотрит на сам процесс. При попытке взрослого вмешаться в действие пассивно уходит от контакта, «утекает» или не реагирует вовсе. У детей могут возникать признаки удовольствия, смех в ответ на простейшие тактильные ритмичные воздействия по типу раскачивания, кружения и т. п.

Темповые характеристики деятельности, работоспособность или критичность ребенка оценить, как правило, не удается, в силу невозможности установления продуктивного контакта с ним.

При этом варианте РАС достоверно чаще, чем в среднем по популяции, отмечаются чисто левосторонние латеральные предпочтения и смешанные латеральные предпочтения, что свидетельствует о специфике формирования межполушарных взаимодействий и становления функциональной асимметрии.

Характер деятельности, ее целенаправленность трудно оценить однозначно. Произвольность регуляции собственных действий, самоконтроль чаще всего вообще невозможно проверить диагностическими методами. Создается впечатление абсолютной непроизвольности поведения, зависимости от поля внешних предметов и стимулов в целом.

Оценить обучаемость ребенка также достаточно трудно вследствие трудностей оценки продуктивности деятельности, но, со слов родителей, ребенок «как бы непроизвольно схватывает на лету» те или иные навыки и иногда может их повторить. Однако добиться от него произвольного повторения практически не удается.

Выявить уровень развития отдельных психических процессов и функций чрезвычайно трудно, но часто ребенок демонстрирует блестящую механическую и сенсомоторную память, иногда внезапно (как бы непроизвольно) может прочитать название или вывеску, начать перечислять предметы и т. п. В целом можно говорить о грубейшей неравномерности развития психических процессов, отягощенной искажением не только аффективной сферы, но и сферы произвольной регуляции, – так, ребенок, который не повторяет простой узор, берет каким-то своеобразным, вычурным захватом карандаш и рисует транзисторный приемник в трехмерной проекции.

Игровая деятельность похожа на перебирание предметов: длительное без пресыщения выстраивание гармоничных узоров из мозаики, аналогичные действия с неигровыми предметами, пересыпание, игры с бликами света.

Очевидно, что именно «поломка» в развитии уровневой структуры аффективной организации на самых глубоких уровнях (Никольская, 2000) является специфичной для данной категории детей. Эмоциональное реагирование такого ребенка отчасти схоже со способами реагирования, характерными для существенно более раннего возраста. Так, ребенок 4–5 лет может «вестись» на приемы, специфичные для выстраивания контакта с детьми раннего возраста (игры в «ку-ку», тормошение, раскачивание и т. п.).

Прогнозировать дальнейшее развитие и адаптацию таких детей чрезвычайно сложно. Прогноз будет зависеть от своевременности психолого-педагогической и медицинской помощи. Большую роль играет возможность подключения эффективных медикаментозных и дополнительных средств (например, гомеопатия или пищевые добавки). Если эти условия соблюдены, ребенок начинает проявлять большую дифференцированность и избирательность в отношениях, приобретать стереотипные способы деятельности.

Что касается условий адаптации ребенка 1-й группы в образовательном учреждении, необходимо учитывать, что такой ребенок как бы адаптируется в любой новой ситуации, но все же лучше себя чувствует в привычной, предсказуемой обстановке. Особо подчеркнем необходимость присутствия специалиста сопровождения (тьютора) при посещении группы детей, дозирование времени пребывания в группе, индивидуальные занятия со специалистами, простраивание алгоритма простой продуктивной деятельности, формирование стереотипных игровых, а впоследствии и простых учебных навыков, адекватное медикаментозное сопровождение.

Особенности развития и поведения детей 2-й группы. Раннее развитие детей 2-й группы протекает куда более драматично, и проблем, связанных с уходом за такими детьми, значительно больше. Дети активны, требовательны в своих желаниях, избирательны в первых контактах с окружающим миром, в том числе и с близкими. «Такой ребенок выраженно беспокоен в раннем возрасте, часто чрезвычайно мало спит, много и беспричинно плачет, очень чувствителен к внешним стимулам, в особенности звуковым. С трудом переживает и изменения в режиме, в том числе в режиме кормления – часто не принимает никакого прикорма, отказываясь есть что-либо, кроме материнского молока, иногда вовсе не принимает прикорма. Такой младенец рано начинает выделять маму, но привязанность, которая формируется по отношению к ней, носит характер примитивной симбиотической связи. Постоянное присутствие матери необходимо для него как основное условие существования. С возрастом эта тенденция не только не сглаживается, но может даже усиливаться. К двум-трем годам требования сохранения постоянства деталей окружения (в том числе и постоянного присутствия матери) нарастает и уже выглядит как патологический симптом нарушения развития. Обычно эти дети характеризуются большой избирательностью в еде (вплоть до того, что единственной едой ребенка может стать определенный сорт печенья, причем только одной формы и размера), использованием одних и тех же слов, одежды и т. п. Могут формироваться и достаточно сложные ритуалы, которые ребенок воспроизводит в определенных ситуациях, они могут выглядеть и достаточно приемлемо и совершенно нелепо, неадекватно» (Баенская, 2007, с. 52–53).

Уже в раннем возрасте у детей проявляются достаточно сложные и разнообразные стереотипные формы аутостимуляции. Наиболее ранние и частые из них – раскачивания, прыжки, потряхивания ручками перед глазами. Затем постепенно нарастает особое сосредоточение на ощущениях от напряжения отдельных мышц, суставов, застывание в характерной позе вниз головой. Одновременно ребенка начинает привлекать скрипение зубами, онанирование, игра с языком, он как бы занимается поиском особых тактильных ощущений, возникающих от раздражения поверхности ладони, от фактуры бумаги, ткани, сжимания целлофановых пакетов, верчения колесиков и т. п. «Чрезмерная чувствительность таких детей к сенсорной стимуляции является причиной того, что страхи легко провоцируются раздражителями повышенной интенсивности: громким звуком, насыщенным цветом…» (Баенская, 2007, с. 55). Нередко выраженный дискомфорт и страх может вызывать даже умеренный раздражитель (прикосновение, капля воды на коже). В большинстве случаев отмечаются упорные страхи горшка, мытья головы, стрижки ногтей, волос и т. п.

Внешне такие дети выглядят как наиболее страдающие – они напряжены, скованы в движениях, но при этом демонстрируют стереотипные аутостимулирующие движения, двигательно беспокойны, совершают стереотипные прыжки, бегают по кругу, кружатся и т. п. Речь эхолаличная и стереотипная, со специфичной скандированно-стью или монотонностью, нередко «телеграфная», часто не связанная по смыслу с происходящим. Речевые стереотипии могут выглядеть как повторение одного и того же фрагмента или набора звуков, слогов («тики-тики», «диги-диги» и т. п.).

Темповые характеристики деятельности, работоспособность, критичность оценить у детей трудно, так как малейшее напряжение вызывает усиление стереотипий, эхолалий и других способов аутистической защиты. Контакт с ребенком часто носит абсолютно формальный характер.

У этих детей также достоверно чаще, чем в среднем по популяции, отмечаются смешанные и левосторонние латеральные предпочтения.

Произвольность регуляции действий и целенаправленность, самоконтроль также трудно проверить диагностическими методами. Но ребенок захвачен уже не впечатлениями, идущими от поля внешних стимулов, а собственными стереотипными способами аутистической защиты. Вмешаться в деятельность ребенка можно лишь подключившись к его стереотипиям. В этом случае ребенку обычно удается удержать простые алгоритмы деятельности, заданные взрослым.

Оценить обучаемость ребенка также сложно из-за трудностей организации продуктивной деятельности. Часто (со слов родителей) ребенок обучается бытовым и социальным навыкам, но жестко привязывает их к конкретной ситуации и не переносит на другие ситуации.

Отмечается значительная неравномерность и специфика развития всех психических процессов. Восприятие фрагментарно, избирательно, речь эхолалична, часто не привязана к контексту и стереотипно скандированна или монотонна, нередко «отраженная», не связанная по смыслу с происходящим. Задания конструктивного плана ребенок выполняет механистично, действуя методом проб и ошибок. Механистичность и буквальность проявляются и в мышлении. При этом ребенок умеет и предпочитает самостоятельно классифицировать предметы по различным признакам.

Игровая деятельность обычно представляет собой долгое «зависание» на отдельных манипуляциях. Типичны стереотипные действия с предметами, выстраивание предметов рядами. Фактически невозможна игровая символизация.

Искажение развития всей уровневой структуры аффективной организации специфично и для данной категории детей. Но здесь контакт с миром уже есть. Отмечается большая чувствительность и ранимость в контактах, непереносимость глазного контакта, хотя ребенок выражает свои переживания, как младенец до года, часто переходит на крик, реже на аутоагрессию. Недоступно считывание контекста ситуации, но ребенок как бы чувствует «эмоциональный знак» ситуации.

Прогноз дальнейшего развития и адаптации будет зависеть от своевременности психолого-педагогической и медицинской, в том числе медикаментозной, помощи и включенности семьи в коррекционную работу. При этих условиях начинает расширяться зона стереотипов ребенка, возможно и формирование различных новых бытовых и учебных стереотипов, что позволяет подготовить ребенка к включению в мини-групповую деятельность.

Что касается условий адаптации ребенка 2-й группы в образовательном учреждении, они аналогичны условиям для 1-й группы. Кроме того, необходимы занятия с логопедом (по развитию привязанной к ситуации, осмысленной речи).

Особенности развития и поведения детей 3-й группы. Специфичным для раннего развития детей 3-й группы является снижение порогов восприятия – возникает так называемая сенсорная ранимость. В первые месяцы жизни наблюдается беспокойство, напряженность, отмечается повышенный тонус. Двигательное беспокойство может сочетаться с отсутствием ощущения «опасности края». При этом онтогенетически типичный в определенном возрасте страх чужого лица порой не возникает вообще. Ребенок рано выделяет близких, но именно для родителей этих детей характерны тревоги относительно эмоциональной адекватности ребенка. Он как бы дозирует свое общение. Когда ребенок начинает ходить, он порывист, экзальтирован и не видит препятствий на пути к желаемому впечатлению. Иногда он кажется бесстрашным.

В речевом отношении может опережать сверстников. Первые слова нередко появляются до года, быстро растет словарь, фраза становится правильной и сложной. Речь малыша удивляет своей взрослостью. Однако уже в этот период родители отмечают, что, несмотря на «развитую» речь, поговорить с ним невозможно. Речь активно используется для аутостимуляции: дети дразнят близких, произнося «плохие» слова. Речь остается эхолаличной и стереотипной. Уже до трех лет ребенок может произносить длинные монологи на аффективно значимые для него темы, использует штампы и цитаты. Характерно повышенное внимание к собственно звуковой стороне слова.

Дети 3-й группы демонстрируют псевдообращенность к собеседнику, «утрированное оживление, которое носит несколько механистичный характер, но может оцениваться как высокое интеллектуальное развитие в силу того, что речь подчеркнуто взрослая, с большим запасом слов» (Баенская, 2007, c. 58). Именно речевая деятельность привлекает внимание своей спецификой: оторванностью от конкретной ситуации, маломодулированностью, иногда скандированностью, как правило, на высоких тонах. Также обращает на себя внимание «горящий взор», блестящие глаза и выражение постоянного энтузиазма. При этом, по сути дела, для ребенка взрослый выступает не как субъект общения, а лишь как «реципиент» его интеллектуальной продукции. Феноменологическая картина, внешние проявления порой ошибочно производят более благоприятное впечатление о ребенке с точки зрения коммуникации и уровня его развития. У таких детей часто выявляют варианты парциальной одаренности. Дети выглядят как захваченные собственными стойкими интересами, и родители обращаются уже не за помощью вследствие отставания в развитии ребенка, а в связи с трудностями во взаимодействии с ребенком, его конфликтностью, резкой дизадаптацией в среде сверстников, отсутствием понимания правил социума.

Моторное развитие также специфично: дети неловки, отмечаются нарушения мышечного тонуса, недостаточность координации движений, трудности «вписывания» в пространство. В частности, поражает не соответствующая интеллектуальному уровню бытовая неприспособленность, невозможность выработать простые навыки самообслуживания (показатель искажения этой сферы). При этом у детей данной группы меньше моторных стереотипий, скорее им свойственны стереотипии речевые.

Дети часто оживленны, многословны, громки. Создается ощущение их активности, хотя продуктивность деятельности, ее темп и работоспособность детей чаще всего не соответствуют возрасту. Активны, неутомимы и работоспособны эти дети исключительно в сфере своих стереотипных интересов. Их речь на излюбленные темы становится быстрой, движения – энергичными. Ребенок много жестикулирует.

Все компоненты произвольной регуляции явно недостаточно развиты. Дети не в состоянии соотносить свое поведение и регулировать его в соответствии с требованиями ситуации. Например, они не в состоянии произвольно остановить свой речевой поток даже после того, как активный слушатель уйдет. В рамках стереотипных переживаний и поведенческих ритуалов программа деятельности удерживается, но очень негибко (как и в любом ритуале). Регуляция движения также недостаточна, это касается как крупной, так и мелкой моторики. Детей трудно обучить моторным навыкам, в том числе простым графическим.

И в этой группе достоверно чаще, чем в среднем по популяции, отмечаются левосторонние и смешанные латеральные предпочтения.

Адекватность детей недостаточна. Их развернутая речь и соответствующая ей деятельность не ориентированы на реакцию собеседника, оторваны от ситуации взаимодействия, от ее темы и контекста. Критичность также снижена. Детей мало интересует собственно результативность деятельности, в основном их «заряжает» процесс выполнения задания. Ошибок своих они не замечают (хотя успешны в выполнении большого ряда собственно интеллектуальных заданий) и могут убежденно (но без критики) отстаивать свое решение. Наименее критичны дети к своим стереотипным агрессивным переживаниям.

Могут легко обучаться сложным вещам (например, сложным вычислениям или чтению сложных текстов), но с трудом – элементарным навыкам (графическим навыкам, навыкам самообслуживания и т. п.). Наблюдаются явные трудности обучения, связанные с пониманием условностей, скрытого смысла, подтекстов и метафоризации в подаче материала.

Отмечается своеобразие познавательной деятельности. Это очень «вербальные» дети, их речь изобилует книжными цитатами, сложными малочастотными словами. Развитие мыслительной деятельности наиболее искажено. Ребенок может понять закономерности и причины того или иного явления, но не соотносить все это с действительностью. «Эти умные дети часто проявляют большую ограниченность, выхолощенность в понимании происходящего. Часто они не чувствуют подтекста ситуации, проявляют большую социальную наивность <…> при попытке воспринять одновременно несколько смысловых линий в происходящем» (Никольская, Баенская, Либлинг, 1997, с. 60). Сфера пространственно-временных представлений сформирована неравномерно, чаще недостаточен уровень телесных интеграций. В то же время результативность выполнения невербальных (перцептивно-логических) заданий может быть достаточно высокой. Иногда наблюдаются и легкие проявления искажения мыслительной деятельности. Чаще всего отмечается хорошая слухоречевая память.

Игра представлена недостаточно. Нередко встречается одержимость «игровым занятием», которую трудно прервать. При этом (особенно в раннем возрасте) отдается предпочтение неигровым предметам. Крайне затруднено игровое замещение предметов. Иногда возможны длительные игровые перевоплощения (в основном в животных). Часто подобные перевоплощения носят навязчивый и некритичный характер.

Аффективно-эмоциональная сфера максимально затронута при данном варианте искаженного развития. На первый план у детей, относимых к 3-й и к 4-й группам, выступает невозможность организовать полноценную и адекватную коммуникацию с окружающими (как с детьми, так и со взрослыми). Причем каждая из групп характеризуется своими особенностями проявлений проблем в межличностных отношениях. Эмоциональная сфера отличается выраженной спецификой: буквальное понимание образных выражений, принятие всего на веру, наивность, доходящая до гротескной, непонимание юмора и шуток, метафоричности высказываний и выражений. Значительные трудности ребенок испытывает при необходимости «считывания», понимания эмоций и чувств окружающих его людей. При этом он часто ориентируется на оценку фрагментарных характеристик общения или настроения – так, громкий голос может для него означать, что человек сердится, вне зависимости от эмоциональной окрашенности сообщения и т. п.

Чисто внешне этих детей можно охарактеризовать как эмоционально стеничных, упорных, активных и энергичных, хотя их преимущественно речевая активность носит своеобразный аутостимулирующий характер. На самом деле эти дети уязвимы, подвержены страхам, только их тревога проявляется в активных формах. Ребенок своей многоречивостью, зацикленностью на определенных темах «не заглушает неприятные и пугающие его впечатления, а, наоборот, как бы взбадривает себя ими» (Никольская, Баенская, Либлинг, 1997, с. 61). Ребенок по-своему сильно привязан к близким, хотя в быту именно с близкими у него складываются непростые, зачастую провокационные отношения.

Особенности развития и поведения детей 4-й группы. Для них характерна чрезвычайная тормозимость, пугливость (особенно в контактах), ощущение несостоятельности, им необходима постоянная поддержка со стороны взрослых. Родители чаще жалуются не на трудности эмоционального контакта, а на задержку психического развития. Все это в значительной степени усугубляет дизадаптацию ребенка в целом. Однако дети этой группы, несмотря на аутистическую «болезненность» контактов с окружающими, пытаются все же строить правильные формы поведения в обществе. Трудности эмоционального гнозиса (восприятия и эмоциональной оценки выражения лица) значительно усложняют их адаптацию.

Внешне дети часто выглядят физически хрупкими, болезненными, скованными, их движения неловки. Для них характерна вялость, которая порой сменяется перевозбуждением, замедленность речи. Взгляд на лицо взрослого прерывистый, они могут отвечать, полуотвернувшись от взрослого (удерживая его в периферических полях зрения), производят впечатление патологически робких и застенчивых. В поведении бросается в глаза отрешенность ребенка, отсутствие (или чрезвычайная кратковременность) контакта «глаза в глаза», невозможность установить эмоциональный контакт с окружающими, чрезмерная зависимость, привязанность к матери. В тревожащих ребенка ситуациях наблюдаются двигательные (преимущественно движения руками) или речевые стереотипии, усиливающиеся в сложных, незнакомых ситуациях.

Эти дети замедлены в деятельности, «застревают» в ней и быстро утомляются, отвечая с большой отсроченностью, нередко невпопад. Часто замедленность обусловлена неуверенностью, ожиданием поддержки со стороны близких. Работают тщательно, как бы боясь что-либо сделать неправильно. Поощрение зачастую вызывает убыстрение деятельности. Работоспособность может быть снижена. Речь замедленна и тиха.

Характер деятельности нельзя оценить однозначно. Дети могут следовать инструкции или выполнять последовательность определенных мыслительных операций, то есть можно говорить о более или менее достаточной сформированности регуляции собственной деятельности. В то же время дети не могут регулировать себя на двигательном уровне, невозможна и собственно аффективная регуляция. Это свидетельствует об искажении самой системы формирования произвольной регуляции деятельности.

В целом дети адекватны по отношению к предлагаемым заданиям, хотя часто излишне тревожны, легко тормозимы, требуют поддержки со стороны близких. На фоне волнения и неуверенности часто возникают двигательные (реже речевые) стереотипии. В то же время в общении, оценке ситуаций, в особенности юмористического или переносного ее подтекста, в оценке эмоционального состояния окружающих и т. п. они оказываются выраженно неадекватными. Соответственно неадекватность проявляется практически в любой ситуации взаимодействия.

Им свойственна чрезмерная критичность, особенно по отношению к результатам собственной деятельности, хотя порой они скорее будут ориентироваться на оценку взрослого, чем на собственно результат. Отчасти можно сказать, что эти дети критичны и по отношению к оценке своих взаимодействий с окружающими, но понять причины своей несостоятельности в игре, в общении со сверстниками и т. п. они не могут. То есть не могут критично отнестись к себе как к субъекту общения, в том числе и из-за того, что не могут считывать эмоциональный контекст ситуации.

Обучаемость может быть достаточной, если педагог понимает особенности ребенка и знает о трудностях восприятия им фронтальной инструкции, то есть подходит к ребенку индивидуально. Часто обучаемость замедлена не только из-за стереотипности, инертности деятельности, но и вследствие специфики речевого развития и невозможности понять метафоры.

Что касается познавательной деятельности, то следует отметить, что часто возникает ощущение, будто дети не понимают инструкцию и нуждаются в ее повторении. При этом невербальные (перцептивнодейственные и перцептивно-логические) задания могут выполняться достаточно хорошо. Это часто является причиной диагностической ошибки и квалификации состояния ребенка как традиционной ЗПР (или ОНР). Специфично и восприятие такого ребенка: отмечаются трудности целостного восприятия, фрагментарность зрительного восприятия. Налицо проблемы речевого развития: речь бедна, аграмматична, часто имеются нарушения звукопроизношения. Ребенку трудно работать с вербально организованным материалом, ему также трудно предвосхищать события, понимать метафоры, образные выражения, скрытый смысл и подтексты. Из-за сниженных операциональных характеристик деятельности и общей вялости возможны и иные негативные проявления в познавательной деятельности такого ребенка. Потенциальные возможности детей обычно связаны с невербальной сферой (музыкой, изобразительной деятельностью, конструированием).

Игра часто носит стереотипный, монотонный характер. Ребенок дошкольного возраста фактически не может играть со сверстниками, есть «игра рядом», а не вместе. В то же время нельзя говорить и об отсутствии потребности в совместной игре. Дети в игре робки, формально следуют правилам, с трудом учитывают обратную связь (как эмоциональную, так и сюжетную), чем и раздражают сверстников, а это, в свою очередь, усиливает неуверенность и увеличивает уязвимость ребенка.

Отмечаются и специфичные особенности эмоционального развития – повышенная ранимость, тревожность, неуверенность в себе, тормозимость, которая как бы «прикрывается» внешней отрешенностью. Характерно наличие страхов, в том числе конкретных, например, страх громкого голоса, внезапного звука. Почти всегда наблюдается сверхзависимость от матери, реже от другого близкого человека. Дети очень привязываются к специалистам, которые с ними занимаются, глубоко переживают прекращение занятий, страдают от разлуки, реже проявляют обиду. Они эмоционально астеничны, утомляемы.

Основным радикалом этого варианта отклоняющегося развития следует считать огромные трудности организации продуктивного взаимодействия при наличии выраженной потребности в общении.

Прогноз развития и адаптации детей 3-й и 4-й групп будет зависеть не столько от объективных факторов, сколько от ресурсных возможностей ребенка. Большую роль играет подбор эффективной медикаментозной терапии и своевременность лечения. При благоприятных обстоятельствах и оптимальных условиях дети могут достаточно успешно закончить среднюю общеобразовательную школу.

При анализе условий, необходимых для адаптации детей обеих групп в образовательном учреждении, нужно учитывать, что они трудно адаптируются в новой ситуации, им легче в привычной, предсказуемой обстановке, поэтому они лучше ведут себя на уроке, чем на перемене. Таким детям трудно воспринимать фронтальные инструкции и задания. При ответах наблюдается латентность, иногда, наоборот, мгновенность – по сравнению с другими детьми. Темп и продуктивность деятельности очень неровные. Ребенок нуждается в индивидуализации учебного плана.

Наиболее адекватным при данном варианте отклоняющегося развития следует считать уровневый подход к коррекции эмоциональных нарушений, детально разработанный школой К.С. Лебединской – О.С. Никольской, тем более что именно модель раннего детского аутизма лежит в основе этой работы. Также возможна работа, основанная на бихевиоральном подходе, поведенческая терапия. Кроме того, не исключены такие формы терапевтического вмешательства, как иппотерапия, общение с дельфинами и т. п. Необходимо только помнить, что любые дополнительные виды поддержки ребенка не являются самодостаточными.

Часто необходимо подключать медикаментозную терапию, которую может назначить и проводить исключительно врач-психиатр. Важно, чтобы все специалисты одинаково понимали сущность проблем такого ребенка, это позволит им эффективно взаимодействовать между собой.

Под искажением преимущественно когнитивной сферы следует понимать наличие процессуального, текущего заболевания, определяемого медиками как «детская шизофрения». В данной ситуации мы вынуждены апеллировать к психиатрической терминологии, однако это не дает психологу права употреблять эти термины в повседневной работе с детьми, их родителями или коллегами-педагогами.

В этом разделе мы приводим описание наиболее типичного развития таких детей в старшем дошкольном и младшем школьном возрасте, причем описан вариант искаженного развития с минимальным нарастанием дефекта.

Специфичным признаком, отличающим данный вариант от предыдущего, является период нормативного (часто даже опережающего) речевого и собственно когнитивного развития. Нередко существует как бы «спусковой механизм», провоцирующий начало изменений в ребенке. Это могут быть любые события (испуг, укус собаки, инфекционное заболевание, прививка, начало посещения детского сада и т. п.). Изменения могут начаться и постепенно, без особых внешних воздействий. Ребенок начинает терять познавательный интерес, снижается продуктивность интеллектуальной деятельности, «уходит» речь, ребенок становится беспричинно вялым или возбужденным. Отмечается потеря эмоциональной живости и интереса к окружающему. До того разговорчивый, ребенок становится молчаливым, меняется интонационная окраска речи и т. п.

Могут возникнуть необъяснимые страхи с бурной эмоциональной реакцией на самые обычные события или явления – шум дождя, звук урчащей водопроводной трубы и т. п. Поведение ребенка становится странным.

Первые проявления могут возникнуть и в возрасте 6–8 лет, и позже – в 10–13 лет. К сожалению, на начальных стадиях заболевания родители редко обращаются к специалистам, хотя врач-психиатр в это время необходим.

Уже в раннем возрасте обнаруживается диссоциация между ускоренным интеллектуальным развитием и созреванием моторики. Речевое развитие раннее – фразовая речь с не по-детски богатым запасом слов может быть сформирована уже к 1,5–2 годам. Ребенок рано и очень легко научается читать, считать, сферы его интересов намного «опережают» возрастные. В то же время в движениях часто нет детской грациозности, они чрезмерно «остры», порывисты, плохо координированы. Эти дети позже, чем другие, овладевают даже элементарными навыками самообслуживания.

Часто наблюдаются стереотипные движения разной степени выраженности, в грубых случаях возможно застывание в вычурных позах. Речь развернута, но с вычурными, штампованными оборотами, резонерством, пустым философствованием. Голос специфично модулирован, при этом лицо может быть амимичным, выражать испуг или, наоборот, появляется «горящий» взгляд. Ребенок может быть зациклен на своих интересах даже при общении со специалистом. В отдельных случаях на полном серьезе может считать себя чем-то или кем-то иным (например, животным).

Темп деятельности неравномерен – ребенок может молниеносно выполнить интересное для него задание, работать, не пресыщаясь и не отрываясь. А в другой раз полностью потерять интерес и отказаться от выполнения. Часто снижается и продуктивность психической деятельности. Формально нарушений работоспособности может и не быть, но и она сильно зависит от того, насколько ребенок увлекся данной деятельностью.

Достоверно чаще отмечаются чисто левосторонние предпочтения (истинное левшество) и смешанные латеральные предпочтения, что свидетельствует об определенной специфике становления функциональной асимметрии.

На всех уровнях регуляции деятельности отмечается явная диссоциация между обычной целенаправленной деятельностью и деятельностью внутри присущего ребенку поведенческого стереотипа. Последний значительно повышает уровень регуляции.

В основном дети неадекватны и в эмоциональном реагировании, и в поведении, и во взаимодействии. Критичность почти всегда снижена. При этом обучаемость может быть достаточно высокой даже вне сферы особых интересов ребенка.

В первую очередь обращает на себя внимание нарушение динамики мыслительной деятельности, опора на латентные признаки. В школьном возрасте уже появляются элементы разноплановости мышления, паралогизмы. Возможны эхолалии. При хорошей результативности выполнения заданий конструктивного (схематизированного) плана дети затрудняются в выполнении заданий, требующих выявления конкретных взаимосвязей между предметами или явлениями. В подростковом возрасте могут появиться сверхценные образования интеллектуального плана, философская интоксикация. Речь взрослая, со сложными оборотами, склонностью к резонерству или мудрствованию. Отмечается специфика графической деятельности: дети предпочитают рисовать схемы, карты, топографические планы. Рисунок стереотипен и эмоционально выхолощен. Все это тем больше выражено, чем сильнее прогрессирует болезнь.

Но при благоприятном течении заболевания у значительной части детей интеллектуальное развитие можно оценить как высокое и креативное, что в ряде случаев оценивается даже как парциальная одаренность.

В дошкольном возрасте дети преимущественно играют в одиночестве, предпочитая неигровые объекты. Часто игры имеют ритуальный характер. В игре часто отражаются страхи и сверхценные интересы, влечения. Нередко дети предпочитают в играх псевдоинтеллектуальные занятия (рисование схем, планов внутренних строений и т. п.), изображения также отражают зоны интересов или переживаний, от которых ребенку трудно «отлепиться».

Такими «зонами» могут стать насекомые или динозавры, микробы или сложные технические схемы и т. п. В эмоциональной сфере достаточно рано обращают на себя внимание эмоциональная выхолощенность, снижение яркости аффекта, наличие вычурных страхов, подавленность настроения. Близкие отмечают эмоциональную холодность к ним и в то же время «привязанность» к малознакомым людям или даже предметам.

Можно говорить об общей дисгармонии и искажении формирования структуры каждого из компонентов базовой структурной организации психического развития.

Так, произвольность регуляции психических процессов сформирована значительно лучше, чем произвольность движений. Регуляция речемыслительной деятельности трудна из-за невозможности «отлепиться» от сверхценностей, однако планирующая и контролирующая функции до определенного этапа могут быть развиты достаточно хорошо. При отсутствии адекватной помощи (в первую очередь медикаментозной) состояние ребенка ухудшается, постепенно снижается продуктивность деятельности, возможность ее планирования и контроля. Фактически недоступной оказывается и регуляция межличностных отношений.

Аналогичный дисбаланс наблюдается и в сформированности пространственно-временных представлений. Наряду с несформированностью схемы тела (иногда ярко выраженной) и элементарного анализа физического пространства ребенок может самостоятельно изображать сложнейшие схемы, адекватно использовать усложненные речевые обороты и яркие образные выражения.

Искажение системы аффективной организации проявляется в сдвиге пропорций всех ее уровней. Наблюдаются разнообразные «профили» гипо– или гиперфункции уровней, их сочетания. При большом стаже заболевания можно увидеть не просто дефицитарность, но и «поломку» всей системы аффективной организации, что сближает этот тип искаженного развития с преимущественным искажением аффективно-эмоциональной сферы.

Поскольку дети с этим типом искаженного развития в первую очередь нуждаются в наблюдении и лечении у врача-психиатра, вопрос о возможности подключения психологической (психотерапевтической) коррекционной работы должен решаться только по согласованию с лечащим врачом.

В благоприятные периоды возможна коррекция по типу гармонизации аффективной регуляции деятельности. В ряде случаев психологическая помощь сводится к организации адекватных форм обучения. Так, индивидуальное обучение с элементами интеграции в среду сверстников может стать частью коррекционной программы.

Прогноз развития и социальной адаптации полностью зависит от формы и тяжести заболевания и определяется врачом-психиатром.

Мозаичному варианту искаженного развития свойственны черты как преимущественного искажения аффективно-эмоционального развития, так и преимущественного искажения когнитивного развития, и иногда вплоть до младшего подросткового возраста крайне трудно понять, к какой группе его отнести.

В периоды обострения заболевания (как правило, в осенневесенние периоды) возможен значительный «откат» и в общей динамике развития, и во взаимодействии с миром, и в социальных навыках.

В этом случае «рисунок» помощи ребенку также определяет детский психиатр. Прогноз, как и в предыдущем случае, в огромной степени зависит от формы и тяжести заболевания. Большое значение для социальной адаптации имеет не только своевременное начало лечения ребенка, но и как можно более раннее подключение адекватных коррекционных занятий.

Дизинтегративное развитие

Вид «дизинтегративное развитие» был выделен исключительно в результате использования трехкомпонентной модели анализа и предлагаемых нами дифференциально-диагностических критериев (см. главу 6).

Развитие детей этой категории характеризуется очевидной к возрасту 2–2,5 года дизинтеграцией развития всех трех психических сфер. Наиболее часто встречается вариант, когда уровень развития когнитивной сферы в целом соответствует средневозрастным показателям, в то время как развитие регуляторной и особенно аффективно-эмоциональной сфер оказывается недостаточным по сравнению с возрастом и неравномерным. Наиболее явна недостаточность аффективной сферы. Ребенок в состоянии выполнять соответствующие возрасту (например, 4–4,5 года) конструктивные и когнитивные задания, а уровень зрелости регуляции у такого ребенка будет соответствовать 2,5–3 годам. Моторное развитие, специфика движений также будет соответствовать 2,5–3 годам. При этом характер эмоционального реагирования, особенности аффективных реакций и приемы, на которые эмоционально поддается ребенок, будут аналогичными полуторагодовалому ребенку. Так, при успешном выполнении конструктивных заданий по типу досок Сегена ребенок может эмоционально реагировать на игры типа «ку-ку» и «забодаю-забодаю».

В целом такой ребенок выглядит неадекватно, он будет вступать в контакт и начнет взаимодействовать лишь при использовании специальных приемов привлечения внимания (характерных для полуторагодовалого ребенка).

Особенности раннего развития не имеют специфики, но часто, как и в случае грубых вариантов подобной асинхронии развития, неврологом могут отмечаться признаки повышенной нервной возбудимости. При этом акселеративного развития психических функций не наблюдается, а уровень когнитивного развития в раннем возрасте, несмотря на опережение по отношению к другим сферам, соответствует возрастным показателям.

В дальнейшем у такого ребенка не возникает защитных форм реагирования, в том числе стереотипий, эхолалий, в то время как при искажении преимущественно аффективно-эмоциональной сферы они наблюдаются. Специфичны и проблемы коммуникации. В целом дети взаимодействуют с окружающими, но на уровне существенно более младшего возраста.

