История Испании. Том 1. С древнейших времен до конца XVII века

(Коллектив авторов)

© Текст, коллектив авторов, 2012

© Оформление, Издательство «Индрик», 2012

* * *

Введение

Издание, которое читатель держит в руках, представляет собой одно из звеньев в цепи давней традиции – традиции восприятия и изучения в России истории и культуры Испании. Испания, на протяжении веков связанная как с христианским, так и с мусульманским мирами, вызывала особый интерес в нашей стране. Возможно, он определялся и тем, что Испания и Россия волею исторических судеб оказались на границе с миром Востока – на крайних полюсах Европы.

Казалось бы, громадные пространства, разделяющие две страны, различия условий, в которых они развивались, почти не предполагали возможности каких-либо серьезных контактов между ними. Тем не менее тенденции к установлению двусторонних контактов прослеживаются уже со времен Средневековья, а во второй половине XVII в. они впервые достигают уровня прямых дипломатических отношений между двумя странами, к которым в XVIII–XIX столетиях все в большей мере добавляются культурные и торговые связи. Как раз в это время складывается основа коллекции испанской живописи Государственного Эрмитажа – одно из самых обширных собраний «испанцев» за пределами самой Испании, впервые переводятся на русский язык «Дон-Кихот» Сервантеса и многие другие произведения испанской литературы и общественной мысли.

В начале XIX в. именно Россия и Испания не покорились армиям Наполеона; в те годы отношения между двумя странами стали еще более тесными. Пожалуй, именно тогда, когда русские с восхищением наблюдали за борьбой испанского народа против Наполеона, возник тот возвышенно-романтический образ Испании, который жил и обогащался новыми оттенками на протяжении всего XIX в. Так, российское общество с большим интересом следило за перипетиями испанской революции 1820–1823 гг., а Рафаэль Риего стал кумиром декабристов.

Испанские мотивы занимают заметное место и в русской классической литературе от Пушкина до Тургенева и Достоевского, и в музыке. Испанский театр в XIX в. утверждается на российской сцене, удерживая свои позиции и в следующем столетии. В России сложилась великолепная школа художественного перевода с испанского, сделавшая достоянием читающей публики шедевры испанской художественной литературы. Многие переводы, как, например, переводы Константином Бальмонтом и Борисом Пастернаком драм Кальдерона, стали заметным явлением русской культуры. Записки российских путешественников об Испании XIX – начала XX в., особенно знаменитые «Письма об Испании» В. П. Боткина, пользовались большой популярностью. Наконец, во второй половине XIX в., в период блестящего расцвета отечественной исторической науки, как ее отдельная отрасль появляется российская испанистика.

Приобщение российской образованной публики к истории Испании эпохи Средних веков и Нового времени началось с середины XIX в. благодаря выдающимся ученым Московского университета – Т. Н. Грановскому, П. Н. Кудрявцеву, С. В. Ешевскому и другим, которые в своих лекционных курсах касались основных – известных на тот момент – проблем испанской истории. Характерные для той эпохи представления о свободолюбии испанцев, их ненависти к бесправию и стремлении к независимости импонировали русской интеллигенции.

Есть еще одно обстоятельство, которое могло повлиять на то, что Пиренеи оказались в фокусе исследовательских устремлений отечественных историков. Как известно, Испания в течение нескольких веков находилась на рубеже двух цивилизаций – западной и восточной. Их противостояние и одновременно взаимодействие, порой парадоксальное, могло быть созвучно тем проблемам, которые волновали российскую общественную мысль в попытке определить место и роль России между Западом и Востоком. Отсюда постоянно возникавшие параллели между Россией и Испанией, акцентирование близости черт характера испанского и русского народов, которую отмечали не только русские путешественники XIX в., но и такие крупные мыслители и писатели, как, например, Лев Николаевич Толстой.

В 1840–1860-х годах собственно исследований по истории Испании в российской исторической науке еще не было. Единственное исключение – очерк Тимофея Николаевича Грановского (1813–1855), содержавший критический разбор исследования Р. Дози, посвященного соотношению реального Сида, исторического деятеля XI в., и героя «Песни о моем Сиде» и романсов.

В конце XIX – начале XX в. российская испанистика достигла уже выдающихся успехов. У историков этого поколения интерес к Испании приобрел собственно научный характер. Испания привлекала их возможностью проследить на малоизвестном, «экзотическом» материале действие общих закономерностей развития европейской истории. А среди этих закономерностей их, в свою очередь, интересовали те, изучение которых казалось наиболее перспективным для понимания развития России, решения самых насущных вопросов российской жизни. Исследователей того периода привлекали такие темы, как история экономики, история крестьянства и его борьбы за свободу и землю.

Так, знаменитый историк и социолог Максим Максимович Ковалевский (1851–1916), автор трехтомного труда «Экономический рост Европы до возникновения капиталистического хозяйства», широко использовал в работе материалы по истории Испании. Много внимания он уделял изучению сельской общины, считая ее важнейшим феноменом истории и России, и Испании. Широкое общественное звучание имела статья Ковалевского «Народ в драме Лопе де Вега „Овечий источник“» – дань интереса русского историка, жившего в эпоху бурных и болезненных перемен в российской деревне, к теме крестьянского протеста и восстания в средневековой Испании.

Еще один крупный историк, занявшийся, наряду с другими сюжетами, историей Испании, – Иван Васильевич Лучицкий (1845–1918) – принадлежал к научной школе Киевского университета. Будучи последовательным сторонником общинной теории и рассматривая общинный строй как некий всемирно-исторический этап, через который проходит любой народ, он стремился и в испанском материале найти подтверждение своим воззрениям. Результатом его работы в испанских архивах и библиотеках стали труды «Поземельная община в Пиренеях» и «Бегетрии: Очерк из истории испанских учреждений». Ученый считал, что многие стороны испанской жизни и все своеобразие ее средневековой истории могут быть поняты только при учете и тщательном анализе этого общественного института.

Несомненной заслугой Лучицкого является и то, что он вдохновил на изучение испанской истории такого яркого, талантливого своего ученика, каким был Владимир Константинович Пискорский (1867–1910).

В истории Испании Пискорского более всего интересовали две темы: сословное представительство в Кастилии и личная зависимость крестьян в Каталонии. Лишь на первый взгляд мало связанные друг с другом, они представляли собой своего рода проекцию на средневековую Испанию двух важнейших проблем российской жизни конца XIX в.: судьбы крестьянства, совсем недавно освобожденного от крепостной зависимости, и самодержавной монархии в стране, где всё громче звучали голоса о необходимости ее ограничения и введения конституции.

В 1896–1897 гг. Пискорский работал в архивах и библиотеках Испании, собирая материалы для двух своих книг. Талантливый, работоспособный, широко образованный, прекрасно подготовленный к архивным изысканиям, молодой русский ученый сразу же привлек к себе внимание испанских коллег. Круг его общения в Мадриде и Барселоне составили знаменитые политические деятели, ученые и писатели: Франсиско Пи и Маргаль, Марселино Менендес Пелайо, Хоакин Коста, Виктор Балагер, Рафаэль Альтамира и другие. Вот что писали о нем тогда в одной из испанских газет: «Не так давно мы имели возможность познакомиться с молодым исследователем из Киевского университета В. Пискорским, чьи трудолюбие и любовь к испанским традициям, в том числе к изучению испанской истории быстро завоевали симпатии не только корифеев науки, но и каждого образованного человека. Владимир Пискорский действительно стал приятелем всех нас, тех, с которыми он общался, дискутировал и после отъезда оставил о себе наилучшие воспоминания и многообещающие надежды. И они быстро реализовались… Его монографические работы по испанистике вызвали большой интерес. Мы всегда будем благодарны таким людям, как Пискорский, которые смогли отдать свою любовь и силы вопросам внутренней жизни испанского народа».

В. К. Пискорский

Результатом этой командировки стало написание двух книг, каждая из которых стала заметным явлением в испанистике: «Кастильские кортесы в переходную эпоху от средних веков к новому времени» (1897) и «Крепостное право в Каталонии в средние века» (1901).

Как и его учитель, Пискорский стремился за спецификой (а по представлениям того времени, даже экзотикой) испанского материала увидеть действие общеевропейских закономерностей. Он полагал, что «внимательное изучение испанских учреждений может дать более полное представление и более правильное понимание тех норм и тех политических принципов, которые легли в основу исторического развития всей Западной Европы. Так, Английская хартия вольностей, считающаяся чуть ли не фундаментом современного европейского представительства, при сравнении с аналогичными актами испанской государственной жизни утрачивает значение чего-то своеобразного и исключительного». Его книга о кортесах, основанная на едва ли не исчерпывающем для того времени знании источников и литературы, отличалась строгостью и глубиной научной мысли, четкой структурой, ясностью и убедительностью изложения, умением найти «золотую середину» в вопросе, изучение которого в испанской историографии было крайне поляризовано. Эти и другие достоинства обеспечили книге долгую жизнь не только в российской, но и в мировой историографии: в 1930 г. она была переведена и издана в Испании, а затем переиздана в 1977 г., уже в совсем иной период развития исторического знания, как классическая работа, не потерявшая в то же время своей научной актуальности.

Не меньший интерес вызвала и книга о крепостном праве в Каталонии. Показательно, что в 1901 г. Пискорский был избран первым иностранным членом-корреспондентом Королевской Академии искусств в Барселоне.

В 1902 г. ученый опубликовал первую русскую «Историю Испании и Португалии»; переизданная еще при жизни автора, она до сих пор привлекает интерес читателей и переиздается в нашей стране.

Значение трудов В. К. Пискорского для развития отечественной испанистики трудно переоценить. Многие его идеи позже получили развитие в трудах как отечественных, так и зарубежных испанистов. Ученому был свойственен поистине энциклопедический интерес к стране, которую он глубоко почувствовал и полюбил.

В развитии российской испанистики того времени подчас трудно разграничить усилия историков и филологов. Так, петербургский ученый Дмитрий Константинович Петров (1872–1925) внес заметный вклад в изучение не только языка и классической литературы Испании, но и ее истории. Его литературоведческие работы глубоко историчны. Театр Лопе де Вега, которому посвящены главные труды ученого, Д. К. Петров считал зеркалом национальной жизни Испании, ее художественной летописью. Изучая творчество Лопе, он считал необходимым обращение к историческим источникам (летописям, запискам современников, донесениям венецианских послов и пр.). Особый интерес для историков представляет очерк «Испанские авантюристы XVI–XVII столетий», в котором содержатся тонкие наблюдения об особенностях национального характера испанцев. Любопытны сделанные Д. К. Петровым сопоставления национальных культур России и Испании и, конечно, важно его обращение к арабским текстам. Отдельного упоминания заслуживает осуществленное ученым образцовое для того времени издание уникального памятника испано-арабской литературы XI в. «Ожерелье голубки» Ибн Хазма (1914). Тексту поэмы ученый предпослал ценное историческое исследование, где был поставлен вопрос о взаимном влиянии испанского ислама и католической цивилизации в Средние века.

Культура арабской Испании привлекла внимание и других российских ученых. Ей посвящены, в частности, содержательные работы выдающегося востоковеда-арабиста академика И. Ю. Крачковского (1883–1951), важные для изучения не только культуры, но и истории Аль-Андалуса. Широкую известность приобрела и его историографическая работа «Полвека испанской арабистики», впоследствии переведенная на европейские язык и, в том числе на испанский.

Традиции дореволюционной испанистики были продолжены и в советское время, – правда, со значительным перерывом в 20-е – начале 30-х годов. Новый импульс ее развитию дали трагические события Гражданской войны в Испании (1936–1939), приковавшие к себе внимание всего мира. Советский Союз активно поддерживал Испанскую республику. Репортажи с фронтов Гражданской войны советских журналистов, и особенно Михаила Кольцова, стали не только бесценными свидетельствами эпохи, но и замечательными памятниками отечественной журналистики.

В СССР в те годы резко возрос интерес к Испании, ее истории и культуре. Не случайно именно тогда в Педагогическом институте им. А. И. Герцена (Ленинград) сложилась группа исследователей, изучавших историю средневековой Испании. Это А. Е. Кудрявцев, А. М. Розенберг, Н. С. Масленников, И. В. Арский, Г. Н. Коломиец. Отличительными чертами их работ были стремление к масштабной постановке проблем и к широким обобщениям, преимущественный интерес к социально-экономической истории, к положению крестьянства и городских низов, к народным движениям. Эти аспекты акцентировались и при обращении к истории Реконкисты. Впервые в отечественной историографии появились работы, специально посвященные вестготскому периоду в испанской истории, Реконкисте, Кастилии XIII в., социально-политической борьбе в Кастилии XV в., восстаниям комунерос и жерманий. В 1937 г. А. Е. Кудрявцев опубликовал книгу «Испания в средние века», адресованную широкому кругу читателей, – первую обобщающую книгу по истории Испании со времен «Истории Испании и Португалии» В. К. Пискорского.

Хотя характерные для этой группы испанистов крайности марксистского подхода серьезно ограничили научную значимость их работ, в целом они имели большое значение для развития отечественной испанистики. Особого внимания заслуживает сборник статей «Культура Испании» (1940), в котором были опубликованы, наряду с работами историков, труды замечательных отечественных филологов и искусствоведов того времени, в частности, исследование крупнейшего знатока испано-русских культурных связей М. П. Алексеева «Этюды из истории испано-российских отношений».

К сожалению, самый, пожалуй, талантливый из российских историков-испанистов этого поколения, И. В. Арский, опубликовавший в 1935–1941 гг. серию работ по различным аспектам испанской истории VII–XVI вв., погиб на фронте в годы Великой Отечественной войны.

В начале 50-х годов к изучению истории средневековой Испании обратился С. В. Фрязинов, который в 1954–1965 гг. опубликовал статьи о Реконкисте, монастырском землевладении, крестьянских движениях. Преподававший в Калининском и Горьковском университетах, он был тесно связан с медиевистами Москвы, где с середины 50-х годов также возобновляются исследования по истории Испании. Необходимость подготовки специалистов в этой области стала очевидной в ходе работы над вузовским учебником по истории Средних веков и особенно над III и IV томами «Всемирной истории» (вышли в свет в 1957–1958 гг.): главы по истории Испании в них писали известные медиевисты, которые, однако, не были испанистами, поэтому общие оценки не подкреплялись специальными исследованиями.

Во второй половине 50-х годов в российскую испанистику приходит следующее поколение медиевистов. Это прежде всего А. Р. Корсунский, Э. Э. Литаврина, Л. Т. Мильская, И. С. Пичугина.

Наиболее значительной фигурой среди историков-испанистов в области медиевистики был профессор Московского университета А. Р. Корсунский (1914–1980), специалист в области социально-экономической истории раннего Средневековья в Западной Европе, истории Поздней Римской империи, источниковедения. Он был учеником выдающегося отечественного медиевиста Н. П. Грацианского, который, хотя специально и не занимался историей Испании, являлся учеником В. К. Пискорского. С 50-х годов Корсунский обратился к истории вестготской Испании, прежде всего социально-экономических ее аспектов; плодом этих исследований стала книга «Готская Испания» (1969). В дальнейшем он расширил хронологические рамки своих исследований по испанскому Средневековью, опубликовав книгу «История Испании IX–XIII вв.» (1976). Характерной чертой исследовательского метода Корсунского было стремление рассмотреть испанский опыт в сравнении с другими странами Западной Европы и увидеть за спецификой испанского Средневековья действие общих закономерностей. Корсунский стал первым со времен Пискорского отечественным испанистом, труды которого стали известны за рубежом, в том числе в самой Испании. Не менее важно, что А. Р. Корсунский создал замечательную научную школу по социально-экономической истории средневековой Испании, с которой во многом связаны последующие успехи российской испанистики.

Изучение средневековой Испании стало одним из приоритетных направлений исследований еще для одного известного специалиста в области социально-экономической истории стран Западной Европы эпохи раннего Средневековья – Л. Т. Мильской (1924–2006), автора книги «Очерки по истории деревни в Каталонии X–XII вв.» (1962). В серии статей 80-х – 90-х годов Л. Т. Мильская существенно расширила тематику исследований по истории Каталонии по сравнению с книгой, обратившись и к системе организации власти, и к истории знати. Ее перу принадлежит и несколько историографических работ, посвященныX в. К. Пискорскому (совместно с И. С. Пичугиной) и А. Р. Корсунскому.

Ученица академика С. Д. Сказкина Э. Э. Литаврина (1928–2002) первой из российских испанистов обратилась к исследованию социально-экономической истории Испании XVI–XVII вв., а также истории общественной мысли этого периода. Поскольку одновременно она занималась новейшей историей Латинской Америки и много внимания уделяла преподаванию, ее научное наследие в области истории Испании не очень велико по объему, но очень значимо для развития испанистики. Как и А. Р. Корсунскому, Э. Э. Литавриной удалось создать свою школу испанистов.

Наряду с медиевистикой значительных успехов в 50-е – 60-е годы достигло изучение новой и новейшей истории Испании. Тон в этих исследованиях задавали академик И. М. Майский, Х. Висенс, Х. Гарсиа, А. Гонсалес, В. В. Кулешова, М. Т. Мещеряков, С. П. Пожарская, Л. В. Пономарева, Д. П. Прицкер, Е. М. Тепер и многие другие. Усилиями некоторых из этих историков и по инициативе академика Ивана Михайловича Майского был подготовлен к печати и в 1971 г. вышел в свет первый выпуск альманаха «Проблемы испанской истории», вокруг которого в дальнейшем многие годы группировались отечественные испанисты. Впоследствии были опубликованы еще пять выпусков «Проблем испанской истории»: в 1975, 1979, 1984, 1987 и 1992 гг. Наряду со специалистами по новой и новейшей истории Испании в них активно участвовали и медиевисты, и специалисты по древней истории.

После длительного перерыва это издание было возобновлено в новой форме и под новым названием «Испанский альманах» (Вып. 1 – М., 2008; Вып. 2 – М., 2010).

С начала 80-х годов плодотворно развивались научные контакты между российскими и испанскими историками. Одним из важнейших начинаний стало издание документов по истории дипломатических отношений между Россией и Испанией, подготовленное отечественными и испанскими исследователями во главе с С. П. Пожарской и М. Эспадасом Бургосом и изданное на русском языке в Москве и на испанском языке в Мадриде в 1991–2005 гг.