Игровая деятельность чаще всего проста и также соответствует более раннему возрасту. Могут возникать стереотипные игры, что для 2–2,5-летнего возраста вполне допустимо, но для ребенка 4–4,5 лет в норме встречается чрезвычайно редко.

Регуляция у таких детей явно незрелая, но обычно в меньшей степени, чем аффективно-эмоциональная сфера, в то время как развитие познавательной деятельности соответствует паспортному возрасту.

Базовая структурная организация психического отражает описанную асинхронность. Создается впечатление, что каждый из ее компонентов, в целом развиваясь в соответствии с онтогенетическими закономерностями, не связан в формировании с двумя остальными: каждый из них нормативен, но… независим. Различия наблюдаются именно в темповых показателях формирования каждого из компонентов.

Для этих детей существует специфический вид коррекционно-развивающей работы. Специфика заключается в разработке таких условий (жизнедеятельности, взаимодействия и т. п.), при которых любые требования к ребенку и задачи для него всегда соотносятся с уровнем его аффективного, а не когнитивного развития. Отсчет в коррекционной работе идет от особенностей взаимодействия ребенка: применимы те приемы, в том числе и мотивационные, которые адекватны эмоциональному возрасту. При этом желательно на определенный период (от 3 до 9 месяцев) не интенсифицировать когнитивное развитие, но провоцировать развитие познавательного интереса к свойствам предметов, их сенсорных качествам, то есть развивать в первую очередь чувственную ткань познания в соотнесении с речью. Важна не только эмоциональная насыщенность, но и некоторая эмоциональная утрированность в стиле взаимодействия, как это происходит в норме при взаимодействии с детьми раннего возраста. Также необходимы занятия по развитию моторной сферы, в том числе координации, устойчивости, бега, держания равновесия и т. п.

Таким образом, смысл коррекционной работы сводится к «стягиванию» развития психических сфер к одному возрастному уровню – выравниванию, синхронизации развития сфер. Предполагается, что, придя к более-менее равновесному состоянию, все сферы каким-то образом «сцепятся», что позволит им в дальнейшем развиваться значительно более взаимосвязанно друг с другом, как при условнонормативном развитии.

Что касается прогноза, то мы предполагаем, что в случае невозможности привести все сферы к «связанному» состоянию и отсутствия специфической работы, есть существенный риск девиации в сторону искаженного развития преимущественно когнитивной сферы.

7.3. Поврежденное развитие

Вслед за классиками отечественной психиатрии и психологии к поврежденному мы относим варианты отклоняющегося развития, возникающие при патологическом повреждающем воздействии в первую очередь на ЦНС ребенка, когда значительная (большая) часть функциональных психических систем уже была сформирована до момента повреждения и психическое развитие имело определенный период условно-нормативного. Кроме того, предполагается, что в большинстве случаев можно выделить собственно повреждающий фактор и время его воздействия. В соответствии с представлениями Г.Е. Сухаревой и других авторов принято считать, что феномены повреждения возникают только при воздействии повреждающих факторов после возраста 2,5–3 лет, когда часть психических функций уже сформирована или находится в активной стадии формирования. При этом понятно, что именно фактор возраста, при котором возникло повреждение, играет огромную роль, поскольку длительность формирования той или иной психической функции или системы различна. Отсюда определяются дифференциально-диагностические признаки повреждения или недостаточности развития. Это имеет огромное значение для проведения дифференциальной диагностики не только психологом, но и другими специалистами.

Психические системы и функции, развивающиеся достаточно длительно, в случае повреждения до 2,5–3 лет окажутся несформированными (что сближает феноменологию детей с ранним повреждением ЦНС и детей с тотальным недоразвитием), а функции, имеющие короткий период развития, формирующиеся относительно рано, будут поврежденными (к ним можно отнести все виды восприятия, двигательные функции и некоторые другие).

Дополнительным критерием выделения этой категории отклоняющегося развития является наличие прерывности развития и состояния ребенка. Данный критерий можно рассматривать как специфический именно для этой категории. Действительно, при воздействии (как правило, достаточно кратковременном по отношению к диапазону развития в целом) одного или нескольких повреждающих факторов происходит резкое изменение всех показателей развития (на рис. 1.2 представлено траекторией II). Это, наверное, единственный из всех вариантов, когда наблюдается такая резкая смена вектора развития. Подобное резкое изменение показателей развития присутствует только при манифестации процессуального заболевания – некоторых вариантов РАС (искажения преимущественно когнитивной сферы и мозаичных вариантов искаженного развития). Но при этом либо нет верифицированного медиками повреждения, либо сила эмоциогенного воздействия не соответствует выраженности реакции ребенка. Такое внешнее воздействие часто рассматривается родителями как своего рода психическая травма, что не должно вводить в заблуждение специалистов.

В качестве одного из основных, определяющих специфику развития ребенка и необходимую помощь показателей следует считать и объем повреждения.

Помимо этого, психологическая специфика поврежденного развития будет также определяться:

– локализацией повреждения (один из наиболее значимых факторов);

– временем (возрастом) повреждающего воздействия;

– периодом, прошедшим после повреждения (стажем заболевания);

– наличием в связи с этим общемозговых реакций;

– особенностями психического и физического развития, предшествующими повреждению (преморбидные особенности).

Очевидно, что при этом будет наблюдаться определенная специфика базовой структурной организации, характерная для каждого варианта повреждения.

В свою очередь, критерий раннего развития становится специфическим дифференциально-диагностическим и отграничивает этот тип отклоняющегося развития от остальных в ситуации:

– отсутствия верифицированного повреждения в раннем (до 2,5–3 лет) возрасте, в том числе и эмоциогенного воздействия, травмирующего ребенка;

– наличия условно-нормативного раннего развития.

Рассматривая фактор объема повреждения как наиболее существенный и фактически системообразующий (в ситуации повреждения ЦНС, других соматических систем организма ребенка), мы можем разделить тип поврежденного развития на два вида:

• Развитие после органического повреждения центральной нервной системы.

• Развитие на фоне посттравматического синдрома после психической травмы.

Мы считаем возможным рассматривать как повреждение не только непосредственное физическое воздействие на организм, но и психическую травму (см. далее).

В свою очередь, психическое развитие после органического повреждения центральной нервной системы можно рассматривать в двух вариантах:

• локально поврежденное развитие;

• диффузно поврежденное развитие.

Для нашей модели анализа важно, каким образом взаимосвязана вся система анализируемых уровней. Подобный подход оказывается достаточно удобным для дифференциально-диагностического анализа и последующей коррекционно-развивающей работы психолога и других специалистов сопровождения.

Таким образом, можно выделить по крайней мере три фактора, определяющих характер повреждающего воздействия и соответствующие пути распространения влияния этих факторов (рис. 7.3).

Первый фактор – это непосредственное повреждение ЦНС (в первую очередь головного мозга). В зависимости от специфики воздействия будут наблюдаться те или иные особенности повреждения и дальнейшего формирования базовых регулятивных и ментальных структур (показано тонкими черными стрелками). При повреждении определенных мозговых систем даже в детском, тем более в подростковом, возрасте можно говорить и об особенностях аффективной организации. В зависимости от этого будут наблюдаться те или иные особенности регуляторно-волевой, когнитивной и аффективно-эмоциональной сфер в целом.

Второй фактор – повреждение периферических сенсорных, опорно-двигательных и иных соматических систем организма. Характерным примером является ампутация конечностей или повреждения непосредственно опорно-двигательного аппарата, раннее тяжелое соматическое инвалидизирующее заболевание. Очевидно, что при повреждении сенсорных систем окажутся дефицитарными и соответствующие функциональные системы центрального характера (чем раньше произойдет повреждение, тем более выраженным будет эффект). Этот вариант воздействия второго фактора показан на рис. 7.3 вертикальной пунктирной стрелкой. Он будет оказывать кумулятивное с первым фактором воздействие, распространяющееся по тем же «путям». Но в данной ситуации мы можем видеть и собственное влияние этого типа повреждения на психическое развитие ребенка (показано серыми стрелками).

Рис 7.3. Пути воздействия повреждающих факторов на структуры психического развития в ситуации определения категории поврежденного развития

Чем старше ребенок, чем позже начнется воздействие фактора 2, тем субъективно более тяжелым будет оцениваться им собственное состояние. То есть в данном случае речь идет о вторичном возникновении травматического опыта и психической травмы. В рамках нашего подхода это окажет влияние в первую очередь на сформированность аффективной организации, что проявится на феноменологическом уровне в виде характерных для посттравматического стресса аффективно-эмоциональных и поведенческих особенностях. Причем воздействие этого фактора может происходить как непосредственным путем, так и через изменение социальных условий развития ребенка. При оценке психофизического состояния ребенка это чрезвычайно важно, поскольку дает возможность подключать в подобных ситуациях и специфическую помощь, характерную для работы с посттравматическими расстройствами.

Третий фактор – непосредственное воздействие деформированных социальных условий развития ребенка на аффективную организацию (вертикальная серая стрелка) (ее деформацию или даже временную поломку) и психическое развитие в условиях переживания травматического опыта или хронически действующей психической травмы.

В ситуации серьезной психической травмы, субъективно тяжело воспринимаемой ребенком или подростком, деформация аффективной организации не может не повлиять на регуляторный и когнитивный компоненты деятельности, и это описывается в немногих исследованиях последствий травматического опыта и дальнейшего психического развития ребенка в ситуации посттравматического стресса. На рис. 7.3 это влияние показано наклонными пунктирными стрелками.

Подобный подход и модель анализа позволяют описать различные варианты и формы поврежденного развития, определить «мишени» коррекционно-развивающих воздействий специалистов и разработать на этой основе систему специализированной психологической помощи.

Виды и варианты поврежденного развития приведены на рис. 7.4.

Количество факторов, определяющих рисунок поведения, особенности познавательной деятельности и аффективно-эмоциональный компонент жизни ребенка, очень велико. Если повреждение произошло в возрасте, когда еще не сформированы высшие уровни базовой структурной организации, дополнительно к феноменам повреждения будет наблюдаться и недостаточная сформированность отдельных составляющих психического развития ребенка. Это осложняет процесс компенсации и адаптации ребенка в целом.

Рис. 7.4. Виды поврежденного развития

При повреждениях ЦНС обычно выставляется неврологический диагноз, отражающий характер поражения или заболевания центральной или периферической нервной системы и сопутствующие медицинские диагнозы.

Можно говорить о грубой несформированности регулятивных структур, иногда начиная с произвольной регуляции двигательной активности и в особенности таких уровней, как регуляция психических процессов и функций и рефлексивно-волевая регуляция.

Что касается аффективной организации, то наблюдается грубая недостаточность иерархического влияния 4-го уровня и в целом изолированность, «работа на себя» (то есть дисфункция, деформация смысловой структуры аффективной сферы в целом) 2-го, а часто и 3-го уровней. Так, например, при гиперфункции 2-го уровня мы будем наблюдать разные варианты расторможенности влечений.

Очевидно, что чем больше объем поражения, тем тяжелее общее состояние ребенка и сильнее влияние общемозговых проявлений на характеристики продуктивной активности, целенаправленности, темпа и работоспособности в целом (проявления астенизации, инертности и т. п.). Такое обилие параметров осложняет выделение специфических для данного типа показателей.

Развитие после органического повреждения ЦНС

При локально поврежденном развитии (сюда следует отнести в первую очередь психическое развитие в ситуации локально очерченных травм, разнообразных опухолей[62], ограниченных кровоизлияний, очагов эпилептической активности, кист и т. п.) объем общемозговых проявлений, как правило, меньший и общий прогноз развития ребенка более благоприятен (при адекватном лечении и мероприятиях восстановительного периода). Показатели критичности, адекватности и обучаемости специфичны в случае повреждения передних структур мозга (лобных систем). Однако в каждом конкретном случае будет проявляться своя специфика этих показателей.

Особенности развития когнитивной сферы также определяются в первую очередь стажем повреждения, его локализацией, компенсаторными возможностями ребенка в целом.

Характерная особенность этого вида отклоняющегося развития – «мозаичность» картины познавательной деятельности. Наиболее часто недостаточна мнестическая деятельность и операциональные характеристики деятельности. Хотя в некоторых случаях даже при достаточно обширных и тяжелых локальных поражениях выраженных нарушений мнестической деятельности не наблюдается.

В эмоционально-личностном плане также может наблюдаться широкий спектр проявлений от условно-нормативного развития до брутальных форм личностных изменений. Следует отметить, что практически любое подобного рода повреждающее воздействие следует рассматривать еще и как психическую травму (особенно в подростковом возрасте) – неверие подростка в возможность полного выздоровления, наплевательское отношение к своему здоровью, «уход» в рисковое поведение по типу «все равно будет хреново» и т. п. В этом случае наблюдается сложная смесь последствий самого повреждения и особенностей аффективно-эмоциональной сферы, личности подростка в ситуации переживания травматического опыта. Все это должно рассматриваться как двойное повреждение, своего рода сложный дефект.

Следует понимать, что психологические развивающе-коррекционные мероприятия чаще всего могут быть начаты только после снятия острого состояния и при обязательном согласовании с врачом-неврологом. Показана симптоматическая развивающая и коррекционная работа, формирование произвольной регуляции деятельности с опорой на ее актуальный уровень, работа учителя-дефектолога, логопеда, общеукрепляющие мероприятия, психотерапевтическая работа с ребенком, родителями и семьей в целом. При инвалидизирующих вариантах развития психотерапевтической работе должно быть уделено преимущественное внимание.

Особое место в работе психолога должна занимать психокоррекционная работа, направленная на создание адекватных представлений о собственном состоянии и работе в условиях посттравматического стресса или хронической психической травмы.

При неправильном лечении, несвоевременной коррекционной помощи, неадекватном выборе образовательного учреждения и т. п. вероятен неблагоприятный прогноз. Так, например, ребенок, имеющий, по данным параклинических исследований (в первую очередь ЭЭГ), очаговую эпилептическую активность, по своему состоянию будет постепенно приближаться к варианту диффузно поврежденного развития со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ведущий специалист, оказывающий помощь при данном типе развития, – врач (невролог, психиатр, врач восстановительного лечения). Важна роль педагога (дефектолога), который должен не только определить области сложностей, «западений», но и обеспечить соответствующую помощь. Подобная работа сначала проводится в режиме индивидуального обучения, и лишь после одобрения врача ребенок может посещать школьные занятия, но с соответствующим охранительным режимом. Если же последствия повреждения (ЦНС или органов чувств) в конечном итоге привели к значительной недостаточности познавательной деятельности, то необходимо подключать к работе коррекционного педагога соответствующего профиля.

К диффузно поврежденному развитию часто приводят следующие заболевания: тяжелые, прогрессирующие формы гидроцефалий, менингит, энцефалит, другие мозговые инфекции, тяжелые травмы мозга – сотрясения или ушиб мозга, выраженный эписиндром, возникший после 3–3,5 года, обширные кровоизлияния, состояния после нейрохирургических вмешательств и т. п. Сюда же можно включить и особенности лечения ребенка после оперативного удаления злокачественных или рецидивирующих доброкачественных опухолей, что выше определялось как развитие в условиях локально очерченных повреждений. То есть в данном случае можно говорить о своеобразном переходе состояния от варианта локально поврежденного к варианту диффузно поврежденного развития. Лечение детей с такого рода опухолями заключается в химио– и лучевой терапии, что оказывает соответствующее влияние на весь головной мозг. Это приводит к появлению особенностей развития, аналогичных диффузному поврежденному развитию, то есть одна форма поврежденного развития может перейти в другую.

Подобная «динамичность» диагноза определяет необходимость постоянно отслеживать особенности развития, корректировать условия и индивидуализировать образовательный маршрут такого ребенка. В данном случае заниматься этим должен в первую очередь психолог как основной специалист сопровождения ребенка в образовательной среде. Достаточно долго, возможно, даже и после того, как врач сочтет, что ребенок уже не нуждается в медицинской помощи, психологическое сопровождение должно будет продолжаться хотя бы в виде мониторингового наблюдения и более пристального подхода к оценкам и жалобам педагога на ребенка.

Наиболее типичными феноменологическими проявлениями для диффузно поврежденного варианта развития являются изменения операционально-технических характеристик психической деятельности разной степени выраженности. Наблюдаются грубые колебания работоспособности, общее ее снижение вплоть до невозможности организации продуктивной деятельности, резкое снижение или неравномерность темпа психической деятельности, колебания психического тонуса.

Регуляторные функции, как правило, выраженно повреждены или же значительно несформированны (последнее зависит от возраста, когда произошло повреждение, и от времени, прошедшего с момента повреждения), что проявляется не только в трудностях регуляции психической активности на познавательном и аффективном уровнях, но и в трудностях программирования и контроля деятельности в целом.

Показатели критичности, адекватности, обучаемости при наличии выраженных повреждений будут значительно снижены.

После перенесенного повреждения или заболевания может наблюдаться не только существенное изменение операциональных характеристик деятельности, но в наиболее тяжелых случаях и распад уже сформированных функциональных психических систем и процессов в сочетании с грубым недоразвитием еще только формирующихся вплоть до органической деменции. При более мягких вариантах отмечается снижение темпа формирования отдельных психических функций и функциональных систем наряду с инертностью психической деятельности в целом.

Особенности аффективно-эмоционального и личностного развития: с одной стороны, можно говорить о значительной эмоциональной инертности, вязкости, с другой – об эмоциональной лабильности, нестойкости аффекта, наличии значительных колебаний настроения и аффективного тонуса в целом. Часто в подростковом возрасте на фоне эмоциональной лабильности, протестных реакций могут начать формироваться дисгармонические черты личности, при неблагоприятных условиях произойдет девиация развития в сторону стойкой дисгармонии.

Что касается специфики базовой структурной организации психического развития, следует отметить, что чем позже возникло повреждение, тем более сформирована на момент повреждения вся базовая структура, в особенности ее высшие уровни, и тем больше они способствуют реабилитации ребенка. По-видимому, наиболее устойчивы к повреждающему воздействию ментальные структуры (на феноменологическом уровне – пространственно-временные представления), а страдают в первую очередь регуляторные структуры и аффективная организация – особенно при повреждении определенных мозговых систем и тяжелой реакции ребенка на травматический опыт. Однако этот вопрос требует дополнительных исследований.

Как и в предыдущем случае, в первую очередь необходима адекватная система лечебных, режимных и восстановительных мероприятий. В дальнейшем приоритетна коррекционная работа по формированию произвольной регуляции, программирующих и контрольных функций. Однако в негрубых случаях порой бывает достаточно четкого выполнения режимных мероприятий, снижения объемов учебных и других нагрузок с учетом работоспособности и темпа деятельности, адекватного отношения к эмоциональным перепадам. В этом случае возрастает роль психолога как координатора и психотерапевта, способствующего взаимопониманию и взаимодействию родителей и педагогов, адекватной оценке ими состояния ребенка.

Прогноз в большинстве случаев менее благоприятен, чем при локально поврежденном развитии, но очень разнообразен и зависит от множества факторов. Поэтому возможна как практически полная компенсация повреждения, так и формирование органической (в том числе эпилептической) деменции.

Проявления и прогноз первую очередь зависят от интенсивности повреждающего воздействия, его длительности, адекватности лечебных мероприятий, собственных компенсаторных возможностей ребенка.

Огромную роль будут играть и социальные условия развития как один из определяющих факторов компенсации. Отсутствие адекватных лечебных мероприятий, несоответствие медицинского оборудования или врачебной квалификации состоянию ребенка, попустительство родителей, недооценки ими возможных последствий отрицательно скажутся на развитии ребенка.

Ведущие специалисты – медицинский работник (профильный специалист) и педагог-дефектолог. Психолог выполняет вспомогательные функции, способствуя адаптации ребенка и семьи в целом.

Развитие после психической травмы

К особому виду поврежденного развития мы относим психическую травму. До настоящего времени психическая травма не рассматривалась в контексте специальной психологии, не включалась ни в одну из существующих психологических типологий. В то же время именно с ней работают психологи (в первую очередь психотерапевты).

Мы рассматриваем психическую травму как особую типологическую категорию (вид) отклоняющегося развития еще и по следующим причинам:

1. Даже если такие дети и не вызывают нареканий, жалоб родителей и педагогов в настоящий момент, то рано или поздно последствия психической травмы проявятся и, возможно, тогда будет сформулирован запрос к специалистам[63]. Речь идет об «отложенном» запросе, причина же – психическая травма, приводящая со временем к отклонениям в развитии ребенка.

2. Таким детям необходимы специализированные образовательные условия, особое отношение со стороны всех субъектов образовательного процесса, особый образовательный маршрут и специфичная коррекционная психологическая работа.

3. Это область деятельности психолога, поскольку дети с острой психической травмой, в посттравматическом состоянии и в ситуации хронической психической травматизации учатся в школе, общаются со сверстниками и т. п.

4. Это состояние может встречаться и при определенных видах дефицитарного развития, при серьезных травмах иного рода, тяжелых соматических заболеваниях (в первую очередь онкологических). К тому же подобные трагические переживания часто возникают на терминальной стадии жизни, а ребенок в состоянии осознавать особенности своего состояния. При этом он продолжает жить, в том числе и в образовательной среде, и нуждается в специальной помощи психолога.

Мы считаем, что наша модель может оказаться эвристичной для анализа психологической помощи детям в условиях различных вариантов посттравматического стресса.

Большинство книг и статей психотерапевтического плана описывают психическую травму и работу с ней у взрослых. Публикаций, касающихся работы с ребенком, тем более дошкольного возраста, мало. Не являясь специалистами в этой области, мы можем лишь привести общие соображения (основанные на нашей модели анализа) о психических механизмах, лежащих в основе психической травмы.

Выделяют различные причины психической травматизации, переживания травматического опыта. Так, Н.В. Тарабрина (2007) относит к ним переживания, связанные со стихийными природными бедствиями (землетрясения, ураганы, наводнения и др.), с социальными катаклизмами (войны и техногенные катастрофы, террористические акты и т. п.), с насилием (в семье, на улице, в образовательном учреждении). Причинами могут быть и тяжелые заболевания, инвалидность, смерть родителей и т. п. Общим знаменателем подобного состояния является чувство страха, беспомощности, потеря контроля, ощущение угрозы полного уничтожения.

Е. Петрова выделяет следующие типы травм:

• травмы физического типа (ситуации, затрагивающие тело человека и его физический мир);

• травмы нарциссического типа (зона отношений с другими людьми и формирования субъектности);

• травмы, касающиеся системы социальных отношений.

В 1980 году совокупность признаков посттравматического стресса включена в американский классификатор психических расстройств DSM-III (цит. по Тарабрина, 2007). Согласно классификатору DSM-IV, признаки ПТСР у детей и у взрослых могут быть описаны пятью критериями, которые отражают различные особенности состояния и поведения в ситуации посттравматического стресса. Специфика проявлений последствий травматических событий опосредована возрастом ребенка.

В настоящее время последствия психической травмы у детей рассматриваются как сложное взаимодействие травматического стресса и процесса развития. Роберт Пинос считает необходимым анализировать три взаимодействующих фактора: 1) травматический опыт (как объективные характеристики, так и субъективные реакции ребенка); 2) частота и интенсивность напоминания о психической травме; 3) вторичные проблемы и стрессы повседневной жизни ребенка.

Степень тяжести психологических последствий и их продолжительность, по мнению Н.В.Тарабриной, зависят от трех факторов:

• объективной интенсивности травмирующей ситуации;

• субъективной оценки тяжести травмирующей ситуации самим ребенком;

• индивидуальной предрасположенности ребенка к развитию посттравматического стресса и других негативных последствий.

Автор также рассматривает индивидуально-психологические особенности детей и подростков и другие факторы, устойчиво связанные с возникновением посттравматического стресса, такие как пол ребенка, возраст и уровень развития, преморбидные особенности, в том числе наличие предшествующей травматизации с возникновением признаков посттравматического стресса при последующей травме, а также семейные факторы, в первую очередь особенности реагирования родителей, разлука с родителями после травмы, предшествующие травме семейные дисфункции.

С другой стороны, Н.В.Тарабрина отмечает и защитные факторы, объясняющие, почему не все дети в одинаковой степени подвержены посттравматическому стрессу (Тарабрина, 2007, с. 83). К ним относятся:

• наличие достаточного уровня интеллектуального развития;

• проживание в хорошо функционирующей семье;

• получение хорошего образования с близким родительским участием (адекватность родительской поддержки);

• адекватное вмешательство после травмы.

С точки зрения гештальтподхода ситуация травмирования – это ситуация «нарушения границ», не скомпенсированная после прекращения действия внешнего стимула.

Наиболее понятны и чаще всего рассматриваются в медицинской практике ситуации внешнего воздействия на человека, в которых была затронута витальность. Например, пожар, стихийное бедствие, автомобильная катастрофа, террористический акт, акты насилия в отношении ребенка. В этих ситуациях нарушается «целостность физических границ». Последствия – неожиданно возникающие моменты паники, депрессивные проявления, феномен подавленной ярости и беспомощности.

Для ребенка дошкольного возраста изменение окружения становится источником фрустрации, требует затраты душевных сил на адаптацию, может стать поводом для травмы. Например, отделение от родителей и помещение в больницу, передача ребенка новому ухаживающему лицу и так далее. В сущности, любое изменение ситуации окружения в детстве является источником стресса и может стать причиной травмы.

Если использовать нашу модель анализа, в любом случае можно говорить о деформации или даже своеобразной поломке аффективной организации поведения и сознания, которая может привести к изменению структур регуляторного обеспечения психической активности и глубинных подуровней ментальных структур. А в целом будет изменена вся система базовой структурной организации психического развития, что на феноменологическом уровне приведет к широко известным поведенческим и когнитивным эффектам. Приводимые в различных источниках описания состояния людей после психической травмы и коррекционные тактики, применяемые психиатрами и психотерапевтами в этих случаях, позволяют нам считать модель О.С. Никольской применимой и достаточно эффективной для работы с психической травмой. В данном случае мы лишь обращаем внимание читателя на возможность использования еще одной модели анализа, которая достаточно технологична и соответствует критериям эффективности оценки деятельности специалиста.

7.4. Дефицитарное развитие

В рамках дефицитарного типа развития в соответствии с имеющейся в коррекционной педагогике и специальной психологии классификацией выделяют детей с отклонениями в формировании сенсорных (в первую очередь слуховой и зрительной) и двигательных (особенности функционирования опорно-двигательного аппарата) функций. В отдельный вид дефицитарного развития имеет смысл выделить детей с сочетанными (множественными) нарушениями (сложным дефектом), когда эти отклонения присутствуют в различных сочетаниях, иногда с присоединением дисфункций других психических и соматических систем ребенка.

Основной критерий выделения данного типа отклоняющегося развития – наличие возникшей в раннем возрасте (или даже пренатально) недостаточности отдельных анализаторных систем, в том числе проприоцептивной системы, ее центрального звена (нарушения опорно-двигательного аппарата при детском церебральном параличе). То есть с раннего возраста[64] у ребенка наблюдается дефицит (разной степени выраженности и модальности) информации, поступающей через соответствующий дефицитарный анализатор. В случае анализа двигательных нарушений к недостаточности проприоцептивного анализатора присоединяется недостаточность моторного компонента деятельности (что значительно осложняет процесс развития ребенка и работу специалистов). Формируется своеобразный тип психического развития, специфичный для дефицитарных по различным модальностям психофизиологических систем.

Рис. 7.5. Виды и основные варианты дефицитарного развития

Рассматривать изолированные нарушения речи в качестве варианта дефицитарного развития означает допускать серьезную методологическую ошибку. Нарушения речи не отвечают вышеприведенным закономерностям хотя бы уже потому, что процесс речевого развития как психической функциональной системы в значительной степени отставлен по времени по сравнению с истинно дефицитарными вариантами развития. Нельзя отнести нарушения речи к этому типу и по критерию коррекционной работы: при дефицитарном развитии невозможно ликвидировать дефицитарность анализатора, его первичную недостаточность. В то время как при речевом недоразвитии в результате коррекционной работы процесс развития речи можно не просто частично компенсировать, но даже и полностью вернуть в нормативное русло. Поэтому в рамках нашего подхода речевое недоразвитие отнесено к типу недостаточного развития.

Случаи позднего повреждения различных анализаторных систем традиционно рассматриваются в рамках дефицитарного развития, хотя строго по всем критериям должны быть отнесены к категории локально поврежденного развития. Это важно, например, в ситуации

дифференциальной диагностики истинно детского церебрального паралича и маскирующихся под ДЦП более поздних нарушений двигательной активности. Такое разграничение имеет принципиальное значение для оценки степени интеллектуальной сохранности, которая в последнем случае гораздо выше и не только позволяет по-иному строить образовательный маршрут, но и давать более благоприятный прогноз дальнейшего развития.

Прогноз для этого типа развития может быть разным из-за большого разнообразия вариантов и форм дефицитарного развития, к которым следовало бы относить детей с дефицитарностью не только сенсорных и опорно-двигательной, но и иных систем (например, различными иммунодефицитами, врожденной дефицитарностью болевой и холодовой чувствительности и т. п.). Возможно, со временем дети этой категории также войдут в образовательное пространство и потребуют специальной психологической помощи.

Следует отметить, что типологический подход, основанный на выделении базовой структурной организации психического развития, для категории дефицитарного развития на настоящий момент разработан недостаточно. Можно говорить лишь о гипотетических построениях его психологических механизмов, возможности использования конкретных отработанных технологий в оценке психического развития этих детей и в коррекционной работе. Можно предположить, что формирование отдельных базовых структур, взаимосвязей их отдельных уровней для различных видов дефицитарного развития будет специфичным по сравнению с нормативным, и профиль сформированности всей системы как особого звена в структуре развития будет специфичным для каждого варианта дефицитарного развития.

В то же время мы считаем необходимым привести имеющуюся на настоящий момент в специальной психологии и коррекционной (специальной) педагогике психолого-педагогическую классификацию дефицитарного развития и, насколько это возможно, типологизировать эту очень неоднородную категорию.

Все разнообразие дефицитарного развития представлено следующими видами (рис. 7.5):

• Дефицитарность дистантных анализаторных систем.

• Дефицитарность опорно-двигательного аппарата.

• Сочетанная (множественная) дефицитарность.

• Дефицитарность иных функциональных систем.

В свою очередь, дефицитарность дистантных анализаторных систем подразделяется на варианты:

• дефицитарность слухового восприятия;

• дефицитарность зрительного восприятия.

А дефицитарность опорно-двигательного аппарата (ОДА) включает в себя такие варианты, как:

• детский церебральный паралич (ДЦП);

• иные нарушения опорно-двигательного аппарата (нецентрального характера), произошедшие в пренатальном или раннем возрасте.

Как будет показано ниже, существует и значительно более дробная дифференциация в рамках каждого из вариантов дефицитарного развития.

Дефицитарность дистантных систем анализа

Дефицитарность слухового восприятия (неслышашие дети)[65]. Дети с дефицитарностью слухового восприятия – категория, разнообразная по степени слухового дефекта и уровню речевого развития. Разнообразие в речи детей обусловлено сочетанием следующих факторов: 1) степенью нарушения слуха; 2) временем возникновения слухового дефекта; 3) педагогическими условиями, в которых находился ребенок после появления слухового нарушения; 4) индивидуальными особенностями ребенка (приводится по психолого-педагогической классификации Р.М. Боскис). В соответствии с этими критериями Р.М. Боскис выделила две основные категории детей с недостатками слуха: глухие и слабослышащие (см. Психология глухих детей, 1971).

Глухие (неслышашие) дети – это дети, нарушение слуха которых не позволяет естественно воспринимать речь и самостоятельно овладевать ею. В зависимости от состояния речи среди глухих выделены дети без речи – ранооглохшие, родившиеся с нарушенным слухом или потерявшие слух до начала речевого развития, и с речью – позднооглохшие, потерявшие слух в период, когда речь была сформирована.

Слабослышашие – дети с частичным нарушением слуха, при котором возможно самостоятельное речевое развитие хотя бы в минимальной степени. Состояние слуха слабослышащих детей характеризуется большим разнообразием: от небольшого нарушения восприятия и понимания шепотной речи до резкого ограничения восприятия и понимания речи разговорной громкости. В зависимости от состояния речи выделяются две категории слабослышащих детей:

• слабослышащие дети с тяжелым недоразвитием речи (произносят отдельные слова, короткие, неправильно построенные фразы, есть грубые нарушения лексического, грамматического, фонетического строя речи);

• слабослышащие дети с незначительным недоразвитием речи (владеют развернутой фразовой речью с небольшими отклонениями в грамматическом строе, фонетическом оформлении).

Существует медицинская классификация нарушений слуха (1991), в которой выделяются 1-я, 2-я, 3-я и 4-я степени снижения слуха (тугоухости) и глухота. Приведем краткую характеристику особенностей слухового восприятия для каждой из степеней снижения слуха.

1-я степень снижения слуха – ребенку доступно восприятие речи разговорной громкости на расстоянии 6 м и более и даже шепот. Однако в шумной обстановке он испытывает серьезные затруднения при восприятии и понимании речи. При этом дети могут общаться при помощи устной речи.

2-я степень снижения слуха – ребенок воспринимает разговорную речь на расстоянии менее 6 м, некоторые дети – также шепотную – до 0,5 м. Могут испытывать затруднения при восприятии и понимании речи в тихой обстановке. Эти дети могут общаться при помощи устной речи, но при этом сама речь будет иметь специфические особенности.

3-я степень снижения слуха – дети воспринимают речь разговорной громкости неразборчиво на расстоянии менее 2 м, шепот не слышат. Обычно понимают речь, когда видят лицо говорящего. Необходимо обязательное постоянное использование слуховых аппаратов для общения с окружающими и успешного обучения. Развитие устной речи у этих детей возможно при условии специальной систематической коррекционной работы с сурдопедагогом и логопедом.