Важнейшей формой научного сотрудничества между российскими и испанскими историками стали двусторонние коллоквиумы, проходившие попеременно в нашей стране и в Испании (у нас – в 1981, 1985 и 1989 гг., а затем, после большого перерыва, в 2008 и 2010 гг.; в Испании – в 1983, 1987 и 1992 гг.). Эти научные форумы вызвали огромный интерес, о чем свидетельствует участие в них крупнейших испанских историков: Элоя Бенито Руано, Антонио Домингеса Ортиса, Мануэля Фернандеса Альвареса, Эмилио Саэса, Мануэля Эспадаса Бургоса и многих других.

С 70-х годов в отечественной медиевистике утвердилось новое поколение испанистов, вместе с которым в науку пришли новые сюжеты и новые подходы. Увы, некоторых из них, и самых талантливых, уже нет среди нас; мечтавшие о создании коллективной «Истории Испании», они не смогли принять в ней участие. Тем не менее, они присутствуют в нашей книге не только строками библиографии; их коллеги и ученики плодотворно разрабатывают их подходы, в том числе и в «Истории Испании». Мы не можем не назвать здесь такие имена, как О. И. Варьяш (1946–2003), С. Д. Червонов (1955–1988), Н. П. Денисенко (1941–2007), В. Ф. Мордвинцев (1947–1996).

На протяжении последних 20–30 лет в испанистику пришли новые поколения историков, сейчас уже во многом определяющие направления и уровень исследований в этой области. Именно они составили бо́льшую часть авторов «Истории Испании», хотя в ней участвовали и ученые старшего поколения.

Наряду с традиционными центрами отечественной испанистики, такими как Институт всеобщей истории РАН и исторический факультет Московского университета, историки-испанисты работают в ряде московских вузов (РГГУ, РУДН, МГИМО, МГЛУ и других), в университетах и педагогических институтах Воронежа, Ульяновска и других городов России.

Многие годы признанным главой российских испанистов являлась Светлана Петровна Пожарская (1928–2010). Ее книги считаются классическими и изданы в Испании, она создала научную школу, долгое время являлась ответственным редактором «Проблем испанской истории», а затем и «Испанского альманаха», возглавляла подготовку российско-испанских коллоквиумов. Именно она находилась во главе авторского коллектива трехтомной «Истории Испании», первый том которой читатель держит в своих руках.

* * *

В истории Испании всегда проявлялись черты ее географического положения, рельефа, климата. Испания занимает большую часть самого большого полуострова Европы – Пиренейского, расположенного на крайнем юго-западе континента. Это означает близость, с одной стороны, к кратчайшим морским путям, связывающим Европу и Америку, с другой – непосредственное соседство с Африкой. Испания отделена от нее лишь Гибралтарским проливом шириной ок. 12 км, что играло ощутимую роль всегда, но особенно в начале VIII в., когда началось завоевание страны арабами и берберами, переправившимися сюда из Северной Африки.

Для Испании характерен горный рельеф; в этом отношении она уступает в Европе лишь Швейцарии. Около 9/10 территории страны составляют горы и плоскогорья. Плоскогорье Месета, занимающее центральные и западные области полуострова, – самое обширное в Европе. Наиболее значительные горные цепи – Пиренеи, отделяющие Испанию от Франции; Кантабрийские горы на северной окраине Месеты; Центральная Кордильера, которая делит Месету на две части: северную (Старокастильское плоскогорье) и южную (Новокастильское плоскогорье); Иберийские горы, ограничивающие Месету с востока; Сьерра Морена, замыкающая Месету с юга и отделяющая Андалусию от Новой Кастилии; Сьерра Невада, протянувшаяся вдоль средиземноморского побережья Андалусии (именно здесь находится высочайшая вершина Испании – гора Муласен). Две главные цепи Каталонских гор, береговая и внутренняя, тянутся параллельно берегу Средиземного моря, разделенные широкой Каталонской долиной.

Низменности занимают лишь немногим более 1/10 территории страны. На северо-востоке между Пиренейскими, Иберийскими и Каталонскими горами (бассейн реки Эбро) находится Арагонская низменность, на юге полуострова, между Сьерра Мореной и Сьерра Невадой – Андалусская низменность. На средиземноморском побережье расположены узкие Валенсийская и Мурсийская низменности, на западе полуострова – Южно-Португальская низменность.

Бо́льшая часть полуострова окружена морем, причем его берега мало изрезаны, глубоких внедрений моря в сушу нигде нет. Внутренние районы полуострова удалены от моря на расстояние до 400 км, что определяет континентальный характер их климата. Из наиболее крупных рек Испании только одна – Эбро – впадает в Средиземное море, остальные – Дуэро, Тахо, Гвадиана, Гвадалквивир – впадают в Атлантический океан. Низовья трех из них находятся в Португалии, а на территории Испании судоходен только Гвадалквивир в его нижнем течении (что сделало возможным превращение Севильи в важнейший океанский порт).

Пальмовая роща в Эльче (провинция Мурсия)

Естественные условия в Испании не были благоприятны для развития внутренних связей и создания обширных исторических регионов. Природные области в эпоху Средневековья совпадали здесь с историческими политическими образованиями, и эта ситуация продолжала влиять на историю страны и в Новое время. Так, в северной части Месеты были расположены Леон и Старая Кастилия, в южной – Новая Кастилия и Эстремадура, в Арагонской равнине – Арагон, а на северо-западе полуострова, на территории Галисийского массива – Галисия.

Климат в Испании в целом субтропический, средиземноморский, однако различия между отдельными зонами полуострова в отношении климатических условий весьма существенны. В северных областях страны (Галисия, Астурия, Бискайя) – ровный морской климат с мягкой зимой и нежарким летом, с частыми и обильными осадками. Это так называемая «влажная Испания». В остальной же части страны (т. е. примерно на двух третях ее территории), к югу от Кантабрийских гор, количество осадков невелико, и одной из главных хозяйственных проблем является нехватка воды. Для внутренних областей Испании характерны резкие контрасты между высокими летними (до +40°) и довольно низкими зимними температурами (до -25°). В этой части полуострова, именуемой «сухой Испанией», часты засухи (особенно в Кастилии, Андалусии и Валенсии).

Река Дуэро в ее среднем течении

Наиболее распространенные в Испании почвы – буроземы и красноземы, причем на значительной части Месеты преобладают малоплодородные скелетные каменистые почвы.

Основные культуры сельского хозяйства Испании – это зерновые, виноград и оливки. На равнинах и плоскогорьях основную часть площади занимают зерновые (прежде всего пшеница), особенно к северу от Тахо, в низменностях Эбро и Гвадалквивира. В горах сеют рожь. Главные районы виноградарства – юг полуострова, долина Эбро и Левант, а также долина Дуэро. Зона оливководства в основном располагается на юге.

В Испании издавна широко распространено скотоводство, составляющее для жителей засушливых районов основу существования. Главное место занимало овцеводство, но во многих районах важную роль играло разведение крупного рогатого скота.

Географические условия повлияли на типы поселений в разных зонах. Так, например, в горных местностях Астурии, Галисии, Кантабрии, Басконии, где было достаточно воды и где было развито скотоводство, веками преобладали отдельные дворы; на равнинах, где главную роль в хозяйстве играло земледелие и население концентрировалось близ источников воды, господствовала система поселения деревнями.

Отары овец в Старой Кастилии

Испания богата полезными ископаемыми. Наличие железных руд издавна способствовало изготовлению и использованию железных орудий. С античных времен добывались золото, серебро, медь и свинец (хотя золотые и серебряные рудники в основном истощились еще в древности), столетиями важную роль играла добыча ртути в Альмадене.

В целом природные условия на полуострове были менее благоприятными для хозяйственного роста, в частности для интенсивного земледелия, чем в некоторых других регионах Европы, но не препятствовали достижению такого уровня производства, который необходим для динамичного общественного развития. В то же время они определяли главные направления ее внешней политики, а близость Африки до сих пор является важным фактором в жизни страны.

* * *

Историческое сознание и представления о прошлом страны уже не одно столетие находят свое выражение в богатой и разнообразной историографической традиции Испании, их влияние сказывается и за рамками академических трудов, учебников истории и музейных экспозиций.

В конце 2007 г. испанские парламентарии приняли закон о расширении прав тех, кто подвергся преследованиям или насилию во время Гражданской войны и диктатуры Франко, получивший краткое и емкое название – Закон об исторической памяти. Закон долго готовили и обсуждали (с 2005 г.), и он вызвал столь живую реакцию среди испанцев, что было очевидно: речь идет о чем-то более значительном, чем обычная политическая дискуссия между сторонниками и противниками правящей партии, инициировавшей принятие закона (это была Социалистическая рабочая партия Испании). Основные положения закона касались следующего: все приговоры, вынесенные во время Гражданской войны и диктатуры франкистскими судами сторонникам прежнего режима, объявлялись незаконными. Размеры пенсий и компенсаций жертвам франкизма и их семьям увеличивались, участники интернациональных бригад получили право на испанское гражданство без необходимости отказа от своего, были уточнены права на гражданство потомков политических эмигрантов. Государство взяло на себя обязательство финансировать поиск и идентификацию захоронений времен войны и репрессий. Все символы, связанные с франкизмом или прославляющие его, должны быть удалены с архитектурных сооружений и из публичного пространства (за исключением тех, которые являются неотъемлемой частью архитектурного ансамбля). Мемориал «Долины павших» приравнен по статусу к местам религиозного культа, где запрещены любые акции политического характера. И, наконец, было объявлено о создании в Саламанке Исследовательского центра исторической памяти (Центра по изучению документов исторической памяти).

Позицию критиков этого закона, несмотря на разнообразие аргументов, можно свести к следующему: закон односторонен и ущемляет права той части испанцев, которые не были активными противниками режима или поддерживали его. Это противоречит официальной позиции, которая была провозглашена в эпоху перехода от диктатуры Ф. Франко к парламентской монархии и принята большинством общества. Социалистов обвинили в пересмотре итогов войны и попытке взять реванш за события прошлого.

Закон принят, страсти со временем улеглись. Однако остался вопрос, задававшийся многими, прежде всего теми, кто по роду своих занятий связан с изучением прошлого: имеет ли право государство заниматься проблемой «исторической легитимности»? Можно ли регулировать законодательно, что́ обществу следует помнить и о чем забыть? Большинство из тех, кто высказывался по этому поводу, сочли, что принятое постановление создало опасный прецедент и что политики использовали неадекватные средства: закон не может и не должен стать средством прямого и непосредственного воздействия на историческую память.

История более отдаленных эпох также порой порождала жаркие споры, в которых научная и общественно-политическая позиция оппонентов сложно переплетались между собой. Так, в середине прошлого столетия внимание испанских медиевистов было поглощено решением вопроса, имевшего не только и даже не столько научное значение: обсуждалась проблема складывания испанского национального характера – время его зарождения, причины и суть своеобразия испанского народа. В 1948 г. уже известный к тому времени филолог, историк и политический деятель Америко Кастро (1885–1972) опубликовал книгу «Испания в истории: христиане, мавры и иудеи» (Castro A. España en su historia: cristianos, moros y judíos. Madrid, 1948), в которой изложил ряд идей, вызвавших самую длительную и значительную по последствиям дискуссию в испанской историографии. А. Кастро считал, что испанский национальный характер складывался в период противостояния с иноверцами – мусульманами и иудеями. Он детально разработал значение фактора «инаковости» при оформлении национального самосознания: только при наличии «другого» складывается народ как таковой. Именно эпоха Средних веков, когда взаимодействие между сообществами христиан, мусульман и иудеев было наиболее тесным и длительным, стала временем появления «испанского характера».

Оппонентом А. Кастро выступил другой историк и также политический деятель (был депутатом кортесов, министром, главой совета министров Республики в изгнании) Клаудио Санчес Альборнос (1893–1984). Он полагал, что основные черты национального испанского характера оформились еще в древности и что о прославившихся в античности уроженцах Пиренейского полуострова – вожде восставших лузитан Вириате, философе Сенеке, императоре Траяне – можно говорить как об испанцах. С его точки зрения, мусульманское завоевание в начале VIII в. сильно замедлило, почти прервало процесс складывания национального самосознания (Sánchez Albornoz C. España, un enigma histórico. Buenos Aires, 1956). К. Санчес Альборнос считал теорию А. Кастро плохо аргументированной, поскольку тот опирался главным образом на литературные тексты, игнорируя данные документов и исторических сочинений.

Существенным обстоятельством, оказавшим влияние на всю дискуссию, стало то, что оба оппонента были политическими эмигрантами, покинувшими Испанию во время Гражданской войны, – К. Санчес Альборнос жил в Аргентине, А. Кастро – в США. Их спор одновременно был и продолжением интеллектуальной традиции, которая сложилась в работах литераторов и философов, принадлежавших к «поколению 98 года», и попыткой объяснить себе и всему миру истоки той национальной драмы, которую переживала Испания в годы Гражданской войны и установившегося после нее политического режима, который несколько десятилетий удерживал страну в изоляции от общеевропейских процессов. В этих условиях размышления об особом пути Испании и ее национальном характере были практических неизбежны.

Благодаря усилиям К. Санчеса Альборноса, стремившегося обнаружить и показать особенности национальной истории во всех возможных сферах, новый импульс в своем развитии получили сугубо научные изыскания по истории таких феноменов, как Реконкиста и феодализм. А в трудах А. Кастро оформилась концепция «convivencia» – сосуществования и взаимовлияния трех культур (христианской, мусульманской и иудейской), которая легла в основу многих исследований по истории и культуре прежде всего Аль-Андалуса. Если разработка проблем, связанных с испанским феодализмом и Реконкистой, в последнее время вызывает дискуссии почти исключительно в сообществе профессиональных исследователей, то представления о том, как в истории страны развивались межконфессиональные и межэтнические отношения, актуальны для более широкого круга общественности Испании.

Радикализация настроений части мусульман, проживающих в Испании, и трагические события марта 2004 г. (теракт в Мадриде, когда в результате трех взрывов в поездах погиб 191 человек) стали причиной изменений в историческом сознании на всех уровнях общества. Кульминационным на сегодняшний день моментом в оспаривании концепции «convivencia» можно считать выступление авторитетного историка, академика М. А. Ладеро Кесады с докладом «Мудехары[1] в средневековой Испании» в цикле лекций, организованном Королевской Академией истории в апреле 2004 г. под названием «Три культуры». Он заявил, что в Испании не существовало такого явления, как гармоничная «convivencia» трех религий, речь может идти лишь о вынужденном сосуществовании («coexistencia»), и то в очень ограниченных масштабах. Но эти немногочисленные случаи мирного соседства иноконфессиональных групп должны служить, по мнению историка, положительным примером для современного мира. Осенью того же года в своем выступлении на презентации издания материалов упомянутого цикла (Las tres culturas. Barcelona, 2004) М. А. Ладеро Кесада заметил, что между мусульманами и христианами в современном мире возможны мирные отношения, если они перестанут апеллировать к Средним векам в своих взаимных претензиях.

* * *

Предлагаемое издание является первой в России коллективной историей Испании. Как и любое важное начинание, оно имеет своих предшественников. Среди них и первая на русском языке обобщающая «История Испании и Португалии» В. К. Пискорского, и ставшая настольной книгой нескольких поколений испанистов «История Испании» Р. Альтамиры и Кревеа, впервые изданная на русском языке в 1951 г., и многие общие «Истории Испании» на испанском, английском, французском языках. Однако наше издание, рассчитанное прежде всего на российского читателя, имеет в этом ряду и некоторые особенности. Жанрово она объединяет черты академического обобщающего труда и учебного пособия и, как кажется авторам и редакторам, может быть с успехом использована испанистами самой разной специализации: историками, филологами, искусствоведами. В то же время благодаря соответствующему отбору сюжетов и достаточно популярному характеру изложения книга может представлять интерес для самого широкого круга читателей.

Поскольку в отечественной испанистике на протяжении многих десятилетий преобладали исследования по социально-экономической и институциональной истории, в настоящее время более остро воспринимается недостаток исследований по политической истории; подчас неспециалисту сложно даже с необходимой степенью достоверности восстановить ход событий. Поэтому одну из своих главных целей авторы видели в том, чтобы представить читателю ход основных событий, рассказать, «как это было на самом деле»… Однако наш труд – не справочное издание, мы не претендуем на то, чтобы единообразно и с равной степенью подробности осветить все проблемы, которые могут заинтересовать читателя. Каждый автор в ходе работы сам определял оптимальную для своих глав и разделов структуру текста, отбирал сюжеты, расставлял акценты. В одних случаях материал разбит по тематическим блокам, в других сделана попытка представить для каждого хронологического среза разные стороны историко-культурного процесса в их нерасторжимом единстве.

Сочетание хронологического, проблемного и регионального подходов, как мы надеемся, позволяет авторам проследить наиболее важные проблемы испанской истории в их динамике и в то же время продемонстрировать многообразие региональных вариантов развития. Последнему обстоятельству соответствует и принятая в издании система транскрибирования личных имен и географических названий. Преодолевая устойчивую отечественную традицию давать их исключительно в кастильском варианте, применительно к странам Арагонской короны мы приводим имена и названия на каталонском языке или его валенсийском диалекте (Жауме, а не Хайме, Жирона, а не Херона и т. д.). Это не только дань прошлому, о котором мы пишем, но и отражение языковой ситуации в современной Испании, где статус официального языка имеют, наряду с испанским (который сами испанцы не случайно часто называют кастельяно), каталанский, баскский и галисийский.

Другая сторона проблемы транскрибирования связана с отечественными традициями передачи имен и названий уже на кастельяно. Из XIX в. идут представляющиеся сегодня неоправданными обычаи использования дефисов там, где в испанском языке их нет (Альтамира-и-Кревеа, Алькала-де-Энарес), особенности склонения сложносоставных испанских фамилий. Мы последовательно отказываемся и от когда-то существовавшей в нашей стране практики механического перенесения в русский язык множественного числа некоторых испанских существительных, вошедших в русский язык на правах терминов. Поэтому мы пишем фуэро, а не фуэрос, кабальеро, а не кабальерос.

С именами правителей Испании в настоящее время существует двойственная ситуация: с одной стороны, сохраняется латинская традиция (Филипп, а не Фелипе, Изабелла, а не Исабель), с другой – историки уже давно пишут Энрике, а не Генрих, Фернандо, а не Фердинанд. Авторы и редакторы этой книги исходили именно из этого, не пытаясь жестко провести какой-то определенный принцип.

Большое внимание мы уделяем истории культуры. Специально акцентируется вопрос о роли Испании в истории Америки, затронуты также различные аспекты российско-испанских отношений. Особенное звучание в истории Испании приобретает тема взаимодействия и взаимовлияния цивилизаций Запада и Востока, которой в книге уделяется должное внимание. Основной текст сопровождается небольшими вставками, посвященными персоналиям, городам, событиям, архитектурным и литературным памятникам и т. д. Издание снабжено картами и широко иллюстрировано.