4-я степень снижения слуха – у этих детей восприятие речи разговорной громкости неразборчиво даже у самого уха, шепот не слышат.

Понимают речь при наличии слуховых аппаратов, когда видят лицо говорящего и тема общения понятна. Показано обязательное слухопротезирование или кохлеарная имплантация. Устная речь развивается только в условиях систематической коррекционно-реабилитационной работы.

Глухие (неслышашие) дети реагируют на голос повышенной громкости у уха, но не различают ни слов, ни фраз. Однако даже при использовании слуховых аппаратов или кохлеарных имплантов глухие дети испытывают трудности в восприятии и понимании речи окружающих. Устная речь развивается в результате длительной систематической коррекционной работы.

В рамках предлагаемой типологии позднооглохших детей можно отнести к категории локально поврежденного типа развития (когда повреждающий фактор вне зависимости от его этиологии и выраженности воздействует после того, как системообразующая группа функций – в данном случае речемыслительная деятельность в основном уже сформировалась). Отечественная сурдопедагогика также выделяет таких детей в отдельную категорию (в данном случае форму) по признаку формирования речи, поскольку, несмотря на то что степень нарушения (повреждения) слуха и уровень сохранности речи (которая без специальной педагогической поддержки начинает распадаться) у них различны, все они имеют навыки словесного общения и сформировавшееся (в той или иной степени) словеснологическое мышление.

Внешний вид и поведение ребенка на первый взгляд обычны, но быстро обращает на себя внимание специфика речи ребенка, особенности просодической ее стороны, звукопроизношения, зрительнослуховой способ восприятия обращенной речи. Зрительный анализатор у слабослышащего ребенка становится ведущим и в познании окружающего мира и в овладении речью, а само развитие зрительного восприятия слуха имеет ряд особенностей, аналитический тип восприятия преобладает над синтетическим – даже рисунки глухих детей содержат больше частностей и деталей, чем рисунки слышащих сверстников. Коммуникативный и учебный процессы должны строиться на слухо-зрительной основе.

У неслышащих и слабослышащих детей отмечаются отставание в развитии движений и их своеобразие: дискоординация движений, неуклюжесть и неловкость походки, трудности сохранения равновесия, низкий уровень пространственной ориентировки. У большинства имеется отставание в развитии мелких движений пальцев рук, артикуляционного аппарата. Отмечается замедленность выполнения отдельных движений, что влияет на темп деятельности в целом. Двигательные ощущения играют важную роль в овладении глухими детьми устной речью, являясь для них средством самоконтроля, базой, на которой формируется устная речь.

Характер деятельности (произвольность регуляции собственных действий, самоконтроль) в целом несколько снижен. Однако при ранней диагностике и своевременном начале коррекционно-абилитационной работы показатели могут приближаться к норме. Есть проблемы с распределением внимания. Такие дети медленнее переключаются с одного вида деятельности на другой, чем их слышащие сверстники.

Наличие левосторонних латеральных предпочтений не специфично для детей с нарушениями слуха. В то же время их преобладание осложняет ход развития и усиливает трудности адаптации ребенка.

Критичность и адекватность обычно в норме. Ребенок с нарушением слуха нуждается в специальных методах, приемах и технологиях обучения с учетом особенностей развития понимания речи, хотя обучаемость как таковая не снижена. Темп деятельности обычно несколько снижен, так как ребенку с нарушением слуха требуется определенное время для окончания одного учебного действия и перехода к другому.

Развитие познавательной деятельности в значительной степени определяется особенностями развития речи. Чем меньше снижен слух у ребенка, тем выше уровень его речевого развития; чем позже возникает нарушение слуха, тем менее пагубно оно влияет на состояние речи. При своевременном начале коррекционной работы и ее систематическом проведении в течение длительного времени уровень речевого развития даже глухого ребенка может быть максимально сближен с нормой.

Недостаточен и лексический запас. В словаре неслышащего или слабослышащего ребенка может «не хватать» многих слов. Даже в средней школе учитель будет довольно часто обнаруживать это как в устных и письменных высказываниях детей, так и при чтении ими стихов, рассказов, сказок. Речевой материал воспроизводится своеобразно, так как какие-то звуки ребенок не улавливает совсем, другие воспринимает неправильно, слышит только ударные части слова.

Иногда слова используются не в том значении, в котором они употребляются в нашей обычной речи.

Очевидно, что вся система пространственно-временных представлений у детей с нарушениями слуха формируется специфично, а понимание сложных пространственно-временных и причинно-следственных конструкций чаще всего бывает значительно ограничено. При этом уровень телесных интеграций (схема тела), как базовый уровень формирования пространственных представлений обычно достаточно сформирован.

Отмечается и специфика мышления ребенка – наглядное мышление сформировано гораздо лучше, чем словесно-логическое, а уровень развития словесно-логического мышления зависит от развития речи плохослышащего ребенка. Эти дети длительное время мыслят не словами, а образами. А это, в свою очередь, обусловливает отставание в словесно-логическом мышлении, где мыслительные операции имеют специфические особенности за счет преобладания образного мышления над понятийным. В учебной ситуации для детей с нарушением слуха огромную компенсирующую роль играет осознанное усвоение ими того материала, который недоступен непосредственному восприятию; догадки по контексту; соотнесение по ситуации путем сопоставления с тем, что было сказано ранее, соотнесение своих ответов с ответами других детей и т. п. А в устном общении ребенку помогают понять речь окружающихпривычный темп и тембр голоса говорящего, возможность видеть лицо говорящего и его мимику, понимание контекста ситуации, в которой происходит разговор.

Отмечается сниженный объем внимания и меньшая его устойчивость, низкий темп переключения и большая утомляемость, так как получение информации происходит на слухо-зрительной основе – ведь у ребенка с нарушением слуха постоянно задействованы оба анализатора.

Особенности развития аффективно-эмоциональной сферы обусловлены трудностями опознания интонационных и эмоциональных характеристик речи других людей и связаны со спецификой воспитания в семье.

Межличностные отношения ребенок часто выстраивает в первую очередь со взрослыми, и уже на их основе формируется модель отношений с детьми. Специалисты отмечают, что у неслышащих и слабослышащих детей необоснованно долго сохраняется завышенная самооценка. Это объясняется тем, что с раннего возраста они находятся в зоне положительного оценивания своих достижений со стороны взрослых. Отсюда возможны и проявления агрессивного поведения, которое будет связано с реальным оцениванием возможностей ребенка с нарушением слуха со стороны учителя и одноклассников. Ребенок с нарушением слуха не может дифференцировать тонкие эмоциональные проявления достаточно долго. Он не всегда понимает эмоциональные проявления окружающих в конкретных ситуациях и, следовательно, не может сопереживать. Иногда возникают ситуации так называемой неагрессивной агрессивности, когда ребенок с нарушением слуха использует невербальные средства для привлечения внимания собеседника (может схватить за руку, постучать по плечу, подойти очень близко, заглядывать в рот сверстника и т. д.), что воспринимается слышащими как проявление агрессивности. Педагог играет значительную роль в формировании межличностных отношений плохослышащего ученика (в формировании оценки одноклассников и самооценки) на протяжении длительного времени, вплоть до старших классов, а приоритетное общение с учителем ограничивает взаимодействия с одноклассниками.

Прогноз развития и адаптации в целом достаточно благоприятный, он тем лучше, чем меньше нарушения слуха и раньше начаты абилитационные мероприятия. У таких детей необходимо формировать учебную мотивацию и устойчивые познавательные интересы; важно также формировать навыки самостоятельной деятельности, в частности самоконтроля. Следует уделять внимание организации и структурированию учебного материала, подбирать яркие примеры. Все это будет способствовать адаптации ребенка в школе.

Дефицитарность зрительного восприятия. К категории детей с нарушениями зрения в тифлопсихологии относят слепых, слабовидящих, детей с амблиопией (оптически некоррегируемое, функциональное снижение остроты зрения) и косоглазием (Солнцева, 1997). Помимо этого, выделяют следующие нарушения зрения:

• миопия (близорукость);

• нистагм;

• частичная атрофия зрительного нерва и др.

В зависимости от времени наступления дефекта выделяют две категории детей: слепорожденные и ослепшие.

Слепорожденные – дети с врожденной тотальной слепотой или ослепшие в возрасте до трех лет.

Эта категория дефицитарности зрения (детей этой категории еще называют слепыми или, что более толерантно в настоящее время, – незрячими) объединяет детей с визусом «0» и светоощущением, а также имеющих остроту остаточного зрения до 0,04 (на лучше видящем глазу) с применением обычных средств коррекции – очков. Среди них выделяют следующие подварианты:

Абсолютно, или тотально, слепые – дети с полным отсутствием зрительных ощущений;

Частично, или парциально, слепые – дети, имеющие светоощуще-ния, форменное зрение (способность к выделению фигуры из фона) с остротой зрения от 0,005 до 0,04.

Другой категорией детей с дефицитарностью зрения являются слабовидящие – дети с остротой зрения от 0,05 до 0,2 на лучше видящем глазу с коррекцией обычными очками. Кроме снижения остроты зрения, слабовидящие могут иметь отклонения в состоянии других зрительных функций (цвето– и светоощущения, периферического и бинокулярного зрения). Остаточное зрение нельзя рассматривать только как крайнюю степень ослабления нормального зрения. Оно представляет некоторое интегральное свойство глубоко поврежденной зрительной системы, особенностью которого является неравнозначность нарушений различных зрительных функций, лабильность и неустойчивость отдельных компонентов зрительного процесса в целом, тенденция к наступлению быстрого утомления (Солнцева, 1997). Можно выделить несколько форм остаточного зрения при остроте зрения 0,04 и ниже в зависимости от сложности нарушений зрительной функции. Главное отличие детей этой категории от незрячих: зрительный анализатор остается основным источником восприятия информации об окружающем мире и может использоваться в качестве ведущего в учебном процессе, включая чтение и письмо.

Еще одна категория детей определяется уже в зависимости от времени наступления поражения: ослепшие – дети, утратившие зрение в дошкольном возрасте и позже. Это позволяет отнести данную категорию к локально поврежденному типу развития. Более поздние нарушения зрения позволяют детям использовать уже сформировавшиеся ранее на основе зрения связи в ходе познавательной деятельности и образуют иные системы связи при компенсации дефекта. Как и в случае позднооглохших детей, ослепшие дети обладают определенными особенностями развития психики, которые отличают их как от детей с врожденными или ранними повреждениями зрения, так и от других категорий детей с дефицитарностью развития.

Специфичное влияние нарушений зрения проявляется практически во всех сферах психического развития ребенка, поскольку глубина и характер поражения зрительного канала восприятия определяют ведущий тип познания окружающего, его модальность и полноту образов внешнего мира. Очевидно, что при нарушениях зрения снижается не только количество, но и качество получаемой информации о мире. Происходят качественные изменения межанализаторных взаимоотношений, возникает специфика развития понятий, речи, формирования образов и предметного восприятия, мышления, памяти и воображения. В своей исследовательской активности ребенок часто становится осторожным, пассивным, снижается интерес к окружающему. В связи с этим вся сфера пространственных представлений оказывается дефицитарна, а оценка пространственных характеристик мира не «подтверждается» зрением. Специфичными оказываются и моторика ребенка, его походка и движения, а его несамостоятельность, зависимость от взрослых ограничивает сферу предметной деятельности. Особенно все это характерно для детей с тяжелыми врожденными нарушениями зрения, о которых мы и будем говорить в первую очередь.

Внешний вид и поведение ребенка определяются степенью зрительных дефицитов. Так, незрячие дети чрезвычайно осторожны в новой ситуации, походка неуверенная, предпочитают держаться близких, прислушиваются к голосам и интонациям чужих людей, привыкают к ним, прежде чем вступить в контакт. Им требуется время для ознакомления с помещением, его пространственными и предметными характеристиками. Ребенок нуждается в подбадривании со стороны близких, часто в их прямом сопровождении. Желательно, чтобы во взаимодействие с ребенком вначале вступал лишь один незнакомый взрослый. Ребенок нередко плохо управляет своей мимикой («не держит лицо»), не использует общепринятые жесты. В тяжелых случаях поведение может носить аутоподобный характер – наблюдаются двигательные, реже речевые стереотипии, ребенок беспокоен, не идет на контакт, демонстрирует множество страхов и т. п. Это (в особо тяжелых случаях) может служить причиной диагностической ошибки, когда, помимо нарушения зрения, ребенку выставляется диагноз «аутизм».

Темповые характеристики деятельности могут значительно различаться, но в целом темп деятельности вообще и в незнакомой ситуации в частности замедлен, ребенок осторожен.

Работоспособность ребенка с нарушением зрения выявляется не сразу, и требуется достаточное время для ее определения. Часто дети быстро устают, в том числе и за счет большой эмоциональной нагрузки, жалуются на усталость, но бывает, что жалобы на усталость являются привычным способом «ухода» от трудных заданий и новых контактов.

Наличие левосторонних латеральных предпочтений не специфично для детей с нарушениями зрения, но их преобладание осложняет ход развития и усиливает трудности адаптации ребенка.

В случае отсутствия признаков неврологического неблагополучия и сочетанных нарушений при раннем начале абилитационных и коррекционно-развивающих мероприятий у детей старшего дошкольного и младшего школьного возраста произвольный компонент деятельности сформирован достаточно.

Адекватность и критичность ребенка в огромной степени зависит от специфики эмоциональных и аффективных особенностей ребенка. Чем младше ребенок, тем менее адекватно он может вести себя в незнакомой для него ситуации, среди чужих людей и в незнакомом помещении.

Обучаемость ребенка с выраженными нарушениями зрения в целом не нарушена, но значительно специфична ввиду описываемых ниже особенностей развития психических функций и познавательной деятельности.

В целом следует отметить, что прямой зависимости между степенью нарушения зрения и уровнем развития познавательной деятельности чаще всего не наблюдается. Часто дети имеют низкий уровень психической активности, что сказывается и на уровне познавательных интересов. Кроме того, особенности восприятия в значительной степени определяют специфику развития познавательной сферы – процесс восприятия в целом замедлен, формируются обедненные, часто деформированные и неустойчивые образы объектов, нарушается цельность восприятия, часто отсутствуют второстепенные, но неотъемлемые детали предметов. Это вызывает трудности выделения существенных качеств и признаков, определяет недостаточность обобщенности образов предметного мира. При нарушении бинокулярного зрения нарушается восприятие перспективы и глубины пространства. В развитии картины мира большую роль играют осязание, слух и проприоцептивные ощущения, даже обоняние, а это, в свою очередь, сказывается на развитии всех психических функций и процессов ребенка.

Произвольное внимание у детей с нарушениями зрения, как правило, не страдает (при отсутствии других органических нарушений). Способность долго и сосредоточенно опознавать предмет во всех его свойствах формируется рано. Активность, широта и направленность внимания, возможность переключения и сосредоточенность в целом развиты достаточно. Однако отмечается снижение объема и устойчивости внимания.

У детей с нарушениями зрения затруднено формирование образов, основанных на чувственном опыте и соответственно образного мышления. Встречается как расширение, так и сужение объема понятий, недостаточная обоснованность суждений, формальность умозаключений. Анализ решения задач слабовидящими школьниками показывает, что если они уяснили смысловое и конкретное содержание условия, то их рассуждения и умозаключения не отличаются от рассуждений обычных школьников, а формирование формально-логических речевых операций происходит позже и протекает более длительное время. Недостаточность сенсорно-перцептивной сферы проявляется в неточности, фрагментарности, малой обобщенности пространственных представлений. Сфера пространственных представлений не только недостаточно сформирована, но порой и специфична.

Специфично развивается и речь такого ребенка. Хотя часто не изменен темп развития речи, она своеобразна в своей словарно-семантической составляющей. Непонимание чувственной ткани слова и его смысловой стороны приводит к неправильному использованию слов, появляется формализм – накопление большого количества слов, не связанных с конкретным содержанием и смыслами. Очень часто отмечается излишняя компенсаторная многоречивость – своеобразный вербализм, уровень спонтанной речи, особенно с позиций содержания, отличается фрагментарностью, походящей порой на разноплановость, непоследовательность мышления, наблюдаемая у детей с вариантами искаженного развития. Помимо этого, в речи имеют место проблемы отражения динамики событий, отмечаются трудности выделения главного и соблюдения логической связности речи, недостаточное использование мимики и пантомимики при общении.

Поскольку к памяти этих детей предъявляются большие требования, чем к памяти обычных детей, часто ребенок обладает уникальными мнестическими возможностями, развитой словесной, слуховой, тактильной памятью. Объем памяти часто оказывается избыточным, при этом представления не наполнены чувственным опытом, смыслами.

Эмоциональные особенности в значительной степени зависят от уровня психического тонуса и активности ребенка. Часто можно отметить, особенно в дошкольном возрасте, наличие аутоподобных черт, что свидетельствует о специфике формирования всей аффективной сферы (недостаточность тонизации деятельности ребенка). Ребенок легко тормозим, тревожен, часто испытывает страхи, зависим от близких взрослых, чрезмерно к ним привязан, стереотипен в своих привычках и интересах. Кроме того, затруднено, а иногда и невозможно считывание эмоциональных проявлений, выражения лиц собеседников, что затрудняет коммуникации ребенка и способствует компенсаторному формированию вербализма и/или дисгармонических черт характера – тревожности, неуверенности, пассивности и т. п. Помимо этого, эмоциональные переживания самого ребенка недостаточно отражаются в его мимике, что затрудняет считывание их другими людьми, осложняя взаимодействие с ним. В то же время сами дети часто обнаруживают большую чувствительность к эмоциональным модуляциям речи другого. Уровень притязаний на успех у слабовидящих детей, как правило, невысокий, а самооценка может быть достаточно высокой. Часто присутствуют социальные страхи – особенно у подростков. Разумеется, все эти особенности непосредственно зависят и от условий развития ребенка, типа воспитания и отношения к проблемам ребенка в семье.

Прогноз развития и адаптации зависит от степени и времени возникновения нарушения зрительного восприятия, начала и интенсивности абилитационной и коррекционно-развивающей работы.

Для адаптации ребенка с нарушениями зрения в общеобразовательной среде необходимо использовать специальные техники, методики и приемы обучения, разработанные специально для детей с нарушениями зрения. Необходимо учитывать особенности зрения при рассадке детей в пространстве класса и позволять ребенку подбирать позу, удобную для максимального использования зрения при работе. Чрезвычайно важен подбор адекватного дидактического материала (рельефного, контурного, яркого, с использованием предметности в подборе дидактического материала). При работе необходимо сочетание описания предмета с активным его исследованием, сопровождающимся активными действиями ребенка. Следует помнить о важности дозированного режима зрительных нагрузок и специального режима освещения. Особый вид помощи ребенку заключается в формировании познавательной, коммуникативной и учебной мотивации.

Дефицитарность опорно-двигательного аппарата

Как и в предыдущих случаях, нарушения функций опорно-двигательного аппарата могут носить и врожденный, и приобретенный характер. В зависимости от причины и времени поражения (что дифференцирует эту категорию детей на дефицитарный и поврежденный варианты развития) отмечаются следующие варианты патологии опорно-двигательного аппарата (Специальная педагогика…, 2001; Левченко, Приходько, 2001):

• детский церебральный паралич;

• иные варианты дефицитарности ОДА. К последним относят:

– заболевания нервной системы;

– последствия полиомиелита;

– прогрессирующие нервно-мышечные заболевания (миопатии, мышечные дистрофии, рассеянный склероз и др.);

– врожденная патология опорно-двигательного аппарата;

– приобретенные заболевания и повреждения опорно-двигатель ного аппарата;

– травматические повреждения спинного мозга, головного мозга и конечностей;

– заболевания скелета (туберкулез, опухоли костей, остеомиелит);

– системные заболевания скелета (хондродистрофия, рахит) и др.

При всем разнообразии врожденных или рано приобретенных заболеваний и повреждений опорно-двигательного аппарата ведущим является собственно двигательный дефект. При заболеваниях, связанных с ранним или врожденным повреждением ЦНС, у большинства детей наблюдаются сходные проблемы: двигательные нарушения сочетаются в той или иной степени с особенностями сформированности сенсорных и когнитивных функций, спецификой формирования познавательной деятельности в целом.

Большинство детей с нарушениями опорно-двигательного аппарата составляют дети с церебральным параличом (89 %) (Левченко, Приходько, 2001). На настоящий момент используется классификация форм детского церебрального паралича, разработанная К.А. Семеновой (Семенова, 1968), которая удобна в практической работе не только специалистов образования – логопедов, педагогов-дефектологов, психологов, но и врачей.

Согласно этой классификации выделяются следующие формы ДЦП:

• спастическая диплегия;

• гемиплегия;

• астатически-атоническая форма ДЦП;

• гиперкинетическая форма ДЦП;

• тетраплегия (двойная спастическая диплегия).

Основные особенности детей с ДЦП определяются тем, что общая логика психического развития нарушена вследствие специфики повреждений ЦНС. «Ранний органический дефект центральной нервной системы, составляющей основу ДЦП, обуславливает сложное сочетание двигательных и психических недостатков, что и составляет специфическую структуру психического дизонтогенеза при этом заболевании» (Специальная психология…, 2003, с. 369). При этом у детей с ДЦП не только замедлен темп психического развития, но и наблюдается значительная неравномерность в развитии психических функций. Это нарушение развития церебрально-органического генеза «включает следующие основные варианты: локальный дизонтогенез отдельных психических функций; нарушения умственной работоспособности; нарушения произвольной регуляции психической деятельности; специфическую задержку психического развития, при которой имеет место сочетание представленных выше нарушений со стойко ограниченным запасом знаний и представлений об окружающем и специфическими особенностями мыслительной деятельности, обусловливающими замедленное усвоение нового материала» (там же, с. 370).

В связи с этим у детей отмечаются значительные трудности социальной адаптации. В легких случаях эти трудности минимальны. Помимо этого, у большинства детей проявляется эмоциональная незрелость, явные трудности управления своим поведением, контроля и программирования.

Внешний вид и поведение определяются формой нарушения и его тяжестью. При негрубых формах спастической диплегии или гемипарезе, когда ребенок передвигается сам, может себя обслуживать, поведение достаточно адекватно ситуации, хотя порой ребенок недостаточно критичен к ситуации в целом и его поведение может быть схоже с поведением ребенка более младшего возраста. В случае других форм ДЦП поведение может быть достаточно специфичным вплоть до значительной неадекватности.

Темповые характеристики деятельности у всех детей с ДЦП снижены, порой очень значительно, и это не всегда связано с собственно двигательными нарушениями. Выраженно замедлен и темп мышления, темп речи, скорость реагирования и т. п.

Работоспособность, как физическая, так и умственная, в подавляющем большинстве случаев значительно снижена.

Наличие большого количества левосторонних латеральных предпочтений не является специфичным для детей с детским церебральным параличом, но при наличии вынужденного левшества (в частности, при правосторонних гемипарезах) осложняет общий ход развития. Это проявляется в еще более серьезных проблемах формирования пространственных представлений и регулятивной сферы и, как следствие, развития познавательной деятельности и социальной адаптации.

Характер и целенаправленность деятельности, произвольная регуляция психических функций у детей с ДЦП обычно страдают достаточно выраженно. Это объясняется системным ранним поражением ЦНС.

Адекватность и критичность ребенка в большой степени зависит от формы и тяжести проявлений, как, впрочем, и особенности обучаемости. При тетраплегиях и выраженных гиперкинетических формах ДЦП в процессе однократного взаимодействия с ребенком оценить этот параметр часто невозможно.

Обучаемость ребенка, как правило, страдает, в том числе и за счет специфики развития восприятия, памяти, внимания, но может быть вполне удовлетворительной на бытовом уровне.

Патологическую основу дефицитов познавательной деятельности у детей с ДЦП «составляет парциальная системная ретардация и патологическая гетерохрония развития мозга в целом в сочетании с различными неврологическими и психопатологическими синдромами, обусловленными ранним органическим поражением ЦНС» (Специальная психология…, 2003, с. 370–371). При этом на развитие познавательной деятельности оказывают влияние и особенности восприятия. Так, по мнению большинства специалистов, слуховое и зрительное восприятия могут быть нарушены вследствие гиперкинезов и двигательных ограничений и нарушений, а кинестетические ощущения и представления о теле явно недостаточны, фрагментарны или искажены, что обуславливает недостаточность межсенсорной интеграции ощущений, за счет чего страдает деятельность в целом.

Внимание легко привлекается, но часто неустойчиво, для его поддержания требуется помощь взрослого, выражены трудности распределения и переключения внимания, ребенок инертен. Таким образом, для поддержания внимания необходимы специальные приемы (в том числе позы и расположение материалов) и дидактика.

Отмечается и специфика протекания мыслительных операций. В связи с особенностями восприятия не только затруднен, но и значительно замедлен процесс анализа поступающей информации. Мыслительная деятельность инертна, значительно замедлена, тугоподвижна и страдает в различных ее звеньях – в аналитическом, синтетическом, звене обобщения материала, его логического анализа и т. п. Особые трудности вызывают задания, требующие пространственного анализа и синтеза, в том числе конструктивные задания, относимые к наглядно-действенным (перцептивно-логическим), – узоры Кооса, доски Сегена, матрицы Равена и т. п. Еще более затруднено выполнение логических заданий. Мышление на бытовом уровне тяготеет к простому, конкретно-ситуативному.

Чаще всего у ребенка наблюдаются нарушения звукопроизношения, темпа, плавности и интонационно-просодических характеристик речи. Темп речи значительно замедлен. Речевое развитие задерживается по срокам и темпам, страдает и его качество.

Речь часто поверхностна, ребенок может быть и многоречив, но по существу ответить ему трудно, в речи много привычных, связывающих оборотов, шаблонов и эмболов. При различных формах заболевания речевая деятельность, как и другая произвольная активность, может сопровождаться множественными сопутствующими движениями. Процесс слухоречевого запоминания замедлен, ограничен и объем запоминаемого материала. Есть трудности избирательности мнестических следов, удержания порядка предъявляемого материала. Смысловой контекст часто, но не всегда улучшает качество запоминания, эмоциональный – улучшает его. При этом механическая память может быть достаточной.

Аффективно-эмоциональная сфера характеризуется незрелостью, ребенок повышенно внушаем, наблюдаются трудности эмоциональной регуляции поведения, разнообразные эмоциональные особенности, которые проявляются способами, свойственными детям более младшего возраста. Дистанцию в общении часто не удерживают, могут быть недостаточно критичны.

Эмоциональные реакции вследствие двигательных нарушений и гиперкинезов могут выглядеть как неадекватные. Часто отмечается эмоциональная лабильность, знак эмоциональных реакций легко меняется.

Прогноз развития и адаптации зависит от множества факторов (как медицинского, так и социального характера), в том числе адекватности выбранного образовательного маршрута и объема нагрузок. Чаще всего дети школьного возраста нуждаются в обучении в СКОУ или школе надомного обучения, нередко собственно в надомной форме обучения. При этом возможна интеграция в детской среде во второй половине дня или на уроках неосновного цикла, в учреждениях дополнительного образования. При анализе условий, необходимых для инклюзивного обучения детей с ДЦП, нужно учитывать следующее: низкий темп и недостаточную продуктивность деятельности в целом; недостаточную критичность, адекватность; трудности понимания длинных, быстрых, сложно организованных инструкций; невысокую обучаемость, трудности переноса способов действий; явную неравномерность (часто недостаточность) развития компонентов познавательной деятельности, ее произвольности; потребность серьезной помощи взрослого при обучении, особых дидактических и методических приемов, ориентировку на оценку взрослого (или другого), а не на собственный контроль. Безусловно, большинство детей с подобным вариантом дефицитарного развития нуждаются в индивидуальной программе развития в дошкольном возрасте и индивидуальном образовательном и учебном плане.

Сочетанная (множественная) дефицитарность

Не являясь специалистами в области работы с данной категорией детей, мы можем только привести соображения Т.А. Басиловой как наиболее известного в нашей стране специалиста по работе с такими детьми (Основы специальной психологии, 2002, с. 374–384).

Нарушения принято называть сложными при наличии двух или более первичных нарушений. Недостатки развития, при сложном дефекте, связаны с повреждением разных систем организма. Одновременное поражение нескольких функций внутри одной системы организма можно назвать осложненным дефектом.

Дискуссионной проблемой остается отнесение к этому виду отклоняющегося развития глубокого органического поражения ЦНС, приводящего к поражению многих областей головного мозга, отвечающих за сенсорную, двигательную и иные сферы, и к выраженному тотальному недоразвитию в целом. В настоящее время сохраняется представление о таком типе отклоняющегося развития как о множественном виде нарушений.

По сочетанности нарушений выделяется более 20 видов сложных и множественных нарушений. Это могут быть различные сочетания сенсорных, двигательных, речевых и эмоциональных отклонений друг с другом, а также сочетание всех этих видов с тотальным недоразвитием. Очень часто присутствуют и дополнительные тяжелые соматические заболевания, которые также требуют специализированной помощи.

Дополнительно можно проводить дифференциацию по выраженности различных нарушений. Принято также выделять детей с одновременно или разновременно наступившими нарушениями, можно проводить дифференциацию и по времени (возрасту) наступления сложных нарушений.

Для всех случаев врожденного и/или приобретенного сложного нарушения чрезвычайно важно установить особенности развития ребенка к моменту заболевания, его знания и умения, уровень психического развития.

Даже из такого краткого описания видно, насколько разнообразны и нестабильны варианты этого вида отклоняющегося развития. Многообразие проявлений и их динамизм является одной из главных особенностей этой категории детей.

Глава 8

Диагностика сформированное компонентов базовой структурной организации психического

Оценку сформированности базовой структурной организации психического, каждого из ее компонентов следует рассматривать в качестве одного из ключевых моментов психологического обследования и анализа особенностей отклоняющегося развития в целом (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б). Именно здесь теоретическая модель начинает приобретать практическую значимость, определяя различные компоненты целостного сопровождения проблемного ребенка. Мы придаем особую важность этой оценке, поскольку понимание структуры и специфики сформированности базовых компонентов психического развития ребенка, «профиль» их взаимосвязанной уровневой системы выступает основным критерием дифференциации видов, вариантов и форм отклоняющегося развития. Именно особенности сформированности базовой структурной организации определяют состояние ребенка и основной психологический синдром, который включен в психологический диагноз в качестве его оси I (см. главу 1).

Очевидно, что при анализе мы оцениваем не сами базовые компоненты, которые присутствуют лишь в качестве объяснительной модели, но их непосредственные проявления в феноменологии, которые в рамках наших представлений изоморфны базовым структурам психического. Подобная оценка позволяет сделать вероятностный прогноз дальнейшего развития и, главное, определить пути адекватной коррекционно-развивающей работы.

Главное в изучении каждого компонента базовой структурной организации – выявление того его уровня, который достаточно сформирован, и оценка следующего, дефицитарного уровня. Так мы сможем выяснить, где произошел «сбой» развития, и соответственно определить «исходную точку», объем и направление работы с целью формирования всего репертуара психических функций. Причем в понятие «несформированность уровня» включена не только недостаточность, но и любая особенность его функционирования во взаимосвязи с остальными уровнями (подуровнями) компонентов структурной организации, выходящая за пределы социально-психологического норматива (глава 1).

Такой подход к оценке системы каждого из базовых компонентов – достаточности или недостаточности на данный момент отдельных иерархических уровней позволяет в несколько иной плоскости подойти и к классическому понятию «зоны ближайшего развития» (ЗБР) ребенка. Если рассматривать ЗБР как область «несозревших, но созревающих процессов» (Выготский, 1984, с. 264), следующий за сформированным в соответствии с нормативным онтогенезом уровень (то есть уровень, являющийся в данный момент недостаточно сформированным) и является зоной ближайшего развития. Именно эта зона, область должна стать «мишенью» воздействия со стороны всей образовательной среды. Определение таких «мишеней», «точек сбоя» нормативной программы развития и должно стать основной целью обследования.

Ниже мы представляем методики, зарекомендовавшие себя как наиболее эффективные при оценке сформированности уровневых систем каждого из компонентов базовой структурной организации психического.

8.1. Оценка сформированности регуляторного обеспечения психической активности

В соответствии с нашими представлениями об уровневой структуре регуляторного обеспечения психической активности ее оценка может быть произведена на следующих уровнях:

• произвольная регуляция двигательной активности;

• произвольная регуляция психических процессов, в том числе собственной эмоциональной экспрессии (алгоритмизация, программирование и контроль);

• регуляция поведения в целом (в том числе межличностных коммуникаций).

Оценка проводится не только с помощью специальных проб, она всегда основывается и на анализе особенностей поведения ребенка. Чем младше ребенок, тем менее сформирована регуляция и тем сложнее оценить ее с помощью каких-либо проб его возможности.

Даже при работе с ребенком старше 5,5 лет любая диагностическая проба должна вписываться в контекст ситуации, быть интересной, содержать игровые элементы. Ребенок 3,5 лет не будет повторять отдельные движения (например, хлопки ладонью по столу) просто так. Но если предложить ему «побарабанить по стулу или столу» либо «поиграть в барабан», то мотивационная задача в большинстве случаев будет решена.

В данном разделе мы будем говорить о диагностике в первую очередь с позиции возраста, учитывая в то же время иерархическую структуру регуляторного обеспечения, от более глубинных уровней к более высоким и осознаваемым – от регуляции движений к регуляции психических процессов и взаимодействия с окружающими.

Произвольная регуляция движений. Оценка сформированности регуляции движений как наиболее глубокого, первичного в регуляторной системе уровня, опирается на закономерности и показатели нормативного развития двигательной активности ребенка в онтогенезе.

При углубленном исследовании произвольной регуляции движений необходимо последовательно оценить возможность[66]:

• совершать произвольные единичные движения в соответствии с заданной инструкцией;

• осуществлять серии последовательных движений, удержание простой и более сложной двигательной программы;

• регулировать силу мышечного тонуса.

Произвольная регуляция психических процессов. Для ее оценки не стоит изобретать специализированные методики. Возможность целенаправленной организации собственной деятельности (мнестической, речемыслительной и т. п.), произвольной регуляции всей познавательной деятельности, в том числе и ограничения (или даже прекращения) последней, может оцениваться с использованием хорошо известных диагностических методик. Помимо анализа результата непосредственно исследуемых феноменов, на которые ориентирована методика, параллельно проводится и оценка сформированности произвольной регуляции того же психического процесса. При этом в первую очередь исследуется возможность удержания программы выполнения заданий, которые входят в состав предлагаемой диагностической методики.

У отдельных категорий детей регуляция психических процессов может быть сформирована несколько лучше, чем произвольность двигательной активности, в силу речевого опосредования или, наоборот, значительно страдать из-за отсутствия такого опосредования. Последнее наиболее характерно для детей с парциальным недоразвитием когнитивного компонента деятельности (дети с общим недоразвитием речи).

При качественной оценке параметров, свидетельствующих об уровне произвольного владения собственной деятельностью, прежде всего анализируется возможность:

1. Удержания инструкции.

– не удерживает;

– удерживает при повторении инструкции;

– удерживает самостоятельно.

2. Удержания программы выполнения заданий как невербального, так и вербального характера.

– не удерживает;

– удерживает при вынесении программы вовне;

– удерживает самостоятельно.

3. Распределения внимания по ряду признаков одновременно.

– способен удержать только один признак;

– способен к распределению внимания и работе с двумя признаками одновременно при незначительной помощи взрослого;

– способен к распределению внимания и продуктивной работе с двумя и более признаками самостоятельно.

Подобная оценка возможна при наблюдении за выполнением заданий и анализе результатов большинства предлагаемых нами методик (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 20056), в первую очередь, на материале так называемых сериальных заданий, таких как: Прогрессивные Матрицы Дж. Равена, методика Пьерона – Рузера, методика В.М. Когана, методика Кооса, установление последовательности событий и т. п.

Регуляция поведения в целом. В данном случае специального исследования произвольной регуляции также не требуется. Оценка сформированности регуляции эмоциональных проявлений, впрочем, как и всего поведения в целом (включающего и регуляцию межличностных коммуникаций), может быть произведена посредством наблюдения за эмоциональными реакциями и поведением ребенка, в том числе и в процессе обследования, за игрой ребенка, а также при анализе жалоб родителей, изучения истории развития (анамнеза).

При этом в первую очередь оценивается наличие и степень выраженности импульсивности, аффективных реакций, возможность их сдерживать, а также регулировать и анализировать свои эмоции, переживания и поведение (в том числе и речевое). Повторим, что эти показатели в обязательном порядке должны быть привязаны к возрасту или актуальному состоянию ребенка.

В данном разделе мы будем проводить анализ, в первую очередь исходя из возраста ребенка. Отдельные методики применимы ко всему возрастному диапазону.

Оценка сформированности произвольной регуляции двигательной активности

Оценка сформированности произвольной моторики рук

Традиционно возможность произвольной регуляции движений оценивается по результатам выполнения различных мануальных проб.

Ребенку 3–5 лет предлагаются игровые задачи, подходящие по смыслу к действиям, производимым взрослым. Это может быть игра в барабан, зарядка для рук или любое другое действие, в котором используются поочередно обе ладошки. В этом возрасте ребенку лучше всего располагаться напротив взрослого и «отзеркаливать» движение рук взрослого.

Инструкция 1. Давай играть в барабан. (При этом можно громко похлопать по столу.) Ты будешь повторять за мной музыку. Как я, так и ты. После этого взрослый совершает одиночный или сдвоенный хлопок по столу одной из рук. Ребенок должен просто повторять это движение, сидя напротив, то есть от него требуется «зеркальное» повторение. В этой ситуации никаких слов «левая», «правая» взрослый не употребляет. Если ребенок не понял, что от него хотят, дают более подробную инструкцию.

Если я барабаню этой рукой (взрослый хлопает правой), то ты хлопаешь этой (взрослый дотрагивается до левой руки ребенка). Затем все повторяется с другой рукой. Хлопай, как я.

Пробы начинаются с повторения ребенком одиночных движений, например: правая (повтор ребенка), правая (повтор ребенка), левая (повтор ребенка), левая (повтор ребенка), два удара левой (повтор ребенка), два удара правой (повтор ребенка).

Следует иметь в виду, что ребенок до 4, реже 4,5 лет может не делать точное количество хлопков, а делать их (в норме) на один больше и в более быстром темпе.

После этого исследуется возможность выполнения ребенком простой двигательной (мануальной) программы.

Инструкция 2. Барабань, как я.

Взрослый показывает ребенку в той же позиции (сидя напротив) следующие движения: удар правой-левой-правой. Важно, чтобы ребенок в этом случае начинал выполнять движения с «правильной» руки (в позиции «напротив» это будет выглядеть так: левой-правой-левой). Эти пробы можно повторить два-три раза, начиная каждый раз с другой руки.

Именно такая «игра в барабан» дает возможность уже в этом возрасте оценить регуляцию и силу тонуса. Начинать эти пробы имеет смысл с одиночных движений, какой-либо одной рукой. Лишь при успешном выполнении можно переходить к выполнению простой двигательной программы.

Инструкция 3. Смотри, я ударяю в барабан тихо-тихо, как бабочка. Попробуй, как я.

Взрослый тихо хлопает ладонью по столу, ребенок должен хлопнуть тише, чем хлопал перед этим. Как правило, в возрасте от 3 до 4–4,5 лет одиночные движения ребенок выполнить может, но при выполнении даже простой двигательной программы (например, правой-левой-правой) удержать еще и силу мышечного тонуса (сделать эту последовательность движений тихо или, наоборот, громко) ребенок не может. После 4–4,5 лет в норме это становится доступно.

В аналогичной последовательности ребенка просят хлопать громко (как слон), а потом средней громкости (как кошка).

В целом к 5 годам в норме ребенок может повторять единичные движения вслед за взрослым по громкости. Пример: взрослый хлопает левой тихо (повтор ребенка), два раза правой громко (повтор ребенка) и один раз левой средне (повтор ребенка).

При выполнении простой двигательной программы (левой-правой-левой) ребенок к 5 годам в состоянии выполнять (повторить вслед за взрослым) всю программу, либо сильно, либо тихо, либо средне, то есть с какой-либо одной постоянной силой.

Удержание двигательной программы можно оценить и с помощью другой пробы. В особенности если ребенок хочет что-то взять, достать, что-то просит из игрушек.

Инструкция 4. Я тебе дам игрушку, но прежде потопай (взрослый показывает как), похлопай (взрослый показывает простые хлопки,) и спой (ля-ля-ля.)

Чем младше ребенок, тем с большей вероятностью для повторения ему будет нужен полный показ всей последовательности действий. Взрослый пару раз топает ногами, делает два-три хлопка и поет «ля-ля-ля».

Оценивается возможность удержания трех различных типов действий и их последовательности. До 4 лет ребенок имеет право спутать порядок действий. После этого возраста обычно порядок действий удерживается достаточно легко.

При обследовании детей 5–7 лет чрезвычайно важно положение специалиста и ребенка за столом при проведении мануальных проб. Начиная с этого возраста, при проведении мануальных проб взрослый и ребенок должны сидеть рядом (ребенок может сидеть как справа, так и слева от специалиста), а не друг против друга. Тем самым ребенку нет необходимости «перешифровывать» движения рук (правой или левой) взрослого.

С 5-летнего возраста в норме ребенку доступно выполнение простых и несколько более сложных мануальных двигательных программ. Начинать имеет смысл с программ более простых, но уже не симметричных (правая-левая-правая), как для детей более раннего возраста, а так называемых асимметричных. Например, правая-правая-левая или левая-левая-правая. При успешном выполнении можно давать программы с большим количеством элементов (4–5).

Инструкция. Посмотри, как я делаю, и делай так же. Или: Повторяй движения моих рук. Если я хлопаю этой рукой – взрослый делает хлопок – ты этой – взрослый дотрагивается до одноименной руки ребенка, если я этой – хлопает другой рукой – то ты этой – дотрагивается до одноименной руки ребенка.

Психолог четко хлопает в случайном порядке ладонями по столу (например, в таком порядке: правой-левой-левой-правой. Или: левой-левой-правой-левой). Задача ребенка: повторить каждый хлопок той же рукой, что и взрослый, после всей серии движений. Иногда требуется повторение взрослым всей серии движений, особенно, если она длиннее четырех элементов.

Ближе к 6,5–7 годам имеет смысл вводить «двуручный» элемент, то есть одновременный хлопок двумя руками наряду с одинарными (одноручными). Инструкция остается той же, а психолог четко хлопает в случайном порядке ладонями по столу (например, в таком порядке: правой-левой-обеими ладонями-левой, или: левой-правой-обеими ладонями-правой-левой, или: левой-обеими ладонями-правой-правой-левой и т. п.). Задача ребенка: повторить каждый хлопок той же рукой, что и взрослый, после всей серии хлопков.

При невозможности выполнения подобной программы используются пробы, предназначенные для детей более раннего возраста (см. выше).

При успешном выполнении 4—5-элементной двигательной программы на этой «базе» можно оценить возможность регуляции силы мышечного тонуса. Для начала убедившись, что ребенок правильно удерживает заданную программу, на этой же последовательности двигательных элементов взрослый хлопает по столу с определенной силой – тихо или громко (со средней громкостью).

Инструкция. А сейчас то же самое будешь делать тихо-тихо, как я (повторяется правильно выполненная ребенком последовательность движений). А теперь громко (при этом последовательность движений меняется).

В случае успешного выполнения задача усложняется, и взрослый вначале дает ребенку новую аналогичную двигательную программу из 4–5 элементов. Убедившись, что он ее удержал, повторяет программу, изменяя силу хлопков. Например, левая-левая (сильно), правая-левая (тихо). Или левая-правая (тихо), левая-обеими руками (сильно).

Такая задача нормативно становится доступна ребенку ближе к 6,5 годам, а при наличии в ней одновременных двуручных движений – к 7 годам.

Начиная с этого возраста, удобно использовать графические пробы – рисование последовательности элементов узоров (заборов). Эти пробы позволяют оценить не только двигательную регуляцию, но и удержание программы и контроль за ее выполнением, то есть являются одновременно пробами на оценку сформированности психических процессов.

Оценку мануальной деятельности детей 7–9 лет удобнее всего производить с использованием уже не целой кисти, но отдельных пальцев руки. Однако сначала следует убедиться в сохранности движений пальцев рук (как правило, эти движения нарушены у детей с детским церебральным параличом, с тотальным недоразвитием, с грубой моторной неловкостью).

Проба «Пальчики»

Взрослый находится в позиции рядом с ребенком (не важно – слева или справа от него). Все задания выполняются вначале взрослым, лишь после окончания движения пальцев взрослого к выполнению приступает ребенок.

Удобно пользоваться средними и указательными пальцами обеих рук (в приведенных примерах шифруются: СП – средний палец правой руки, СЛ – средний палец левой руки и УП – указательный палец правой руки, УЛ – указательный палец левой руки). Желательно, чтобы как у ребенка, так и у взрослого две фаланги этих пальцев обеих рук лежали на столе, а сами руки были бы не напряжены.

Инструкция. Ты сейчас будешь повторять движения моих пальцев. Посмотри, какие пальцы у меня оказались на столе. Как они называются?

В норме к 7 годам ребенок уже должен знать названия всех пальцев. Если он затрудняется в назывании – ему помогают.

Если я приподнимаю средний палец на левой руке (взрослый приподнимает палец и ударяет им по столу), то ты приподнимаешь этот (взрослый показывает пальцем на средний палец левой руки ребенка). Если я поднимаю палец на правой руке (взрослый приподнимает указательный палец правой руки), то ты приподнимаешь вот этот (взрослый касается указательного пальца правой руки ребенка).

Таким образом, ребенок должен действовать одноименными пальцами одноименной руки, находясь в позиции рядом.

Процедура проведения. Начинать пробу имеет смысл с простого последовательного движения пальцев. Вначале это делает взрослый без речевых пояснений, после чего он просит ребенка повторить движения. Постепенно двигательные программы, которые показывает взрослый, усложняются. При этом темп движения пальцами не должен превышать два удара в секунду.

Примеры простых программ

СЛ-УЛ-УП-СП

СП-УП-УЛ-СЛ

СЛ-УП-УЛ-СП

УП-УЛ-СП-СЛ

Примеры усложненных программ (знак «+» означает, что движения выполняются одновременно)

УЛ-УЛ-СЛ-УП-СП-УЛ+УП

УП+УЛ-СП-СП-СЛ-УП-УЛ

Следует иметь в виду, что присоединение одновременных движений, в особенности разноименных пальцев рук, значительно усложняет программу, являясь сенсибилизирующим фактором.

Нормативно к 7–7,5 годам, ребенок без труда выполняет простые программы, к 8–8,5 годам – усложненные, ближе к 9 годам – сенсибилизированные. При этом важно, чтобы ребенок, выполняя задание, был замотивирован. Для современных детей в целях мотивации можно использовать фразу «Посмотрим, насколько быстро ты способен печатать на компьютере» и т. п.

В качестве усложненной мануальной пробы можно предложить ребенку делать одновременные разнонаправленные движения руками (например, одна рука «делает» вращательные круговые движения по столу, а другая – «поглаживающие» движения спереди назад или из стороны в сторону на той же поверхности стола и т. п.).

Оценка сформированности движений мимических мышц лица

Оценку возможности удержания алгоритма движений мимических мышц не имеет смысла проводить ранее 5 лет. Оценка производится вначале по речевой инструкции, а в случае невозможности выполнения – по показу взрослого.

Например: зажмурить (прищурить, прикрыть) только один глаз, а потом – другой, нахмуриться, поднять брови, и т. п. Также анализируется возможность выполнения простых двигательных программ (например, улыбнуться – вытянуть губы трубочкой; улыбнуться).

* * *

Возрастные нормативы выполнения заданий на регуляцию двигательной активности:

• к 4,5–5 годам – выполнение движений ладонями рук вслед за взрослым в том же порядке с самостоятельным удержанием задания;

• к 5–5,5 годам ребенок выполняет несложную двигательную программу двумя руками;

• к 6 годам – выполнение реципрокных движений кистей рук (с единичными ошибками);

• к 6,5—7-летнему возрасту дети выполняют произвольные мимические движения по речевой инструкции взрослого с единичными ошибками;

• детям 5,5–6,5-летнего возраста приведенные выше задания доступны после речевой инструкции, сопровождаемой показом;

• к 7—8-летнему возрасту ребенок выполняет различные двигательные программы как разноименными руками, так и мимической мускулатурой;

• после 8 лет возраста может выполнять сенсибилизированные пробы.

Оценка регуляции психических процессов

У ребенка 3–5 лет оценивается возможность регулировать внимание, запоминать и произвольно воспроизводить элементы в соответствии с «правилами».

Выбираются соответствующее количество (2–4) принципиально различных, в том числе и по цвету, примерно одинаковых по размеру игрушек (например, красный мячик, желтая собачка, синяя машинка или кукла).

Инструкция. Мы с тобой будем играть (взрослый показывает ребенку все игрушки, затем прячет их за спину). Если из-за спины «выпрыгивает» мячик, ты говоришь «ту-ту», если собачка – «биби», а если машинка (кукла) – то «мяу». (В зависимости от речевых возможностей ребенка можно давать и другие звукоподражательные комплексы. Важно одно: чтобы звукоподражание не было бы гомологично самой игрушке, например, машинка – би-би, кошка – мяу). Для ребенка до 3,5–4 лет инструкцию с показом можно повторить дважды или остановиться только на двух предметах. При удачном выполнении «ввести в программу» третью игрушку.

Затем взрослый в случайном порядке вынимает из-за спины ту или иную игрушку, а после того как ребенок произносит соответствующие звуки (вне зависимости от того, правильно или нет) снова убирает ее за спину.

Нормативно до 3–3,5 лет ребенок способен удержать двухэлементную задачу-шифровку, после 3,5–4 лет – трехэлементную (может быть с двумя показами). После 4 лет можно вводить четвертую игрушку (с двумя показами) или три игрушки, но с одним показом.

Очевидно, что дети с дефицитом регуляции психических процессов будут иметь сложности при выполнении даже самых простых заданий, поэтому эти пробы можно использовать и с детьми более старшего возраста, оценивая соответственно уровень сформированности произвольной регуляции этого уровня.

Для исследования произвольного запоминания можно использовать стандартную процедуру запоминания трех слов и двух групп по три слова. Важно, чтобы слова были короткие, частотные и простые для повторения.

Ребенку старше 3,5–4,5 лет после одного-двух повторений доступно в норме запоминание и повторение двух групп по три слова с удержанием порядка слов, но с единичными ошибками.

Ближе к 5 годам такая задача в норме решается с одного повторения.

Проба «Пальчики + счет»

Проба «Пальчики» может быть использована и для выявления возможности распределения внимания на два типа деятельности. Для этого необходимо предварительно убедиться, что у ребенка сформирован порядковый счет (до 10–15 в 7лет, до 100 в 8,5 лет и т. п.)

Процедура проведения. Вначале ребенка просят посчитать вслух (относительно сложный прямой или обратный счет: для ребенка 7 лет – счет от 5 до 15, не называя цифру 8, для ребенка старше 8 – обратный счет от 21 назад и т. п.). В случае если счет производится безошибочно, дается следующая инструкция.

Инструкция. Сейчас ты будешь повторять движения пальцев и считать вслух одновременно. Пальцы будут хлопать, а рот считать. Начинай считать, а когда увидишь, что мои пальцы стали двигаться – повторяй мои движения своими пальцами. Ты считаешь от двадцати одного назад. Начали считать.

Когда ребенок отсчитал 5–6 цифр в соответствующем порядке, взрослый начинает демонстрировать движения пальцев в соответствии с программами, описанными выше. От более простых к более сложным. Темп движения остается невысоким (два удара в секунду).

Счет может прекращаться или сбиваться, взрослый отмечает это в протоколе, но движения пальцами взрослый продолжает, при этом ни в коем случае не напоминая ребенку, что считать нужно все время.

В ситуации совмещенных таким образом произвольных действий не имеет смысла давать усложненные двигательные пробы или слишком сложный счет. Пробы по своей трудности примерно должны быть аналогичны тем, которые уже выполнял ребенок, а счет быть несколько проще, чем предварительный тестовый.

В данном случае оценивается не только результативность выполнения, сама возможность и качество совместных действий, но и возможность критики ребенка по отношению к собственной деятельности, возможность увидеть и исправить собственные ошибки (функция контроля).

В качестве инструментальных могут быть использованы классические методики, например, Корректурные пробы, методика Когана, Прогрессивные матрицы Равена.

Запоминание двух групп слов

Несмотря на то, что методика направлена на исследование скорости и объема слухоречевого запоминания, влияния фактора интерференции и возможности удержания порядка предъявляемого материала, в данном случае анализируется еще и возможность произвольного удержания инструкции как определенного алгоритма деятельности. Так, например, нормативно ребенок около 3-х лет часто не дослушивает все предъявляемые слова, а старается повторить их поэлементно, по одному.

Материалы. Для запоминания используются простые, частотные, не связанные по смыслу слова в единственном числе именительного падежа, объединенные в группы.

Возрастной диапазон применения. Для детей до 5–5,5 лет предъявляется уменьшенный объем материала (3 слова и 3 слова), для более старших детей возможно большее количество слов в первой группе (5 слов и 3 слова).

Ребенка просят запомнить слова, которые он сейчас услышит. При этом в зависимости от возраста, заинтересованности, уровня мотивации ребенка, характера его деятельности и иных факторов дается соответствующая инструкция. Примером может служить инструкция, предлагаемая ниже.

Инструкция 1А. Сейчас мы будем запоминать слова. Вначале слова скажу я, ты послушаешь, а потом повторишь. Я, потом ты. Для более старших детей можно добавить: Слова нужно повторять в том же порядке, в каком их произнесу я. Тебе понятно, что такое «порядок»? Как у меня слова шли друг за дружкой, так повторяй их и ты. Давай попробуем.

Детям младшего школьного возраста инструкция дается в более «взрослом» варианте.

Далее специалист с интервалом от полсекунды до секунды четко произносит слова и просит ребенка повторить их. Если ребенок не повторил ни одного слова, специалист ободряет его и повторяет инструкцию еще раз в укороченной форме.

Если ребенок произносит слова в ином порядке, ему об этом не говорят специально, а просто обращают его внимание на то, в каком порядке стояли слова.

Психолог повторяет первую группу слов до тех пор, пока ребенок не повторит все слова группы (не важно, в каком порядке). После этого необходимо попросить его произнести слова еще раз, уже самостоятельно, то есть без предварительного проговаривания слов психологом.

Регистрируется как порядок воспроизведения слов, так и количество необходимых для полного запоминания первой группы слов повторений. Также регистрируется правильность повторения и все привнесенные или искаженные слова. Обычно для правильного самостоятельного повтора первой группы слов (как правило, состоящей из пяти слов) требуется не более четырех повторений.

Важным условием проведения исследования является соблюдение тишины в процессе исследования, отсутствие посторонних раздражителей, отвлекающих ребенка.

Инструкция 1Б. А теперь послушай и повтори другие слова.

Далее дается вторая группа слов.

Вся вышеописанная процедура повторяется. Обычно для запоминания второй группы слов (в основном состоящей из трех слов) требуется меньшее количество повторов (как правило, не больше двух-трех повторов).

Инструкция 2А. А сейчас повтори слова, которые ты запоминал первыми, вначале. Какие это были слова?

Регистрируются все слова, называемые ребенком. Ребенка одобряют вне зависимости от результата повтора слов.

Инструкция 2Б. А теперь повтори другие слова, которые ты запоминал.

Регистрируются все слова, которые воспроизводит ребенок.

Анализируемые показатели зрелости регуляции:

• возможность удержания инструкции

• следование алгоритму запоминания и повторения.

Возрастные нормативы выполнения методики:

• Дети 3–4 лет, как правило, легко воспринимают задачу, но торопятся повторить каждое слово и могут удержать алгоритм целого задания не с первого объяснения. Объем каждой группы слов не должен превышать 3 элемента, а сами слова должны быть частотными, знакомыми ребенку и произносимыми (соответствующими возрастным возможностям).

• Дети 4,5–5,5 лет обычно хорошо понимают инструкцию и в состоянии произвольно запоминать слова в указанном объеме. Как правило, в этом возрасте дети запоминают группу из 3 слов в правильном порядке с 2–3 предъявлений, а из 5 слов – с 3–4 предъявлений. Но в этом случае порядок слов может быть незначительно изменен.

• Дети 5,5–6 лет способны воспроизводить группы слов в количестве 5+3. Характер воспроизведения в целом аналогичен описанному выше. При повторном воспроизведении возможна утеря (не более одного-двух слов) или незначительные изменения (перестановка) порядка слов (также одно-два слова). При отсроченном воспроизведении у детей этого возраста в норме через 30–45 минут после запоминания возможна утеря не более 1–2 слов и единичные ошибки в распределении слов по группам.

Для оценки регуляции психических процессов у детей 5–7 лет используются следующие задания.

Задание «Узоры»

Используется для оценки возможности удержать программу деятельности, включающую в себя последовательные графические элементы. Чаще всего применяется в индивидуальной работе, но подходит и для групповой (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005а).

Процедура проведения. На листе бумаги перед ребенком взрослый рисует узор, который ребенок должен продолжить до конца листа, не отрывая карандаша от бумаги (рис. 8.1)

Инструкция. Я нарисовал узор (забор) (специалист показывает на бланке пальцем место, где расположен узор). Возьми карандаш и продолжи узор до конца строки.

Когда ребенок закончил копирование, в зависимости от результата ему либо повторяют тот же узор, либо предлагают продолжить второй узор (взрослый рисует его на глазах у ребенка и показывает) (рис. 8.1).

Рис. 8.1. Образцы узоров

Специалист наблюдает, как ребенок выполняет задание, не делая замечаний и не поправляя его ошибки. Единственное, что допускается при выполнения задания, – успокоить очень тревожного ребенка, но не повторяя инструкции. Можно сказать: Все хорошо, начинай работать и не волнуйся. У тебя все получится и т. п.

Успешным выполнением для ребенка старше 6–6,5 лет считается вариант продолжения узора, когда ребенок четко удерживает алгоритм, то есть последовательность элементов (в данном варианте последовательность «П» «Л»), не привносит дополнительные элементы и углы при написании элемента «Л» и не делает элемент «П» похожим на трапецию. При этом допускается увеличение или уменьшение размеров элементов не более чем в 1,5 раза, единичный отрыв карандаша. В случае если нет пропусков, сдвоенных элементов, четко удерживается последовательность «П» «Л», но элемент «П» имеет слегка трапециевидную форму, то это считается правильным. Допустим также «уход» строки не более чем на 1 см. При более выраженном отклонении строки, но не более чем на 1–2 см вверх или вниз также возможна положительная оценка.

Поскольку второй узор объективно более труден для копирования, его выполнение может быть менее точным. В указанном возрасте еще допускаются отрывы карандаша, изображение двух больших пиков, как заглавной печатной буквы «М», а маленького пика как «Л».

К числу правильных в целом можно отнести такое выполнение, при котором элементы «М» и «Л» становятся близкими по величине, но рисуются без отрыва карандаша.

Условно успешным (при выполнении первого узора) считается допущение лишь единичных ошибок (сдвоенные элементы узора, появление лишних углов при переходе от элемента к элементу и т. п.) при дальнейшем удержании правильной ритмики узора.

При выполнении второго узора допустим больший разброс величины, и условно успешным считается вариант, когда ребенок ритмично повторяет сочетание больших и маленьких пиков. Так, в частности, маленьких пиков может быть два, а больших один, или это чередование большого и маленького пиков (упрощение графической программы и уподобление ее первому узору).

Невозможность удержания программы, постоянное наличие дополнительных элементов, частый отрыв карандаша в сочетании с выраженным увеличением размера узора или же полное отсутствие определенной ритмики (особенно во втором узоре) свидетельствуют о неуспешности ребенка.

Задачи-шифровки

Они могут использоваться для оценки возможности удержания алгоритма деятельности у детей и более раннего возраста.

Материалы. Три-четыре кубика из набора «Методика Кооса» или любые другие кубики, имеющие разную окраску сторон.

Процедура выполнения. Перед ребенком кладется несколько кубиков (для детей от 4,5 до 6 лет – три кубика, от 6 до 7лет – три-четыре). Кубики раскладываются так, чтобы кверху были обращены стороны различного цвета, например, красного, желтого и синего.

Инструкция А. Смотри, все кубики разные. Если я дотронусь до красного – ты хлопнешь в ладоши один раз (взрослый касается пальцем красного кубика и демонстрирует один хлопок). Если дотронусь до синего – два раза (взрослый касается синей стороны кубика и демонстрирует два хлопка), если до желтого – хлопаешь тихо (взрослый касается желтой стороны кубика и демонстрирует тихий хлопок). Запомнил? Возможно повторение инструкции, но уже без показа.

После этого взрослый меняет положение кубиков на столе так, чтобы все цвета поменялись местами относительно друг друга. После этого взрослый в произвольном порядке дотрагивается до кубика того или иного цвета, а ребенок должен сделать правильные (согласно заданной программе) хлопки. В качестве усложнения программы желательно повторное касание одного и того же кубика (цвета) по ходу выполнения задания. При этом важно, чтобы последовательность показа цветов была иной, чем при подаче инструкции.

Нормативно до 5,5 лет ребенок может удержать все три элемента, но слегка путаться при повторении. Ближе к 6 годам он должен выполнять задание с единичными ошибками и самостоятельно исправлять их. К 7 годам ребенок должен удерживать задание-программу из трех-четырех элементов (цветов, с введением, например, белого кубика).

Инструкция Б. Смотри, все кубики разные. Если я дотронусь до красного – ты хлопнешь в ладоши один раз (взрослый касается пальцем красного кубика и демонстрирует один хлопок). Если дотронусь до синего – два раза (взрослый касается синего кубика и демонстрирует два хлопка), если до желтого – хлопаешь тихо (взрослый касается желтого кубика и демонстрирует тихий хлопок), а если я дотронусь до белого – «хлопаешь» кулачками (вариант: ладошками по столу) (взрослый касается белой стороны кубика и демонстрирует соответствующее движение). Запомнил? Возможно повторение инструкции, уже без показа.

В принципе после успешного выполнения данной пробы возможна и обратная процедура, которую имеет смысл проводить с детьми не ранее 6-летнего возраста и не более, чем с тремя элементами (кубиками).

Процедура выполнения. Взрослый в случайном порядке показывает на верхние стороны кубиков, а ребенок должен сделать хлопки в соответствии с заданным алгоритмом.

Инструкция В. А теперь я буду хлопать, а ты трогай нужный (правильный) кубик. Взрослый производит хлопки в случайном порядке (по вышеописанному алгоритму), а ребенок должен пальцем показать тот кубик, которому соответствует данное движение.

Методика Пьерона – Рузера

В классическом варианте предъявления методика дает возможность в полном объеме исследовать уровень сформированности произвольной регуляции психических функций (программирования собственной деятельности и ее контроля, удержания инструкции, распределения внимания по ряду признаков). Методика используется для исследования и оценки таких параметров внимания, как устойчивость, возможность переключения, распределения.

Рис. 8.2. Образец бланка методики Пьерона-Рузера

Одновременно можно оценить особенности темпа деятельности, врабатываемость в задание, проявление признаков утомления и пресыщения. Методика также дает представление о скорости и качестве формирования простой программы деятельности, усвоения нового способа действий, сформированности элементарных графических навыков, зрительно-моторной координации. Она может быть отнесена к разряду бланковых методик и в своем классическом виде приведена в наших работах (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б).

Материалы. Бланк методики с изображением геометрических фигур (4 типа фигур), расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга в квадратной матрице 10x10 (рис. 8.2). Простой карандаш средней мягкости (ТМ).

Возрастной диапазон применения: с 5 до 8 лет.

Перед ребенком кладется чистый бланк методики, и психолог, заполняя пустые фигурки образца (в левой верхней части бланка), дает инструкцию.

Инструкция. Смотри, вот в этом квадратике я поставлю точку, в треугольнике – вот такую черточку (вертикальную), круг оставлю чистым, ничего в нем не нарисую, а в ромбе – вот такую черточку (горизонтальную). Все остальные фигуры ты заполнишь сам, точно так же, как я тебе показал (еще раз повторить, где и что нарисовать, – устно). Иногда имеет смысл добавить, что фигуры в бланке надо заполнять все подряд, не выбирая одинаковые.

В зависимости от возраста ребенка и задач исследования условные обозначения (точка, тире, вертикальная линия) могут ставиться в одной, двух или трех фигурах. Четвертая фигура всегда должна оставаться незаполненной. Важно, чтобы метки в фигурах не были гомологичны форме фигуры. Образец на листе остается открытым до конца работы ребенка.

Детям до 5,5–6,5 лет можно уменьшить объем предлагаемого задания, например, до 5–7 строк (50–70 фигур). Анализ результатов выполнения методики при этом остается прежним.

После того как ребенок приступил к работе, психолог засекает время и фиксирует количество фигур бланка, заполняемых ребенком каждые 30 секунд или 1 минуту. Временные отрезки отмечаются точкой или черточкой прямо на бланке. О подобной регистрации ребенка лучше предупредить заранее.

Желательно отметить, хотя бы приблизительно, с какого момента ребенок начинает работать по памяти, то есть не глядя на образец.

В протоколе необходимо отмечать, как ребенок заполняет фигуры: старательно, аккуратно или импульсивно; как это отражается на темпе работы; какая мотивация оказалась наиболее действенной для ребенка.

Анализируемые показатели:

• возможность удержания инструкции (программы, алгоритма деятельности);

• целенаправленность деятельности;

• возможность исправлять сделанные ошибки (контроль);

• параметры произвольного внимания (устойчивость, распределение и переключение)

• количество правильно заполненных фигур по отношению к общему их количеству (индекс правильности);

• число заполненных фигур за каждую минуту (динамика изменения темпа деятельности);

• количество ошибок за регистрируемые отрезки времени (динамика изменения количества ошибок);

• характер необходимой мотивации деятельности (мотивация достижения, соревновательная, игровая и т. п.) и др.

Возрастные нормативы выполнения методики:

• к 5–5,5 годам доступно выполнение методики в полном варианте предъявления (заполнение трех фигур) с различными ошибками, в частности пропусками, и достаточно быстро наступающим пресыщением (ребенка «хватает» обычно не более чем на 5–6 строк). Темп деятельности чаще неравномерен, контроль ошибок затруднен;

• к 6–7 годам доступно полное выполнение с постепенной врабатываемостью (как правило, к концу второй строки ребенок перестает обращаться к образцу) и возможными единичными ошибками. Темп деятельности либо постепенно нарастает, либо, достигнув определенного уровня, остается постоянным. Пресыщения не наблюдается при адекватной мотивации, ребенок может сам исправить отдельные ошибки даже без обращения взрослого;

• после 7 лет доступно безошибочное выполнение методики. Большое значение начинает приобретать скорость выполнения и количество обращений к образцу. Хорошими результатами считается заполнение 100 фигур бланка в среднем за время до 3 минут, безошибочно или с единичной ошибкой, а скорее с собственным исправлением ошибки, при ориентации не столько на образец, сколько на собственные отметки на бланке.