Сноски даются лишь в самых необходимых случаях, главным образом при освещении наиболее дискуссионных вопросов и особенно при цитировании, зато каждый из томов включает библиографию, которая для удобства читателя распределена по разделам, а внутри них – по главам.

* * *

В написании данного тома принимали участие:

М. А. Астахов (участие в написании: главы 2 раздела 3 части II; главы 5 раздела 3 части II; главы 3 раздела 4 части II)

И. И. Варьяш (раздел 2 части II; глава 2 раздела 3 части II; глава 5 раздела 3 части II; глава 6 раздела 3 части II – в соавторстве; глава 3 раздела 4 части II)

В. А. Ведюшкин (Введение – в соавторстве; глава 1 раздела 4 части II – в соавторстве; главы 1, 3 раздела 1 части III – в соавторстве; раздел 2 части III; главы 1, 2 раздела 3 части III; глава 5 раздела 3 части III – в соавторстве)

Г. С. Зеленина (глава 3 раздела 1 части II – в соавторстве; участие в написании главы 2 раздела 2 части II; глава 6 раздела 3 части II – в соавторстве; глава 5 раздела 4 части II; глава 2 раздела 1 части III)

В. И. Козловская (раздел 1 части I; главы 1, 2 раздела 2 части I)

И. С. Пичугина (Введение – в соавторстве; глава 3 раздела 3 части II – в соавторстве)

Г. А. Попова (Введение – в соавторстве; глава 1 раздела 1 части II; глава 3 раздела 1 части II – в соавторстве; глава 1 раздела 3 части II – в соавторстве; глава 3 раздела 3 части II – в соавторстве; глава 6 раздела 3 части II – в соавторстве)

А. А. Ткаченко (глава 3 раздела 2 части I; глава 2 раздела 1 части II; глава 3 раздела 1 части II – в соавторстве; глава 1 раздела 3 части II – в соавторстве)

А. П. Черных (глава 4 раздела 3 части II; глава 4 раздела 4 части II; глава 4 раздела 1 части III; глава 3 раздела 3 части III)

Д. Г. Федосов (глава 5 раздела 3 части III – в соавторстве)

Н. В. Фомина (глава 1 раздела 4 части II – в соавторстве; глава 2 раздела 4 части II; главы 1, 3 раздела 1 части III – в соавторстве)

Е. Э. Юрчик (глава 4 раздела 3 части III).

Иллюстрации к тому подобраны В. А. Ведюшкиным и Г. А. Поповой при участии авторов глав. В книге использованы фотографии И. И. Варьяш, В. А. Ведюшкина, А. М. Ведюшкиной, Р. Каналес, Г. А. Поповой, Н. В. Фоминой.

Карты подготовлены Г. А. Поповой.

Библиография составлена В. А. Ведюшкиным и Г. А. Поповой на основании материалов, представленных авторами глав.

Хронологический указатель составлен В. А. Ведюшкиным и Г. А. Поповой.

Именной и географический указатели составлены А. В. Русановым, В. А. Ведюшкиным и Г. А. Поповой.

Часть I. Древняя Испания

Раздел 1. Испания в эпоху первобытности

[2]

Глава 1. У истоков древнейшей испанской цивилизации: эпоха палеолита на Пиренейском полуострове

Топоним «Испания» вошел в употребление в эпоху поздней Римской республики, когда она провела на Пиренейском полуострове административно-территориальную реформу и создала провинции Испания Ближняя и Испания Дальняя. В более древние времена страна называлась Иберией, как об этом пишет, например, Авиен, ссылающийся в свою очередь на анонимный, но весьма информативный перипл (в переводе с греч. это означает «описание морского путешествия») VI в. до н. э., а в 400-х годах до н. э. сам посетивший Гадис (совр. Кадис) с его Гераклейоном, святилищем Геракла / Геркулеса и богатой библиотекой. Топонимом «Иберия» как названием Пиренейского (в древности Иберийского) полуострова пользовался – наряду с топонимом Hispania – и Страбон.

Местоположение страны, находившейся в древности между Галлией и Африкой и державшей – «в паре» с Карфагеном – ключ к Атлантике, было чрезвычайно выгодным и привлекательным, почвы плодородны, недра богаты. Климат и водообеспечение благоприятствовали не только развитию автаркичной экономики, но и производству товарной продукции как для средиземноморского, так и европейско-континентального рынка. Страбон указывает, что «из южной Испании в Рим транспортируется зерно, большое количество вина и оливкового масла, которое и по объемам производства, и по качеству превосходно и несравненно. Также экспортируются воск, камедь, мед, разные овощи» (Strabo III. 2.6).

Процесс освоения Европы, в том числе и Испании, древнейшими этносами чрезвычайно сложен, так как речь должна идти о различных – азиатских, африканских, собственно европейских – потоках людей одновременно. Принято считать, что древнейшие обитатели появились в Европе и назад. Именно к этому времени относятся наиболее древние из твердо датируемых современной европейской археологией следы трудовой деятельности человека. Они обнаружены в частности в Атапуэрке (пров. Бургос), Фуэнте Нуэва-3 и Барранко Леон-5 (пров. Гранада).

Об образе жизни древнейших «испанцев» сказать что-либо определенное настолько трудно, что остается открытым даже такой естественный, казалось бы, вопрос, как и чем они питались: продуктами собственной охоты или подбирая то, что оставалось от рациона хищных животных (иначе говоря, падалью) – львов, гиен, по миграционным путям которых они следовали.

Поскольку транспортные средства для переправы из Африки через Гибралтар в ту эпоху отсутствовали, а бифасные каменные орудия-чоппинги возраста 1,4–1,0 млн лет обнаруживают черты сходства с континентально-европейскими, с одной стороны, и грузинскими типа Дманиси, с другой, то представляется естественным предположение о родстве древнейших европейских (включая полуостровных) мигрантов с обитателями Ближнего Востока (Хеврон, Телль-эль-Обейд и др.). К древнейшим орудиям относятся осколки камня, никак неподправленные человеческой рукой, и чопперы (choppers) – ударники, т. е. камни, оббитые с одной стороны. Лезвия и chopping-tools чрезвычайно редки, хотя в классическом олдувае (ранее 1,6 млн лет) их число возрастает.

Древнейшим видом гоминид Пиренейского полуострова эпохи нижнего плейстоцена была сложная комбинация эволюционного ряда Homo habilis (Homo rudolfensis) и Homo erectus (Homo ergaster) Африки и Азии. Его аналог из Дманиси уже получил свое видовое название – Homo georgicus, это своего рода промежуточное звено между Homo habilis и Homo erectus, останки которого найдены также на острове Ява и в Китае.

Около 800 тыс. лет назад на Пиренейском полуострове уже известна целая серия стоянок, основанных человеком, предшественником Homo heidelbergensis и его прямого предка, названного испанскими специалистами Homo antecessor, картография останков которого свидетельствует о его более чем широком расселении по оси «переднеазиатский Восток – средиземноморский Запад» вплоть до современной испанской провинции Бургос и южных отрогов Пиренеев. Столь протяженные миграции были обусловлены климатическим фактором, изменениями флоры и фауны, сейсмической деятельностью Гималаев и оставили в качестве следов останки человека и млекопитающих, каменные орудия труда, фрагменты одежды из меха кролика и овцы.

Раскопки Атапуэрки показали, что она была многократно заселена древнейшими людьми. От интересующего нас периода сохранилось значительное количество человеческих останков и костей животных. Из орудий труда пока есть только одно: оно бифасное и сделано из кварцита. Радиометрические и геомагнитные методы, с одной стороны, и анализ микрофауны, с другой, позволяют отнести жизнь поселения к 524 000–423 000 гг. до н. э. Несколько моложе стоянки в округе современных испанских городов Леон, Саламанка, Вальядолид. Сегодня можно считать, что к нижнему плейстоцену в Европе относится более 30 стоянок и лишь малая их часть локализуется в Испании. В современной испанской науке их принято квалифицировать как campamentos centrales или asentamientos residenciales, т. е. их обитатели предпочитали жить в них более или менее постоянно, в сезоны между занятиями охотой, сберегая для пропитания туши животных, добытых методом загонной охоты, изготовляя орудия труда из камня и одежду из шкур животных. Известен другой тип стоянок, ассоциирующийся, например, с Галерией, находившейся по соседству с Атапуэркой, но использовавшейся как временное пристанище.

В среднем плейстоцене на Пиренейском полуострове появляется человек типа Homo heidelbergensis как такового, его другое название – Homo rhodesiensis – отражает факт его прибытия из Африки. Это более выносливый и интеллектуально развитый человек, и неслучайно, что именно он достиг северной части Европы и положил начало роду неандертальцев. В пределах Пиренейского полуострова следы его пребывания засвидетельствованы в Атапуэрке. Неандертальцы освоили более или менее разнообразные территории Пиренейского полуострова, организуя свою жизнь в долинах рек под открытым небом или, если речь идет о гористых зонах, то в гротах, пещерах / нишах под естественным скальным навесом. Окружавшая их фауна обычно представлена оленем, горным козлом, овцой, бизоном и даже слоном, а отличия от предыдущей эпохи состояли в способе добычи и приготовления мяса. Нередко охота велась с использованием копий и каменных стрел. Рацион питания всё более активно пополнялся за счет ловли речной рыбы (лосось, форель), реже – улиток и других моллюсков, а находки палок-копалок на стоянке Абрик Романи (Каталония) свидетельствуют об использовании в качестве пищи корней и клубней растений.

Эта стоянка представляет собой многослойный памятник. Она располагалась непосредственно у входа в пещеру на площади 2,5×4,0 м, на ней обнаружены очаги – как простые в виде естественного углубления, так и более или менее сложные, типа выкопанной вручную и обложенной камнями ямы. В пещере Морин над очагом в скале было пробито отверстие, по которому к нему поступал воздух. Обе стоянки, как и им подобные из предгорий Пиренеев и долины Тахо, просуществовали вплоть до позднего палеолита (30 тыс. лет до н. э.), отсюда – всё разнообразие их очагов.

В настоящее время испанской науке известно порядка 40 стоянок подобного типа, от Гибралтара на юге и вплоть до Астурии, Кантабрии и Страны Басков на севере полуострова. Они располагаются как правило вдоль морского побережья, в долинах крупных рек и продолжают свою жизнь вплоть до эпохи мустье. В этот период обнаруживается очень интересное явление: уже 10 тыс. лет назад туземные сообщества, обитавшие к северу от долины Эбро (провинции Арагон, Наварра, Риоха, Каталония), по своему образу жизни и роду занятий более коррелируют с запиренейской Европой, нежели с остальной частью Пиренейского полуострова, демонстрируя в своем развитии динамизм и готовность к заимствованию европейского технологического опыта и культурных достижений. Более южные образования практически целиком вписываются в средиземноморско-африканский палеолит и его локальные культуры. Символом палеолита Пиренейского полуострова является стоянка Эль Кастильо, открытая еще в 1903 г., но систематическому изучению подвергшаяся лишь в 1980–1990-х годах. Проведенные изыскания позволили археологам выделить 22 историко-культурных слоя и датировать ее жизнь 150 000–75 000 гг. до н. э.

В верхнем палеолите наблюдается заметный прирост населения за счет иммигрантов из запиренейской Европы, которые в условиях бурного таяния ледников оказались вынужденными покидать обжитые места, и Пиренейский полуостров, как воронка, вбирал их в себя. В одной только Кантабрии известно более 20 стоянок этого времени, что как нельзя лучше иллюстрирует тезис о полуострове как о своего рода убежище для европейцев. Они принесли с собой собственный набор изделий из разнообразного камня и технику его обработки, а также костерезное ремесло – изготовление подвесок, серег, бус, игл, шильев. Эти артефакты являются однозначным свидетельством расширения производственного кругозора туземцев и, следовательно, их религиозно-культурных знаний за счет ассимиляции новых навыков, идей и ценностей, поскольку, как известно, в древнейших языческих религиях украшения (равным образом и наиболее употребительные орудия труда) обязательно наделялись магическими свойствами, являлись амулетами, талисманами, оберегами и т. д. Их разнообразие чрезвычайно велико, а техника изготовления всегда совершенна. На стоянке Парпальо (Валенсия), возникновение которой относится к концу III тысячелетия до н. э., найдена разнообразная коллекция изделий из камня, включая так называемые бифасные стрелы с крылышками и черенком. Этот тип костяных стрел в эпоху энеолита будет воспроизведен в металле.

Центр Пиренейского полуострова по-прежнему остается наименее заселенным. В районе Мадрида сохранилась стоянка Эль Сотильо, поблизости от Альбасете – Эль Паломар, обе расположенные, кстати сказать, вдоль путей, соединявших Месету и средиземноморское побережье полуострова. Их обитатели вполне могли использовать лошадь и оленя как надежные транспортировочные средства, их костные останки широко представлены в археологических материалах обеих стоянок.

В 17 500–11 500-х гг. до н. э. каменные стрелы постепенно вытесняются костяными. Костерезная индустрия этого периода обладает различными технологиями добычи и обработки кости, а ее продукция становится стандартизированной. В изменениях в области производства этого периода, как в зеркале, отражаются процессы слияния in situ человеческих праобществ собственно туземных этносов и пришельцев и последовательного формирования на столь сложной и динамичной основе множества локальных раннеродовых организаций. Поселения этого времени представляют собой campamento, или своего рода стан: их скромная по размерам территория оконтурена стенами, а обитатели живут в них постоянно.

Поздний палеолит Пиренейского полуострова отмечен, как известно, широким распространением наскальной живописи. Ее хрестоматийным примером являются росписи в пещерах Альтамиры (Кантабрия), Льомина и Кастильо (Астурия). Следует заметить, что памятники наскальной живописи к настоящему времени выявляются в Испании практически повсеместно и представлены двумя разновидностями – выполненные либо красками, либо методом резьбы и гравирования. Безусловным шедевром признается живописное панно из Лос Летрерос (пров. Альмерия) с изображением шамана, или колдуна. У него в руках предмет, напоминающий серп или молодой месяц, а на голове – маска с козлиными рогами. Его окружают группы людей и животных, выполненные краской, наиболее схематично изображенные из которых напоминают различные геометрические фигуры типа зигзагов, крестов, свастик и т. п. Видно, что отдельные члены групп объединены по половому признаку. Сюжет носит сакрально-космогонический характер и посвящен процессу образования человеческого сообщества под руководством божества плодородия, одной из зооморфных персонификаций которого в индоевропейской мифологии являлся козел, или такая его важная часть, как рога. Можно предложить и другой вариант интерпретации: центральным персонажем выступает не само божество, а его посредник – жрец в козлиной маске. Возникновение человеческого общества открывает новый жизненный цикл Природы, символизируемый нарождающимся месяцем. Не вызывает сомнения, что пещеры, столь дивно декорированные, служили святилищами, а мелкие предметы (костяные фигурки, пластины с выгравированными на них животными) носят культовый характер, являются данью почитания и благодарности божествам, воплощавшимся в животных и сопутствовавшим человеку в его многотрудной жизни.

Изображения второго типа выполнялись на открытых пространствах, например, на склонах скал или на невысоких плато, доступных взору любого человека, а не только носителей сокровенного духовного знания. Памятники этого типа найдены в Каталонии, Галисии, в бассейне реки Тахо. Излюбленным материалом служили песчаники, наиболее подходящие для выбивания с помощью резца, нередко в комбинации с техникой выжигания и нанесения насечек и зарубок, какого-либо панно. Обычно это были многофигурные композиции, образуемые группами людей, которые исполняют некое священнодействие. Пространство между ними заполнено изображениями животных, а также крестов, свастик, подков или шарообразных сосудов, традиционно использовавшихся для отражения связи ритуального действа с солнцем и другими божествами его, т. е. солярного, круга, – покровителями природы и ее изобилия.

Можно ли считать искусством элементы художественного творчества, свойственные артефактам палеолитической эпохи? Известно, что англосаксонская этноархеология отрицает эту возможность, а французская школа истории искусства, напротив, исходит из представления о том, что на протяжении всей истории человеческого общества искусство несло в себе, с одной стороны, религиозную функцию и одновременно имело утилитарный смысл, а с другой – служило средством выражения эстетических идей и представлений. Зеркалом такого гармоничного интерпретационного симбиоза можно считать пещерную живопись Альтамиры, отразившую весь пыл того религиозного чувства, который буквально озарял души страждущих как в моменты изображения своих божеств в виде известных им животных, так и в момент их созерцания. Палеолитическое искусство континентальной Европы и Пиренейского полуострова связано с появлением Homo sapiens sapiens. Этот человек создал ритуальные пляски, освоил гравирование по дереву и кости и другие искусства, несмотря на то что в отличие от человека мыслящего, способностью к абстракции и символизму он обладал, пожалуй, лишь на интуитивном уровне.

Итак, палеолитическая материальная культура Пиренейского полуострова – это настоящая мозаика, которая состоит из более чем 150 стоянок, располагавшихся чаще всего в пещерах или в нишах, естественным путем образовавшихся в скалах. Их особенно много на кантабрийском побережье, где сконцентрировано почти две трети всех стоянок. В Андалусии и долине Эбро обнаружено приблизительно по 20 стойбищ, в остальных районах (включая Месету и средиземноморское побережье) их открыто пока не более дюжины.

Глава 2. Неолит и энеолит в Испании: основные историко-культурные ареалы, обитатели и их достижения

Испанский неолит и энеолит (5500/5000–3300 и 3300–1700 гг. до н. э. соответственно) – явление гораздо более позднее, чем, например, его восточносредиземноморский прототип. Принято считать, что культурные инновации неолитического типа проникали на Пиренейский полуостров тремя путями: по побережью Северной Африки, через Южную Европу и непосредственно по Средиземному морю. Этот третий путь оказался наиболее результативным.

В эпоху неолита зарождается зерновое производство и появляется так называемая шнуровая керамика – еще грубая, изготовлявшаяся из плохо промешанной глины, но уже декорируемая путем наложения на поверхность свежеизготовленного сосуда шнура и его вдавливания по всей этой поверхности. Люди продолжают использовать в качестве жилья пещеры, оставляя на их стенах гораздо более схематичные образцы настенной росписи, чем это было свойственно предыдущей, палеолитической эпохе. С другой стороны, появляются и поселения с группами хижин, круглых в плане.

Расцвет неолита характеризуется развитием мегалитизма (V–IV тыс. до н. э.). Эта первая в истории Западной Европы, в том числе и Испании, монументальная архитектура отразила как новые социально-экономические возможности и устремления человека, объединенного в родовые организации и доверявшего свою судьбу воле аристократии, так и его существенно трансформировавшиеся религиозные ценности, ведущими из которых становятся нравы и деяния именитых предков, служившие потомкам в качестве назидания и руководства на все случаи их индивидуальной и коллективной деятельности.

Мегалитические культуры Испании локализуются главным образом в южной Андалусии (районы современных Альмерии и Уэльвы) и подобно другим аналогичным культурам окраинных регионов Европы (Балтия, Скандинавия, Бретань, Британия) содержат в себе своего рода божественное откровение о загробном мире – эзотерическое знание, запечатленное в камне. Неслучайно поэтому, что мегалиты служили погребальным целям и пришли на смену ямным и катакомбным погребениям, воплощавшим идею многотрудности пути в вечную жизнь, невидимую и неведомую для земной ипостаси обычного человека, если конечно он не получил специального знания, т. е. не принадлежал к разряду посвященных. Мегалитические сооружения возводились с двумя целями: для магической охраны родовой территории либо ее физической защиты от покушений со стороны соседей. В первую очередь, это пастбища, границы которых представляли собой перманентную проблему. Совместная деятельность и «инновационные» технологии ускоряли процесс оформления гораздо более крупных и сложно структурированных образований, чем род – племен, с одной стороны, и способствовали переносу центра тяжести на более дробную структуру – семейную общину и ее главу / патриарха с патерналистскими (отеческими) функциями, с другой. Синхронно формируются религиозные культы двух уровней – родо-племенные и семейные, находящие отражение в сосуществовании как некрополей, так и отдельных крупных погребальных комплексов – мегалитов, сооружавшихся в честь и во славу закрепляющей свою духовную и вместе с ней всякую иную власть аристократии. Очень вероятно, что мегалиты служили и сторожевыми пунктами, и обсерваториями, предназначавшимися для наблюдения за движением звезд и планет, влияние которых на жизнь индивида и первобытного общества признается несомненным.

Мегалитическое сооружение (святилище) в Торральбе (Менорка)

Чаши с орнаментом в солярном стиле (культура Лос Мильярес, пров. Альмерия)

Столь серьезные изменения в традиционной системе ценностей и ориентиров ускоряют мобильность населения, способствуют демографическому росту, социальной дифференциации и закреплению идеи аристократической власти, опознавательными знаками которой на всем атлантическом побережье Европы (как, например, в Бретани, Ирландии, Галисии, Португалии и т. д.) становятся погребальные комплексы мегалитического типа. Такими же знаками служат изделия из кости (рога козла, буйвола и т. д.) с выгравированными на них изображениями, расписная керамика и разнообразная скульптура – плоская, рельефная, круглая, отражающая жизнь человека и взаимодействие с пантеоном богов, оформляющимся вокруг Верховного Бога и его естественной паредры – Богини-Матери. Этот веер новых идей свидетельствует о гораздо более высоком уровне творческого потенциала неолитического человека (по сравнению с его предшественником) – создателя, в частности, культуры Лос Мильярес (юго-восточная часть Пиренейского полуострова). Она отразила особую роль солнечного божества и потому предпочитала круглые в плане строения, овальные по топографии фортификации, золото и медь в ряду других священных металлов и т. д.

Предшественниками мегалитических гробниц являются монументальные сооружения, возведенные из крупного камня, чередующегося с большими плоскими известняковыми плитами. В собственно «усыпальницу» / погребальную камеру обычно вел длинный коридор-дромос, основание которого – аналогично катакомбной гробнице IV тыс. до н. э. – было заглублено в землю, ибо по законам веры, только пройдя через подземный мир, можно было оказаться в неземной жизни. Камера, круглая в плане, имела над собой свод наподобие купола и была защищена земляной насыпью. В своде имелось отверстие, закрытое сверху плоской плитой, через которое, возможно, совершалось захоронение, в то время как коридор, нередко такой же длинный, как дромосы знаменитых микенских гробниц, служил местом проведения культово-обрядовых процессий. Этот тип гробницы, в свою очередь, пришел на смену катакомбному погребальному комплексу типа, например, Ла Пихотилья (пров. Бадахос).

Неолитические традиции, обогащенные появлением металла (в частности, самородной меди) и связанными с его добычей технологиями, нашли свое классическое воплощение позже, в энеолитических культурах Испании – в иерархизации социальной структуры общества, зарождении идеи вождества, освященного традицией и, следовательно, постепенно эволюционировавшего в соответствующий институт, и конечно, в радикальных переменах в образе жизни. В III тыс. до н. э. появляются поселения, различные с точки зрения организации производства и быта, – небольшие аграрные центры и стойбища пастухов, с одной стороны, и укрупненные и укрепленные поселения, служившие целям защиты территории или контроля за нею, с другой.

Ранее всего признаки культурно-исторического прогресса документируются археологией в Южной Испании. В настоящее время трудно сказать, каковы его источники – автохтонные, центральноевропейские и / или средиземноморские влияния, однако очевидно, что в поиске ответа на этот вопрос следует принимать во внимание все эти компоненты, а суть проблемы составляет механизм их взаимодействия. Помощь в решении этой проблемы европейские археологи видят в изучении так называемой культуры колоколовидной керамики (вторая половина III – середина II тыс. до н. э.). Территория ее распространения была чрезвычайно широкой и, что особенно важно, включала регионы европейского мегалитизма, в том числе и его испанский ареал – юго-восток Пиренейского полуострова, Месету, Галисию, Басконию, долину Эбро и др.

Выдающимся примером топографии и архитектуры поселения энеолитического типа, начиная с момента его открытия в конце XIX в., служит расположенный на реке Андаракс (пров. Альмерия) археологический комплекс Лос Мильярес. Он включал целую группу небольших производственных аграрных центров, соединенных сетью дорог. Его площадь равна 5 га, число обитателей – 1000–1500 человек, время жизни охватывает рубеж IV–III – первую четверть II тыс. до н. э., прежде чем жители покинули его. Комплекс был окружен тремя «кольцами» стен, укрепленных в 2400–2000-х годах бастионами и 15 башнями, полукруглыми и квадратными в плане. Протяженность внешней стены равнялась 310 м, ее вход был особенно искусно укреплен. Вдоль оборонительных стен располагались жилища – круглые в плане хижины, возведенные на каменном цоколе и без каких-либо внутренних перегородок. При некоторых хижинах имелись металлургические мастерские, а на общей территории функционировали оросительные каналы. Склады размещались преимущественно в нижних частях башен, раскопано много хозяйственных ям. Жители выращивали бобовые и зерновые культуры, а также лен, широко использовавшийся – как и шерсть домашних животных – в ткачестве. Есть скромные свидетельства возделывания оливы и винограда. Если эти находки получат подтверждение, то можно будет сделать вывод о местной технологии обработки этих культур, а не об их ввозе финикийцами и греками. Другой вид занятий – это скотоводство, о чем свидетельствует обилие костных останков крупного и мелкого рогатого скота и, что следует отметить особо, одомашненной лошади. Наряду с занятиями обрабатывающими ремеслами население вело добычу строительного камня, изготавливало керамику и культовые и вотивные предметы редкостной красоты.

Лос Мильярес, как и большинство энеолитических поселений, – это археологический бикомплекс, поскольку в паре с ним существовал некрополь. Он располагался в прямом соседстве с поселением, непосредственно примыкая к внешней стороне оборонительных сооружений, и представлен более чем 1000 мегалитических захоронений с богатым погребальным инвентарем – плоскими каменными идолами, керамикой, разнообразной по форме и декорированной изображениями солнца как символа вечности жизни, туго скрученными спиралями, парами человеческих глаз и т. д.

Культура типа Лос Мильярес, благодаря внедрению в практику взаимоотношений регионального и даже межрегионального торгового обмена, получила распространение во всем западноиспанском мире. Это выразилось в заимствовании основных идей мегалитизма, связанных с поклонением божествам солярного круга и сооружением мегалитов в их честь. Керамика типа культуры Лос Мильярес послужила прообразом керамических сосудов колоколовидной формы (кувшины, плоские чаши округлой формы и т. д.) восточноиспанского варианта, орнаментика которой отражала всё тот же культ солнечного божества.

Глава 3. Эпоха металлов в Испании: становление и развитие местных обществ

Эпоха бронзы в Испании (2200–700-е гг. до н. э.) характеризуется весьма заметными, по сравнению с энеолитом, новациями. Основная из них – это использование металла для изготовления оружия, орудий труда, утвари, хотя камень по-прежнему применяется для производства топоров, рала и т. п. Развивается металлургия, появляется техника изготовления металлосплавов, например, бронзы из сплава меди и мышьяка или олова. Металлоизделия весьма разнообразны – кинжалы, мечи, наконечники стрел и т. д. Совершенствуются торевтика и ювелирное дело. Меняются погребальные традиции: появляются индивидуальные захоронения в ямах или пифосах, нередко располагавшихся под полом жилища. Ранее всего и наиболее полно эти особенности проявились на юге и юго-востоке Испании, особенно в культурах Эль Аргар и продолживших свою историю Лос Мильярес, а также в Мурсии, Гранаде, частично в Хаэне и Сьюдад Реале.

Одно из наиболее репрезентативных поселений периода ранней и средней бронзы – Эль Хадрамиль на реке Гвадалете (современный Аркос де ла Фронтера, недалеко от Кадиса). Оно возникло в эпоху среднего неолита и достигло расцвета в эпоху развитой бронзы. Благодаря столь продолжительной жизни на его примере можно проследить возникновение не известного ранее типа урбанизма: поселение имело улицы и площади, прямоугольные или, реже, овальные в плане жилища, подземные и полуподземные сооружения, служившие для дренажа и сбора воды. Жилища представляли собой «анфилады» внутренних помещений, во дворах находились ямы с вертикально выложенными стенами для хранения зерна и силоса. Особого внимания заслуживает большое сооружение, вырубленное в скале и имевшее два входа (или, возможно, вход и световой колодец в виде люка). Его значительная площадь, сложная архитектура, объем затраченного труда – всё это свидетельствует в пользу его культового предназначения. Оно могло быть подземным святилищем, но могло служить и местом захоронения представителей элиты. Окончательный вывод сделать трудно, поскольку в помещении отсутствуют какие-либо артефакты, а современная археология не знает ему аналогов. Правда, на территории поселения найдено два бетила, изготовленных из известняка по типу позднеэнеолитических идолов и украшенных выгравированными и расписанными геометрическими узорами, однако нет уверенности в их принадлежности к предполагаемому святилищу. Они вполне могли играть самостоятельную роль в организации культа Верховного Бога и Богини-Матери, поскольку – если допустить возможность их синхронного существования – их вряд ли поместили бы в виде пары в одном и том же святилище. Из других археологических находок особо выделим изделия из металла (фрагменты ножей, иглы, топоры), разнообразную керамику – кухонную и использовавшуюся в качестве тары для хранения продуктов питания.

Продолжительность жизни поселения и благоприятность естественно-географических условий наводят на мысль о его важной роли в системе взаимосвязей, развивавшихся на протяжении II тыс. до н. э. в окрестностях Кадиса, с одой стороны, между крупными, укрепленными поселениями – своего рода административными центрами (Эль Аргар, Ла Бастида и др.), и, с другой – незначительными по площади, рядовыми пунктами, большинство населения которых занималось сельскохозяйственной деятельностью, обеспечивая продуктами питания себя и жителей административных центров. Наличие дорог, открывавших доступ к металлам и ориентированных в своем большинстве на крупные поселения типа Эль Хадрамиля, – это явное свидетельство того, что жители придорожных поселений занимались горным делом и металлургией, продукция которых служила целям обмена. Остатки дренажных и оросительных сооружений, широких каналов (канав), служивших для промывки горных пород и транспортировки рудного сырья, свидетельствуют об организации жизни на основе общинной собственности, поскольку эксплуатация водных ресурсов, строительство связанных с этим сооружений и их обслуживание в одиночку были невозможны.

Эпоха древней и средней бронзы (2200–1650-е гг. до н. э.) стала временем формирования и расцвета Аргарской культуры, которая локализуется на юго-востоке Пиренейского полуострова и представлена многочисленными небольшими поселениями аграрного типа либо oppida – протогородскими центрами, осуществлявшими контроль за торговыми дорогами, переправами и местами добычи рудного сырья. Культура получила свое название по поселению Эль Аргар (пров. Альмерия), хотя не меньшее значение для ее характеристики имеет и недавно открытое поселение Пеньялоса, которое, находясь по соседству с горняцкой зоной, могло играть роль перекрестка в транспортировке минералов. Находки на его территории мельниц, глубоких тиглей и шлаков говорят о занятиях его жителей не только добычей рудного сырья, но и плавкой металла и его обработкой. Найдены даже остатки плавильных печей, существовавших под открытым небом и без каких-либо загородок и, следовательно, являвшихся коллективной собственностью. Жилища сооружены из камня породы сланцевых, с применением глиняного раствора и использованием штукатурки. В одном из них сохранилось четыре слоя штукатурки, и это – очевидное свидетельство продолжительности его эксплуатации.

Экспорт как рудного сырья, так и собственных изделий из металла – это яркое свидетельство самостоятельности аргарцев Пеньялосы в торгово-экономических контактах с внешним миром.

В период расцвета бронзы во многих геостратегически важных пунктах Пиренейского полуострова, на невысоких плато появляются поселения, топографию и планировку которых можно соотнести с поселением Лос Мильярес. Наиболее изученным из них является недавно открытое испанскими археологами поселение Мотилья де Асуэр (2200–1500-е гг. до н. э., пров. Сьюдад Реаль). Это небольшая крепость и примыкавшие к внешней стороне ее оборонительной стены поселение и некрополь. Фортификационная система была непростой: две стены, плавно, подобно спирали, переходившие одна в другую, и квадратная в плане башня, к востоку от которой на небольшом расстоянии находился колодец с гидравлической системой для подъема воды.

Поселение располагалось в радиусе 50 м от стены и состояло из небольших жилищ, разделенных внутренними перегородками на скромные по размерам комнаты. Пары жилых строений соединялись общими стенами. Имелись зернохранилища и хозяйственные ямы, найдены зернотерки и корзины для хранения семян зерновых и бобовых культур.

Исследование некрополя позволяет говорить об использовании обряда ингумации с помещением покойника в простую яму, иногда обложенную камнями. Детей хоронили в керамических сосудах.

Мотилья – это пример рядового поселения центральной Испании эпохи развитой бронзы, наряду с которыми существовали и более крупные, с еще более продуманной системой укреплений. Они состояли из трех рядов стен и имели особенно хорошо укрепленные ворота. В таких поселениях имелись улицы, а в Серро дель Кучильо (пров. Куэнка) археологи раскопали два больших здания общественного назначения. Размеры одного из них составляли 8,5×5,25 м, оно имело глинобитные стены, а вход был покрыт красной штукатуркой. Второе здание было двухэтажным.

Эпоха поздней бронзы (1250–700-е гг. до н. э.), традиционно считающаяся финалом первобытной истории, отражает те кардинальные изменения, которые последовательно завоевывали себе место во всех сферах жизнедеятельности древнейших жителей Испании: в демографии, экономике, общественных отношениях. Технологические инновации (например, навыки изготовления полых, дутых, литых изделий из бронзы) обеспечили индустриальный прогресс, он в свою очередь принес изменения в социальную сферу – появились сложные, иерархизированные общества, всё более уходившие от первобытной демократии к централизованному управлению, а демографический рост населения, в том числе за счет иноземцев, ускорял эти процессы. Так привилегированное географическое положение Пиренейского полуострова приобретает особое значение в истории его населения.

Благодаря археологии известно, что к X в. до н. э. бронзолитейное производство атлантического побережья достигает пика своих возможностей, а его продукция активно обменивается и широко копируется по всему Средиземноморью. Южная Андалусия превращается в своего рода перекресток восточных и атлантических влияний, ее культура – это прелюдия в процессе вызревания знаменитой тартессийской цивилизации. Северо-восток и восток полуострова оказываются под воздействием Центральной Европы (обряд кремации, культура полей погребальных урн).

Раздел 2. Испания в эпоху античности

[3]

Глава 1. Эпоха железа в Испании – время великих колонизаций и расцвета местных цивилизаций

Иноземные цивилизации оказывают столь очевидное влияние на местные культуры эпохи железа (750/700 гг. до н. э. – конец I тыс. до н. э./ начало I тыс. н. э.), что региональные и тем более локальные особенности этих последних порой трудно ощутимы. Отсутствие фактора насилия и, напротив, органичность впитывания иных культурных достижений готовят почву для последующего сотрудничества этих цивилизационных стран в рамках единого полуостровного пространства. Жерновом, который перетирал в единую массу туземный и иноземный компоненты, являлась Эстремадура (в частности, долина Рио Тинто – правобережье Тахо), притягивавшая к себе разнообразием и доступностью ресурсов и отправлявшая на рынки все, что добывалось в ее недрах и производилось в ее мастерских – разнообразное сырье, изделия из бронзы, керамику и т. д. Открытость, «космополитизм» жителей Эстремадуры впечатляют: например, местные горняки добывают медь и олово, местные же кузнецы-металлурги производят бронзовые слитки или готовые изделия, а проживающие в их поселениях торговые агенты из Центральной Европы и Британских островов занимаются торгово-обменными операциями. Следами совместного обитания, основ трудовой кооперации и специализации являются керамика и изделия из бронзы, регистрируемые археологами повсеместно в рамках обозначенных регионов, – в Андалусии, с одной стороны, и на атлантическом побережье континентальной Европы, с другой. Часть местных обществ была занята строительством дорог, другая – осуществляет контроль над ними и над торгово-посредническими операциями в целом. Появляются странствующие ремесленники – одиночки или группы. Это специалисты-оружейники, ювелиры, гончары-керамисты. Они конкурируют с заезжими мастерами из Финикии, Эгеиды, Этрурии, упоминания о которых часто встречаются у Гомера, Страбона и других античных писателей и изделия которых использовались не только в быту и на войне, но и жертвовались в храмы, хранились в виде кладов, сопровождали умерших в иной жизни.