Корректурные пробы

Данный тип методик в целом аналогичен по своим целям и задачам методике Пьерона – Рузера, но используется для детей, начиная с 7—8-летнего возраста. Методика предназначена для исследования возможностей удержания алгоритма деятельности, устойчивости произвольного внимания, возможностей его переключения, исследования особенностей темпа деятельности, врабатываемости в задание, проявления признаков утомления и пресыщения, влияния различных видов мотивации на продуктивность деятельности. Существуют как буквенные, так и графические ее варианты.

При работе с корректурной пробой ребенку предлагается поочередно и определенным образом зачеркивать элементы (конкретные буквы, определенного вида или специфическим образом ориентированные графические объекты и т. п.), число которых варьируется с учетом возраста ребенка и специальных целей исследования. Так, буквенная корректурная проба очень показательна при исследовании детей с оптико-пространственными дисграфиями, в том числе и в динамическом плане – как оценка результативности коррекционных мероприятий.

По количеству правильно выделенных элементов и стратегии деятельности можно оценить возможность удержания целостного алгоритма деятельности, степень устойчивости внимания, его активный объем, возможность распределения внимания по числу необходимых для выделения элементов. Распределение ошибок на корректурном бланке позволяет оценить особенности внимания. Если ошибки заметно нарастают к концу работы, это может свидетельствовать об ослаблении произвольного внимания и контроля за результатом деятельности в связи с утомлением (снижение работоспособности) или пресыщением; если ошибки распределяются достаточно равномерно – это говорит о снижении устойчивости внимания, трудностях его произвольной концентрации. Волнообразное появление и исчезновение ошибок чаще всего свидетельствует о флуктуациях или колебаниях внимания. При наличии случайных или специальных помех во время выполнения задания можно делать выводы о стойкости внимания, помехоустойчивости ребенка.

Анализируемые показатели:

• удержание сложного алгоритма деятельности и возможность самостоятельного контроля за ней;

• параметры внимания (устойчивость, распределение и переключение).

• темповые характеристики деятельности (скорость «выполнения» строк, ее изменения);

• количество ошибок и их характер (ошибки пространственного, оптического типа и т. п.);

• динамика распределения ошибок в зависимости от этапа работы, его темпа и пространственного расположения на листе;

• наличие факторов пресыщения или утомления и потери контроля за результатом деятельности;

• ведущий тип мотивации ребенка.

Возрастные нормативы выполнения методики:

• Графические корректурные пробы доступны для детей 6–7 лет.

• Буквенные корректурные пробы полностью доступны для детей, начиная с 7—8-летнего возраста, при условии знания букв русского алфавита и сохранном зрении, а также при отсутствии специфических нарушений восприятия (оптико-пространственного типа) и чтения.

Методика В.М. Когана

Методика разработана В.М. Коганом для исследования особенностей работоспособности. Для детей методика была адаптирована Э.А. Коробковой (цит. по Терехова, 1976).

Методика используется для выявления параметров произвольного внимания: удержания внимания, распределения внимания по одному, двум или трем признакам одновременно, переключения внимания, контроль за выполнением. Также методика позволяет выявить особенности работоспособности, другие динамические характеристики психической деятельности.

При качественном анализе и оценке результатов выполнения методики возможна оценка мотивационных характеристик, удержания инструкции, программирования порядка действий, наличия фактора инертности деятельности и пресыщаемости.

Методика В.М. Когана является одной из наиболее многоаспектных и интересных в плане возможностей психологической интерпретации результатов. Анализ результатов позволяет оценить значительный спектр параметров, в частности, сформированность произвольного компонента деятельности, пространственных представлений, характеристики обучаемости, специфику мелкой моторики и т. п.

Материалы. Набор карточек (25 штук) с разноцветными плоскостными изображениями геометрических фигур (5 цветов, 5 простых правильных геометрических форм); таблица с расчерченными клетками, где слева по вертикали нанесены 5 цветных зигзагов, а по горизонтали – 5 соответствующих форм.

Возрастной диапазон применения. В варианте (5x5) методика ориентирована на работу с детьми в возрасте от 4,5 до 8,5–9 лет[67].

Для детей со сформированным и автоматизированным прямым счетом до 30 работа проводится в четыре этапа, а для детей, не владеющих в необходимой степени порядковым счетом, – в три этапа.

1-й этап. Ребенку дают весь набор карточек, сложенных в случайном порядке, и просят пересчитать их вслух, складывая карточки на стол.

Инструкция 1. Пересчитай вслух, сколько здесь всего карточек?

Регистрируется время, затрачиваемое ребенком на пересчет карточек, и ошибки. Полученные результаты заносятся в соответствующий раздел протокола. Если ребенок не владеет порядковым счетом, этот этап не проводится и на следующих этапах пересчет карточек не осуществляется.

Примечание 1. После каждого этапа карточки должны быть тщательно перемешаны и сложены стопкой в случайном порядке.

Примечание 2. Во время работы психолог должен отслеживать, чтобы карточки раскладывались подряд одна за другой из стопки и ребенок не выбирал бы их по необходимому на данном этапе признаку. Это условие должно соблюдаться на каждом этапе.

2-й этап. Ребенку вновь подается стопка карточек, сложенных в случайном порядке.

Инструкция 2А. А теперь снова пересчитывай карточки и одновременно раскладывай все карточки подряд в кучки по цвету – одинаковые с одинаковыми.

При непонимании инструкции психолог повторяет или разъясняет ее, но при этом никакого наглядного обучения не производится. Для детей, не владеющих автоматизированным порядковым счетом, инструкция дается в усеченном виде.

Инструкция 2Б. Вот карточки. Начни их раскладывать все подряд в кучки по цвету – одинаковые с одинаковыми.

При непонимании инструкции психолог повторяет или разъясняет ее, но при этом никакого наглядного обучения не проводится. Регистрируется время, затрачиваемое ребенком на пересчет карточек, и особенности раскладки по цвету, наличие групп «дубликатов» и другие допускаемые ребенком ошибки. Полученные результаты заносятся в соответствующий раздел протокола.

3-й этап. Ребенку подается стопка предварительно сложенных в случайном порядке карточек.

Инструкция 3. А теперь снова пересчитывай карточки и одновременно раскладывай все карточки подряд в кучки по форме (по фигуркам), складывая одинаковые с одинаковыми.

При незнании ребенком понятия «форма» ему в доступном виде на конкретных примерах объясняется, что такое форма. Инструкция повторяется, а в протоколе регистрируется вид помощи и особенности восприятия ребенком объясняемых понятий. Далее регистрируется время, затрачиваемое ребенком на пересчет и раскладку карточек в кучки по форме, виды допускаемых ошибок, их количество. Полученные результаты заносятся в соответствующий раздел протокола.

4-й этап. На этом этапе проводится раскладка карточек по таблице с одновременным порядковым пересчетом всех карточек подряд.

Инструкция 4А. Перед тобой лежит таблица. На ней для каждой карточки есть только одно место (в этот момент психолог проводит рукой по пустым клеткам таблицы). Посмотри на нее и скажи, где должен лежать красный треугольник (или любая другая, по усмотрению исследователя, фигура, ближе к середине таблицы).

Часто подобная развернутая ориентировка не требуется. Если ребенок правильно указывает место фигуры, инструкция продолжается: Начни раскладывать подряд фигурки по таблице, одновременно пересчитывай их, как пересчитывал.

Для детей среднего дошкольного возраста иногда необходима более развернутая помощь, тогда ребенку предлагается более образный (метафоричный) вид инструкции.

Инструкция 4Б. Посмотри – это как домик. В нем 5 этажей. На первом этаже живут фигурки черного цвета (пальцем психолог проводит по «черному этажу»). На втором этаже живут все зеленые фигурки, на третьем – синие и так далее. А это подъезды. В этом подъезде живут все кружочки» (в этот момент психолог пальцем проводит вертикально там, где должны находиться все кружки). У каждой фигурки есть свой домик – квадратик. Теперь давай найдем, где будет жить красный треугольник (или любая другая, по усмотрению исследователя, фигура, ближе к середине таблицы).

Если ребенок правильно указывает место этой фигуры, инструкция продолжается: Разложи все фигурки по таблице так, чтобы каждая жила в своем домике.

Далее регистрируется время, затрачиваемое ребенком на пересчет (если ребенок владеет соответствующим порядковым счетом) и раскладку карточек в кучки по форме, допускаемые им ошибки. Полученные результаты заносятся в соответствующий раздел протокола.

Если ребенок не понял, как раскладывать фигурки, специалист повторяет инструкцию и раскладывает одну-две фигурки на нужные места, рассуждая вслух (обучающая помощь). После этого все фигурки вновь собираются в случайном порядке и ребенка просят разложить их самостоятельно. Далее регистрируется время, затрачиваемое ребенком на пересчет и раскладку карточек по таблице, имеющиеся ошибки. Полученные результаты заносятся в соответствующий раздел протокола с указанием вида и необходимого объема помощи.

Если и в этом случае ребенок не понял, как раскладывать фигурки, можно повторить обучение. Если ребенок не выполняет задание и после повторного разъяснения, работа на этом прекращается, делается соответствующая запись в протоколе.

Примечание. Проведение исследования может быть прервано на любом этапе, если ребенок не сможет продолжить работу по каким-либо причинам (например, при выраженных нарушениях работоспособности, грубой несформированности познавательной деятельности и т. п.).

Анализ результатов. У здоровых детей, начиная с 5,5—7-лет, наблюдается интерес к работе, ошибки носят эпизодический характер и представляют собой чаще всего временную потерю счета, быстро исправляемую. Работоспособность в целом постоянна, без явных признаков истощения. Нормативно развивающиеся дети на всех этапах работы исправляют ошибки либо самостоятельно, либо при указании на них (минимальная помощь).

В ходе выполнения ребенком 2-го этапа оценивается возможность произвольного распределения внимания по двум признакам (счет и сортировка по цвету). Наиболее типичные трудности проявляются в том, что при сортировке «уходит» счет либо (значительно реже) ребенок пересчитывает фигуры, раскладывая их по столу, не сортируя в группы по цвету.

На 3-м этапе анализируется возможность не только произвольного распределения внимания (по аналогии со вторым этапом), но и его переключения. Наиболее типичной ошибкой этого этапа при недостаточной способности переключать внимание является продолжение сортировки по цвету (или постоянная «сшибка» на сортировку по цвету) при наличии четкой инструкции на сортировку по форме. Частой ошибкой является и утеря счета, что свидетельствует не только о трудностях переключения, но и о трудностях распределения внимания при усложнении условий выполнения задания.

4-й этап проходит, как правило, с постепенным улучшением качества и быстроты работы по мере заполнения таблицы. Наличие опор в виде цветных зигзагообразных линий (в таблице слева по вертикали) и контуров форм фигур (сверху по горизонтали) создает дополнительные ориентиры, помогающие быстрее найти место для каждой карточки. С определенной точки зрения подобные опоры можно рассматривать как вынесенный вовне алгоритм деятельности.

При проведении 4-го этапа задания оценивается возможность распределения внимания по трем признакам одновременно. Трудности выполнения на этом этапе, как правило, заключаются в резком снижении темпа выполнения задания, прекращении пересчитывания или резком увеличении количества ошибок счета. Кроме того, ребенок часто начинает ориентироваться лишь на один из признаков, раскладывая карточки по таблице, например, только по цветовому признаку (что характерно для детей среднего дошкольного возраста и детей с некоторыми типами отклоняющегося развития), либо по форме (такое нарушение встречается у детей с трудностями распределения внимания в более старших возрастах).

Таким образом, переход от 2-го к 3-му этапу дает возможность проанализировать особенности произвольного переключения внимания, а деятельность ребенка на 4-м этапе – оценить возможность распределения внимания по двум и более признакам, особенности компенсации затруднений, обучаемость ребенка новому виду деятельности.

Темповые характеристики деятельности ребенка не нормируются, они анализируются индивидуально для каждого ребенка.

В определенных случаях работа с методикой Когана возможна в искусственно создаваемой ситуации дефицита времени, когда психолог нарочито внимательно и тревожно смотрит на секундомер или часы, либо говорит, что на выполнение задания отводится мало времени. Такая ситуация проведения обследования позволяет не только увидеть влияние дефицита времени как стрессогенного фактора на результативность выполнения задания и специфику допускаемых ошибок, но и понять «цену» такой деятельности, и с точки зрения эмоциональных и ресурсных затрат ребенка и с точки зрения изменения характера самой деятельности.

Дополнительно могут оцениваться такие показатели, как:

• сохранение программы собственной деятельности;

• контроль за своей деятельностью (замечает ли ребенок свои ошибки);

• контроль за своими эмоциональными реакциями (как реагирует на замеченные взрослым ошибки).

Возрастные нормативы выполнения методики:

• в норме уже дети 4,5–5,5 лет выполняют задание (как правило, без счета) в полном объеме, способны легко переключаться с признака на признак, раскладывать карточки по таблице после минимального обучения (разложении психологом 3–4 карточек на таблице), не нуждаются в повторении инструкций, допускают лишь единичные ошибки;

• для детей 6 лет и старше, как правило, уже не требуется развернутой инструкции для выполнения табличной раскладки. В этом возрасте допустим «уход» счета (если ребенок им владеет) при распределении внимания по 3-м признакам одновременно в ситуации работы с таблицей;

• начиная с 6,5—7-летнего возраста нормативным является выполнение методики с единичными самостоятельно и быстро исправляемыми ошибками в полном объеме (чаще всего даже со счетом) с незначительной ориентировкой на этапе работы с таблицей.

* * *

Возрастные нормативы выполнения заданий на оценку сформированности регуляции психических процессов:

• к 3,5–4 годам ребенок удерживает инструкцию при игровой подаче материала, но при выполнении заданий нуждается во внешнем контроле. Ответы еще могут носить импульсивный характер;

• к 4—5-летнему возрасту ребенок удерживает двухступенчатую инструкцию и самостоятельно выполняет задания, иногда проговаривая программу собственной деятельности. При выполнении алгоритма из трех элементов иногда сам переносит контроль на взрослого: просит проверить, спрашивает, правильно ли делает. При необходимости распределения внимания способен удержать, как правило, лишь один признак. На фоне утомления или чрезмерного объема материала могут возникать импульсивные ответы и действия;

• в 5,5—6-летнем возрасте ребенок удерживает алгоритм деятельности, иногда помогая себе проговариванием, самостоятельно обнаруживает ошибки, может их исправить. Программу (алгоритм) деятельности, из трех элементов в основном удерживает, но при этом может нуждаться в организующей помощи взрослого. В целом доступно распределение внимания не более чем по двум признакам одновременно;

• к 6,5—7-летнему возрасту ребенок удерживает инструкцию, при выполнении сложных заданий иногда нуждается в ее повторении. Способен удержать программу выполнения заданий вербального или невербального характера из трех-четырех элементов. На фоне утомления может потребоваться небольшая организующая помощь взрослого. Свободно справляется с заданиями, требующими распределения внимания по двум признакам;

• после 7–7,5 лет ребенок способен самостоятельно выстраивать программу выполнения, самостоятельно исправлять очевидные ошибки. Доступно распределение внимания по трем признакам одновременно.

• В 7–9 лет ребенок в норме должен практически полностью (до наступления выраженного утомления или истощения) произвольно владеть запоминанием, воспроизведением и другими высшими психическими функциями.

Оценка регуляции собственного поведения

До 3-летнего возраста ребенок естественен и натурален и затрудняется в регуляции своей эмоциональной экспрессии. К этому возрасту он удерживает правила простой игры из двух-трех элементов, скорее на двигательном уровне, чем на речевом.

Ближе к 3,5 годам ребенок может «задержать» свою эмоциональную экспрессию на некоторое время. Например, по просьбе мамы не заплакать прямо в кабинете или сдержать какой-то негативный порыв (например, ударить взрослого, отобрать игрушку и т. п.), также по замечанию мамы или другого взрослого.

Ближе к 4 годам ребенок нормативно уже может хитрить и притворяться, то есть произвольно полярно менять свои эмоциональные проявления. Например, притворяться сердитым или плаксивым, успокаиваться (по просьбе взрослого).

К 5 годам ребенок в норме должен быть способен элементарно регулировать свою эмоциональную экспрессию в соответствии с ситуацией: сдерживать смех в ситуации, когда нельзя смеяться, сдержать слезы обиды, может делать что-то исподтишка, обманывать, удерживая выражение лица.

Ближе к 6 годам нормативно ребенок управляет своей эмоциональной экспрессией и испытывает затруднения только в случае наступления утомления или пресыщения либо если ситуация, в которой он находится, чрезвычайно некомфортна для него. Поведение должно быть адекватно ситуации, а ребенок – критичен к результатам собственной деятельности, при соответствующей мотивации стремится исправить ошибки. Ребенок этого возраста способен удерживать правила игр, в том числе сложных многоходовых игр.

8.2. Оценка сформированности ментальных структур (пространственновременных представлений)

Оценка сформированности пространственно-временных представлений производится в той последовательности, в какой они формируются в онтогенезе. Эти уровни не просто надстраиваются друг над другом в процессе развития, но пересекаются во времени, встраиваясь друг в друга и оказывая взаимное влияние. Опираясь на представления об уровневой системе ментальных структур, проявляющихся в пространственно-временных представлениях, мы включили в систему оценки:

• представления о пространстве собственного тела (уровень телесных интеграций);

• представления о пространстве объектов: взаимоотношения объектов и тела, внешних объектов между собой (уровень целостного пространства);

• вербализация пространственных представлений и владение речевыми конструкциями и понятиями (уровень пространства речи и языка);

• межличностные отношения ребенка (уровень межличностного пространства субъекта).

Для обобщенной оценки пространственных представлений ребенка используются такие общеизвестные психологические методики, как методика Кооса, Разрезные картинки. Возможно создание и специальных заданий, например, как это сделано в диагностическом комплекте для исследования особенностей развития познавательной сферы детей дошкольного и младшего школьного возраста (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 1999). Возможно также использование отдельных проб и тестов, используемых в нейропсихологической практике. В то же время практически каждая психологическая методика может дать определенную информацию о сформированности того или иного уровня пространственно-временных представлений.

Представления о пространстве собственного тела

На этом уровне анализируется сформированность представлений ребенка о пространственных взаимоотношениях частей собственного тела:

• в отношении собственного лица;

• по отношению к телу в целом;

• по отношению к руке.

Анализ проводится в соответствии с цефало-каудальным законом (по которому развитие и дифференциация движений начинается от головы к рукам и в дальнейшем – к туловищу и к ногам). Сформированность пространственных представлений анализирутся вначале по отношению к собственному лицу, затем по отношению к телу в целом. Только после этого проводится оценка и анализ пространственных представлений о взаиморасположении частей рук (в соответствии с проксимо-дистальным законом).

Существуют сенсибилизированные (усложненные), равно как и упрощенные варианты заданий, включающие зрительную и тактильную опоры.

Анализ того, как ребенок ощущает свое тело, проводится вначале в направлении вертикальной оси и лишь затем в горизонтальной плоскости (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2000).

В большинстве случаев мы можем провести оценку только с использованием речи. Таким образом, в оценку степени сформированности этого уровня пространственных представлений автоматически включается и вербализация этих представлений. Поэтому так сложно вычленить в чистом виде невербализуемый уровень представлений ребенка о схеме собственного тела. По возможности необходимо сопоставить эти представления с их вербальными обозначениями.

Анализ частей лица и их расположения по отношению друг к другу

Инструкция. Закрой глаза и скажи, что у тебя над/под глазами, под/над носом, над лбом, под губами и т. п. А что у тебя находится сбоку от носа, сбоку от уха и т. п.?

В ситуации, когда ребенку трудно это сделать с закрытыми глазами, ему предлагают различные виды помощи (выполнение заданий с опорой). На этом этапе возможно использование стандартных (одноруких) проб Хеда. Если задания сложны для ребенка, можно предложить следующие виды помощи:

• произвести анализ расположения частей лица с закрытыми глазами, но с помощью прощупывания;

• произвести все вышеуказанное с открытыми глазами, с опорой на схематическое или реалистическое изображение лица;

• сделать то же самое, глядя в зеркало;

• сделать то же самое, глядя в зеркало и ощупывая свое лицо.

Характер и объем необходимой ребенку помощи должен быть учтен при анализе результатов. Сформированность схемы тела следует рассматривать как важный дифференциально-диагностический показатель, который учитывается, в первую очередь, при постановке психологического диагноза, прогноза обучения и, что наиболее важно, при разработке коррекционно-развивающих программ.

Анализ расположения частей собственного тела

Проводится по вертикальной оси.

Инструкция. Покажи, что у тебя находится над плечами, под шеей, под коленями и т. п.

Следует отметить, какие слова, обозначающие части тела, известны ребенку, и учесть это при анализе словарного запаса.

Примечание. Не акцентируются и не анализируются части тела, находящиеся в тазовой области.

Анализ положения рук относительно собственного тела и частей рук относительно друг друга

Подобную оценку можно проводить на обеих руках, тем самым дополнительно анализируя, какая рука доминантная (ведущая). Ощущения от доминантной руки в целом, как правило, более мощные, чем от субдоминантной. Таким образом, может быть получено еще одно косвенное подтверждение особенностей латерализации.

Инструкция. Что выше: плечо или локоть? (вариант: плечо или ладонь/запястье, локоть или ладонь и т. п.).

Оценка может производиться в различных позициях (например, рука висит вдоль тела, поднята вверх и т. п.).

Здесь также можно и желательно выяснить, какие названия частей руки знает ребенок, какими понятиями пользуется при выполнении подобных заданий.

Стоит заметить, что для ребенка старше 4,5–5 лет начинать оценку сформированности сферы пространственных представлений с предложенных выше телесных проб нецелесообразно. Эту процедуру имеет смысл производить в том случае, если более сложные задания (представления о расположения объектов в пространстве) оказываются недоступны или явно трудны для ребенка и необходимо оценить сформированность более элементарных телесных уровней (уровня телесных интеграций).

Представления о расположении объектов в пространстве (целостное пространство)

Анализ взаиморасположения объектов в пространстве (в том числе и по отношению к телу ребенка) проводится в соответствии с основными осями (плоскостями):

• взаиморасположение объектов и тела по вертикальной оси;

• взаиморасположение объектов и тела в горизонтальной плоскости (вперед и назад от тела);

• взаиморасположение объектов и тела по направлению вправо/ влево от тела (основной – вертикальной оси). Оценка проводится в ситуации, когда ребенок стоит.

Оценка пространственных представлений и анализ их сформированности может производиться как на конкретных предметах, так и в образном плане, что, более сложно.

Этот этап обследования тем более невозможно провести без оречевления пространственных представлений. Поэтому и здесь одновременно происходит исследование возможности вербализации пространственных представлений, что включает в оценку и уровень пространства речи и языка. В реальной практической деятельности вычленить оценку сформированности каждого из уровней отдельно не представляется возможным.

Таким образом, оценивается возможность понимания и использования в собственной речи предлогов, наречий и простых предложных конструкций. Исследование проводится в логике и последовательности возникновения данных представлений и понятий в онтогенезе. Анализируется понимание и использование предлогов для оценки взаимоотношения объектов и собственного тела, а далее и объектов между собой (возможность называния взаиморасположения объектов в пространстве).

В работе с конкретными объектами хорошо использовать различные коробочки (для более четкого выделения сторон), карандаш или ручку. Предлагается следующая последовательность исследования:

1. Карандаш (ручка) помещается на коробку.

Ребенку показывается коробка с лежащим на ней карандашом/ручкой и ребенок должен определить (вербализовать) эти отношения.

Инструкция А. Вот видишь, карандаш находится на коробке (психолог показывает). А как сказать, где находится карандаш сейчас (карандаш помещается над коробкой)?

Ответ ребенка регистрируется.

Инструкция Б. А так (карандаш помещается под коробкой на некотором расстоянии от ее дна)?

В данном случае также возможны различные виды и объем помощи.

2. Карандаш помещается между ребенком и коробкой.

Инструкция В. Сейчас карандаш находится вот здесь. Вот ты,

вот коробка, а вот карандаш. Как сказать, где находится карандаш по отношению к коробке? Инструкция сопровождается показом.

В этом случае самое главное не использовать понятий, подсказывающих ребенку правильный ответ. Подобное описание положения предмета по отношению к коробке можно повторить, используя какие-либо другие слова, и попытаться получить от ребенка ответ в терминах взаиморасположения объектов в пространстве (например, ребенок может сказать: между мною и коробкой, спереди от коробки и т. п.).

Точно также анализируется и другое положение карандаша, когда он находится за коробкой (относительно ребенка).

3. Карандаш помещается справа или слева от коробки.

Инструкция Г. Как сказать, где находится карандаш?

Если ребенок отвечает: рядом или сбоку (что является вполне нормативным в возрасте до 5,5—6-ти лет) необходимо попросить его выбрать «более подходящее слово».

Примечание. Имеет смысл полностью использовать все описанные процедуры в том случае, если при работе с методикой Разрезные картинки или с методикой Кооса, другими подобными заданиями ребенок допускает многочисленные ошибки или затрудняется в их выполнении, что свидетельствует о несформированности пространственных представлений.

Методика Разрезные картинки дает возможность исследования особенностей координатных представлений ребенка (взаиморасположение частей рисунка), а методика Кооса помимо координатных представлений позволяют провести анализ и метрических. Последнее оценивается по тому, как изменено количество используемых ребенком кубиков, чтобы сложить предлагаемый узор (см. Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б).

Вербализация пространственно-временных представлений и владение речевыми конструкциями (пространство речи и языка)

Как уже отмечалось, оценка вербализации пространственных представлений в условиях перцептивно-действенной деятельности фактически проводилась на предыдущем этапе. Исследование понимания и употребления предлогов и слов, обозначающих пространственное взаиморасположение объектов в образном плане, рекомендуется проводить с помощью специально предусмотренных для этого стимульных материалов (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2007). В то же время при сохранении общих подходов и логики могут быть использованы самые разные стимульные (предметные или нагляднообразные) материалы.

Это исследование дает возможность оценки и прогноза речевого развития в целом, актуальной и потенциальной возможности употребления ребенком различного рода речевых конструкций, понимания причинно-следственных связей и т. п. На практике хорошо зарекомендовала себя следующая последовательность подачи стимульных материалов: вначале предлагают изображения реальных предметов, а затем абстрактных изображений (геометрических фигур, знаков и т. п.).

Вербализация пространственных представлений

Используется следующая логика и последовательность анализа:

• анализ сформированности пространственных представлений и понятий на уровне понимания и показа (импрессивный уровень);

• анализ возможности самостоятельного употребления предлогов и составления пространственных речевых конструкций (экспрессивный уровень).

Целесообразно начинать работу с ребенком с выявления знания им предлогов и пространственных понятий, обозначающих расположение объектов – реалистических и абстрактных изображений (по вертикали). Оценивается владение такими предлогами и понятиями, как: выше, ниже, на, над, под, снизу, сверху, между.

Вначале исследуется понимание пространственных предлогов на предметных изображениях.

Рис. 8.3. Игрушки на полке

Рис. 8.4. Тонированные геометрические фигуры в пространстве

Для этого ребенка просят показать, что изображено выше медведя (или любого другого предмета на второй снизу полке), ниже медведя (рис. 8.3). После этого он должен показать, что нарисовано над и под медведем.

В этой же логике возможно исследование понимания предлогов вертикальной оси на материале разноцветных геометрических фигур (рис. 8.4).

Рис. 8.5. Объемные геометрические фигуры

Таким же образом исследуется использование и понимание предлогов (слов, обозначающих взаиморасположение объектов) в пространстве по горизонтали (вперед от ребенка), пока исключая право-левую ориентировку. В данном случае подразумевается, что ребенок может ориентироваться в горизонтальной плоскости, используя понятия ближе, дальше, между, перед (чем-либо), за (чем-либо), спереди от, сзади от как на предметных изображениях, так и при анализе расположения объемных геометрических фигур (рис. 8.5), переходя в дальнейшем к анализу расположения персонажей сюжетной картинки (рис. 8.6).

Рис. 8.6. Сюжетная картинка «Звери идут в школу»

Далее исследуется возможность самостоятельного употребления предлогов и составления пространственных речевых конструкций. Например, для конкретных изображений: Где находится машина по отношению к медведю? Где находится ботинок по отношению к медведю? и т. п. (рис. 8.3).

Для абстрактных изображений в горизонтальной плоскости: Вот круг. А скажи, где крест? или в более сложной форме: Где находится крест по отношению к кругу? Где находится ромб по отношению к треугольнику? и т. п. (рис. 8.5).

Только после этого может быть проанализировано владение ребенком понятиями лево, право, слева, справа, левее, правее и т. п. Вначале необходимо выявить знание этих параметров на собственном теле или относительно собственного тела и лишь затем на материале конкретных изображений (сюжеты: «Игрушки на полке», «Звери идут в школу» рис. 8.3; 8.6) и абстрактных изображений («Тонированные геометрические фигуры», рис. 8.4).

Примеры заданий: Что находится на полке справа от машины? Что находится слева от ромба? Какого цвета фигура справа от креста? Какие фигуры расположены правее, чем крест? Кто из зверей находится левее, чем собака, правее, чем мышь? и т. п.

В этом же ключе анализируются и понятия, характеризующие взаиморасположение объектов при заданном направлении (вначале на конкретных, а затем на абстрактных изображениях). Анализируются такие понятия, как первый, последний, ближе всего к, дальше всего от, предпоследний, следующий за, предыдущий и т. п.

Понимание сложных речевых конструкций

Оценивается понимание и возможность оперирования речевыми конструкциями различного уровня сложности (в том числе пространственно – временными и причинно – следственными). Для этого последовательно анализируются:

• возможность словообразования, в том числе формирование сравнительных степеней прилагательных;

• подбор антонимов;

• понимание и формирование пассивных и других сложных речевых (лексико-грамматических) конструкций;

• понимание и формирование пространственно-временных и причинно-следственных речевых конструкций.

Их оценка может быть проведена и с использованием наглядных стимульных материалов, и без каких-либо материалов – исключительно в вербальном плане.

Для оценки сформированности сравнительных степеней прилагательных ребенка просят подобрать нужное слово: Карандаш длинный, а линейка еще… Стул жесткий, а стол еще… Стол гладкий, а стекло еще… и т. п.

В аналогичном ключе анализируется возможность подбора слов с противоположным смыслом (антонимов). Например: Стул жесткий, а подушка.? Карандаш короткий, а линейка.? и т. п.

Одним из наиболее важных и значимых компонентов пространства речи и языка является понимание и использование в речи сложных, в том числе и пассивных речевых конструкций.

Задания заключаются в отнесении услышанной фразы к тому или иному изображению, находящемуся на листе (рис. 8.7). Ребенок должен показать то изображение, которое соответствует услышанной фразе.

Инструкция. Покажи, где изображены мамина дочка, дочкина мама. Хозяин коровы, корова хозяина.

Понимание пассивных конструкций положительно оценивается в том случае, если ребенок показал на картинку, соответствующую высказыванию специалиста.

Инструкция. Покажи, где изображен: перед ящиком бочонок, под бочонком ящик, на ящике бочонок и т. п. (рис. 8.8. а, б).

Покажи, где на рисунке находится: скатертью накрыта клеенка, мальчиком спасена девочка, мамой перевезена девочка и т. п. (рис. 8.9).

Рис. 8.7. Понимание сложных речевых конструкций

Рис. 8.8. а,б. Понимание пассивных речевых конструкций

Оценивается правильное понимание сложных речевых конструкций, предъявляемых устно. Например: Бегемотом съеден крокодил, кто кого съел? Пароходом перевезен самолет, кто кого вез? и т. п.

Исследуется возможность правильно продолжить сложную речевую конструкцию: Перед тем как прийти домой мальчик… Вместо того чтобы надеть сапоги, я… Из-за того что было жарко, девочка.

Примечание. В заданиях подобного типа обязательно должен быть учтен объем оперативного слухоречевого запоминания ребенка.

Важным параметром оценки сформированности пространственных представлений является анализ усвоения (или его возможности) и правильного воспроизведения автоматизированных временных рядов и причинно-следственных связей.

Трудность, а иногда и невозможность выполнения заданий такого типа чаще всего являются не столько педагогической запущенностью или недостаточностью знаний об окружающем, как это интерпретируется в большинстве пособий, сколько следствием именно недостаточности ментальных структур, что проявляется в недостаточной сформированности всей системы пространственно-временных представлений.

Рис. 8.9. Понимание пассивных речевых конструкций

Оценка сформированности временных последовательностей производится как в ситуации их автоматизированного воспроизведения (перечисления последовательности времен года, месяцев, дней недели), так и когда ребенка просят назвать те или иные временные последовательности по определенному алгоритму (например, назвать первый месяц осени, все месяцы зимы и т. п.)

Анализируется четкость перечисления, наличие пропусков во временных рядах, нарушение их последовательности, особенно при перечислении вразбивку.

Так же могут быть исследованы временные причинно-следственные представления.

Примеры заданий подобного типа: Перед осенью бывает… После зимы наступает… Перед средой бывает… После пятницы наступает. и т. п.

Примеры более сложных временных конструкций: Если сегодня вторник, то какой день был вчера? А позавчера? Если завтра будет воскресенье, то как называется день, который был позавчера? (как пример сложного сенсибилизированного задания).

* * *

Возрастные нормативы выполнения заданий на пространственновременные представления:

• представления о взаиморасположении объектов по отношению друг к другу, такие как: «выше – ниже» по вертикальной оси формируются к 3,5—4-м годам; «выше, чем – ниже, чем» к 4–4,5 годам; «на» – в 3,5–4 года; «над – под», «посередине» – к 4,5–5 годам;

• представления о взаиморасположении объектов по отношению друг к другу в горизонтальной плоскости, такие как: «ближе чем – дальше чем» формируются к 5 годам; «перед» – к 5,5 годам; «за» – к 5,5–6 годам;

• условно нормативным считается правильное выполнение большинства заданий (за исключением заданий, ориентированных на понимание ребенком причинно-следственных связей, сложных временных и некоторых речевых конструкций) Диагностического альбома (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 1999) к 6 годам;

• владение основными пространственными представлениями и понимание сложных речевых конструкций должно быть сформировано к 7—8-летнему возрасту.

• последовательность времен года нормативно формируется после 5,5 лет;

• дни недели – после 6,5–7 лет;

• месяцы – после 7,5 лет;

• понимание и свободное владение сложными временными конструкциями – после 7 лет.

Пространство межличностных отношений

Оценка этого компонента пространственных представлений всегда являлась приоритетной для психолога образования. Одним из основных способов исследования является проведение социометрии, которая дает возможность оценить непосредственно социометрическое пространство группы, класса, коллектива. Описание социометрической оценки выходит за рамки настоящего пособия, поскольку не может быть отнесено непосредственно к углубленной оценке психического развития ребенка. Современные подходы к проведению социометрии приведены в одной из наших работ (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2004). Исследование межличностных отношений ребенка, как внутрисемейных, так и со сверстниками и взрослыми, может быть произведено с использованием методических материалов углубленной оценки психического развития.

В связи с ограниченной возможностью использования анкет и опросников при работе с детьми младше 8–9 лет (одно из требований социологического исследования) для подобной оценки можно использовать большинство так называемых малых проективных методик. В этом случае важна не столько непосредственная направленность конкретной методики, сколько система анализа результатов, раскрывающая особенности межличностных отношений ребенка. Для этой цели могут быть использованы не только СОМОР или Цветовой Тест Отношений (ЦТО) (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б), как непосредственно ориентированные на исследование показателей отношения ребенка к окружающим, но и практически все методики, ориентированные на оценку личностных особенностей ребенка, в том числе и рисуночные.

Важно только понимать, что, во-первых, пространство межличностных отношений формируется на основе нижележащих уровней пространственных представлений, и, следовательно, недостаточность, дефицитарность этих уровней определяет недостаточную сформированность, в том числе и межличностного пространства.

Во-вторых, мы всегда должны оценивать межличностные отношения в тесной взаимосвязи с аффективной организацией, в первую очередь, с уровнем эмоционального контроля, определяющим социальные контакты и социальную адаптацию ребенка в целом. Поэтому анализ межличностных отношений должен производиться параллельно с анализом сформированности по крайней мере четвертого уровня базовой аффективной регуляции (см. далее). Большое значение имеет и возможность регуляции ребенком своего поведения как один из косвенных показателей регуляции межличностных отношений. Таким образом, один из уровней произвольной регуляции должен быть учтен при оценке межличностных отношений в целом. Все три высших уровня каждого из компонентов базовой структурной организации тесно взаимосвязаны.

8.3. Оценка специфики аффективной организации поведения и сознания

Должна быть проведена оценка сформированности всех четырех уровней системы базовой аффективной регуляции (Эмоциональные нарушения…, 1990, Никольская, 2000):

• уровня аффективной пластичности (полевой реактивности);

• уровня аффективных стереотипов;

• уровня аффективной экспансии;

• уровня эмоциональной регуляции.

Для анализа качественного строения уровней аффективной регуляции можно использовать различные проективные техники, другие известные методики оценки эмоционального состояния и личностных особенностей ребенка. В том числе могут использоваться модификации для детского возраста широко известных методик: тест рисуночной фрустрации С. Розенцвейга, Тест Руки, Контурный С.А.Т. – Н., Цветовой Тест Отношений, методика СОМОР, Метаморфозы, Эмоциональные Лица (см. Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005б). Учитывая, что аффективно-эмоциональная сфера и лежащая в ее основе аффективная организация входят как компонент в любую деятельность ребенка, в том числе и познавательную, оценка результатов и качества выполнения любой методики могут быть проанализированы с точки зрения сформированности системы аффективной организации, повышения чувствительности или выносливости (гипо– или гиперфункционирования каждого из уровней).

Основным методом непосредственной оценки системы базовой аффективной регуляции и сформированности ее отдельных уровней на настоящий момент следует признать метод структурированного наблюдения.

В первую очередь он ориентирован на анализ поведения, эмоциональных реакций, способов реагирования ребенка в различных жизненных ситуациях. Наиболее удобными для анализа описываемых характеристик являются схема анализа поведенческих особенностей ребенка, созданная авторами на основе разработок В.В. и К.С. Лебединских и О.С. Никольской (Эмоциональные нарушения…, 1990; Никольская, 2000), и анкеты для оценки аффективной сферы детей с ЗПР Т.Н. Павлий (1997).

В предлагаемой схеме каждый из уровней анализируется с точки зрения его гипо– или гиперфункционирования, что дает возможность представить и проанализировать «профиль» уровней аффективной организации. Помимо непосредственно наблюдения за деятельностью ребенка (в том числе и при выполнении различных заданий в рамках углубленного психологического обследования), такого рода сведения могут быть получены от родителей в процессе сбора психологического анамнеза.

Оценка особенностей изменений уровня аффективной пластичности (полевой реактивности)

Повышение чувствительности (гипофункция) уровня аффективной пластичности отмечается, когда у ребенка присутствуют:

• чувствительность к изменениям интенсивности в процессе контакта и взаимодействия с другими людьми: к резкой перемене силы голоса; к неожиданному или длительному зрительному контакту с другими людьми; к прикосновениям, физическим воздействиям; к дистанции во время общения; отказ работать при быстрой смене видов деятельности;

• чувствительность к изменениям расположения окружающих объектов в процессе освоения жизненного пространства: неприязнь к пустым, слишком просторным помещениям; боязнь маленьких, закрытых помещений;

• чрезмерная чувствительность к интенсивности сенсорных впечатлений: боязнь слишком громких звуков, пламени, яркого света, незначительных перепадов температуры; отвращение к новым или необычным запахам;

• такие поведенческие особенности, как: боязнь новых впечатлений; нерешительность при смене обстоятельств; неуверенность в собственных силах; перестраховка в оценке возможных сложностей или трудностей; частое пониженное настроение, перепады в настроении; любовь к игре и деятельности в одиночестве.

Повышение выносливости (гиперфункция) уровня аффективной пластичности отмечается, когда у ребенка наблюдается:

• отсутствие дискомфорта при интенсивных изменениях в окружающем во время взаимодействия и общения с другими: отсутствие усталости от случайных и частых контактов с людьми; тяга подолгу находиться среди незнакомых людей, в толпе; отсутствие боязни прикосновений чужих людей; нечувствительность к изменению дистанции общения; нечувствительность к отрицательной эмоциональной оценке;

• отсутствие чувствительности к интенсивности сенсорных впечатлений: устойчивость к холоду, голоду, боли; к неприятным запахам; неразборчивость в еде; отсутствие выраженных сенсорных привычек; стремление к частой смене впечатлений;

отсутствие чувствительности к интенсивному изменению расположения объектов в окружающем во время освоения пространства: отсутствует боязнь высоты; ловко карабкается, залезает на высоко расположенные предметы; любит смотреть вниз с высоты; отсутствует боязнь просторного или, наоборот, тесного помещения;

следующие поведенческие особенности: любовь к частым переменам обстановки, одиночеству, к новым незнакомым местам; склонность к бродяжничеству; неадекватность оценки своих возможностей, некритичность; повышенное настроение.

Оценка особенностей изменений уровня аффективных стереотипов

Повышение чувствительности (гипофункция) уровня аффективных стереотипов отмечается, когда у ребенка присутствуют:

• чрезмерная чувствительность к качеству сенсорных впечатлений и собственному соматическому состоянию: наличие устойчивых привычек в еде; требовательность к качеству пищи; неприязнь к новой, незнакомой еде, частый отказ от нее; чувствительность к запахам; нежелание расставаться с привычной одеждой; боязнь перепадов температуры, в том числе и температуры пищи, к которой привык; невозможность заснуть в непривычной обстановке; частое недомогание, непереносимость малейшей боли; быстрая усталость, невыносливость; немотивированный страх за собственное здоровье; присутствие страхов темноты, одиночества, высоты, незнакомых людей и обстоятельств;

• дискомфорт в нестабильных, меняющихся обстоятельствах: трудная адаптация к новому режиму в детском саду, школе, чувствительность к изменениям в режиме; сложное привыкание к новому учителю, новому коллективу; приверженность к порядку, попытка все разложить «правильно», расклассифицировать, разложить по группам; отсутствие стремления к переменам окружающей обстановки, новым впечатлениям; капризы, отказ от работы, агрессия при переключении на новый вид деятельности;

• трудности и дискомфорт во взаимодействии и общении с другими людьми: низкая коммуникабельность, особенно в непривычных новых условиях; чрезмерная потребность во внимании и одобрении; излишняя привязанность к людям, жалеющим его; склонность к защитным, компенсаторным реакциям; склонность к патологическим привычкам и привычным действиям (раскачивание, сосание пальцев и т. п.); замкнутость, неразговорчивость, склонность к одиночеству;

• наличие следующих особенностей поведения: часто сниженное настроение; раздражительность, ворчливость; неуверенность в собственных действиях, силах; потребность значительной стимуляции для продолжения начатого; низкая самооценка; чувствительность к ритмическим впечатлениям; любовь к музыке.

Повышение выносливости (гиперфункция) уровня аффективных стереотипов отмечается, когда у ребенка присутствуют:

• особое влечение к разнообразным сенсорным впечатлениям и затруднения в оценке собственных физиологических потребностей: отсутствие устойчивых привычек в еде; всеядность и прожорливость; стремление к интенсивным, ярким сенсорным впечатлениям (в том числе к запахам); тяга к неприятным впечатлениям; отсутствие брезгливости, в том числе к разного рода пище и непищевым объектам; резко пониженная болевая чувствительность; высокая выносливость;

• проблемы в процессе взаимодействия и общения с другими людьми: агрессивность по отношению к близким, учителям, особенно в тех случаях, когда ребенку не позволяют осуществить влечение, задуманное действие; нечувствительность к нуждам других, если они противоречат удовлетворению собственных; непереносимость активности других людей; стремление ограничить активность других;

• проявления следующих особенностей в поведении: нетерпеливость; ригидность; склонность к стереотипным аффективным реакциям; конформность в ситуациях, когда нужно чего-либо добиться; проявления мнимой любознательности.

Оценка особенностей изменений уровня аффективной экспансии

Повышение чувствительности (гипофункция) уровня аффективной экспансии отмечается, когда у ребенка присутствуют:

• значительные затруднения в решении проблемных ситуаций: быстрое пресыщение; потеря цели; отказ от деятельности в ситуации необходимости преодоления чего-либо; необходимость постоянной организации его деятельности, стимуляция для продолжения деятельности в сложных, трудных для ребенка обстоятельствах; невозможность самостоятельно продолжать работу в случаях каких-либо затруднений; страх перед всем незнакомым, новым, перед неизвестными обстоятельствами; невозможность принять решение, сделать выбор; пассивность; склонность к фантазиям на тему успехов, преодоления преград, риска;

• затруднения в общении и взаимодействии с другими людьми: низкая коммуникабельность; внушаемость; чрезмерная потребность во внимании, поддержке, стимуляции, потребность в положительном эмоциональном проявлении к нему других людей; стремление к стандартным, привычным взаимоотношениям; использование хорошего отношения других людей для выполнения его желаний; эгоизм; сверхосторожность в восприятии отрицательной оценки к себе;

• Следующие личностные особенности: чрезмерная чувствительность к оценке отрицательных впечатлений; изнеженность; боязливость; неуверенность в себе, заниженная самооценка.

Повышение выносливости (гиперфункция) уровня аффективной экспансии отмечается, когда у ребенка присутствует:

• следующая специфика взаимодействий с другими людьми: склонность привлекать к себе внимание любыми средствами; легкость вступления в контакт; кратковременная заинтересованность в заданиях; легкость заражения состоянием другого человека; подчинение требованиям под угрозой наказания; выраженный негативизм; потребность в постоянной и интенсивной оценке деятельности и нечувствительность к знаку такой оценки; требование интенсивного и постоянного внимания к себе; провокация конфликтов между другими детьми (удовольствие от этого);

следующие личностные особенности: стремление к показному лидерству любым путем; стремление к опасным, рискованным поступкам; отсутствие страха высоты, страха темноты; влечение к отрицательным впечатлениям; удовольствие от роли «бандита» или «плохого парня».

Оценка особенностей изменений уровня эмоционального контроля

Повышение чувствительности (гипофункция) уровня эмоционального контроля отмечается, когда у ребенка присутствуют:

• трудности в коммуникации и чрезмерная зависимость от эмоциональной оценки других людей: низкая активность в контакте; трудности определения знака эмоциональной оценки; чувствительность к взгляду, голосу, тактильному контакту, дистанции в общении; стремление к привычному кругу общения; повышенная ранимость во взаимоотношениях; постоянная потребность в положительной оценке, во внимании; значительная неуверенность в правильности своего поведения, потребность в подтверждении этой правильности; несамостоятельность, постоянное обращение за помощью к взрослым; чрезмерная привязанность к матери; тревога, страх, отказ от деятельности без эмоционального соучастия близких; большая ориентация на оценку, а не на собственные результаты;

• следующие личностные особенности: внушаемость; легкий отказ от своего мнения; подверженность аффективному давлению других людей; мнительность, недоверчивость; излишняя зависимость от принятых норм поведения; нетерпимость нарушений во взаимоотношениях;

Повышение выносливости (гиперфункция уровня) эмоционального контроля отмечается, когда у ребенка присутствуют:

• чрезмерная потребность в эмоциональном общении с людьми: легкость вступления в контакты с людьми; удовольствие от общения со случайными людьми; легкость заражения состоянием других людей; близкая дистанция в общении; отсутствие усталости от общения с людьми; нетребовательность к качеству общения; легкость преодоления трудностей и легкость отказа от принятого решения под влиянием других; огромная потребность «симпатии» со стороны других людей;

• своеобразие личностных черт: конформность; несамостоятельность; трусливость; слепое подчинение правилам, выработанным другими.

Представленная выше структурированная схема анализа была использована авторами для при исследовании других категорий детей, помимо детей с задержанным и искаженным типами развития, а также для оценки индивидуально-типологических особенностей условно нормативно развивающихся детей в рамках выделяемых авторами экстра– и интропунитивных тенденций личностного развития.

На основании качественного анализа сформированности системы базовой аффективной регуляции, ее уровней был разработан опросник «Оценка особенностей аффективной организации поведения и сознания», который представлен в конце главы на с. 357.

Опросник был апробирован и валидизирован специалистами Ярославского Центра развития образования в 2001–2008 гг. С.В. Швецовой и ее коллегами, а также Т.Г. Куликовой в диссертационном исследовании, выполненным под нашим руководством (Куликова, 2006).

Данный опросник ориентирован на оценку особенностей сформированности системы аффективной организации детей школьного возраста посредством оценки поведенческих особенностей специалистами, работающими с ребенком.

Конечным результатом использования опросника является качественная оценка специфики (профиля) сформированности уровней аффективной организации и всей системы в целом. С помощью опросника может быть проанализирован характер взаимодействия с миром, особенности закрепившихся патологических механизмов, определен целостный синдром аффективной дизадаптации, что необходимо при постановке психологического диагноза и определения категории отклоняющегося развития.

Следует отметить, что в случае опроса родителей ребенка или работающих с ним специалистов необходимо по возможности учесть степень субъективности, «нормативного сопротивления» взрослых при оценке ребенка. Очевидно, что любые оценки взрослых по отношению к значимому для них ребенку будут в той или иной степени искажены. В наибольшей степени это относится к особенностям аффективно-эмоционального развития ребенка (в некоторых случаях результаты искажаются значительно). Подобные феномены и методики их исследования подробно описаны в классическом руководстве по семейной терапии Э.Г. Эйдемиллера, В. Юстицкиса (1999). Анализ «семейных мифов» и нормативных «фильтров» родителей может помочь в определенной степени скорректировать субъективизм отношения к особенностям аффективного развития ребенка. Э.Г. Эйдемиллером была разработана методика «Нормативное сопротивление» (НС) (мужской и женский варианты), использование которой в рамках первичного приема, консультирования семьи по поводу особенностей психического развития ребенка в совокупности с предлагаемым опросником «Оценка особенностей аффективной сферы ребенка» представляется нам достаточно продуктивным и валидным.

Опросник

«ОЦЕНКА ОСОБЕННОСТЕЙ АФФЕКТИВНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ПОВЕДЕНИЯ И СОЗНАНИЯ»

Фамилия, имя ребенка ________________________

Возраст ____________

Вам предлагаются пары утверждений, которые описывают противоположные стороны какой-либо особенности поведения ребенка. Вам необходимо в каждой паре выбрать, какая из особенностей более выражена в повседневном поведении ребенка (по сравнению с противоположной), и оценить степень выраженности этой особенности. Для этого в каждом пункте вы должны отметить (обвести кружком) цифру, соответствующую характерному для ребенка поведению в среднем в течение определенного срока (например, в течение дня, недели, месяца). Соответствующие цифры означают:

«1» – данная особенность поведения выражена в чуть большей степени, чем противоположная.

«2» – данная особенность поведения выражена в большей степени, чем противоположная.

«3» – данная особенность поведения выражена в значительно большей степени, чем противоположная.

Выбором «0» старайтесь пользоваться как можно реже.

Дата заполнения _______________

Подпись специалиста __________

Ключи к опроснику «Оценка особенностей аффективной организации поведения и сознания»

Числовые значения шкалы каждого суждения (3 2 1 0 1 2 3) соответствуют следующим балльным значениям: -3; -2; -1; 0; +1; +2; +3. По каждому уровню баллы суммируются.

Заключение

В соответствии с кардинальным изменением научной картины мира должны измениться и базовые модели, с помощью которых мы объясняем и пытаемся понять окружающий мир, нашу психику, психику развивающегося ребенка.

Во главу угла моделирования окружающей реальности должна стать практическая эффективность. Нет смысла рассматривать модель как истину в последней инстанции. Самое главное – модели должны способствовать организации нашей практической деятельности, отвечать критериям эффективности методологического и практического подходов. Именно это и отражает один из основных постулатов постнеклассической научной картины мира.

Необходимо перейти к представлениям о практичности, ресурсоемкости и прогностичности той или иной методологии и объяснительной модели. На базе такого подхода и была разработана трехкомпонентная модель анализа психического развития.

Реальная практика диагностической, коррекционно-развивающей и даже организационной деятельности различных специалистов образования не раз подтверждала целесообразность, практичность и прогностичность использования этой модели.

Благодаря переходу к современной методологии анализа, введению дополнительных метаонтологических категорий (синхронии, фрактальности, меры) видоизменились, конкретизировались и общие закономерности психического развития. Следует понимать, что любые выделяемые закономерности, особенности, их структура и содержание в огромной степени зависят от используемой модели. Какова модель, основополагающая концепция – таков и структурно-содержательный анализ, и выявленные закономерности. Этот тезис можно отнести как к развитию отклоняющемуся, чему была посвящена большая часть монографии, так и к нормативному, и к идеальному.

Новый подход нисколько не обесценивает фундаментальных положений, выдвинутых П.Я. Трошиным и Л.С. Выготским, об особенностях развития «нормального и аномального» ребенка, которые в свое время были конкретизированы В.И. Лубовским в концепции общих и специфических закономерностей аномального развития (Лубовский, 1971).

Новые методологические подходы позволяют говорить и об иных (общих и специфических) закономерностях, в основе выделения которых лежат современные системные представления о характере и динамике формирования структуры психического развития. В первую очередь они определяются возможностями ребенка, его активностью к развитию как индивидуальности, как развивающегося субъекта деятельности.

Наличие внутренней имманентной активности ребенка следует рассматривать как наиболее общую закономерность психического развития. В этом случае характер присвоения образовательных воздействий становится одним из основных параметров этой закономерности, определяющим нормативный или отклоняющийся аттрактор психического развития. Изменение активности по усвоению внешних воздействий, выходящее за пределы условно-нормативного, будет рассматриваться как наиболее общая закономерность дизонтогенеза (отклоняющегося развития).

Предлагаемая методология структурно-содержательного анализа, в основу которой положены представления о базовой структурной организации психического и его компонентах, позволяет рассматривать последние как иерархически организованные структуры, как общую структурную закономерность психического развития, присущую в том числе и условно-нормативному развитию. С этой точки зрения сам факт наличия особенностей изменения формирования уровневых систем компонентов базовой структурной организации, проявляющихся в разнообразных феноменах, выходящих за пределы социально-психологического норматива, будет относиться к общим закономерностям отклоняющегося развития. К общим закономерностям относятся и особенности динамики – характер и специфика преобразования всех функциональных систем и структур в моменты перехода на новые системно реагирующие уровни – в узловые моменты развития.

Вслед за классиками отечественной психологии мы также рассматриваем иерархическое строение структуры дефекта и социально-психологическую дизадаптацию в качестве наиболее общих закономерностей дизонтогенеза.

Такие закономерности дизонтогенеза, как изменение способности к приему и переработке информации, замедление процесса формирования понятий и нарушение речевого опосредования (словесной регуляции и вербализации), следует рассматривать как более частные, специфические закономерности дизонтогенеза, или закономерности 2-го порядка. К закономерностям 2-го порядка следует отнести и характер формирования уровневых структур триады компонентов базовой структурной организации, специфичный для каждого типа (вида) отклоняющегося развития.

Каждый из конкретных вариантов (форм) отклоняющегося развития в составе той или иной типологической группы может быть охарактеризован свойственным только ему профилем, или паттерном сформированности уровневых систем регуляторного обеспечения психической активности, ментальных структур, аффективной организации.

Профиль и особенности сформированности уровневых систем компонентов базовой структурной организации психического для каждого из типологических вариантов отклоняющегося развития можно рассматривать как закономерность 3-го порядка, то есть закономерность, присущую конкретному варианту дизонтогенеза (отклоняющегося развития). Каждый конкретный вариант отклоняющегося развития обладает и другими специфическими для него закономерностями 3-го порядка, которые отражаются на феноменологическом уровне.

Выявление закономерностей 3-го порядка составляет основу для постановки психологического диагноза, который является базой для определения прогноза дальнейшего развития ребенка, выработки согласованных подходов к проведению коррекционно-развивающих, возможно, лечебных мероприятий, реальной индивидуализации образовательного процесса.

Таким образом, к общим закономерностям условно нормативного и отклоняющегося психического развития мы относим:

• имманентную активность к развитию ребенка как субъекта деятельности;

• присущую всем людям базовую структурную организацию психического;

• характер формирования иерархически и фрактально организованных структур трех компонентов базовой структурной организации: регуляторного обеспечения психической активности, ментальных структур и аффективной организации;

• наличие характерных моментов синхронизированного «перехода» всех структур базовой организации на новый системно реагирующий уровень (узловые моменты развития).

Эти и специфические для различных его вариантов и форм закономерности можно представить в следующем виде:

Закономерности 1-го порядка (наиболее общие, присущие всем типам отклоняющегося развития):

• системная иерархически организованная структура особенностей дизонтогенеза;

• изменение активности по амплификации (усвоению) внешних воздействий (ее характера и динамики);

• социально-психологическая дизадаптация;

• изменение структуры и соотношений сформированности всех компонентов базовой структурной организации психического развития;

• особенности динамики развития регуляторного, ментального и аффективного компонентов базовой структурной организации психического (десинхронизация структурогенеза в узловые моменты развития).

Закономерности 2-го порядка (отражающие специфику отдельных типов отклоняющегося развития):

• характерные особенности профиля сформированности компонентов базовой структурной организации;

• изменение способности к приему, переработке и воспроизведению информации;

• специфичное для конкретного типа десинхронии формирование отдельных компонентов базовой структурной организации;

• характерные особенности процесса формирования понятий и представлений;

• характерные особенности языка и речевой деятельности, в том числе речевого опосредования.

Закономерности 3-го порядка (специфичные для отдельных вариантов и форм отклоняющегося развития):

• профиль и особенности сформированности уровневых систем компонентов базовой структурной организации;

• специфические особенности раннего психического развития;

• специфические феноменологические проявления.

Использование трехкомпонентной модели анализа позволяет построить эффективную и практичную типологию отклоняющегося развития, а на ее основе поставить достоверный психологический диагноз. Это дает возможность более эффективно проводить дифференциальную диагностику, давать вероятностный прогноз развития ребенка, и на основе этого строить эффективную коррекционно-развивающую работу, реализуя принцип единства методологии, диагностики и коррекции.

Безусловно, предлагаемая модель далека от завершения. Необходимо более глубоко проанализировать системное строение триады компонентов базовой структурной организации. Использование категории фрактальности в определенной степени облегчает анализ: каждый из уровней 1-го порядка всех трех компонентов может быть представлен как изморфная системная организация уровней 2-го, 3-го и следующих порядков, что скорее всего позволит разработать еще более дифференцированную диагностику, а следовательно, и более детальную коррекционно-развивающую работу.

Требуют детального анализа и другие содержательные компоненты предлагаемой модели: математическое обеспечение базовой модели анализа, включая получение численных значений коэффициентов, определяющих характер изменений активности к развитию в ситуации действия различных факторов; содержательное описание узловых моментов и характера перехода всех трех компонентов базовой структурной организации на новые системно реагирующие уровни и т. п.

Все это не только позволит углубить и конкретизировать теоретические представления о психическом развитии, но и обеспечит нас более эффективным практическим инструментарием как для более глубокой оценки характера развития ребенка, так и для разработки более эффективных развивающих и коррекционных технологий. Возможно, позволит модифицировать и всю систему помощи, психолого-педагогического сопровождения проблемного ребенка. Было бы большой смелостью с нашей стороны заявить о том, что предлагаемая модель анализа позволит модифицировать и в определенной степени изменить образовательную систему в целом. Тем не менее определенные подвижки в этом направлении (по крайней мере включение отдельных приложений, разработанных на основе этой модели, в практику педагогической деятельности) позволяют об этом думать.

В целом трехкомпонентную модель можно воспринимать как следующий шаг в анализе психического развития, который, как нам кажется, соответствует постнеклассическому этапу научной картины мира.

В заключение отметим, что было бы неправильно рассматривать предлагаемый подход как истину в последней инстанции – это всего лишь следующий шаг в познании. Окажется ли он методологическим тупиком или пусть извилистым, но туннелем, в конце которого появится свет, – судить уже не нам. Это уже будет дело тех, кто возьмет книгу в руки и хотя бы на мгновение задумается, засомневается, начнет ставить перед собой вопросы, на которые еще нет ответа.

Приложения

Приложение 1

Схема типологии отклоняющегося развития

Типы отклоняющегося развития

Виды и варианты отклоняющегося развития

Приложение 2

Периодизация психического развития с точки зрения постнеклассической парадигмы

Проведем анализ периодов, стадий и эпох развития на основе нашей модели. Представления о мире и развитии все больше начинают осмысливаться с позиции новых философских оснований. Возникают и новые, уточняющие классические положения С.Л. Рубинштейна и А.В. Брушлинского, представления об активности субъекта, движущих силах и механизмах его развития.

Возникает вопрос, зачем нам необходимо конкретизировать, уточнять и даже отчасти пересматривать имеющиеся методологические подходы к построению периодизации психического развития, в первую очередь, периодизации Д.Б. Эльконина? Какое значение это имеет для непосредственной практической деятельности психолога, педагога и других специалистов, работающих с детьми?

С позицией психолога все достаточно очевидно – понятия «возрастные кризисы», «стадии развития» и т. п. являются альфой и омегой его профессионального существования, они необходимы в его диагностической и коррекционно-развивающей деятельности.

Для педагога очень важно использовать адекватную возрастную периодизацию, знать о переходных периодах потому, что именно в эти узловые моменты жизни ребенка наиболее вероятны сбои, девиации развития, регрессивные или, наоборот, акселеративные проявления (последние также должны вызывать тревогу специалиста). По проявлениям формирующейся психики ребенка в эти своеобразные «точки бифуркации» можно отслеживать специфику образовательных воздействий, их адекватность и эффективность (определяемую в первую очередь через обучаемость или усвоение этих воздействий). В эти моменты могут быть своеобразными и эффекты любых врачебных воздействий. Таким образом, отслеживание развития ребенка в кризисные периоды может, на наш взгляд, существенно повысить эффективность не только психологической деятельности, но и учебновоспитательной работы, междисциплинарного сопровождения в целом. Следовательно, основная задача – максимально адекватно и «практикоцелесообразно» найти и описать (в рамках соответствующей модели) критические моменты и те периоды психического развития ребенка, которые им соответствуют. Причем постараться оценить их не только с феноменологической стороны, но и с точки зрения механизмов психического и нейробиологического развития как неотъемлемых сторон единой системы.

Наверное, нет особого смысла описывать многообразие научных школ и психологических теорий, рассматривающих проблему моделирования периодизации развития ребенка. Существует огромное количество подобных работ. Отметим, что наиболее полно и глубоко обзор и анализ различных подходов к периодизации представлены в учебном пособии К.Н. Поливановой «Психология возрастных кризисов» (2000).

Новейшие экспериментальные исследования, практика психологической работы с различными категориями детей способствуют накоплению достаточного количества фактов, позволяющих уточнить, а в некоторых случаях и пересмотреть периодизацию развития детского возраста, представленную в работах Д.Б. Эльконина и его последователей. Необходимость уточнений связана с тем, что углубленное изучение разнообразных дизонтогенетических состояний, которые демонстрируют современные дети, показывает недостаточность имеющейся классической модели периодизации для анализа развития отклоняющегося, требующего гораздо более дифференцированного и индивидуализированного подхода.

Как справедливо отмечают Е.А. Сергиенко и В.И. Белопольский в предисловии к книге Дж. Баттерворт, М. Харрис «Принципы психологии развития», абсолютный примат социальной детерминации, «надприродный» источник психического развития индивида в виде «новообразований», формирование так называемых высших психических функций под руководством взрослого «разрывает континуальность психического развития человека и ставит под сомнение его эволюционно-системные истоки» (предисловие к книге Баттерворт, Харрис, 2000, с. 13). Универсализация социального взаимодействия как исключительного, абсолютизируемого источника психического развития ограничивает не только понимание источников развития, но и сами подходы к периодизации, входит в значительные противоречия с современными теоретическими представлениями и реальной практикой психологической деятельности.

Рассматривая вслед за многими исследователями ранний возраст как во многом определяющий ход всего психического развития, позволим себе в метафорическом виде представить этот период как сжатую часовую пружину, планомерно и неукротимо разбрасывающую свои спиральные кольца в процессе «запуска часов» жизни ребенка. Именно в раннем возрасте наиболее последовательно и рельефно проявляются основные закономерности развития, включая и относительно четко очерченные сменяющиеся периоды. С этой точки зрения разделять многообразный и бурный ранний возраст всего лишь на два этапа (до года и от года до трех лет) представляется нам неправомерным. Это подтверждают и исследования нейрофизиологов, и анализ современной литературы, посвященной психическому развитию детей раннего возраста.

То же можно сказать и о других возрастных периодах. Современные исследования свидетельствуют о том, что возможна и необходима большая дифференциация. Кроме того, несмотря на единство законов нормативного и отклоняющегося развития, отечественная периодизация (впрочем, как и большинство ее западных аналогов) распространяется исключительно на нормативное психическое развитие. Заложенная в ее основу методология анализа (основные понятия: ведущая деятельность, возрастные новообразования, место в системе общественных отношений «ребенок – общественный взрослый» или «ребенок – общественный предмет») не может быть полностью распространена на варианты дизонтогенеза. Существующая периодизация не в состоянии объяснить эмпирические факты, касающиеся развития многих групп детей с отклонениями в развитии (более широко – с ограниченными возможностями здоровья).

На наш взгляд, основным требованием, предъявляемым к периодизации, является возможность ее адекватного распространения на все категории детей (как нормативно развивающихся, так и с отклоняющимся развитием) и описания любых особенностей психического развития, в том числе паттернов поведения, специфики прохождения возрастных кризисов и т. п.

При построении современной психологической периодизации невозможно не учитывать факты кардинальных морфологических, нейрофизиологических, нейрогуморальных и соматических реорганизаций детского организма как базисных факторов психического развития. В настоящее время получено достаточное количество данных, указывающих на то, что хронологически обусловленные нейробиологические закономерности (Строганова, 2001; Сергиенко, 2006 и др.) находятся в теснейшей взаимосвязи с принципиальными изменениями психического развития ребенка, которые оцениваются как «вехи» периодизации.

Теоретическую основу предлагаемой концепции периодизации составляет субъектно-деятельностная теория С.Л. Рубинштейна, развитая в трудах А.В. Брушлинского и его сотрудников (2003), системный подход Л.М. Веккера (представления о «сквозных» психических процессах) (2000), теория формирования аффективной сферы человека О.С. Никольской (2000), а также спиралевидная модель развития, представленная впервые в работах Д.И. Фельдштейна (1994, 1999).

Методологической базой является трехкомпонентная модель анализа психического развития (глава 5). Кроме того, мы считаем, что для уточнения и изменения периодизации развития необходим переход от бинарной методологии к триадным структурам (глава 3).

В качестве основы психического развития мы рассматриваем последовательное формирование базовых структур регуляции, когниций (ментальных структур) и аффективной организации. Формирование и усложнение структурных связей базовых компонентов психического происходит в том числе благодаря внутренне присущей ребенку «активности (энергии) к развитию» путем преобразования информации (в широком смысле этого слова), поступающей из внешней среды.

Основанием для выделения отдельных периодов развития ребенка может стать качественное изменение и усложнение взаимосвязей как внутри каждой базовой структуры (преобразование вертикальных внутрисистемных связей), так и между тремя компонентами, составляющими базовую структурную организацию психического (преобразование горизонтальных межсистемных связей). Изменения базовой структурной системы проявляются качественными изменениями феноменологии взаимодействия ребенка с окружающей средой, что можно оценивать как новый период в развитии. Причем такие качественные изменения структурных взаимосвязей всех трех линий развития имеют синхронный взаимообусловленный характер, что и является (в рамках настоящей модели) критерием условно нормативного развития (рис. I).