Другой важный и одновременно хорошо изученный археологией регион – это восток и юго-восток Испании. Он дает пример развития местного урбанизма. В протогородах превалируют дома на каменном цоколе, со стенами из сырцового кирпича, с колоннами, которые поддерживают потолки. Важной особенностью культуры этого региона является принцип континуитета: поселения эпохи поздней бронзы (равно как и святилища) располагаются как правило на местах своих предшественников. Например, Лас Коготас–1 (1300–900-е гг. до н. э.) можно рассматривать как прямое продолжение жизни аргарского поселения Лас Коготас эпохи бронзы (1500–1300-е гг. до н. э.), хотя и гораздо более урбанизированного. Из новых городских образований следует назвать Пенья Негра де Кревильенте (совр. Аликанте), открыт в 1970-х годах. Оно основывается на рубеже X–IX вв. до н. э. как центр торговли металлами между востоком и западом Пиренейского полуострова и изначально было так тесно связано своей культурой с поселениями нижнего Гвадалквивира, что возникает вопрос: не колония ли это или хотя бы выселок горняков-металлургов междуречья Рио Тинто – Одьеля? Важнейшей находкой в поселении Пенья Негра стала хижина первой половины VIII в. до н. э. с большой плавильной печью в центре, грудами шлака вдоль стен, с каменными мельницами для измельчения минерала. Там же найдены матрицы для изготовления мечей, копий, топоров и другой продукции из металла, дорогостоящей и требовавшей высокого мастерства. Вокруг мастерской раскопаны гигантские груды производственного мусора – шлака, заготовок, бракованных изделий и т. д. Можно сказать, что мы имеем пример производственного центра, обслуживавшего потребности не только локального, но и регионального рынка юго-восточной Испании.

Эпоха раннего железа на Пиренейском полуострове, не знавшая ни гальштатской, ни латенской культур, традиционных для Западной Европы, датируется VIII–III вв. до н. э.

Ранее всего интерес к новым технологиям проявили обитатели юга и востока Пиренейского полуострова. В центральном и северо-западном регионах металлургия железа и металлопроизводство зарождаются во второй половине I тыс. до н. э. не без влияния кельтов, которые проникали сюда из-за Пиренеев. В результате взаимодействия двух этносов, местного и кельтского, в VI в. до н. э. в восточной части Месеты оформляется кельтиберийская культура, рано начавшая свое проникновение в более северные и западные регионы. Этноним «кельтиберы» начинают использовать античные авторы III в. до н. э., которые относят к ним целую группу племен: ареваки, ветоны, карпетаны, лузитаны. Почти не подверглись кельтскому влиянию некоторые горные племена севера – галаики, астуры, кантабры, васконы, а также жители юга и востока.

Поселение Эль Сото де Мединилья и эпоха раннего железа в Центральной Испании

Культура периода раннего железа в центральной части Пиренейского полуострова археологически представленная уже 600 раскопанными поселениями, ассоциируется с поселком Эль Сото де Мединилья конца IX–V вв. до н. э. (пров. Вальядолид).

Своей историей он демонстрирует все те базовые изменения, которые способствовали прогрессу местных культур благодаря внедрению железа в разные сферы хозяйственной деятельности, выразившемуся в появлении быстро вращающегося гончарного круга и других ремесленных технологий, росте населения, ускорении урбанизационных процессов, приведших к переходу от протогорода (oppidum) к городу. Поселение располагалось на обоих берегах реки Писуэрги, имело площадь 2 га. На первом этапе своей истории его состояло из круглых хижин, сооруженных из стволов и ветвей деревьев. Его защищала небольшая стена, возведенная из сырцового кирпича и с внутренней стороны укрепленная скромной деревянной изгородью. В VII в. до н. э. она сгорела и никогда более не восстанавливалась. В эпоху расцвета поселения жилища строились из камня, были однокомнатными, в 10–30 кв. метров, со сплошной лавкой по периметру «комнаты» и с очагом в центре. В ряде жилых помещений на стенах и скамьях обнаружены остатки росписи, в которой использовались геометрические мотивы и традиционные для иберийской культуры цвета – белый, черный, красный и желтый. Археологами выявлены хозяйственные помещения (амбары и склады), а также специально выделенные зоны для изготовления керамики и выпечки хлеба. Таким образом, можно считать, что ремесла перерастают уровень домашних производств, приобретают специализированный характер и требуют квалифицированных работников.

Кельтиберы, хотя и жили в тесном соседстве с автохтонами (а возможно имели с ними единые этнические корни), сохраняли свою собственную культуру: иерархическую организацию гентильного типа, поселения-крепости, кремацию в качестве основного погребального ритуала. Их культура базировалась на металлургии железа и использовании быстро вращающегося гончарного круга. С течением времени кельтские вожди и их окружение распространили свою культуру по тем землям Пиренейского полуострова, куда ходили боевыми походами, оставив там свои поселения (например, Побладо де Лос Кастильехос, пров. Саламанка) и некрополи (типа Сан Мартин де Усеро, пров. Сория). Процесс аккультурации не был синхронным: Центральная Португалия и Галисия оказались более консервативными и автономными, а юг и юго-восток очередной раз распахнули свои ворота выходцам из Восточного Средиземноморья, весьма активно проявившим себя в этих землях.

Рядовые поселения эпохи железа были небольшими, а их жилая архитектура, с точки зрения профессионального мастерства, контрастировала с фортификационной. Жилая застройка не знала какой-либо единой модели. Так, в крепости Саррансано жилища были квадратными в плане, с глинобитными стенами, с внутренним очагом и лавками вдоль стен. Дома состояли из одного помещения площадью в 10–30 кв. метров. Стены нередко расписывались геометрическим орнаментом с использованием белой, черной, красной и желтой красок. По соседству с Саррансано располагалось поселение Эль Кастильехо де Фуэнсанко, наиболее древние жилища которого имели круглое основание, частично вырубленное в скале, и лишь с VI в. до н. э. появляются фундаменты из плотно утрамбованной и скрепленной раствором глины. На них сооружались прямоугольные в плане строения из необожженного кирпича. Уличная планировка отсутствовала, хотя раскопанный блок из шести жилищ, вплотную примыкавших к оборонительной стене, может свидетельствовать о зарождении этой градостроительной традиции.

География поселений весьма красноречива: они располагались вдоль морского или речного побережья, в стратегически выгодных местах, нередко на мысах, контролировали разнообразные ресурсы и были хорошо укреплены самой природой. Жители занимались сельским хозяйством и обязательно добычей руд, а также их поставкой не только на региональные, но и на внешние рынки. Современная археология свидетельствует, что в VII в. до н. э. их партнеры, финикийские торговцы, добирались до североатлантического побережья Пиренейского полуострова, а в поселениях типа Тоска-нос, Кото де Пенья и Торросо они обменивали на местные товары предметы роскоши – фибулы, поясные пряжки и другие мужские и женские украшения собственного производства, а также изделия из железа, произведенные в Тартессиде. С V в. до н. э. на этих территориях наблюдается прирост населения, создаются новые производственные и торговые центры, а из Гадеса (совр. Кадис) по многочисленным сухопутным дорогам регулярно прибывает продукция массового производства – греческая и пунийская керамика, вино, оливковое масло, соленая рыба и рыбопродукты.

Из туземных сообществ наиболее своеобразную культуру создали тартессии, на землях которых сложилась цивилизация Тартессиды. По своим корням они скорее всего – автохтоны, к началу железного века неоднократно испытавшие иноземные влияния, как материково-европейские, так и восточносредиземноморские. Правда, в науке существует и другая теория, относящая Тартессиду к провинциально-ориентализирующему средиземноморскому миру. Она активно поддерживается патриархом испанского антиковедения академиком Х. М. Бласкесом Мартинесом, который в пользу своей теории привлекает такой разнообразный материал, как ветхозаветные свидетельства о плаваниях в Тартесс ближневосточных купцов, с одной стороны, и указания Помпея Трога о тартессийских правителях Гаргорисе и Габисе, с другой.

Однако благодаря свидетельствам современной археологии можно практически однозначно говорить о том, что своими истоками тартессийская цивилизация уходит в местную культуру середины II тыс. до н. э. Она локализуется в междуречье Гвадианы и Гвадалквивира и представлена прежде всего многочисленными поселениями типа Сетефильи. Идея континуитета, преемственности проявляет себя в симбиозе двух базовых составляющих уклада жизни тартессиев. С одной стороны, они продолжают обитать в небольших поселениях, нередко состоящих из саманных хижин и лишенных каких-либо признаков городской организации (в частности, ремесленная деятельность, как и в прежние времена, носит сугубо домашний характер), но, с другой, многие семьи приобщаются к добыче металлов, хотя и занимаются его обработкой непосредственно на дому. На рубеже эпохи бронзы и железа в юго-западной части Пиренейского полуострова (это так называемая Западная Тартессида) наблюдаются ростки специализации и производственной кооперации на межсемейной основе, в то время как в восточной части страны сохраняется аграрное производство сугубо домашнего типа, с точки зрения его организации. В южных предгорьях Эстремадуры и Месеты наблюдается особенно активный процесс перехода к эксплуатации шахт и рудников на основе частной собственности. Посредниками во взаимодействии этих типов местных сообществ выступают главы наиболее сплоченных родовых (гентильных) коллективов. Вполне возможно, что именно их персонифицируют Гаргорис и его внук Габис – культурный герой, научивший сородичей новым ремеслам и технологиям добычи и обработки металлов, а также новым способам упорядочения межродовых взаимоотношений на основе принципа господства знати и подчинения ей тружеников как прообраза власти.

Клад тартессийских ювелирных изделий из Эль Карамболо (пров. Севилья), отражающий высокий уровень развития культуры тартессиев

Для иллюстрации этих процессов остановимся на характеристике поселения Сетефилья, вместе со своим некрополем просуществовавшего непрерывно со второй половины XVI в. до н. э. по V в. до н. э. включительно. В ранний период своей истории материальная культура Сетефильи содержит в себе все основные культурные признаки туземных образований южноиспанского Междуречья: использование керамических подставок в качестве примитивных алтарей, применение техники лощения керамики с полировкой до блеска ее декоративной зоны, или «панно», приоритетная роль геометрического стиля в вазописи и т. д. Начиная с последней четверти II тыс. до н. э. жители Сетефильи сооружают укрепления, что существенно отличает этот центр от большинства архаических поселений региона, продолжавших оставаться аграрными. Несмотря на то, что основным типом жилища по-прежнему служит хижина со стенами из самана, изготовлявшегося из глины с примесью рубленого тростника, хорошо высушенного на солнце, обитатели такого дома уже представляли собой сплоченный клан большесемейного типа, возглавлявшийся патриархом и ведший свое родство от единого предка. Иначе говоря, это поселение развивается по эль-аргарской модели.

Некрополь Сетефильи – это комплекс захоронений, «накрытых» единой насыпью двухметровой толщины, с группой погребальных памятников в виде стел высотой около 1 м, лишенных какого-либо декора. Археологические разрезы некрополя позволяют восстановить его планировку. Погребальный комплекс состоял из двух секторов. Более ранний включал порядка 40 однотипных погребений, а более поздний был отделен от первого рукотворной террасой из хорошо утрамбованной глины и объединял 30–40 индивидуальных могил, сконцентрированных вокруг двухкамерной погребальной камеры с внушительным по размерам входом. В ее центральной части обнаружен скелет мужчины. Соседствовавшие с этой гробницей захоронения характеризуются разнообразием погребального инвентаря. Лабораторные анализы костных останков позволяют говорить не только о кровном родстве погребенных в центральном секторе, но и об их возрасте: для мужчин это в среднем 30 лет, для женщин – 28. В пяти случаях (из 80 костяков, подвергнутых исследованию) мужчины перешагнули 40-летие, а один из них дожил до 50 лет. Судя по его погребальному инвентарю, при жизни он был ремесленником, а после смерти его, как обладателя особых секретов, захоронили – видимо, в силу магических представлений – в наиболее удаленной от поселения части могильника. Материалы некрополя Сетефильи подтверждают сформулированный выше тезис о том, что община строилась на основе сословного принципа, а родство велось от общего предка. В комплекс погребальных традиций входили такие, как погребение воинов с полным набором доспехов и оружия (кинжал, меч, алебарда).

Анализ археологических материалов из поселения и его некрополя позволяет поставить вопрос о том, как осуществлялось управление. Наличие большой домашней общины, оборонительных сооружений, а также некрополя с разными по составу и качеству погребального инвентаря захоронениями позволяет говорить об авторитетной роли глав семейств, особенно если они обладали успешным военным опытом. Они формировали совет старейшин и опирались на дружину сотоварищей по военным походам. Как важную деталь следует привести обнаруженное археологами в конце 1990-х годов большое помещение, площадью в 30–35 кв. метров, из центральной части поселения Посито Чико – совпадающего с Сетефильей по времени существования и идентичного по характеру деятельности обитателей и общему уровню развития. Извлеченный из его руин разнообразный материал содержит немало предметов роскоши. Кстати, подобное помещение было выявлено и при раскопках Эль Кампильо – предшественника знаменитого тартессийского поселения Эль Карамболо. Эти солидные по площади помещения, располагавшиеся к тому же в центре больших поселений, вполне могли служить местами собраний старейшин и сходок воинских предводителей.

К концу II тыс. до н. э. в бассейне нижнего Гвадалквивира складывается один из древнейших локальных центров производства керамики, которую можно считать прототартессийской. Она местная по своей типологии, но содержит элементы керамики типа «Лас Коготас», распространенной, как было сказано ранее, в 1100–950-х гг. до н. э. на обширной территории между испанской Месетой и Португалией. География крупных поселений южноиспанского региона представляет самостоятельный интерес. С учетом того, что они находились хотя и на значительном расстоянии друг от друга, но всегда в поле видимости и легкой доступности, а окружением им служили группы небольших, «рядовых» поселений, можно допустить, что в этом географическом ареале в эпох у поздней бронзы и раннего железа активно протекал процесс структурной реорганизации территории. Ее принцип состоял в подчинении подавляющего большинства рядовых поселений всё более укрупнявшимся протоурбанистическим центрам. Когда в районе Гибралтара появляются первые финикийцы (конец XI в. до н. э.), то их «следы» (роскошная керамика, уникальные ювелирные изделия, предметы дорогого вооружения) регистрируются именно в поселениях «головного» типа. Это наблюдение представляется важным, поскольку оно отражает процесс трансформации местных этносов в собственно тартессийский. По субстрату он был туземным, и им предводительствовала местная знать, жаждавшая контактов с внешним миром и страстно поглощавшая иноземные предметы роскоши. Однако его важным отличием было включение финикийского и, шире говоря, восточносредиземноморского этнокультурного компонента. Неслучайно поэтому хронология этих поселений совпадает с началом освоения финикийцами Южной Испании.

Появление финикийцев на юге Испании сместило ось развития тартессийской культуры в район Кадиса и Уэльвы, хотя Гвадалквивир, равно как Рио Тинто и Одьель, продолжил играть роль одной из ведущих транспортных артерий, соединявших горно-металлургический регион с приморскими торговыми центрами.

* * *

Современная периодизация истории страны под названием Тартессида – это совокупность трех последовательно сменявших друг друга периодов: 1. Начальный этап: эпоха местного геометрического стиля (X–IX вв. до н. э.). 2. Ориентализирующий период (VIII–VI вв. до н. э.). 3. Заключительный этап (VI–V вв. до н. э.).

Первоначально страна занимала сравнительно небольшую, но плодородную территорию между реками Рио Тинто, Одьель и нижний Гвадалквивир, однако в ориентализирующий период к ней относился уже весь юг Пиренейского полуострова – от долины реки Гвадианы на западе до устья Сегуры на востоке.

Издревле Тартессида специализировалась на сельском хозяйстве, в ее западной части активно велась добыча меди, железа, серебра и золота, а в районе современной Уэльвы сформировался важный очаг металлургического производства. Тартессийское общество еще слабо стратифицировано, его отдельные слои группируются по принципу кровного родства, образуя племена-трибы и не зная ни монархической власти, ни военной организации. Наиболее древние тартессийские поселения похожи на традиционный полуостровной тип: это агломерации круглых в плане саманных хижин, не имевших внутренних перегородок. По мере роста уровня жизни, обусловленного прежде всего выгодным географическим положением и успешным развитием торгово-посреднической деятельности, обитатели поселений начинают возводить оборонительные стены из крупных необработанных каменных блоков с забутовкой из мелкого камня и земли. Складывается сословие знати, появляются цари-культуртрегеры типа уже упоминавшихся Габиса и Гаргориса.

Отличительным признаком раннетартессийской цивилизации служит керамика. Типологически она весьма разнообразна. Из так называемых открытых сосудов наиболее употребительными были чаши, миски, ковши, кубки, подставки для сушки котлов, а также кастрюли и плошки полуминдалевидной формы, изготовленные вручную или на медленно вращающемся гончарном круге. Древнейший тип этой керамики принято называть сетчатой: она изготавливалась из темной глины и ее орнамент наносился сеткой, а вдавления от нее подвергались лощению. Орнамент гравировался резцом по еще мягкой, но уже залощенной до блеска глине. Со временем (IX–VIII вв. до н. э.) появляется и другая разновидность керамики, она выполнена в так называемом стиле Эль Карамболо. Это крупное поселение (окрестности Севильи) начало свою жизнь в начале VIII в. до н. э. в качестве туземного центра регионального значения и просуществовало, постоянно набирая вес, вплоть до V в. до н. э. По технике изготовления его керамика аналогична предыдущему типу, но гораздо более разнообразна по формам и декору. Она имеет светлокремовую, приятного, мягкого тона поверхность, весьма искусно обработанную, а орнамент, нанесенный красной краской, выполнялся в геометрическом стиле, представляя собой различные комбинации полос, метоп, зигзагов, ромбов и треугольников. Даже большие сосуды-контейнеры обычно декорировались этими же геометрическими фигурами, нередко вписанными в прямоугольные клише, образующие своеобразные фризы.

Оба типа тартессийской керамики несут на себе очевидную печать восточносредиземноморского влияния как с точки зрения типологии, так и декора. Однако археология располагает пока что считанными фрагментами их импортных сосудов-прототипов и, следовательно, можно считать, что в своей массе она изготовлена местными гончарами, хотя и использовавшими финикийские модели.

Древнейшие монархи Тартессиды

Традиционная форма организации верховной власти у народов Пиренейского полуострова – монархия. Ее древнейшим представителем является мифический Хрисаор, сын Океана и Горгоны. Его имя, сохраненное нашим основным информатором Аполлодором, в переводе с греческого языка означает «муж, владелец золотого меча или золотого оружия», а иносказательно – это правитель страны, сказочно богатой золотом. Его сын Герион проиграл в трудном сражении знаменитому греческому герою Гераклу тучные стада своих породистых быков. Географическая среда, описанная Аполлодором, позволяет говорить о локализации Герионовой страны, как и его родной крепости, за Столпами Геракла, на атлантическом побережье Испании.