Рис. I. Узловой момент развития (теоретическая модель)

Как уже отмечалось, в отечественной психологии периодизация развития опирается в первую очередь на социальную ситуацию развития и возрастные новообразования, ведущую деятельность, место ребенка в системе общественных отношений. Именно эти основания заложены в понимание периодики и возрастных кризисов развития: новорожденности, года, трех лет, семи и т. п.

На основе предлагаемой модели можно по-новому представить и проанализировать моменты принципиальных изменений (преобразований) психического развития. В частности, для раннего возраста (до 3-х лет) можно определить следующие узловые моменты, составляющие границы определенных периодов жизни ребенка: 2,5 месяца; 4 месяца; 7–9 месяца; 10–13 месяца; 18–24 месяца; около 3-х лет.

Выделение узловых моментов мы встречаем в работах Ж. Пиаже, Д.И. Фельдштейна, Е.А. Сергиенко, других авторов. Именно в эти моменты происходит синхронизация, сочетанные по всем трем линиям развития (регуляции; когниций; аффективной организации) качественные изменения всей системы уровневой организации базовых структур и определяемые ими симптомокомплексы.

В качестве примера можно привести, на наш взгляд, один из важнейших переходных моментов развития до года – период 7–9 месяцев. Именно в этом возрасте в норме одновременно происходит включение в деятельность качественно новых уровней всех трех базовых компонентов. По линии регуляции (произвольной) ребенок осваивает простые и некоторые сложные (различные виды ползания, попытки «правильного вставания» и т. п.) произвольные двигательные программы, включается произвольный компонент лепета (как отражение регуляции речевого аппарата).

По линии развития когниций (на данном этапе это овладение пространством и формирование пространственных представлений) ребенок садится, а в дальнейшем встает и ползает, не просто расширяя видимое пространство и свою активность в нем, но и принципиально изменяя положение основной оси тела (позвоночника) из преимущественно горизонтального в вертикальное. Этот же период характеризуется и активным «познанием пространства» телом в процессе ползания, формируются соотношения движений и расстояния и т. п.

В этот же период отмечается и принципиальный скачок в овладении выделением формы (Дубровинская, Фарбер, Безруких, 2000) – возникает единый механизм восприятия формы как зрительномоторной интеграции.

По линии аффективной организации в этот период формируется характерный феномен страха чужого и различия в типе отношений со «своими», то есть аффективные дифференциации окружающих ребенка взрослых. Именно в этот период в развитие взаимодействий с миром впервые включаются механизмы третьего уровня системы аффективной организации (аффективной экспансии) (Никольская, 2000).

Причем эти качественные перестройки и взаимосвязи в ситуации нормативного развития происходят практически одновременно, в то время как для каждого из вариантов отклоняющегося развития наблюдаются характерные рассогласования (один из критериев отклоняющегося развития – см. главу 6).

В рассмотренном случае приведены лишь основные показатели психического развития ребенка, отражающие фундаментальные перестройки системы базовых составляющих в этот момент жизни. Схожие по своей структуре качественные изменения формирования системы базовых составляющих можно обнаружить и в другие переломные моменты взросления ребенка.

Еще раз подчеркнем, что принципиальным является то, что подобные важные изменения, в целостной системе психических структур, в норме происходят практически синхронно и интегративно. В данном случае мы говорим не о нарушении нормативной гетерохронии развития психических функций, а о синхронности и интеграции в формировании регулятивно-волевой, когнитивной и аффективной сфер.

Подобные моменты перехода системы на качественно новый уровень были определены еще С.Л. Рубинштейном (1946) и Д.И. Фельдштейном (1999) как узловые моменты развития. Понятие узлов, узловых мер по отношению к структурогенезу, в том числе и к психическому развитию, встречается и в работах других авторов.

Таким образом, методологическое основание для выделения отдельных периодов развития ребенка – принципиальное качественное изменение и усложнение взаимосвязей как внутри каждой базовой структуры (преобразование вертикальных «внутрисистемных» связей), так и между этими структурами (преобразование горизонтальных «межсистемных» связей). В этом случае следует говорить не просто о включении в деятельность уровней более высокого порядка, но о качественном усложнении связей во всех анализируемых психических сферах – о возникновении качественно новых системных фрактально организованных взаимосвязей.

Для нас важно, что качественные изменения структур и взаимосвязей всех трех базовых составляющих и их феноменологические проявления имеют синхронный интегративный и взаимообусловленный характер, что является в рамках данной модели критерием нормативного развития.

На основе этих представлений можно как по-новому проанализировать эмпирически подмеченные многими исследователями (в том числе и Д.Б. Элькониным) моменты принципиальных изменений (преобразований) психического развития, так и выделить другие, не менее значимые моменты развития. Анализ существующих нормативных моделей, собственная диагностическая деятельность позволяют нам определить следующие кардинальные узловые моменты в качестве границ определенных периодов жизни ребенка: 2,5 месяца; 4 месяца; 7–9 месяцев; 10–13 месяцев; 22–24 месяца; около 3-х лет. И далее возраста: 5,5–6 лет, 9—10 лет, 12–13 лет, 15–16 лет, 17–18 лет, 21–22 года.

Согласно нашей модели, именно в эти периоды жизни и развития ребенка происходит синхронизация, сочетанное по всем трем линиям развития качественное изменение всей системы базовых структур. Становится возможным и анализ отклоняющегося развития, что позволяет, с одной стороны, на принципиально ином уровне подойти к решению задач, стоящих перед специальной и клинической психологией, а с другой – еще раз подтвердить основополагающий тезис Л.С. Выготского о единстве закономерностей нормального и аномального развития.

Если определить в качестве основного критерия нормативного развития синхронизацию перестроек всех трех базовых структур, синхронный переход всех трех анализируемых компонентов на качественно новый уровень функционирования, то рассогласование в темпах формирования этих структур, их десинхронизация обуславливают появление тех или иных симптомокомплексов дизонтогенеза. Какая-либо структура может оказаться в узловой момент развития недостаточно сформированной или, наоборот, «забежать вперед» в своем формировании и т. п. Такое расхождение регуляторной, когнитивной и аффективной линий развития с нормативной моделью будет наблюдаться и в последующие узловые моменты, что должно рассматриваться психологом при анализе истории развития (психологическом анамнезе). При этом качественное своеобразие подобного рассогласования, десинхронии и следует рассматривать как дифференциально-диагностический критерий того или иного варианта отклоняющегося развития, учитывать при построении диагностической гипотезы, а в дальнейшем и при постановке психологического диагноза. В свою очередь, опора на анализ особенностей развития именно в узловые моменты в значительной степени минимизирует ресурсные и временные затраты специалиста.

Рассмотрим два ряда цифр:

0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21…

0; 0,2*; 0,37*; 0,75*; 1; 2; 3; 5,5; 10; 13; 15; 18; 21;…

(* Здесь: приведенные к годам месяцы жизни ребенка.)

Первый ряд чисел представляет уже упоминаемый ряд Фибоначчи – рекуррентную числовую последовательность, обладающую уникальными математическими свойствами (см. главу 3). Вторая последовательность – это узловые моменты развития, в том числе и эмпирически подмеченные качественные моменты перехода психических структур в новое «системное качество». Обе эти последовательности после несложных геометрических построений, приведенных в работе А. Стахова с соавторами (2007), можно представить в виде логарифмической спирали (рис. II). Последовательности схожи между собой, более того, до определенного момента (5,5 лет) спираль Фибоначчи практически совпадает с последовательностью узловых моментов (за исключением периода 0;1), а далее имеет четкую тенденцию к расхождению с определенной закономерностью, которую скорее всего можно описать некоторой функциональной зависимостью.

Рис. II. Гиперболическая спираль Фибоначчи с узловыми моментами, также представленными в виде логарифмической спирали (узловые моменты представлены не в полном соответствии с необходимым построением)

Расхождение спирали узловых моментов со спиралью Фибоначчи можно рассматривать как закономерный результат воздействия образовательной среды, определяющего психическое развитие ребенка в целом. Интересным является и наличие в период до года большего количества моментов, которые обладают характеристиками узлов. В другие отрезки времени жизни человека количество узловых моментов также превышает аналогичные в ряду Фибоначчи[68]. Все это требует дополнительного осмысления и анализа. В то же время качественный характер этих закономерностей практически совпадает, что позволяет говорить об их структурной общности.

Как уже отмечалось, спиральность развития составляет одну из наиболее фундаментальных закономерностей. А введение в эту геометрическую модель дополнительной координатной оси – оси времени в качестве важного динамического параметра, априорно присутствующего в любом виде развития и играющего принципиальную роль в развитии психическом, делает ее еще более интересной.

Следует отметить, что впервые периодизацию психического развития в виде спиралевидной конусной геометрической модели представил Д.И. Фельдштейн (1999) (рис. III).

Рис. III. Геометрическая модель периодизации развития по Д.И. Фельдштейну (1999)

Конусная логарифмическая спираль узловых моментов развития может быть представлена как аттрактор, фазовая траектория реализации условно-нормативного развития в рамках идеальной возрастно-нормативной модели. Подобная кривая обладает всеми характеристиками, присущими аттрактору.

Использование представлений об узловых моментах как точках бифуркации и десинхронии трех линий развития дает возможность описать разнообразные аттракторы, тяготеющие к конусным логарифмическим спиралям с другими параметрическими характеристиками как аттракторы различных вариантов дизонтогенеза. Эта работа еще только начинается.

На рис. IV представлена обобщенная, сглаженная конусная модель, которая при математически выверенном построении представляет собой сложную криволинейную поверхность.

Рис. IV. Конусовидная модель психического развития (аппроксимированный вариант. Показаны лишь основные узловые моменты)

Представленная периодизация психического развития позволяет сделать следующие полезные для практики выводы:

1. Такое определение узловых, критических моментов психического развития позволяет:

• в значительной степени оптимизировать сбор анамнестических данных и анализ истории развития;

• рассматривать дисинхрозы формирования базовых структур психического как дополнительные критерии выделения вариантов отклоняющегося развития, способствуя более адекватной постановке психологического диагноза;

• учитывать время прохождения узловых моментов при разработке коррекционно-развивающих программ (подобная технология уже получила развитие в различных коррекционных программах).

2. Использование этой методологии анализа помогает повысить эффективность междисциплинарного сопровождения, выбирать «мишени» воздействий в «нужный момент и в нужное время».

Литература

Абачиев С.К. Радужная фрактальность треугольника Паскаля // Сайт С.П. Курдюмова «Синергетика», раздел «Математические методы в синергетике». Статья размещена 9.04.2009 г.: http://spkurdyumov.narod.ru/

Актуальные проблемы диагностики задержки психического развития детей / Под ред. К.С. Лебединской. – М.: Педагогика, 1982.

Ананьев Б.Г. Психология и проблемы человекознания: Избранные психологические труды / Под ред. А.А. Бодалева. – М.; Воронеж: Изд-во Института практической психологии, 1996.

Ануфриев А.Ф. Психологический диагноз: система основных понятий. – М.: МГОПИ; Альфа, 1995.

Артпедагогика и арттерапия в специальном образовании: Учебник для сред. и высш. пед. учеб. заведений. – М.: Академия, 2001.

Аршавский И.А. Физиологические механизмы и закономерности индивидуального развития: Основы негэнтропийной теории и онтогенеза. – М.: Наука, 1982.

Ахутина Т.В, Пылаева Н.М. Диагностика развития зрительно-вербальных функций: Учеб. пособие. – М.: Академия, 2003.

Баенская Е.Р. Помощь в воспитании детей с особым эмоциональным развитием (ранний возраст). – М.: Теревинф, 2007.

Байрамов А.С. Динамика развития самостоятельности и критичности мышления у детей младшего школьного возраста: Автореф. дис… доктора психол. наук. – Баку, 1968.

Баранцев Р.Г. Нелинейность универсальной истории // Процессы самоорганизации в Универсальной истории. Материалы Международного симпозиума (Белгород, 29 сент. – 2 окт. 2004 года). – Белгород, 2004. С. 17–18.

Бардиер Г., Ромазан И., Чередникова Т. Психологическое сопровождение естественного развития маленьких детей. – Кишинев; СПб., 1993.

Бардышевская М.К., Лебединский В.В. Диагностика эмоциональных нарушений у детей: Учеб. пособие. – М.: УМК «Психология», 2003.

Батаршев А.В. Темперамент и характер. Психологическая диагностика – М.: ВЛАДОС-Пресс, 2001.

Баттерворт Дж., Харрис М. Принципы психологии развития. Пер. с англ. – М.: Когито-Центр, 2000.

Безруких М.М. Проблемные дети. – М.: УРАО, 2000.

Бельтюков В.И. Взаимодействие анализа и синтеза в процессе отражения // Философские исследования. 1995. № 2. С. 185–201.

Бельтюков В.И. Системный процесс саморазвития живой природы. – М.; СПб.: Союз, 2003.

Бернштейн Н.А. Физиология движений и активность. – М.: Наука, 1990.

Берулава Г.А. Методологические основы деятельности практического психолога: Учеб. пособие. – М.: Высшая школа, 2003.

Битянова М.Р. Организация психологической работы в школе. – М.: Совершенство, 1997.

Битянова М.Р. Социальная психология: наука, практика и образ мыслей. Учеб. пособие. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

Битянова М.Р., Азарова Т.В., Афанасьева Е.И., Васильева Н.Л. Работа психолога в начальной школе. – М.: Совершенство, 1998.

БлейхерВ.М., БурлачукЛ.Ф. Психологическая диагностика интеллекта и личности. – Киев: Высшая школа, 1978.

Блонский П.П. Психология доказывания и ее особенности у детей // Вопр. психол. 1964. № З. С. 41–56.

Богданова Т.Г. Сурдопсихология: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений. – М.: Академия, 2002.

Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. – М.: Просвещение, 1968.

Бондаренко А.Ф. Психологическая теория и практика. – Киев: Укртех-прес, 1997.

Братусь Б.С. Аномалии личности. – М.: Мысль, 1988.

Бреслав Г.М. Психология эмоций. – М.: Смысл; Академия, 2004.

Брушлинский А.В. Психология субъекта / Отв. ред. проф. В.В. Занков. – М.; СПб.: ИП РАН; Алетейя, 2003.

Бурлачук Л. Психодиагностика. – СПб.: Питер, 2002.

Бурменская Г.В. Типологический анализ онтогенеза индивидуальных различий // Вопр. психол. 2002. № 2. С. 5—14.

Валиев К.А. Квантовая информатика: компьютеры, связь и криптография / Вестник РАН. 2000. Т. 70. № 8. С. 688–695.

Вартофский М. Модели. Репрезентация и научное понимание. Пер. с англ. – М.: Прогресс, 1988.

Василюк Ф.Е. Методологический смысл психологического схизиса // Вопр. психол. 1996. № 6. С. 26–40.

Вачков И.В. Развитие самосознания учителей и учащихся в полисубъектном взаимодействии: Автореф. дис… доктора психол. наук. – М., 2002.

Веккер Л.М. Психика и реальность: Единая теория психических процессов. – М.: Смысл; Per Se, 2000.

Венгер А.Л. Структура психологического синдрома // Вопр. психол. 1994. № 4. С. 82–92.

Венгер А.Л., Цукерман Г.А. Психологическое обследование младших школьников. – М.: ВЛАДОС-пресс, 2001.

Витцлак Г. Принцип деятельности в психодиагностике и его применение для развития психодиагностического метода // Вопр. психол. 1984. № 4. С. 146–148.

Возрастно-психологический подход в консультировании детей и подростков: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений. – М.: Академия, 2002.

Войтко В.И., Гильбух Ю.З. О некоторых основных понятиях психологической диагностики // Вопр. психол. 1976. № 4. С. 16–31.

Воловик В.М. Функциональный диагноз в психиатрии и некоторые спорные вопросы психиатрической диагностики // Теоретико-методологические проблемы клинической психоневрологии. – Л., 1975.

Выготский Л.С. Избранное. – М.: ИД Шалвы Амонашвили, 1996.

Выготский Л.С. Кризис семи лет // Собрание сочинений: в 6 т. М.: Педагогика, 1982. Т. 4. С. 376–385.

Выготский Л.С. Диагностика развития и педологическая клиника трудного детства // Собрание сочинений: в 6 т. – М.: Педагогика, 1983. Т 5. С. 257–321.

Гальперин П.Я. О предмете психологии. Доклад на заседании Московского отделения общества психологов 23 ноября 1970 г. // Вопр. психол. 2002. № 5. С. 4—13.

Гельмонт А.М. О причинах неуспеваемости и путях ее преодоления. – М., 1954.

Голд Дж. Психология и география: основы поведенческой географии. – М., 1990.

Государев Н.А. Специальная психология: Учебное пособие. – М.: Ось-89, 2008.

Грибова О.Е. Прием научного моделирования как средство изучения речевых нарушений // Дефектология. 2001. № 1. С. 3—10.

Громбах С.М. Акселерация развития и состояние здоровья детей и подростков. – М., 1980.

Громбах С.М., Крылов Д.Н., Кулакова Т.П. Первичная профилактика нервно-психических нарушений / Психогигиена детей и подростков. – М., 1985.

Гусев М.В., Калабеков А.Л., Королев Ю.Н. Энтропийный подход при экспериментальной оценке живых систем // Синергетика. Труды семинара. Т. 5.

Материалы Круглого стола «Сложные системы: идеи, проблемы, перспективы». – М.; Ижевск: Ин-т компьютерных исследований. 2003. С. 261–276.

Давыдов В.В. Теория развивающего обучения. – М.: ИНТОР, 1996.

Дети с временной задержкой психического развития / Под ред. Т.А. Власовой, М.С. Певзнер. – М.: Педагогика, 1971.

Диагностика и коррекция задержки психического развития у детей / Под ред. С.Г. Шевченко. – М.: Академия, 2001.

Доброхотова Т.А., Брагина Н.Н. Левши. – М.: Книга, 1994.

Домишкевич С.А. Функционально-уровневый подход в психодиагностике, коррекционно-развивающей работе и психологическом консультировании. Ч.1. – Иркутск: Изд. ИГПУ 2002.

Дробинская А.О. Школьные трудности «нестандартных» детей. – М., 2000.

Дружинин В.Н. Психология общих способностей. – М., 1995.

Дубровинская Н.В., Фарбер Д.А., Безруких М.М. Психофизиология ребенка: Психофизиологические основы детской валеологии: Учеб. пособие для студ. высш. учебн. заведений. – М.: ВЛАДОС, 2000.

Дубровинская Н.В., Фарбер Д.А. Психофизиология ребенка: Учеб. пособие. 2-е изд., доп. – М.; Воронеж: МПСИ; Модэк, 2009.

Дугин А. Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли. – М.: Евразийское движение, 2009.

Егорова Т.В. Особенности памяти и мышления младших школьников, отстающих в развитии. – М.: Педагогика, 1973.

Жданова Л.А. Системная деятельность организма ребенка при адаптации к школьному обучению: Автореф. дис… доктора психол. наук. – М., 1990.

Журба Л.Т., Мастюкова Е.М. Нарушение психомоторного развития детей первого года жизни. – М.: Медицина, 1981.

Забрамная С.Д. Психолого-педагогическая диагностика умственного развития детей: Учеб. для студентов дефектол. фак. педвузов и ун-тов. 2-е изд., перераб. – М.: Просвещение; ВЛАДОС, 1995.

Зельдович Я.Б., Хлопов М.Ю. Драма идей в познании природы. – М.: Наука, 1988.

Зинченко В.П. Деятельность. Знание. Духовность // Высш. образование в России. 2003. № 5. С. 81–92.

Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Проблема объективного метода в психологии // Постнеклассическая психология. 2004. № 1. С. 45–71.

Зубко Г.В. Миф: взгляд на Мироздание. – М.: Университетская книга, 2008.

Иванова А.Я. «Обучающий эксперимент» как принцип оценки умственного развития детей: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1969.

Иванова Н.В., Кузнецова М.П. Адаптационный период в школе: смысл, значение, опыт // Журнал практического психолога. 1997. № 2. С. 6—13.

Изард К.Э. Психология эмоций. – СПб.: Питер, 1999.

Ильин Е.П. Эмоции и чувства. 2-е изд. – СПб.: Питер, 2008.

Ильин Е.П. Психология воли. 2-е изд. – СПб.: Питер, 2009.

Ильясов И.И. Структура процесса учения. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1986.

Интервью с акад. РАН B.C. Степиным // Вопр. философии. 2004. № 9. С. 16–72.

Иовчук Н.М., Северный А.А. Депрессия у детей и подростков. – М.: Школа-Пресс, 1999.

Исаев Д.Н. Психическое недоразвитие у детей. – Л.: Медицина, 1982.

Калмыкова 3.И. Продуктивное мышление как основа обучаемости. – М.: Педагогика, 1981.

Каримулина Е.Г., Зверева Н.В. Перцептивная асимметрия у здоровых и «проблемных» детей // А.Р. Лурия и психология XXI века: Доклады II Международной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения А.Р. Лурия / Под ред. Т.В. Ахутиной, Ж.М. Глозман. – М.: Смысл, 2003.

Капица С.П., Курдюмов С.П., Малинецкий Г.Г. Синергетика и прогнозы будущего. – М.: Эдиториал УРСС, 2001.

Карсон Р., Батчер Дж., Минска С. Анормальная психология. – СПб.: Питер, 2003.

Клещев А.С., Артемьева И.Л. Математические модели онтологий предметных областей. Часть 1: Существующие подходы к определению понятия «онтология» // Сб. научно-технической информации. Серия 2, Информационные процессы и системы. 2001. № 2. С. 20–27.

Клочко В.Е. Психосинергетика: настоящее и будущее психологии // Материалы конференции «Человек в психологии: ориентиры исследований в новом столетии» (20 апреля 2001 года). – Караганда: изд-во КарГУ 2001. С. 101–110.

Князева Е.Н. Методы нелинейной динамики в когнитивной науке / Синергетика. Труды семинара. Том 4: Естественнонаучные, социальные и гуманитарные аспекты. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2001. С. 174–187.

Ковалев В.В. Психиатрия детского возраста. 2-е изд. – М.: Медицина, 1995.

Ковалев В.В. Семиотика и диагностика психических заболеваний у детей и подростков. – М.: Медицина, 1985.

Колесова Л.А. Четвертая инстанция человека / Синергетика. Труды семинара. Том 4: Естественнонаучные, социальные и гуманитарные аспекты. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2001. С. 246–260.

Концептуальные модели истории: Пособие для студентов. – М.: Логос, 1995.

Корнилова Т.В., Смирнов С.Д. Методологические основы психологии. – СПб.: Питер, 2007.

Коробейников И.А. О соотношении нозологического и функционального диагноза при нарушениях психического развития у детей // Дефектология. 1995. № 6. С. 3–7.

Коробейников И.А. Нарушения развития и социальная адаптация. – М.: Per Se, 2002.

Коробейников И.А. Диагностика нарушений психического развития у детей в контексте проблем интеграции междисциплинарного знания // Дефектология. 2004. № 1. С. 54–60.

Корсакова Н.К., Микадзе Ю.В., Балашова Е.Ю. Неуспевающие дети: нейропсихологическая диагностика трудностей в обучении младших школьников. – М.: Педагогическое общество России, 2001.

Костромина С.Н. Психология диагностической деятельности в образовании. – СПб.: Наука, 2007.

Крейн У. Теории развития. Секреты формирования личности. 5-е изд. – СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2002.

Ксани В. Мышление и познание: пределы понимания / Синергетика и психология. Тексты. Вып. 1: Методологические вопросы / Под ред. И.Н. Трофимовой, В.Г. Буданова. – М.: МГСУ; Союз, 1997. С. 210–229.

Кузнецова Т.Ф. Философия, проблема и гуманитаризация образования. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990.

Кузнецова Л.В., Староверова М.С. Типология школьной неуспешности в аспекте психолого-педагогического сопровождения неуспешных в учебной деятельности младших школьников // Дефектология. 2004. № 4. С. 33–39.

Кун Т. Структура научных революций. – М.: АСТ, 2002.

Куликова Т.Г. Особенности эмоционального развития и самооценки учащихся начальных классов со школьной дезадаптацией: Автореф. дис… канд. психол. наук. – М., 2006.

Курдюмов С.П. Законы эволюции и самоорганизация сложных систем / Синергетика и психология. Тексты. Вып.1: Методологические вопросы / Под. ред. И.Н. Трофимовой, В.Г. Буданова. – М.: МГСУ; Союз, 1997. С. 143–155.

Лакатос И. Методология исследовательских программ. – М.: АСТ, 2003.

Лебединская К.С. Основные вопросы клиники и систематики задержки психического развития // Актуальные проблемы диагностики задержки психического развития детей. – М.: Педагогика, 1982.

ЛебединскаяК.С., Никольская О.С. Диагностика раннего детского аутизма: начальные проявления. – М.: Просвещение, 1991.

Лебединский В.В. Нарушения психического развития у детей. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1985. (2-е изд., испр. – М.: Академия, 2004.)

Левченко И.Ю. Патопсихология: Теория и практика: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений. – М.: Академия, 2000.

Левченко И.Ю. Приходько О.Г. Технологии обучения и воспитания детей с нарушениями опорно-двигательного аппарата: Учеб. пособие для студ. сред. пед. учеб. заведений. – М.: Академия, 2001.

Леонтьев А.Н., Лурия А.Р., Смирнов А.А. О диагностических методах психологического исследования школьников // Советская педагогика. 1968. № 7. С. 65–77.

Лисина М.И. Развитие перцептивной деятельности у младенцев первого полугодия жизни // Материалы XVIII Международного психологического конгресса в Москве. Симпозиум 30: Восприятие и действие. – М., 1966. С. 78–82.

Личко А.Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков. – Л.: Медицина, 1977.

Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. – М.: Наука, 1984.

Лубовский В.И. Общие и специфические закономерности развития психики аномальных детей // Дефектология. 1971. № 6. С. 15–19.

Лубовский В.И. Развитие словесной регуляции действий у детей. – М.: Педагогика, 1978.

Лубовский В.И. Психологические проблемы диагностики аномального развития детей. – М.: Педагогика, 1989.

Лурия А.Р. Высшие корковые функции человека. – М.: Изд-во Моск. унта, 1962.

Максимова Е.В. Уровни общения. Причины возникновения раннего детского аутизма и его коррекция на основе теории А.Н. Бернштейна. – М.: Диалог-МИФИ, 2008.

Малофеев Н.Н. Стратегия и тактика переходного периода в развитии отечественной системы специального образования и государственной системы помощи детям с особыми проблемами // Дефектология. 1997. № 6. С. 3—11.

Малышев К.Б. Анализ типологий в учебно-познавательной деятельности методом моделирования: Автореф. дис… канд. психол. наук. – СПб., 1996.

Малышев К.Б. Моделирование в психолого-педагогической деятельности. – Вологда: Русь, 1997.

Малявин В.В. Чжуан-Цзы. – М.: Наука, 1985.

МамайчукИ.И. Психокоррекционные технологии для детей с проблемами в развитии. – СПб.: Речь, 2003.

Мамайчук И.И. Психологическая помощь детям с проблемами в развитии. – СПб.: Речь, 2001.

Мамайчук И.И. Психология дизонтогенеза и основы психокоррекции. – СПб., 2000.

Мандельброт Б. Фрактальная геометрия природы. – М.: Ин-т компьютерных исследований, 2002.

Манелис Н.Г. Нейропсихологические закономерности нормального развития // Школа Здоровья. Т. 6. № 1. 1999. С. 9—24.

Марковская И.Ф. Задержка психического развития: Клиническая и нейропсихологическая диагностика. – М.: Компенс-центр, 1993.

Марцинковская Т.Д. К вопросу о прогрессе современной психологии // Прогресс психологии: Критерии и признаки / Под ред. А.Л. Журавлева, Т.Д. Марцинковской, А.В. Юревича. – М.: ИП РАН, 2009.

Мастюкова Е.М. Физическое воспитание детей с детским церебральным параличом: Младенческий, ранний и дошкольный возраст. – М.: Просвещение, 1991.

Материалы сайта «Социальная психология», 2010: http://psyhelpn.ru/

Международная классификация болезней (10-й пересмотр). Классификация психических и поведенческих расстройств. Клинические описания и указания по диагностике. – СПб.: Оверлайд, 1994.

Микадзе Ю.Е., Корсакова Н.К. Нейропсихологическая диагностика и коррекция младших школьников в связи с неуспеваемостью в школе. – М.: Интелтех, 1994.

Мир словарей: коллекция словарей и энциклопедий. Философский словарь. 2000–2008: http://mirslovarei.com/content_fil/MODEL-711.html, 10.07. 2008.

Многоосевая классификация психических расстройств в детском и подростковом возрасте. Классификация психических и поведенческих расстройств у детей и подростков в соответствии с МКБ-10. – М.; СПб.: Смысл;

Речь, 2003.

Могендович М.Р., Темкин И.Б. Физиологические основы лечебной физической культуры. – Ижевск: Удмуртия, 1975.

Моргачева Е.Н. Понятие «Умственная отсталость» в отечественной медицинской и психолого-педагогической науке. Исторический очерк. – М.: МПГУ, 2003.

Мурачковский Н.И. Типы неуспевающих школьников: Автореф. дис… канд. психол. наук. – М., 1967.

Найссер У. Познание и реальность. – М., 1981.

Никольская О.С. Аффективная сфера человека: взгляд сквозь призму детского аутизма. – М.: Центр лечебной педагогики, 2000.

Никольская О.С. Аффективная сфера как система смыслов, организующих сознание и поведение. – М.: МГППУ, 2008.

Никольская О.С., Баенская Е.Р., Либлинг М.М. Аутичный ребенок: Пути помощи. – М.: Теревинф, 1997.

Озерецкий Н.И. Психопатология детского возраста. Учеб. пособие для высших пед. уч. заведений. – Л.: Гос. уч-пед. изд-во Наркомпроса РСФСР, 1938.

Оксфордский толковый словарь по общей медицине, 2002: http:// vocabulary.ru/dictionary

Основы специальной психологии: Учеб. пособие для студ. сред. пед. учеб. заведений / Под ред. Л.В. Кузнецовой. – М.: Академия, 2002.

Отстающие в учении школьники / Под ред. З.И. Калмыковой, И.Ю. Кулагиной. – М.: Педагогика, 1986.

Павлий Т.Н. Диагностика и коррекция эмоциональной сферы у детей с ЗПР. – Комсомольск-н/А.: Изд-во гос. пед. ин-та, 1997.

Пайтген Х.-О., Рихтер П.Х. Красота фракталов. – М.: Мир, 1993.

Певзнер М.С., Власова Т.А. Учителю о детях с отклонениями в развитии. – М.: Просвещение, 1967.

Переслени Л.И. Психодиагностический комплекс методик для определения уровня развития познавательной деятельности младших школьников: Учебно-методическое пособие. – М.: Когито-Центр, 1996.

Переслени Л.И., Мастюкова Е.М., Чупров Л.Ф. Психодиагностика особенностей словесно-логического мышления младших школьников. – Абакан: АГПИ, 1990.

Плаксина Л.И. Теоретические основы коррекционной работы в детских садах для детей с нарушениями зрения. – М.: Город, 1998.

Пожар Л. Психология аномальных детей и подростков – патопсихология. – М.: МПСИ, 1996.

Поливанова К.Н. Психология возрастных кризисов: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений. – М.: Академия, 2000.

Пригожин И. Переоткрытие времени // Вопр. философии. 1989. № 8. С. 3—19.

Психические состояния / Сост. и общ. редакция Л.В. Куликова. – СПб.: Питер, 2000.

Психолингвистика и современная логопедия / Под ред. Л.Б. Халиловой. – М.: Экономика, 1997.

Психологическая диагностика: Учеб. пособие / Под ред. К.М. Гуревича, Е М. Борисовой. 2-е изд., испр. – М.: Изд-во УРАО, 2000.

Психологическая служба в школе (круглый стол) // Вопр. психол. 1982. № 3. С. 62–69; № 4. С. 75—103.

Психологические портреты персонала: типология и диагностика / Под ред. Ю.П. Платонова. – СПб.: Речь, 2003.

Психологические типологии: пособие для менеджеров и практических психологов / Под ред. Ю.П. Платонова. – СПб.: Речь, 2004.

Психология глухих детей / Под ред. И.М. Соловьева. – М.: Педагогика, 1971.

Психология управления персоналом: пособие для специалистов, работающих с персоналом / Под ред. А.В. Батаршева, А.С. Лукьянова. – М.: ИПТ, 2005.

Психология человека от рождения до смерти / Под общ. ред. А.А. Реана. – СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2001.

Психолого-педагогическая диагностика: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений / Под ред. И.Ю. Левченко, С.Д. Забрамной. – М.: Академия, 2003.

Психолого-педагогическое медико-социальное сопровождение развития ребенка / Под ред. Е.И. Казаковой, Л.М. Шипицыной. – СПб., 1998.

Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. – М.: Педагогика, 1973.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир. – М.: Наука, 1997.

Рыжов Б.Н. Системная психология. Методология и методы психологического исследования. М.: Изд-во МГПУ, 1999.

Саенко Ю.В. Специальная психология: Учеб. пособие. – М.: Академический Проект, 2006.

Салмина Н.Г. Знак и символ в обучении. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988.

Сандомирский М.Е., Белогородский Л.С., Еникеев Д.А. Периодизация психического развития с точки зрения онтогенеза функциональной ассиметрии полушарий // Современные проблемы физиологии и медицины. – Уфа: Башк. гос. мед. ун-т, 1997. С. 44–63.

Семаго М.М. В поисках золотого сечения // Школьный психолог. 2001. № 23. С. 8–9.