Легендарные правители в истории Тартессиды – это Гаргорис и его внук Габис. Если первый вывел тартессиев из состояния варварства и научил их занятиям земледелием и скотоводством (в дотроянскую эпоху, если верить Аполлодору), то второй персонифицирует другой тип общества: он создает города и постигает основы городской жизни. С его именем связаны такие важные с цивилизационной точки зрения процессы, как создание частной собственности, формирование общества по сословному принципу, создание законов, письма и письменности. Эти изменения относятся к первой трети I тыс. до н. э.

Историческая монархия ассоциируется с Аргантонием, правителем Тартессиды начального периода плаваний греческих торговцев в эту страну (середина и вторая половина VII в. до н. э.). Аргантоний, царствовавший 80 лет, был почитаем в народе как мудрый и справедливый владыка. После его смерти страна распалась на отдельные города, во главе которых утвердились царьки, в своем правлении опиравшиеся на воинские дружины, стремившиеся к расширению собственных владений и ради этого готовые на сотрудничество с карфагенянами и впоследствии римлянами. Во время пунических войн и римского завоевания Испании многие из них предательски гибли от рук своих иноземных покровителей.

Другая особенность тартессийской цивилизации первого периода ее истории состоит в отсутствии захоронений и каких-либо предметов погребального обряда. Вероятно, тартессии использовали такой ритуал, который не оставлял материальных следов и который мог состоять, например, в погружении покойников, как и предметов погребального инвентаря, в воду рек или озер. Подобный обычай был известен кельтам, а они, как уже было сказано, оставили следы своего присутствия на тартессийской земле еще на рубеже II–I тыс. до н. э. Испанские археологи в XX в. извлекли несколько экземпляров мечей этой эпохи из рек Хениль и Гвадалквивир, а в водах Одьель обнаружили стрелы, копья, мужские фибулы и два шлема.

Клад оружия из Риа де Уэльва

В 1920-х годах при проведении дренажных работ в старице реки Одьель (г. Уэльва, пров. Эстремадура) был найден «склад» металлических изделий конца эпохи бронзы. Он включает более 400 предметов различного назначения (мечи пестиковидной формы и с массивной рукоятью, кинжалы, стрелы, одежные застежки, мужские поясные пряжки и браслеты, фрагменты шлемов с высоким гребнем и т. д.), но единых с точки зрения состава металла и техники его обработки. Современные археологи всё более склоняются в пользу их местного происхождения, хотя и допускают возможность заимствования иноземных образцов и стандартов – как кельтско-атлантических, так и восточно-средиземноморских.

Долгое время сохранялась точка зрения первооткрывателей «склада» (в частности, М. Альмагро Баша) о том, что входящие в него металлоизделия, отслужившие свой срок, предназначались для переплавки, и даже допускалась вероятность того, что они являлись частью груза с затонувшего корабля. В настоящее время получает всё большее распространение тезис о том, что этот набор дорогостоящих предметов оружия был сознательно погружен в воды Одиэля в магических целях, например, в знак благодарности за какую-либо военную акцию или, наоборот, в качестве просьбы о победе в предстоявшем сражении. Этот тезис вполне убедителен, поскольку в античных письменных источниках (в частности, в «Географии» Страбона) имеются упоминания о подобных обычаях, широко распространенных в кельтском мире.

Однако с рубежа IX–VIII вв. до н. э. погребальный обряд тартессиев претерпел существенные изменения: в практику входит трупосожжение и появляются курганные захоронения. Одним из наиболее изученных является некрополь Лас Кумбрес, относящийся к поселению Донья Бланка (пров. Кадис) и функционировавший во второй половине VIII в. до н. э. Как видим, он синхронен уже известному нам кладбищу Сетефильи. На его площади (она составляет порядка 100 га) раскопано более 110 захоронений курганного типа. Могилы отличаются типологическим разнообразием. Есть как ямные, так и вырубленные в скале. Наиболее изученным можно считать курган № 1. Его площадь равна 500 кв. метрам, в центральной части расположено место сжигания трупов, использовавшееся столь длительное время, что его поверхность и соседнее пространство покрыты мощным слоем пепла. В радиусе 60 м выявлено 62 захоронения, представляющих собой как правило небольшие ямы, вырубленные в скальном грунте, или просто слегка заглубленные естественные расщелины. Над захоронениями рядовых жителей Доньи Бланки обычно возводилась невысокая земляная насыпь, а свидетельством более высокого социального статуса покойного являлся курган – насыпь, сооруженная на каменной платформе. Обряд кремации состоял в сжигании трупа вместе с предметами одежды. Прах просеивался через решето, костные останки промывались и помещались в погребальную урну, рядом с которой клали кубки, патеры, арибаллы, амфоры и другие керамические изделия индивидуального пользования, а также украшения (поясные пряжки, фибулы и т. д.).

Следующий период в истории тартессийской культуры относится к ориентализирующей эпохе, в настоящее время богато представленной памятниками материальной культуры самого различного типа – от такого массового материала, как керамика, до монументальных дворцовых и храмовых сооружений. Именно в эту эпоху Тартесс оказывается особенно притягательным для народов Эгеиды, Малой Азии и Ближнего Востока. Наиболее значительным является финикийский фактор, на котором остановимся особо.

Финикийские мореплаватели начали осуществлять свои поездки в Южную Испанию еще в XI в. до н. э., а в VIII столетии они буквально наводнили Гибралтар и его испанское, как, впрочем, и богатое ресурсами североафриканское, побережье. В Андалусии их поражали «золотые» реки, «серебряные» горы, сады с «золотыми яблоками» и серебряные кормушки для скота, а свои корабли они оснащали якорями, изготовленными из серебра, чтобы таким способом увезти на родину как можно больше этого драгоценного металла (Strabo III. 2.8). В античной традиции сохранились отголоски наиболее ранних плаваний купцов-мореходов Сидона и Тира в акваторию Гибралтара, датирующихся 1100-ми годами до н. э. В частности географ Страбон сообщает об их двух экспедициях разведывательного характера, завершившихся безрезультатно, и третьей, принесшей удачу. На одном из островков поймы Одьеля финикийцам, по благословению божества, удалось основать Гадес (совр. Кадис). На соседнем мысе они возвели храм, посвященный их верховному богу Баал-Хаммону / Мелькарту, вскоре прославившийся на весь средиземноморский мир своим оракулом, архивами и несметными богатствами. Основание Гадеса по одну сторону от Гибралтара и Карфагена по другую надолго сделало финикийцев хозяевами Западного Средиземноморья и выхода в Атлантику через подконтрольный им Гибралтар, и только римляне ценой гигантских усилий смогли одолеть их.

Археология регистрирует постоянное присутствие финикийцев на юге Пиренейского полуострова, начиная с рубежа IX–VIII в. до н. э., когда к востоку от Гибралтарского пролива появляются такие их крупные торговые города, как Малака (совр. Малага), Секси (совр. Альмуньекар) и Абдера (совр. Адра), а также возникает множество факторий, всегда располагавшихся на небольших мысах или полуостровках в устьях рек и явно предназначавшихся для торгово-посреднической деятельности их иноземных патронов. Самым северным поселением финикийцев на Пиренейском полуострове была Ла Фонтета (VIII–VI вв. до н. э., пров. Аликанте). Оно располагалось в устье реки Сегуры, имело одну из наиболее развитых фортификационных систем и большую портовую зону. Площадь городища составляла 8 га. Оборонительная стена имела толщину 7 м, а высоту – 10 м, причем нижняя часть (4 м) была выложена из камня, а остальная – из кирпича-сырца. Жилые кварталы возведены в соответствии с нормами прямоугольной планировки. Дома были каменными, реже глинобитными, на каменном цоколе. В городе имелся храм богини Астарты.

На противоположном берегу Сегуры находилось небольшое поселение горняков и металлургов, связанное с Ла Фонтетой посредством переправы. Свою жизнь оно строило на добыче олова и его поставках на рынок финикийской Ла Фонтеты для последующей перепродажи. Сюда же поставлялась соль, добывавшаяся в окрестностях и дорого ценившаяся в древнем мире.

В VII в. до н. э. порт Ла Фонтеты стали посещать греческие торговцы. Они платили финикийцам десятину от грузооборота и в качестве следов своего пребывания оставили керамику, которая в основном служила им тарой для транспортировки вина.

Ранее всего в западнофиникийских центрах обосновались торговцы и их агенты, но вскоре появились и ремесленники – строители, архитекторы, горняки, гончары, ювелиры. Особую роль в жизни поселенцев играли рыбаки и мастера по переработке рыбы и изготовлению гарума – рыбного соуса, не имевшего себе равных, как говорит Страбон, во всем средиземноморском мире (Strabo III. 4.6). Некоторую конкуренцию гаруму составляли лишь понтийские (черноморские) приправы, и этому указанию Страбона трудно не поверить, поскольку он сам был уроженцем Южного Понта и несомненно являлся знатоком и поклонником рыбной кухни.

Об урбанизме финикийских поселений, какими бы крупными они ни являлись, судить трудно, поскольку многие из них были разрушены еще в древности, а другие потеряли свои реальные очертания из-за особенностей геоморфологии и по этой причине трудно поддаются археологическому обнаружению. Вызывает удивление факт относительного несоответствия двух основополагающих характеристик города как таксономической единицы: при явной специализации городских производств и сословной иерархизации городской общины градостроительство сохраняло черты архаизма. Так, в Тосканосе и Моро де Мескитилье археологами прослежены элементы уличной планировки, но ориентировка большинства жилищ на протяжении нескольких строительных периодов лишь отчасти соответствовала направлению улиц. Только по мере стабилизации городского уклада жизни происходит корректировка топографии жилых кварталов и отдельных жилищ путем их реконструкции и достройки. Улицы, а нередко и проулки вместо трамбовки земли со временем стали засыпаться гравием.

В VII в. до н. э. начинает внедряться принцип геоэкономического районирования городской территории. Во всяком случае, археология регистрирует концентрацию наиболее крупных зданий в центральной части города, ремесленный квартал примыкает к оборонительным стенам, а рыбозасолочные цистерны вообще выносятся за черту города. В частности, в центре Тосканоса археологами раскопаны жилые дома, насчитывающие по 7–8 комнат, и несколько служебных помещений; окраины же были застроены более чем скромными жилищами, состоявшими лишь из одной комнаты с очагом. В Моро де Мескитилье сохранились руины дома с глинобитным полом и несколькими очагами, длина одной из стен которого равна 17 м. В Тосканосе обнаружено большое строение, по своей планировке напоминающее восточнофиникийскую лавку-склад. Оно имело широкий центральный «неф» и два боковых, а общая площадь равнялась 15,0×10,75 м. Финикийцы укрепляли свои поселения рвами и частоколами, а по мере роста благосостояния (VII–VI вв. до н. э.) – каменными стенами. От оборонительных сооружений Тосканоса 600-х годов до н. э. сохранилось несколько куртин, одна из которых по протяженности достигала 120 м и имела ширину в 4–5 м.

Приморские поселения южноиспанских финикийцев в древности не имели портов. Мореходы довольствовались природными бухтами и многочисленными рейдами. Небольшая осадка их судов позволяла с легкостью вытаскивать их непосредственно на берег. Если фактория находилась в устье реки, то корабли заходили в него и причаливали к пристани – рукотворной насыпи, сооружавшейся из камня и крупных обломков керамики. Часто использовался и рейд, а якорями нередко служили, как упоминалось выше, большие слитки серебра с отверстиями для крепления канатов.

При крупных финикийских центрах имелись некрополи, располагавшиеся обычно по другую сторону примыкавшего к поселению водоема – реки, лимана и т. п. Наиболее древние были небольшими: некрополь Хардина насчитывал около 100 могил, другие – и того меньше. С течением времени погребальные практики варьировались от коллективных захоронений к индивидуальным. Наиболее ранние (VIII–VII вв. до н. э.) представляли собой подземные склепы с несколькими погребениями, более поздние, индивидуальные, осуществлялись в траншеях, в которые, как в Финикии и Карфагене, помещались саркофаги или каменные ящики. Для организации склепа в скале прорубался шурф, на дне которого располагалась погребальная камера, а входом служил длинный коридор (дромос). Наиболее репрезентативным примером служат склепы Трайамара второй половины VII в. до н. э., им аналогичны погребальные комплексы Альмуньекара и Куэвас де Альмансора. Их своды сооружены из толстых брусьев, покрытых сверху каменными плитами, и присыпаны слоем глины. Вход в дромос был заложен большим каменным блоком, который отодвигался при совершении каждого последующего подзахоронения. Иным был способ организации семейного могильника: выкапывался шурф глубиной до 3–5 м и диаметром 1–2 м, на дне (или в подкопе боковой части шурфа, имевшем вид ниши) помещались урны с прахом. Их слегка вкапывали в материк и сверху прикрывали каменными плитами – крышками. Погребальные урны, как продукция массового керамического производства, обычно изготавливались из глины и лишь в редких случаях – из дорогостоящего алебастра. С VI в. до н. э. обряд ингумации полностью вытесняется кремацией.

Погребальный инвентарь, как и тип погребального сооружения, отражает прижизненный статус умершего. Вполне естественно, что наиболее дорогие изделия (из золота, слоновой кости, стеклянной пасты с гравировкой и филигранью) содержатся в саркофагах, а керамические предметы сопровождают практически любое рядовое погребение. Керамика, как и в финикийских метрополиях и Карфагене, обычно красноглиняная, монохромная или расписная, а с точки зрения формы в VIII–VII вв. до н. э. преобладали урны с горлом в виде трилистника (типа греческой ойнохои) и светильники наподобие блюдца с одним-двумя носиками для фитиля. В пунийскую эпоху, особенно со второй половины VI в. до н. э., растет процент толстостенных погребальных урн, отличительным признаком которых является венчик типа гриба. Постоянным атрибутом погребального инвентаря финикийских переселенцев и их местных потомков-пунийцев считаются красноглиняные блюда и тарелки, коллекция которых к настоящему времени насчитывает более 400 экземпляров, а отдельные из них имеют граффити – надписи на финикийском языке. Богатство захоронения подчеркивается наличием греческих изделий – протокоринфской пиршественной керамики, аттических амфор типа SOS (аббревиатура имени известного собственника торговой кампании Состратидов), бихромных кипрских кувшинов, а также египетских скарабеев или костяных гребней и гравированных пластин.

В VIII–VII вв. до н. э. во многих частях Восточной Андалусии расселились финикийцы-земледельцы, в своей каждодневной деятельности ориентировавшиеся в первую очередь на товарное производство оливкового масла и вина, так как их восточные предки еще у себя на родине хорошо владели искусством культивирования оливкового дерева и виноградной лозы. Западные финикийцы превратили свои земли в цветущий край, а тартессиев и иберов познакомили с организацией аграрного производства рентабельного типа. Важно отметить, что к западу от Гибралтара (исключая, конечно, Гадир) прямого финикийского влияния не прослеживается: видимо, местные тартессийские элиты этого богатого ресурсами региона предпочитали сохранять за собой ведущую роль в торговых контактах с иноземцами, и им это удавалось вплоть до рубежа VI–V вв. до н. э., когда Тартессийская держава прекратила свое существование под ударами карфагенян и на ее обломках возникла Турдетания, или страна турдетан.

О социально-политической организации финикийских городов Южной Испании можно говорить главным образом на основе метода аналогии, сравнивая ее, с одной стороны, с метрополией Тиром, и, с другой – с такой же крупной колонией тирян, какой был Карфаген. Общины Гадира и других западнофиникийских колоний Андалусии не были этнически однородными, они представляли собой объединения разноэтничных и разноязычных торговцев-моряков, а их городской быт был многоукладным. Вполне вероятно, что Гадир, столь же богатый, как и Карфаген, имел олигархический сенат и народное собрание, члены которого избирались на основе имущественного ценза. Большую роль играло жречество и в первую очередь община храма Мелькарта, которая в средиземноморском торговом мире была известна, как уже было сказано, своей библиотекой, оракулом и храмовыми архивами, пользовалась правом десятины и сумела сконцентрировать большие богатства, которыми, кстати, в конечном счете, воспользовались римляне. Гадир имел большой флот и наемное войско. Извечная конкуренция с ним Карфагена препятствовала образованию какого-либо религиозно-политического союза западнофиникийских городов. Исторический опыт также отсутствовал: ни метрополия Тир, ни ее наиболее крупные колонии Центрального Средиземноморья не знали подобной практики, в то время как их сицилийские соседи – греки, а также верные партнеры – этруски начиная с эпохи архаики успешно объединялись в амфиктионии ради защиты своих экономических интересов и политической независимости. С усилением могущества Карфагена (середина и вторая половина VII в. до н. э.) в Западном Средиземноморье происходит перераспределение сил в пользу пунийцев. Они, колонизовав геостратегически важный остров Ивису, перехватили инициативу у греков в деле контроля над ведущими торговыми путями Восточной Испании, расширили масштабы ее колонизации, и только римляне своей планомерной деятельностью против Карфагена в ходе завоевания Пиренейского полуострова лишили их былого могущества. Они сохранили автономию только Гадиру. Однако опыт западных финикийцев в деле организации городской жизни не прошел бесследно для тартессиев, создавших с учетом его достижений свою собственную цивилизацию так называемого ориентализирующего типа. Ее символами являются дворцовый комплекс Канчо Роано и местная письменность, строившаяся на архаическом варианте кипро-финикийского алфавита.

В VII в. до н. э. западносредиземноморскими лоциями финикийцев и возможно даже их кораблями воспользовались греки Малой Азии – самосцы и фокейцы, близкие соседи и торговые партнеры тирян и сидонян. Из античной традиции известно, что греки открыли для себя крупный туземный эмпорий Тартесс, располагавшийся в устье Гвадианы (пров. Уэльва), и даже получили приглашение от местного правителя Аргантония на обустройство собственного поселения. Неясно, по каким причинам это приглашение не было принято: либо фокейцы в первой половине VII в. до н. э. считали преждевременным менять модель своей эмпориальной (торгово-посреднической) деятельности в Западном Средиземноморье на колонизационную, либо оформлению их торгово-экономического союза с Аргантонием и в его лице с тартессийской элитой твердо воспрепятствовали местные финикийские общины. Тем не менее греческое присутствие в зоне прочных контактов финикийцев с тартессиями в ориентализирующий период все более уверенно документируется такими группами артефактов, как керамика (тарная, культовая, пиршественная), ювелирные изделия и даже скульптура культового характера и фрагменты архитектурного декора не выявленных пока общественных сооружений. Наиболее часто древнейшие материальные следы греческого присутствия фиксируются в Уэльве, Севилье, Кордове и на территории, располагавшейся между ними. Греческие артефакты второй половины VII – первой половины VI в. до н. э. регистрируются археологами не только в прибрежных туземных и финикийских поселениях, но и в отдаленных туземных центрах, которые располагались как правило в местах добычи природных ресурсов (серебра, золота, олова и, конечно, железа) или вдоль крупных транспортных артерий типа «оловянного пути» или «Геракловой дороги».