Семаго М.М. Сопровождение ребенка в образовательной среде. Структурно-динамическая модель // Сб. науч. тр. кафедры коррекционной педагогики и спец. психологии. – М.: Изд-во АПК и ПРО РФ, 2003а. С. 24–37.

Семаго М.М. Современные представления о закономерностях психического дизонтогенеза // Материалы II Международного конгресса «Молодое поколение XXI века: актуальные проблемы социально-психологического здоровья» / Под ред. А.А. Северного, Ю.С. Шевченко (Минск, 3–6 ноября 2003 г.). – Минск: РИТМ; Социальный проект, 2003б. С. 34–37.

Семаго М.М. Использование синергетического подхода к анализу психического развития ребенка // Академический Вестник. 2004а. № 12 (июль). С. 65–74.

Семаго М.М. Новые подходы к проблеме периодизации психического развития. – Челябинск: Изд-во ИПК и ПК, 2004б.

Семаго М.М. Психология развития: новая методологическая парадигма (на примере периодизации психического развития) // Вестник Федерации психологов образования России. 2004в. № 1. С. 34–37.

Семаго М.М. Ребенок и образовательная среда: структурно

информационный подход // Известия РАО. 2006а. № 2 (июнь). С. 81–90.

Семаго М.М. Методология построения современной периодизации психического развития // Материалы III Международного конгресса «Молодое поколение XXI века: актуальные проблемы социально-психологического здоровья» / Под ред. А.А. Северного, Ю.С. Шевченко (Казань, 23–26 ноября 2006 года). – Казань, 2006б. С. 21–24.

Семаго М.М. Периодизация психического развития и современная системологическая парадигма // Психолого-педагогическое сопровождение психосоциальной и коррекционно-реабилитационной работы с детьми и молодежью. Сб. научн. тр. (Хабаровск, 9—10 октября 2006 года). – Хабаровск: ГОУ ВПО ДВГГУ, 2006 в. Ч. 1. С. 198–207.

Семаго М.М. Современная системологическая парадигма и психология развития // Прикладная психология и психоанализ. 2006 г. № 1. С. 85–94.

Семаго М.М. К использованию представлений об узловых моментах в психологии развития // Образование и наука. Известия УрО РАО. 2007а. № 2(44). С. 119–129.

Семаго М.М. Методологические вопросы сопровождения детей с ограниченными возможностями здоровья в образовательной среде // Сб. материалов межд. научно-практической конференции «Образование и психолого-педагогическая поддержка детям с ОВЗ в XXI веке». – М., 20076. С. 128–131.

Семаго М.М. Теоретико-методологический подход к анализу психического развития / Специальное образование ХХ[века: Сб. науч. ст. (материалы конф. 23–24 января 2007). – М.: АПК и ППРО, 2008. С. 3—25.

Семаго М.М. Пространственно-временные репрезентации как структурно-содержательные характеристики пространства ментального опыта (к вопросу о механизмах обеспечения мыслительной деятельности) // Мир психологии. 2009а. № 2(58). С. 131–140.

Семаго М.М. Структурная организация бытия и анализ психического: триадическая парадигма // Философия образования. 2009б. № 2(27). С. 226–234.

Семаго М.М. О некоторых универсалиях образа познания // Мир психологии. 2009в. № 4(60). С. 39–47.

Семаго Н.Я. Современные подходы к формированию пространственных представлений у детей, как основы компенсации трудностей освоения программы начальной школы // Дефектология. 2000. № 1. С. 12–18.

Семаго Н.Я. Сравнительный анализ структуры познавательной деятельности детей с вариантами отклоняющегося развития // Сб. тр., посвященный 75-летию АКП и ПРО. – М.: Изд-во АПК и ПРО РФ, 2003.

Семаго Н.Я. Методика формирования пространственных представлений у детей дошкольного и младшего школьного возраста: Практ. пособие. – М.: Айрис-пресс, 2007.

Семаго Н.Я., Семаго М.М. Проблемные дети: основы диагностической и коррекционной работы психолога. – М.: АРКТИ, 1999.

Семаго М.М., Семаго Н.Я. Диагностико-консультативная деятельность психолога образования: методическое пособие / Под общ. ред. М.М. Семаго. – М.: Айрис-пресс, 2004.

Семаго Н.Я., Семаго М.М. Организация и содержание деятельности психолога специального образования. – М.: АРКТИ, 2005а.

Семаго Н.Я., Семаго М.М. Теория и практика оценки психического развития ребенка. Дошкольный и младший школьный возраст. – СПб.: Речь, 20056.

Семаго Н.Я., Семаго М.М. Диагностический альбом для оценки развития познавательной деятельности ребенка. Дошкольный и младший школьный возраст. 2-е изд. – М.: Айрис-пресс, 2007.

Семаго Н.Я., Семаго М.М. Материалы курса «Психологические особенности проблемных детей»: Лекции 1–4, Лекции 5–8 (учебно-методическое пособие). – М.: Первое сентября, 2008.

Семаго Н.Я., Семаго М.М., Дмитриева Т.П. Инклюзивное образование: от методологической модели к практике // Вестник МГПУ 2010. № 4. С. 81–92.

Семенович А.В. Актуальные проблемы нейропсихологической квалификации отклоняющегося развития // Актуальные проблемы нейропсихологии детского возраста. Учеб. пособие / Под ред. Л.С. Цветковой. – М.; Воронеж: МПСИ; МОДЭК, 2001. С. 26–84.

Семенович А.В., Архипов Б.А. Нейропсихологический подход к проблеме отклоняющегося развития // Таврический журнал психиатрии. Т. 1. 1997. № 2. С. 33–50.

Семенович А.В., Умрихин С.О. Пространственные представления при отклоняющемся развитии. Метод. рекомендации к нейропсихологической диагностике. – М., 1998.

Сергиенко Е.А. Антиципация в раннем онтогенезе человека: Автореф. дис… докт. психол. наук. – М., 1997.

Сергиенко Е.А. Природа субъекта: Онтогенетический аспект // Проблема субъекта в психологической науке. – М.: Академический проект, 2000.

Сергиенко Е.А. Раннее когнитивное развитие: Новый взгляд. – М.: Изд-во ИП РАН, 2006.

Сергиенко Е.А., Лебедева Е.И., Прусакова О.А. Модель психического в онтогенезе человека. – М.: Изд-во ИП РАН, 2009.

Сергиенко П.Я. Триалектическая концепция Мироздания // Академия Тринитаризма. – М., Эл № 77-6567, публ.11108, 01.04.2004.

Синергетика и психология. Тексты. Вып. 1: Методологические вопросы / Под ред. И.Н. Трофимова, В.Г. Буданова. – М.: Изд. МГСУ «Союз», 1997.

Славина Л.С. Индивидуальный подход к неуспевающим и недисциплинированным школьникам. – М.: АПН РСФСР, 1958.

Слободчиков В.И., Исаев Е.И. Основы психологической антропологии. Психология развития человека; Развитие субъективной реальности в онтогенезе: учебное пособие для вузов. – М.: Школьная Пресса, 2000.

Словарь русского языка: в 4 т. / Под ред. А.П. Евгеньевой. 4-е изд. – М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999. Т. 4.

Смирнов В.С. Феномен Золотого сечения, или Божественный материализм. Книга 1. – СПб.: ИНТЕГРАФ, 1998.

Соколова Е.Е. Введение в психологию // Общая психология: в 7 т. / Под ред. Б.С. Братуся. – М., 2007. Т. 1. Глава 9. § 7. С. 292–295.

Солнцева Л.И. Введение в тифлопсихологию раннего, дошкольного и школьного возраста. – М.: Полиграфсервис, 1997.

Сорокин В.М. Специальная психология: Учеб. пособие / Под научн. ред. Л.М. Шипицыной. – СПб.: Речь, 2003.

Сороко Э.М. Золотые сечения, процессы самоорганизации и эволюции систем: Введение в общую теорию гармонии систем. – М.: КомКнига, 2006.

Совершенствование деятельности психолого-медико-педагогических комиссий в Орловской области: итоги пилотного проекта; материалы конференции / Под ред. А.Я. Юдилевича, И.А. Ульчонок. – М.; Орел: ТАСИС проект; Упр. общ. и проф. образования, 2002.

Специальная педагогика: Учебное пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений / Под ред. Н.М. Назаровой. – М.: Академия, 2003.

Специальная психология и коррекционная педагогика. К вопросу о терминологии // Альманах Института коррекционной педагогики. Вып. 5. – М., 2001.

Специальная психология: Учебное пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений / Под ред. В.И. Лубовского. – М.: Академия, 2003.

Стахов А., Слученкова А., Щербаков И. Код да Винчи и ряды Фибоначчи. – СПб.: Питер, 2007.

Степин В.С. Философская антропология и философия науки. – М.: Высшая школа, 1992.

Степин В.С., Горохов В.Г., Розов М.А. Философия науки и техники. – М.: Академия, 1999.

Степин В.С., КузнецоваЛ.Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации. – М.: ИНФРА-М, 1994.

Строганова Т.А. Ритмы ЭЭГ и развитие процессов контроля внимания у младенцев: Автореф. дис… докт. биол. наук. – М., 2001.

Сухарев А.В. Этнофункциональный подход к проблеме психического развития человека // Вопр. психол. 2002. № 2. С. 40–57.

Сухарева Г.Е. Клинические лекции по психиатрии детского возраста: в 3 т. – М.: Медицина, 1955 (Т. I), 1959 (Т. II), 1965 (Т. III).

Тарабрина Н.В. Практическое руководство по психологии посттравматического стресса. Ч. 1: Теория и методы. – М.: Когито-Центр, 2007.

Тарасенко В.В. Фрактальная логика. – М.: Прогресс-Традиция, 2002.

Терехова Т.В. Изучение состояния работоспособности у детей дошкольного возраста // Экспериментальные исследования в патопсихологии. – М., 1976. С. 215–221.

Трофимова И.Н. Предпосылки синергетического подхода в психологии // Синергетика и психология. Вып. 1: Методологические вопросы. – М.: Союз, 1997. С. 6—33.

Тхостов А.Ш. Психология телесности. – М.: Смысл, 2002.

Ульенкова У.В., Лебедева О.В. Организация и содержание специальной психологической помощи детям с проблемами в развитии: Учеб. пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений. – М.: Академия, 2002.

Усанова О.Н. Специальная психология. Система психологического изучения аномальных детей. – М.: МГПУ, 1990.

Усанова О.Н. Специальная психология. – СПб.: Питер, 2006.

Учителю о детях с отклонениями в развитии / Под ред. Т.А. Власова, М.С. Певзнер. – М.: Просвещение, 1967.

Федер Е. Фракталы. – М.: Мир, 1991.

Фейерабенд П. Против метода: Очерк анархистской теории познания. Пер. с англ. – М.: АСТ, 2007.

Фельдштейн Д.И. Психология взросления: структурно-содержательные характеристики процесса развития личности: Избранные труды. – М.: МПСИ; Флинта, 1999.

Фоменко А.Т. Наглядная геометрия и топология. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1993.

Хакен Г. Синергетика. Иерархия неустойчивости в самоорганизующихся системах и устройствах. – М.: Мир, 1986.

Хокинг С. Пенроуз Р., Шимони А. и др. Большое, малое и человеческий разум. Пер. с англ. – СПб.: Амфора, 2008.

Хокинг С. Мир в ореховой скорлупке – М.: Амфора, 2007.

Холодная М.А. Психология интеллекта. Парадоксы исследования. – СПб.: Питер, 2002.

Чернавский Д.С., Чернавская Н.М. Принципы построения моделей развивающихся систем // Синергетика. Труды семинара. Т. 5. Материалы Круглого стола «Сложные системы: идеи, проблемы, перспективы». – М.; Ижевск: Ин-т компьютерных исследований, 2003. С. 38–57.

Чернин А.Д. Физика времени. – М.: Наука, 1987.

Чуприкова Н.И. Психология умственного развития: принцип дифференциации. – М.: Столетие, 1997.

Чуприкова Н.И. Всеобщий универсальный дифференциально-интеграционный закон развития как основа междисциплинарной парадигмальной теории развития // Теория развития: Дифференциально-интеграционная парадигма. Сб. докладов участн. Круглого стола 12–13 февраля 2009 г. / Сост. Н.И. Чуприкова. – М.: Языки славянских культур, 2009. С. 7—16.

Шаповал И.А. Специальная психология: Учебное пособие. – М.: Сфера, 2005.

Шванцара Й. Диагностика психического развития. – Прага: Авиценум, 1978.

Шемякин Ф.Н. О психологии пространственных представлений // Уч. зап. Гос. ин-та психологии. – М., 1940.

Шепко Е.Л. Психодиагностика нарушений развития у детей: Учеб. пособие. – Иркутск: Изд-во Иркут. гос. пед. ун-та, 2000.

Шилова Т.А. Психологическая типология школьников с отставаниями в учении и отклонениями в поведении. – М.: Изд-во ИПК и ПРНО МО, 1995.

Шилова Т.А. Психодиагностика и коррекция детей с отклонениями в поведении (диагностика, типология, развитие, коррекция). – М.: СТИ, 2000.

Щедровицкий Г.П. Система педагогических исследований (Методологический аспект) // Педагогика и логика. – М.: Касталъ, 1993.

Эйдемиллер Э.Г., Юстицкис В. Психология и психотерапия семьи. – СПб.: Питер, 1999.

Эмоциональные нарушения в детском возрасте и их коррекция / Лебединский В.В., Никольская О.С., Баенская Е.Р., Либлинг М.М. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990.

Эшби У.Р. Введение в кибернетику. – М.: КомКнига, 2005.

Юревич А.В. Психология и методология. – М.: ИП РАН, 2005.

Юркевич В.С. Проблема диагноза и прогноза одаренности в работе практического психолога // Школа Здоровья. 1997. Т. 4. № 1. С. 59–70.

Юсупов И.М. Психический дизонтогенез и психогенные расстройства (детско-подросткового возраста) / Под науч. ред. В.Д. Менделевича. – Казань: Отечество, 2005.

Якунин В.А. Педагогическая психология. Учеб. пособие. 2-е изд. – СПб.: Изд-во Михайлова В.А., 2000.

Alexander Ch. The Timeless way of building. – Oxford, 1979.

Evans G.W. Environmental cognition // Psychological Bulletain. 1980. V. 88. № 2.

Golledge R.G., Moore G.T. (eds.) Environmental Knowing: thoeries, rsearch and mehods. – Stroudsburg, 1976.

Gould D., White H. Mental Maps. – Baltimore, Md., 1974.

Johnson-Laird P.N. Mental models: Towards a cognitive science of language, inference and consciousness. – Cambridge, 1988.

Kosslin S.M., Pick H.L., Fariello G.R. Cognitive maps in children and men // Child development. V. 45. 1971.

Maletzke G. Psychologie der Massenkommunikation. Theorie und – [S.L.], 1986.

Moore G.T. Knowing about environmental knowing: the current state of theory and research of environmental cognition // Environment and Behaviour. 1979. V. 11. № 1.

Oxford English Dictionary. 2-nd edition / J. Simpson, E. Weiner (Eds.). Oxford: Clarendon Press, 1989.

Piaget J., Inhelder B. Imagery in the child: A study of the development of ima-ginal representation. N.Y., 1971.

Piaget J., Inhelder B., Szeminska A. Child conctption of geometry. – London; N.Y., 1960.

Remschmidt H., Schmidt M. (Hrsg.): Therapieevaluation in der Kinder– und Jugendpsychiatrie // Klinische Psychologie und Psychopathologie, Bd. – Stuttgart: Enke, 1986.

Semago M.M. Psychological diagnosis as system-forming component of the clinical psychologist (tesis: P-016-273 Topic: 24) // 16th World Congress of the IACAPAP International Association for Child and Adolescent Psychiatry and Allied Professions (22–26 August, 2004, Berlin, Germany). P. 337.

Примечания

1

Проблема определения критериев на настоящий момент фактически не разработана, и это сама по себе интересная задача.

2

Здесь в определенном смысле проявляется широко известный критерий практики, введенный К. Марксом и Ф. Энгельсом в основу теории познания. Действительно, если эффективные развивающие или коррекционные мероприятия оказались для какой-то категории детей отличающимися от сходных, то отсюда непреложно должно вытекать и различие механизмов, причин, взаимосвязей функциональных структур, всего того, что на феноменологическом уровне может выглядеть одинаково. А это влечет за собой и дифференцирование самих категорий развития.

3

Помимо фундаментальных работ П.Я. Сергиенко, Э.М. Сороко, А. Стахова, О.Я. Боднара и др., посвященных гармоническим закономерностям мироздания в рамках общей теории структурной гармонии систем, категория универсальных закономерностей гармоничности развития начинает раскрываться в самых разных по направленности психологических исследованиях: в работах В.А. Лефевра, В.А. Петровского (см. журнал «Мир психологии», 2007, № 1; 2009, № 1) и др.

4

Забегая вперед, отметим, что данный термин, пришедший из медицины, является полным аналогом используемого нами термина «отклоняющееся развитие».

5

Категория синхронности развития, в данном случае синхрония образовательных воздействий (в широком смысле) и возможностей самого ребенка, более подробно описана в главе 3.

6

Такой подход, при котором за основу берется «ненорма», оказывается достаточно плодотворным (по крайней мере в психологических науках). Действительно, многие теории рождаются из практики работы исследователя с различными патологическими, «ненормативными» проявлениями. В их ряду и психоанализ З. Фрейда, и нейропсихология А.Р. Лурии, и многие другие зарекомендовавшие себя с практической стороны фундаментальные теоретикометодологические подходы.

7

Заимствованное из медицины понятие «синдром», пожалуй, одно из немногих, использование которого психологами не вызывает явного неприятия у медиков.

8

Подобная междисциплинарная квалификация состояния ребенка хотя и имеет характер функционального диагноза, но не может быть дана в терминах и характеристиках лишь одного из специалистов, эту команду составляющих. В этой ситуации должна определяться траектория дальнейшего развития ребенка, а в ситуации деятельности ПМПК – траектория образовательного маршрута, в том числе система психолого-педагогического сопровождения ребенка.

9

Л.С. Выготский в определении понятия «типологический» ссылается на работы А.А. Невского.

10

К этому же взгляду на структуру психологического диагноза приходит в своем анализе и С.Н. Костромина.

11

Проблема разграничения терминов «типология» и «классификация» кратко представлена в разделе 2.4.

12

Подробно исторический аспект развития специальной психологии, ее разделов прослежен в работах В.М. Сорокина.

13

Представления о временной задержке психического развития были актуализированы еще в 20-е годы прошлого века отечественными дефектологами и психиатрами.

14

Широко известная и используемая в коррекционной педагогике классификация ЗПР К.С. Лебединской (1980, 1982) в основе своей имеет все же этио-патогенетический анализ.

15

В связи с этим, в отличие от общепринятых взглядов, начало психолого-педагогического изучения задержки психического развития мы связываем с работами Г.Е. Сухаревой (1959–1965).

16

Интересно, что именно в рамках работы с детьми с РДА, К.С. Лебединская впервые подключила психологов к коррекционно-развивающей работе. До этого момента врачами признавалась только диагностическая деятельность психологов и фактически запрещалась возможность коррекционной работы с «тяжелыми» детьми. Именно этот исторический момент следует рассматривать как начало коррекционно-развивающего компонента деятельности психолога.

17

Начало регулярной психологической деятельности в образовании, наверное, следует отнести к проекту, инициированному АПН СССР и реализованному И.В. Дубровиной и Ю.К. Бабанским в школах Москвы (см. Психологическая служба в школе (Круглый стол), 1982).

18

Дети с описываемыми вариантами отклоняющегося развития встречаются как в специальных (коррекционных) образовательных учреждениях, так и в учреждениях, реализующих инклюзивное образование, в том числе и в общеобразовательных ОУ, ППМС-центрах. Поэтому психологическая квалификация особенностей их развития становится неотъемлемым компонентом работы всех специалистов служб сопровождения.

19

Более подробно вариант отклоняющегося развития, при котором наблюдается системная несформированность всех средств речи и языка, описан в книге «Типология отклоняющегося развития. Недостаточное развитие: виды, варианты, формы».

20

Предлагаемое деление, как отмечает автор, методологически связано с учетом онтогенеза развития ребенка, при котором субкортикальные образования к концу первого года жизни практически завершают свое структурноморфологическое развитие. Следовательно, строго говоря, начиная с этого возраста, их состояние может обозначаться как «предпатологическое», «субпатологическое», но никак не «несформированное». С точки зрения нейропсихологического языка описания «функциональная несформированность» может иметь место только там, где продолжается морфогенез той или иной мозговой структуры.

21

В.В. Ковалев (1985, 1995) выделяет еще и третью группу дизонтогенеза, связанную с механизмами высвобождения и фиксации более ранних онтогенетических форм нервно-психического реагирования.

22

Скорее всего именно это стало причиной отсутствия выделения в специальном образовании учреждений, ориентированных на детей с эмоциональноаффективными расстройствами. Традиционно до 80-х годов ХХ века эта категория детей рассматривалась исключительно в рамках клинического (психопатологического) подхода.

23

В качестве примера можно привести ситуацию с организацией системы коррекционно-развивающего обучения детей с так называемым ЗПР. В данном случае классиками отечественной дефектологии подразумевалась в первую очередь темповая задержка развития, компенсируемая к 10–11 годам, и «выход» в массовую образовательную систему, что принципиально невозможно для других вариантов отклоняющегося развития, обозначаемых этой же аббревиатурой. Эти варианты отклоняющегося развития подробно описываются в следующей книге.

24

Именно достоверность прогноза развития, адаптивность существования ребенка в образовательной среде является, на наш взгляд, одним из основных критериев выделения типологических оснований, классификационных признаков. В отличие от Г.В. Бурменской (2002), обосновывающей множество возможных (и, следовательно, равновероятных по своей значимости) типологических оснований, мы считаем, что можно говорить о выделении малого числа оснований и критериев для создания типологий, востребованных практикой.

25

Наиболее детально цивилизационные парадигмы, их характеристики и динамика изменений описаны в фундаментальном труде А. Дугина «Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли» (2009).

26

При описании этапов смены научной картины мира мы опираемся на работы В.С. Степина и его коллег.

27

Сводные таблицы составляющих классического, неклассического и постнеклассического этапов развития науки приводятся (с некоторыми изменениями) по Вачков, 2008.

28

По мнению многих авторов, основные идеи и категории постнеклассической психологии изложил в своей книге «Человек и мир» (1997) С.Л. Рубинштейн. А продолжателем развития идей постнеклассической науки, наверное, следует признать А.В. Брушлинского, выдвинувшего фундаментальные идеи «недизъюнктивности» и «активности субъекта», комплементирующих с постмодернистской концептуальностью.

29

Принятие такой модели анализа позволяет оценить эвристичность, например, модели периодизации П.П. Блонского, связанной с биологическими признаками (развитием зубов, эндокринных желез и т. п.). Практика показывает, что подобные биологические признаки являются качественными маркерами, в том числе психического развития, и могут быть включены в систему анализа истории развития.

30

Многочисленные примеры структурной гармонии на различных уровнях природы, в том числе человека, приведены в работах Э.М. Сороко, А. Стахова, в наших работах.

31

Обращаясь к психическому развитию, мы видим, что в этой системе подобный перенос энергии, информации осуществляется за счет взаимодействия с окружающим ребенка социумом – то есть посредством образования в самом широком понимании этого термина.

32

Представления об «узловых моментах» развития в психологии встречаются в работах Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, Д.И. Фельдштейна. В работах Д.И. Фельдшейна (1999) этот термин был впервые использован применительно к периодизации психического развития.

33

Интересно, что подобное состояние своеобразного «хаоса» отмечал еще Л.С. Выготский, называя его «периодом трудновоспитуемости». Очевидно, что для различных этапов и кризисных периодов особенности хаотичного состояния будут различаться. Характерная для каждого момента хаотичность структур психического может стать предметом отдельного анализа.

34

Очевидно, что это уравнение рассматривается нами как наиболее общее математическое моделирование, на настоящий момент лишь гипотетически описывающее сверхсложную систему психического развития и не более того.

35

На самом деле этот структурогенез является более сложным, поскольку в некоторых работах показано, что существует и процесс функционального «переноса» по вектору (направлению) «слева направо» (модель Манелис, 1999). В этом случае мы получаем одновременное спиралевидное «движение» процесса кортикализации в противоположно «закручивающемся» направлении. Таким образом реализуется одновременное правое и левое закручивающееся «движение» процесса простраивания функционального обеспечения психической деятельности.

36

В настоящей монографии мы будем ссылаться на повторную публикацию этой работы в журнале «Постнеклассическая психология», 2004, № 1.

37

Подобная оценка в условиях стандартного обследования специалистом образования косвенно может быть получена при анализе профиля латеральных (сенсорных и моторных) предпочтений, в том числе при наблюдении за поведением ребенка, особенностями его моторики.

38

Этот показатель настолько важен для деятельности психолога, что включен нами в одну из осей психологического диагноза (Семаго Н.Я., Семаго М.М., 2005а).

39

В данном случае под «нормой» подразумевается идеальное психическое развитие. В реальности психическое развитие ребенка может проходить с небольшими, но не выходящими за определенные границы дисинхронизациями и рассогласованиями формирования базовых структур.

40

Эти представления достаточно убедительно подтверждаются работами Л.С. Назаровой (Симферопольский госуниверситет) с различными категориями детей с выраженными отклонениями в развитии, экспериментами по сенсорной депривации, проводимыми при подготовке космонавтов в Институте медико-биологических проблем МЗ СССР, а также коррекционной деятельностью специалистов-кинезиотерапевтов московских ППМС-центров.

41

Здесь возникает правомерный вопрос о моменте возникновения первых произвольно организованных актов деятельности ребенка. Ответ на него выходит за пределы настоящей работы. В рамках предлагаемой модели мы относим момент возникновения первых проявлений произвольных действий к периоду 4,5–6 месяцев.

42

В данном случае мы полностью принимаем как наиболее адекватное для обозначения этого компонента базовой структурной организации определение, данное М.А. Холодной.

43

Подробно категория детей с парциальным недоразвитием (недостаточностью) преимущественно когнитивного компонента деятельности описана во второй книге, посвященной недостаточному развитию.

44

Объективно оценить сформированность представлений о телесности, тем более в детском возрасте, мы можем в лучшем случае с помощью речевых инструкций, касающихся определения схемы собственного тела, владения соответствующим активным словарем. Более глубокий анализ телесности можно осуществить только посредством ретроспективного анализа и наблюдения за поведением.

45

См. также работы Л.М. Зельдина, И.Л. Шпицберга, Е.В. Максимовой.

46

У ребенка, еще не владеющего активной речью, подобные конструкты существуют в пассивном виде. Так, на вопрос матери: «А где у нас лампочка?» – малыш в возрасте 7–8 месяцев может взглядом показать ее месторасположение, что косвенно свидетельствует о сформированности у него по крайней мере топологического анализа окружающего пространства.

47

Тема формирования в детском возрасте системы речевого продуцирования, в том числе и эмоционального словаря для нашей этносоциальной ситуации, представлена лишь в единичных работах и фрагментарна.

48

Вряд ли регистрируемые нейро– и психофизиологические корреляты эмоциональных состояний и реакций можно рассматривать как сами эмоции;

проективные техники в огромной степени содержат проекции исследователя, а анкетно-опросниковые методы нельзя считать валидными для оценки подобного аспекта психического.

49

Система коррекционно-развивающей работы детально разработана и апробирована для детей с некоторыми вариантами расстройств аутистического спектра (для различных групп РДА).

50

Эти критерии в полном объеме используются при описании вариантов поврежденного развития.

51

Еще раз отметим, что подобная трактовка является упрощенной объяснительной моделью линейного вида, когда каждый последующий элемент представляет линейно организованную компиляцию с предыдущим. На практике мы наблюдаем единый феномен, и обо всех выделяемых в анализе структурах и уровнях можно говорить лишь как о феноменологически проявляющихся.

52

Следует отметить, что все же существуют варианты отклоняющегося развития, когда подобное утверждение неправомерно. К ним относятся варианты поврежденного развития, а также некоторые категории дефицитарного развития (см. главу 7).

53

Показатель обучаемости ребенка как один из основных показателей образовательной деятельности описан достаточно хорошо.

54

Такое смешение понятий в определенной степени будет влиять на эффективность деятельности специалистов, на прогноз развития и эффективность комплексного сопровождения ребенка.

55

В данном случае под «средненормативными» понимаются усредненные социально-психологические требования к психическому развитию, в том числе со стороны образовательной среды, в первую очередь – программные требования массовых общеобразовательных дошкольных и школьных учреждений.

56

В некоторых наиболее тяжелых случаях смешанного парциального недоразвития, отягощенных неблагоприятными социальными условиями развития ребенка, образовательный маршрут может полностью соответствовать маршруту, рекомендуемому для ребенка с тотальным недоразвитием.

57

Влияние социальных условий особенно отчетливо проявляется в связи с нарастанием иммиграционных процессов, маргинализацией общества. Сюда же можно отнести значительное несоответствие стандартных педагогических технологий этническим особенностям детей, например, в случае обучения детей иммигрантов из стран ближнего зарубежья, не владеющих русским языком и т. п.

58

И наоборот, часто расторможенным детям с тотальным недоразвитием и детям с истинным РДА выставляется более «легкий» диагноз – СДВГ, что также неправомерно.

59

В данном случае это означает лишь все большее рассогласование динамики развития ребенка и тех требований, которые к нему предъявляют социум и система образования.

60

При этом соматические заболевания должны быть достаточно легкими и не оказывать значительного влияния на ЦНС. При тяжелых хронических заболеваниях и значительном их влиянии на ЦНС эту категорию детей следует рассматривать как вариант смешанного парциального недоразвития.

61

В данной работе мы лишь констатируем этот очевидный для практиков факт; обоснование его и выявление причин резкого увеличения детей с РАС на приемах в ППМС-центрах выходят за пределы данного пособия.

62

При этом важна не только ее локализация, но и характер (доброкачественность или злокачественность). Помимо самой опухоли, на психическое развитие будет в огромной степени влиять характер и особенности лечения ребенка, наличие повторных операций и т. п.

63

Как отмечает Н.В. Тарабрина, наличие посттравматического стресса у детей сложно определить, особенно если травма произошла в раннем возрасте, осложнена проявлениями диссоциации, внушенным чувством вины или стыда.

64

До настоящего времени окончательно не определена та возрастная граница (временной диапазон), которая определяет разграничение дефицитарного и других типов развития.

65

В описании раздела использованы материалы канд. психол. наук Е.В. Кулаковой.

66

Имеется в виду содержательный аспект последовательности оценки, при проведении конкретного диагностического обследования жестко выдерживать этот порядок следования необязательно.

67

Для детей более старшего возраста существует вариант, состоящий из 7 цветов, 7 форм, 49 карточек и таблицы (7x7). Проведение методики, анализ и оценка получаемых результатов полностью аналогичны.

68

Многочисленные примеры подобных расхождений идеальных математических закономерностей, которые представляет ряд Фибоначчи и его приложения, можно найти в монографии Э.М. Сороко (2006).

Content

Типология отклоняющегося развития: Модель анализа и ее использование в практической деятельности
Под общей редакцией Михаил Семаго, Наталья Семаго

Предисловие к изданию

Введение

Раздел I Основные положения и принципы типологизации развития

Глава 1 Основные понятия

1.1. Представления о норме и отклоняющемся развитии

1.2. Типологическая модель дизонтогенеза как основа практической деятельности

1.3. Психологический диагноз

Глава 2 Типологизация развития: исторический и современный ракурсы

2.1. Исторические корни и этапы типологического анализа отклоняющегося развития

2.2. Феноменологические и междисциплинарные типологии

2.3. Каузально-системные типологии

2.4. Основы построения современной психологической типологии отклоняющегося развития

Раздел II Методологические основы и модель анализа психического развития

Глава 3 Современная научная картина мира и психология развития

3.1. Три этапа научной рациональности

3.2. Категориальная сетка психологии развития на постнеклассическом этапе научного знания

3.3. Триадность анализа как мировоззренческая универсалия

3.4. Гармоничность развития как реализация категорий синхронии и меры

3.5. Фрактальность как категория постнеклассического этапа научной рациональности

3.6. Категории синергетики в анализе психического развития

Глава 4 Моделирование психического развития

4.1. Понятие модели и моделирования

4.2 Общие подходы к моделированию в психолого-педагогических науках

4.3 Геометрические модели как современный образ науки

Глава 5 Трехкомпонентная модель анализа. представление о базовой структурной организации психического

5.1. Модель анализа: три уровня и три компонента

5.2. Регуляторные структуры обеспечения психической активности

5.3 Ментальные структуры

5.4. Аффективная организация поведения и сознания

Раздел III Критериальные основания типологизации отклоняющегося развития. Характеристика типов

Глава 6 Критерии разграничения категорий отклоняющегося развития

6.1. Паттерн сформированности базовой структурной организации как специфический дифференциально-диагностический критерий

6.2. Особенности раннего развития как специфический критерий разграничения отдельных категорий отклоняющегося развития

6.3. Неспецифические критерии разграничения видов, вариантов и форм отклоняющегося развития

Глава 7 Общая характеристика типов и видов отклоняющегося развития

7.1. Недостаточное развитие

7.2. Асинхронное развитие

7.3. Поврежденное развитие

7.4. Дефицитарное развитие

Глава 8 Диагностика сформированное компонентов базовой структурной организации психического

8.1. Оценка сформированности регуляторного обеспечения психической активности

8.2. Оценка сформированности ментальных структур (пространственновременных представлений)

8.3. Оценка специфики аффективной организации поведения и сознания

Заключение

Приложения

Приложение 1 Схема типологии отклоняющегося развития

Приложение 2 Периодизация психического развития с точки зрения постнеклассической парадигмы

Литература

Примечания