В результате длительного и разнообразного взаимодействия тартессиев, финикийцев, греков и кельтов окончательно сформировалась тартессийская цивилизация, яркость и оригинальность которой состоит в ее ориентализирующем характере, органично впитавшем культурные достижения всех этих народов при превалирующей роли финикийского компонента. Символами этой цивилизации можно считать монументальный погребальный комплекс Посо Моро (пров. Альбасете) и архитектурный комплекс Канчо Роано (пров. Бадахос).

Погребальный комплекс Посо Моро – памятник ориентализирующего искусства Испании

Посо Моро – это наиболее величественный погребальный монумент Иберии VII в. до н. э. Он раскопан в 1970-е годы известным испанским археологом и иберологом М. Альмагро Горбеа. Ему же принадлежит и первый вариант реконструкции. Памятник имеет вид ступенчатой пирамиды высотой 6 м, выложен из крупных известняковых блоков и увенчан конусообразным куполом. На некоторых блоках сохранились фрагменты рельефов, образовывавших сплошные фризы. По четырем сторонам изваяны львы, вероятно, охранявшие покой усопшего.

По мнению М. Альмагро, главный смысл всего комплекса изображений на саркофаге – показать генеалогию погребенного владыки. Он возводит ее ко второму поколению богов, победившему Титанов, а именно к тому из них, которому удалось чудесным образом спастись от иберийского «Кроноса» – гигантского человекоподобного чудовища с двумя головами, символизирующими особую мудрость Небожителя, способного судить Время и его ход в земном и неземном мирах. Божество восседает на троне в готовности проглотить свою жертву – младенца, которого служитель культа извлекает из котла с кипящим варевом. Младенец, однако, остается живым и, подняв голову, вытаращенными от пережитой метаморфозы глазами оценивает происходящее. Можно считать, что перед зрителем развернут обряд инициации – не смерть жертвы, а ее спасение под покровительством Божества, или возрождение для новой жизни в качестве земного правителя верховного ранга.

Раскопки Канчо Роано начались в 1970-е годы и не завершены по сей день. Он располагался в центральном пункте регулярных встреч различных народов Восточного и Западного Средиземноморья, являясь своего рода узловым перекрестком. С конца VIII в. до н. э. он функционировал как резиденция местного правителя и главы союза племен Эстремадуры в одном лице, одновременно Канчо Роано являлся крупным межплеменным святилищем.

В районе современной Эстремадуры на сегодняшний день известно более десяти сооружений подобного рода. Хотя по своим масштабам они не идут ни в какое сравнение со святилищем Канчо Роано, тем не менее это внушительные по размерам сооружения, настоящие монументальные комплексы, располагавшиеся in natura, по первому впечатлению мало связанные с какими-либо конкретными поселениями и, по аналогии с Канчо Роано, называемые дворцами-святилищами.

Монументальный комплекс типа царского дворца-святилища из Канчо Роано. Реконструкция С. Селестино

Архитектурный комплекс Канчо Роано – это сложный и многослойный памятник. В древнейший и древний периоды своей истории (Канчо Роано «С»: VIII–VII вв. до н. э. и Канчо Роано «В»: конец VII–VI вв. до н. э.) он включал обширный двор, непосредственно примыкавший ко входу на священную территорию, крытый вестибюль и некое замкнутое помещение типа cella. Вход в святилище осуществлялся со двора: через широкие ворота можно было подняться в вестибюль, а чтобы попасть в «святая святых» нужно было пройти еще через одни двери, которые находились в северо-восточной части вестибюля и имели меньшие размеры.

В эпоху «В» во дворе святилища была возведена прямоугольная в плане платформа, выложенная из кирпича, которую – судя по находкам золы – можно определить как большой алтарь под открытым небом, тем более что рядом с платформой археологи обнаружили колодец, вода которого использовалась, видимо, при совершении обряда очищения. Другой алтарь располагался в cella, в эпоху «С» имел круглую в плане форму с конусовидным углублением в центре, служившим для поддержания сосуда, в который во время совершения обряда возлияния стекала священная жидкость. По соседству с алтарем находилось прямоугольное в плане, ступенчатое сооружение – видимо, стол для хранения жертвоприношений. Поскольку этот алтарь имел форму бычьей шкуры, или кипрского слитка, и таким образом символизировал принадлежность к верховному мужскому божеству, то можно допустить, что служитель его культа был одновременно и царем, и жрецом, а его святилище являлось и оракулом. В эпоху «А» (V–IV вв. до н. э.) на месте этого алтаря был воздвигнут пилон из кирпича, напоминающий по форме бетил, характерный не только для тартессийских, но и для иберийских святилищ. Собственно святилище было перемещено на крышу здания, оно уменьшилось в размерах и стало иметь вид часовни. Эта конструкция напоминает дворцовые строения и одновременно небольшие храмы древнесемитского города Угарита. В них при отправлении культа присутствовали не только царь и члены его семьи, но и, как это было принято считать в средиземноморских религиозно-космогонических системах, само верховное божество, чудесным образом инкарнировавшее в своего земного посланца – царя, призванного вершить божественный суд над подданными.

Признавая монументальный комплекс в Канчо Роано царским дворцом и святилищем одновременно, следует подчеркнуть, что на протяжении своей истории – вследствие постоянного взаимодействия с финикийцами и греками – он воплотил в себе разные варианты святилищ загородного типа, эволюционируя от династического к общинному и впоследствии к межплеменному. Если помещение «С» относится ко времени самостоятельной истории туземцев и отражает их исконные религиозные верования, то сооружение «В» начинает свою жизнь в период интенсификации контактов тартессиев побережья с обитателями тех глубинных территорий, которые обладали стратегически важными природными ресурсами и испытывали очевидное воздействие кельтов, выходцев с атлантического побережья современной Франции. Тартессийские агенты-посредники проникают в местную среду и устанавливают деловые отношения с вождями и служителями культа, руководившими жизнедеятельностью местных обществ. Ответный интерес воплощается по-разному, в том числе и путем создания таких святилищ, которые берут на себя роль патронов и арбитров во все усложнявшейся сфере деловых контактов со своими «клиентами». К их числу можно отнести и комплекс Канчо Роано «В». Сохранив свою основную функцию, он в то же время весьма расширил территорию и отвел ее часть для вспомогательных – по отношению к культовой – операций (в частности, хозяйственной и административно-социальной).

В собственно ориентализирующий период (VII в. до н. э.) западные финикийцы, пришедшие в Эстремадуру по стопам тартессийских агентов, участвуют в эксплуатации ее недр и в строительстве святилищ для патронажа столь многоступенчатой торговли. Одним из таких святилищ вполне может быть Канчо Роано «А», возникшее в середине VI в. до н. э. на месте предыдущего святилища «В». Оно было возведено в том пункте, откуда финикийцы начинали транспортировку приобретенных товаров в свои морские порты. Хорошим подтверждением выше изложенного тезиса может служить система дорог, в этот период существенным образом изменившая свою географию. Если в прототартессийский период основные транспортные артерии проходили по более западным землям, минуя тем самым Канчо Роано, то уже в VII в. до н. э. появляются их ответвления, включившие в свою орбиту комплекс «В».

Следующее столетие характеризуется возникновением большого количества туземных центров – производителей металлов (например, соседа Канчо Роано – Эль Медельин, Лос Пахарес и др.). Поскольку к ним следовало найти новые подступы, то сеть дорог на Пиренейском полуострове не только активно разрастается, но и по-новому структурируется. Наряду с многочисленными локальными дорогами возникает тот путь, который берет свое начало в Плаценции (совр. Пласенсия), проходит через Канчо Роано и завершается в устье Гвадианы.

Новая организация деловых контактов туземцев со средиземноморским миром, исключившая (после кризиса 600-х годов до н. э.) из участия Тартессиду и установившая вариант прямых связей туземных производителей-собственников-поставщиков с теми иноземными агентами, которые были заинтересованы в их продукции, ввела в число последних – наряду с финикийцами и пунийцами – греков Массалии, Великой Греции и Малой Азии, а также этрусков, иберов из восточных регионов Пиренейского полуострова и обитателей его атлантической зоны. Материальные следы их пребывания локализуются всегда однозначно – в местах функционирования туземных рынков, а наиболее успешными оказались фокейцы.

Основные сведения о торговом пути – итинерарии Западного Средиземноморья фокейцы получили от своих прямых партнеров – самосцев, а также от милетян и эгинетов, еще в архаическую эпоху открывших для себя богатства Запада. Свою роль сыграли и жрецы храма Артемиды Эфесской – ведущего святилища малоазийского Паниониона, сооснователем и активным членом которого была Фокея. О знакомстве жречества с Дальним Западом и стремлении включить его потенциал в орбиту своего контроля однозначно свидетельствуют факты прямого участия жрецов в основании Массалии, Алалии, Элеи и других фокейско-ионийских колоний Центрального и Западного Средиземноморья.

Единственной на Пиренейском полуострове колонией – в подлинном смысле этого слова – был Эмпорион (совр. Ампуриас).

Вопрос об обстоятельствах возникновения Эмпориона, несмотря на пристальный интерес исследователей к этому центру, продолжает относиться к разряду трудно решаемых. Указания античных авторов на его близкое родство с Массалией справедливо признаются в качестве достоверных большинством специалистов, однако степень этого родства оценивается по-разному. Долгое время в зарубежной, преимущественно испанской, историографии господствовало представление о том, что обе колонии были «сестрами-близнецами», основанными Фокеей на рубеже VII–VI вв. до н. э. Известные французские специалисты, отдавая предпочтение информации Помпея Трога (кстати, массалиота по происхождению), отстаивали тезис о возникновении Массалии после знакомства греков с иберийской частью Галльского залива. В современной историографии практически единодушно признается вариант дочерней зависимости Эмпориона от Массалии – как в вопросе о возникновении центра, так и с точки зрения его функционирования в качестве социально-экономического и политического организма.

Нам представляется, что истоки полиса следует связывать с плаваниями фокейцев метрополии, ибо именно они основали поселение на мысе Сан Марти и храм своей покровительницы Артемиды Эфесской при нем. Что касается хронологии, то это событие должно было иметь место до битвы при Алалии (535 г. до н. э.) и приближаться ко времени основания архаического эмпория в Массалии (рубеж VII–VI вв. до н. э. или возможно даже 620-е годы до н. э.).

Будучи основан как фактория, или торговая стоянка, Эмпорион с течением времени – по крайней мере, после битвы при Алалии – трансформировался в апойкию, т. е. в полис с собственной аграрной округой. Она была небольшой по размерам и образована серией местных поселений, обитатели которых были зависимы от общины греческой колонистов и обеспечивали ее необходимыми сельскохозяйственными продуктами. На протяжении всей своей истории Эмпорион дорожил контактами с южными соседями – индикетами, столица которых, Индика, вела с греками посредническую торговлю металлами Аквитании, Кантабрии и Астурии. Это последнее обстоятельство, как магнит, притягивало к Эмпориону не только туземцев Иберии, но и финикийцев Карфагена, стремившихся внедрить в свою практику – наряду с океанским торговым путем – комбинированный, средиземноморско-континентальный путь к металлам Пиренеев. Возможно, что финикийцы Гадеса, составив карфагенянам конкуренцию, подвигли их к обоснованию на Ивисе, миновать которую в плаваниях к Галльскому заливу было практически невозможно.

Фокейцы Эмпориона, стремясь к сохранению за собой контроля над торговлей в акватории залива, ответили карфагенянам усилением своих позиций в Роде и активизацией связей с Агатой и туземными поселениями прибрежного Лангедока. Такая политика принесла свои плоды, открыв ионийцам возможность увеличения импорта в туземные oppida глубинных регионов Западного Лангедока, располагавшиеся на берегах рек, крупнейшей из которых была Гаронна. Они возникли, скорее всего, именно с целью контроля над дорогами Аквитании (с ее запасами квасцов и рудными богатствами) и приобщения таким образом к заморской торговле.

Аналогичная картина складывается в этом же временном интервале в северо-восточной Каталонии. Так, только в долине реки Клодиан (совр. Флувия), не говоря о бассейне Эбро, развиваются три крупных иберийских oppida и множество менее значительных; их хозяйственная деятельность имела явно выраженную торговую ориентацию. В этих поселениях найдена сероглиняная керамика западногреческого производства, полностью совпадающая по формам и стандартам с керамикой Рюсино, Солье, Иллибериса. Выявлена значительная серия ее местных имитаций, которых особенно много в Агате, Ульястрете и Эмпорионе.

Во всех этих пунктах имеются этрусские керамические изделия, бронзовые кувшины и, что особенно интересно, этрусские имитации коринфской керамики, подобные тем, которые археологи обнаруживают в греческих колониях и многих туземных и пунийских центрах Апеннинского полуострова, связанных с греческой торговлей. Этот факт, а также присутствие вперемешку с этрусской керамикой ионийской продукции и наличие греческих клейм на этрусских амфорах VI в. до н. э. позволяет заключить, что западные ионийцы сохраняли свою традицию сотрудничества с этрусками в зоне Западный Лангедок – Каталония фактически на протяжении всего VI в. до н. э., хотя его постепенный спад начиная с 540-х годов до н. э. и регистрируется археологией. Этруски оказывали ионийцам услуги по транспортировке вина из Массалии в Иберию на западе, Лангедок на севере и Лигурию на востоке; этрусское посредничество было важным для западных фокейцев в их взаимоотношениях с дорийскими центрами Великой Греции, через которые проходил их путь в Восточное Средиземноморье – в Фокею, Кимы, Милет, на Самос, Хиос и т. д.

Что касается социально-политической организации архаического Эмпориона, то Страбон считает его полисом, впоследствии переросшим в диполис (Strabo III. 4.8). Какое содержание вкладывает в это понятие античный автор? Уже взятый сам по себе топоним отражает – подобно Эмпорионам Александрии, Медмы в Бруттии, Эгесты, Акраганта и др. – факт постоянного проживания в каталонском Эмпорионе какой-то части торговцев. Их Страбон называет эмпоритами; они, как и в других подобных центрах, группировались в общины. Этот этноним начиная с V в. до н. э. зафиксирован на монете полиса, а чеканка отражает факт приобретения социальной организацией эмпоритов функций государственного образования.

Курильница в виде головы Деметры

Община эмпоритов была небольшой. Если принять в качестве достоверного указание Тита Ливия о том, что длина древнейшей стены полиса равнялась 600 м, то можно допустить, что в ее пределах обитало не более 200–300 человек. Какие-либо упоминания о проживании туземцев в пределах раннего города отсутствуют. Видимо, они вошли в черту города эмпоритов после распространения его полисной территории на материк, однако на протяжении долгого времени стремились сохранять независимость.

Греческая монета Испании: клад из Эмпориона

Начало монетного чекана в Эмпорионе относится к V в. до н. э., хотя нумизматические находки столь раннего времени являются пока что редкими. Гораздо больше монет относится к IV–III вв. до н. э. Так, в 1926 г. в Неаполе Эмпориона был найден клад, состоящий из 897 серебряных монет и весящий около 840 г. Почти все монеты отчеканены в Эмпорионе, а 879 из них относятся к местной серии, которая характеризуется наличием на аверсе аббревиатуры полиса «ЕМ» и изображением головы богини Афины с совой. Другая иконография связана с изображением женского юожества типа Аретузы в виде головы с колосьями в прическе и в окружении дельфинов. Встречаются монеты с изображением Пегаса как еще одного символа Эмпориона. Монеты датируются 395–375 гг. до н. э. и по весу копируют афинский триобол V в. до н. э.

Большая часть монет изготовлена с использованием поврежденного штампа. Этот факт наводит испанских нумизматов (в частности, М. П. Гарсиа и Бельидо) на вывод о невысоком уровне монетного чекана в Эмпорионе, но не исключается и другое объяснение – резко возросшая потребность в монете, заставлявшая монетный двор пренебрегать метрологическими нормами. Возможно, что эта же причина привела и к лаконизму иконографии, и к созданию облегченной по весу монеты, когда фракция стала весить 0,94 г.

К концу первой четверти VI в. до н. э., наряду с фокейским эмпорием на мысе Сан Марти, по соседству с ним на перешейке, где находилась еще одна удобная гавань, и поблизости от небольшого туземного поселения возникает еще одно ионийское торжище. Его прямым соседом был некрополь Портиксоль, существовавший при выше упомянутом туземном поселении, часть захоронений которого принадлежала скорее всего поселенцам именно этого, второго ионийского эмпория. Если принять за достоверное определение Страбоном архаического Эмпориона как «Massalioton ktisma» (собственность массалиотов), то можно допустить, что ойкистом-основателем этого эмпория, как ядра будущей материковой апойкии, выступил оставшийся неизвестным житель Массалии. Продуктом синойкизма и явился Страбонов диполис: эмпорий на мысе плюс поселение массалиотов у основания этого мыса, обнесенные по периметру единой стеной и одновременно сохранившие ту стену, которая в прежние времена отделяла эмпорий от варваров. Тит Ливий отмечает, что в стене всегда существовала калитка, смотревшая в сторону туземной Индики. Издревле она была хорошо укреплена, а по ночам при ней несла службу треть граждан Эмпориона.

Опыт сотрудничества этой пары полисов оказался настолько плодотворным, что есть смысл остановиться на нем подробнее. Тем более, что таких сложных, триединых государств, античная история знает крайне мало.

Прежде чем возникло государство под названием Emporiae, существовали два поселения, разделенные стеной и в то же время соединенные между собой общей калиткой-porta. Вариант организации типа Emporiae был известен вплоть до времени Катона-консула, который посетил этот город в середине 90-х годов II в. до н. э. и описание которого положили в основу своей информации об Иберии Тит Ливий и Страбон. Археологами выявлено пока не более 100 м оборонительной стены, характером кладки напоминающей иберийские укрепления.

С VI в. до н. э. экономика соседей предполагала тесное сосуществование и взаимодействие, предопределившее процесс последующего объединения их социально-политических структур. Эмпорион строил свое благополучие на посреднической торговле, в то время как Индика, лишенная собственного выхода к морю, но получавшая товары из пространного «хинтерланда» в свой речной порт, не могла обойтись без контактов с греческим партнером. В результате развитие городской структуры туземного центра продиктовало ему компромиссный вариант организации политического управления: он сохраняет собственное правительство, но соглашается на осуществление контроля Эмпорионом. Это могло произойти еще до заключения первого римско-массалиотского договора в последней декаде VI до н. э. (Just. XLIII. 5.10). Такое срастание местной городской структуры с греческим полисом оказалось настолько перспективным для Индики, что римляне, учтя ее опыт, создали в прямом соседстве с нею собственное поселение, рассчитанное на проживание в нем своих negotiatores. В процедуре организации нового поселения эмпоритов приняли участие, как уже отмечалось, массалиотские эмпоры.

Статуя Асклепия

Таким образом, мы имеем, пожалуй, единственный в западносредиземноморском мире случай полной интеграции обществ, осуществившейся в силу их значительной экономической однотипности (ориентированность экономики на внешнеторговую деятельность и преобладающее значение сословия торговцев в социальной структуре обществ) и экономической потребности друг в друге Эмпориона и его туземного спутника Индики. Иберийская элита нуждалась в таких «экзотических» товарах, которые фиксировали бы в общественном сознании ее привилегированное социальное положение, а греки в качестве эквивалента приобретали разнообразное сырье. Анализ материалов некрополей Эмпориона и его Неаполя (Нового города) говорит о медленности и поэтапности процесса интеграции, обусловленных волей греческой общины и ее законами, однако к началу IV в. до н. э. захоронения в массе своей (независимо от способа погребения) демонстрируют относительное единство инвентаря. С другой стороны, Эмпорион навсегда сохранил свой греко-ионийский облик. Этот феномен объясняется, помимо самоидентификации, его тесными связями с Массалией, другими греческими центрами Средиземноморья, а также его богатством и высоким уровнем развития социально-политической организации, уже в VI в до н. э. создавшей свой образ жизни á la grecque: экономику, законы, систему мер и весов, архитектуру, письменность, традиции и систему взаимоотношений с соседями и Западным Средиземноморьем в целом, в то время как иберы лишь осваивали основы государственности потестарного типа, т. е. через институт вождества с его непререкаемым авторитетом и верховенством вождя.

За пределами своей прямой округи Эмпорион установил связи с юго-восточной и восточной Иберией, где на основе аккультурации сформировались самостоятельные и принадлежавшие к наиболее развитым на дальнем средиземноморском Западе локальные варианты иберийской культуры – контестанская, лаэтанская и др. Процессу иберизации во многом способствовало тесное сотрудничество Эмпориона не только с Индикой, но и с Ульястретом – еще одним спутником западноионийского полиса, проявившим, правда, твердое стремление к автономии.

Дама из Эльче – уникальный памятник иберийской скульптуры

Бюст дамы удивительной красоты был найден в 1897 г. на некрополе иберийского поселения Серро де Лос Сантос (совр. город Эльче, пров. Аликанте) и своей оригинальностью сразу же привлек внимание ученых. Их мнения разделились: одни считали даму знатной иберийкой конца IV – начала III в. до н. э., другие видели в ней гречанку или даже восточную аристократку более раннего времени. После полувековой полемики возобладала, как это часто случается, компромиссная точка зрения: это скульптурное изображение иберийской дамы, выполненное не ранее III в. до н. э. местными мастерами, хорошо знакомыми, однако, с восточносредиземноморскими традициями ваяния.

Первоначально Дама из Эльче была изображена в полный рост. Верхняя часть туловища, голова, украшения тщательно проработаны, а лацканы и складки ее торжественного одеяния, особенно по бокам, намечены довольно схематично и не создают впечатления элегантно драпированной ткани. В определенной степени аналогом может служить изобразительная техника Гран Дамы из Лос Сантос, а не Дамы из Басы. Вероятно, две первые были изваяны во фронтальной технике и должны были стоять прислоненными к стене либо восседать в кресле, придвинутом к стене.

Статуе была суждена вторая жизнь: еще в античную эпоху ее обрезали до размеров и пропорций бюста, в тыльной части выбили отверстие в виде ниши (для хранения праха некоего усопшего?) и поместили в могилу в качестве апотропейя – предмета, наделенного особой магической защитной функцией.

Раскопки Ульястрета были начаты в середине XX в. и пока далеки от завершения. В классическую иберийскую эпоху (V–IV вв. до н. э.) поселение имело столь эллинизированный облик, что на первой стадии его изучения испанские археологи квалифицировали его как изначально греческий центр, упоминавшийся Авиеном под названием Кипселы. Лишь к концу 1970-х годов была сформулирована точка зрения, что Ульястрет – это туземное, иберийское поселение, строившее, однако, свою экономику за счет тесных торговых контактов с греками и другими иноземцами.

Дама из Эльче – образец иберийского искусства

Ульястрет располагался на морском побережье в 11 км к юго-востоку от Эмпориона. Первоначально, к 600-м годам до н. э., здесь – на расстоянии 800–900 м друг от друга – находились два поселения, наиболее ранним и развитым из которых было Илья де Рейнак. В пределах Иберии именно оно дает пример естественного перерастания небольшого туземного поселения завершающей фазы эпохи бронзы в oppidum периода раннего железа. В основе этой метаморфозы лежал экономический прогресс, обеспечивавшийся развитием зернового производства, виноградарства, овцеводства, льноводства, а также разработками соляных копей и добычей железа и серебра. От этого времени сохранилась керамика, входящая в гальштатскую группу культуры полей погребальных урн восточной Каталонии – Западного Лангедока, изготовленная вручную, но очень разнообразная по формам и декору. Ее рассредоточение по значительной территории дает основания предположить, что уже изначально поселение занимало немалую площадь. Археологи оценивают ее в 4–5 га, по крайней мере. Застройка носила хаотичный характер, хотя жилища обычно возводились в пространстве между стенами поселения и акрополем. Дома имели собственный очаг, остатки одного из которых фиксируются на полу из плотно утрамбованной глины в едином с ранней керамикой слое (600–575 гг. до н. э.). Есть сооружение более значительных размеров и имевшее специальное помещение – святилище типа cella, прямоугольное и с выходом непосредственно на улицу. Имелся и культовый очаг, выложенный из обожженной глины и декорированный геометрическим орнаментом. Рядом найдены подставки для дров, таганы и светец – подставка для светильника. Вдоль одной из стен святилища располагалась скамья для сидения, она могла использоваться и в качестве стола для жертвоприношений, как это часто делалось в античных храмах. Скорее всего это домашнее святилище служило местом отправления культа предков, героизированных сородичами. Своим происхождением оно, как и подобные помещения побережья Каталонии и Лангедока, обязано кельто-лигурийскому миру, но обнаруживает и элементы греческой храмовой архитектуры.

Драхма из Эмпориона

К этому же времени относится первая импортная керамика. Характерно, что, как и в Эмпорионе, это финикийские амфоры наиболее распространенного в Западном Средиземноморье типа. Самая ранняя греческая керамика синхронна со второй фазой жизни Ульястрета. Местная керамика продолжает оставаться лепной, хотя появляется и кружальная. Археологические данные приводят к вполне определенному выводу о росте товарного элемента в местной экономике первой половины VI в. до н. э. и о постепенной смене ее ориентации на контакты с восточными греками и их партнерами этрусками, а не с финикийцами, пик торгового господства которых на средиземноморском побережье северо-восточной Испании остается, таким образом, позади. Своего рода символом экономического прогресса Ульястрета, как и всей Индикетии, могут служить зернохранилища, тысячи которых уже раскопаны археологами вдоль всего побережья Галльского залива.

К середине VI в. до н. э. трехстороннее взаимодействие становится настолько тесным, что для отдельных слоев горожан Ульястрета использование греческих изделий – обычное дело. Они привыкли к греческой питьевой керамике (и, следовательно, к вину и культуре винопития), к заморским благовониям и парфюмерии. Изобилует и серо-глиняная тонкостенная керамика (блюда, кувшины). Из изучения археологических остатков городской планировки создается впечатление, что обитатели строили свои дома по восточноионийскому стандарту и локтю. Жилища ремесленников (в частности, металлургов) имели такие элементы конструкции, как дымоходы и водоотводные каналы, их ориентировка находилась в прямой зависимости от местной «розы ветров». Дома иногда были даже двухуровневыми и обычно состояли из трех частей – зала с очагом, мужской половины и хозяйственных помещений, где археологи находят амфоры с остатками зерна, вина и даже мяса – вяленого или приготовленного в соусе.

Важной особенностью урбанистического облика Ульястрета V–IV вв. до н. э. становится организация акрополя. Акрополь был небольшим, окружен стеной с круглыми башнями. В его юго-восточной части располагался священный участок – теменос, на котором обнаружены руины двух храмов, подобных великогреческим.

Дама из Басы, или верховное женское божество

Дама из Басы – это скульптурное женское изображение, призванное охранять прах умершего. Оно было открыто в 1971 г. испанским археологом Ф. Преседо на некрополе Серро дель Сантуарио, расположенном по соседству с древнеиберийским поселением Басти (совр. Баса, пров. Гранада). Погребение являлось индивидуальным, остатки кремации (прах и кости) были помещены в отверстие, сделанное между спинкой трона и правой рукой статуи. Итак, статуя была использована как погребальная урна и датируется первой половиной IV в. до н. э.

Дама одета в длинную тунику, голова покрыта накидкой, в правой руке она держит голубку. Особой роскошью характеризуются ее украшения – колье, состоящее из трех рядов амфорок и булл, очень крупные серьги, диадема, украшенная несколькими фризами. Погребальный инвентарь включает нож, фалькату фибулы, украшения, несколько керамических сосудов и блюд. В каждом углу могилы находилось по кувшину.

Вероятно, Дама из Басы – это женское божество верховного ранга, прародительница и покровительница жизни, символами которой в средиземноморской индоевропейской иконографии являлись голубка, а также лев / львица, украшавшие трон.

Храмы Ульястрета, как и святилища соседнего центра Сант Жулья де Рамис, были сооружены на невысоком, искусственно возведенном подиуме со ступенями и по фасаду имели две колонны, фиксировавшие трехнефную внутреннюю планировку. Перекрытие поддерживалось не только этими колоннами, но и боковыми стенами: внешние образовывали с колоннами единую линию, а внутренние имели в глубине проходы в центральный неф храма. Верхняя часть фасада была декорирована антефиксами. В интерьере использовались штукатурка, вероятно, как более экономичный, чем мрамор, вид отделки, и тесаные из камня плоские плиты солидных размеров. Штукатурка была покрашена красной охрой.

Храмы Ульястрета дают явный пример причудливого использования ориентализирующего архитектурного стиля, несмотря на очевидную удаленность этого центра от собственно пунийского ареала – Андалусии. С течением времени они стали всё более явственно обретать эллинизированный облик. В частности, пол, подобно храмам Самоса, Дельф, Посидонии, стал мозаичным; обычно использовалась техника opus testaceum, о чем свидетельствуют находки на территории храма большого количества разноцветных терракотовых кубиков. Внутренние углы и дверные проемы были аккуратно выложены из крупных блоков кубической формы, хорошо отесанных по фасаду. В цистерне, расположенной по соседству, найдена алтарная плита. Из храма происходят 29 фрагментов полихромных терракотовых масок, видимо, являвшихся вотивными, а также несколько иберийских низкогорлых амфор, лепная керамика и очень плохо сохранившиеся изделия из железа и бронзы. Расцвет деятельности этого храма относится к III–II вв. до н. э. Судя по находкам масок Афродиты, в нем отправлялся культ этой богини, тем более что благодаря Страбону известно, что фокейские греки распространили этот культ по всему западносредиземноморскому побережью, начиная от Массалии и заканчивая мысом Нао (Strabo IV. 1.4).

Свои оборонительные стены иберы Ульястрета выстроили под влиянием греческого фортификационного искусства, но одновременно и с учетом рельефа местности. Они были двухрядными, с башнями, бастионами и хорошо укрепленными воротами; куртины нередко имели зигзагообразную форму. Аналогичными, кстати говоря, являются фортификации другого эллинизированного поселения этого же индикетского региона – Пико дель Агила (пров. Аликанте).

Такие заимствования и их адаптация к вкусам иноземных обитателей Ульястрета стали возможны как следствие единства интересов и сосуществования на едином пространстве. Репрезентативным в этом плане является погребение закрытого типа из некрополя Ульястрета, которое его первые исследователи А. Аррибас и Г. Триас де Аррибас датируют серединой VI в. до н. э. С этнической точки зрения умерший был, скорее всего, туземцем, поскольку погребение совершено на основе местных традиций и обряда (кремация с сохранением остатков костей и пепла в оссуарии, тризна с помещением на могиле амфоры с вином) и в погребальный инвентарь входят местные сосуды с едой. С другой стороны, можно допустить, что при жизни ремесленник работал на заказ: в его мастерской производились использовавшиеся греками изделия из металла, основной набор которых, прежде всего фрагменты конской упряжи, представлен и в погребении.

Как была организована торговля? Очевидно, что в VII–VI вв. до н. э. по крайней мере часть продукции производилась на продажу. Можно сказать, что обмен той поры носил меновый характер и осуществлялся по принципу «товар – товар», а роль денежного эквивалента выполняли такие популярные в туземном мире продукты, как вино, благовония, оливковое масло. Об этом свидетельствуют находки в Ульястрете, как уже было сказано, большого количества импортной амфорной тары, питьевой посуды и различных флакончиков и пиксид. Взамен греки, как доминирующая сторона, получали металлоизделия и, вполне возможно, металлы в руде и слитках. Если изделия из металла могли быть произведены в самом Ульястрете, то сырье должно было доставляться скорее всего из предгорий Месеты. Следовательно, в круг торговцев входили представители туземцев этой материковой зоны, а рынок в Ульястрете оформлялся и впоследствии функционировал как межплеменной и международный одновременно. Он опирался на серию торжищ локального уровня, обитатели которых приобретали заморскую продукцию, они считали ее столь экзотической, что включали в погребальный инвентарь своих наиболее уважаемых сородичей. Так на территории северо-восточной Иберии возникла сеть торжищ и речных эмпориев, наиболее крупные из которых – типа Ульястрета – располагались в непосредственной близости к морскому побережью и были международными.

Фокейцы Восточной Ионии не стремились к самостоятельному использованию сырьевых богатств как южной, так и центральной Испании, а предпочитали получать их посредством эмпориальной торговли с Тартессидой в лице ее правителей (в частности, царя Аргантония) и элиты. Обосновавшись в Массалии, они начали практиковать тот же самый вариант посреднической торговли, требовавший поддержания дружественных отношений с широкими слоями обитателей туземных поселений прибрежного типа и небольшой полосы материка (ремесленники, торговцы-капелы), ибо от них в первую очередь зависели объемы и условия поставок столь вожделенной для греков торговой продукции, как, например, рудное сырье, далеко не всегда добывавшееся поблизости. Туземцам этой зоны его могли поставлять с целью перепродажи иберы – непосредственные добытчики из припиренейского и даже запиренейского региона.

На первых порах в торговле участвовали и западные финикийцы – пунийцы, исполнявшие роль прямых партнеров либо выступавшие в качестве производителей, т. е. добытчиков интересовавшего греков продукта. Однако нарастание пунийской агрессии в Западном Средиземноморье приводит к сокращению связей с ними со стороны ионийцев, тогда как, скажем, дорийцы Сицилии и других западносредиземноморских островов продолжали с ними сотрудничество, не отказываясь в то же время от контактов и с ионийскими греками. Примеры такого многостороннего и успешного взаимодействия, как мы старались показать, – наряду с древнеионийскими центрами Сицилии – дают испанские Эмпорион, Индика и Ульястрет.

Глава 2. Римляне в Испании: особенности и основные успехи романизации Пиренейского полуострова

Период истории Испании, связанный с Римом, длился несколько столетий и был насыщен событиями. С точки зрения развития древнеиспанской цивилизации он оказалась весьма результативным.

Реальное открытие Римом этой страны произошло довольно поздно, лишь с созданием собственного военного флота, хотя опосредованные контакты – через Массалию, регламентировавшиеся специальными римско-массалиотскими и римско-карфагенскими договорами, имели место и в более раннюю, так называемую этрусскую эпоху. Знакомство Рима с Испанией было ускорено карфагенянами, которые в период между I и II Пуническими войнами рассматривали ее как часть своего государства. Отсюда в их государственную казну поступали несметные богатства, ставшие особенно необходимыми в условиях перемирия с Римом и подготовки очередной войны за передел центрально– и западносредиземноморского мира. Продукция испанских недр и полей давала возможность реализовать самые смелые из агрессивных амбиций знаменитых полководцев Карфагена – сначала Гамилькара и Газдрубала, а затем и Ганнибала.

Испания занимала приоритетное положение и в экономических планах Рима. Даже если исключить горное дело и металлургическое производство, которые Рим практически полностью связывал с внутренними и кантабрийскими районами Пиренейского полуострова, почти всё сельскохозяйственное производство Бетики и других испанских провинций также работало на экспорт в Рим. В первую очередь – это зерно, рыбная продукция, рыбный соус, оливковое масло и вино, успешно конкурировавшее с италийскими винами Кампании.

Еще с рубежа 240–230-х годов до н. э. Рим стремился организовать сопротивление карфагенянам на Пиренейском полуострове. С начала II Пунической войны римский сенат, разгадав намерение Ганнибала завоевать столицу Римской державы путем высадки в Испании, перехода через непреодолимые Альпы и стремительного марш-броска через Северную Италию – в целях противодействия карфагенской агрессии отправил в Испанию консула Публия Корнелия Сципиона с армией (Liv. XXV. 33. 2–6).

Рубежным в римском завоевании Пиренейского полуострова стал 211/210 г. до н. э. Победа Сципиона над Гасдрубалом Баркой, братом Ганнибала, привела к оформлению новой военно-политической ситуации в Испании. Иберы, под впечатлением разгрома ранее непобедимых карфагенян, выразили свое полное уважение этому римскому полководцу, а их предводители Эдекон и Андобал, а также их свита из числа эдетан и илергетов назвали его царем (Polyb. X. 40). Очень скоро под контролем Сципиона оказалась Андалусия вплоть до устья Гвадалквивира, а турдетаны во главе со своим правителем Аттеном, изменив карфагенянам, перешли на сторону римлян. Для подтверждения успеха Сципион основал Италику, сделав ее поселением воинов-колонистов (App. Iber. 98). Вернувшись после замирения этой южной области в Таррагону, он приложил много усилий для упорядочения отношений с иберами. Для этого он избрал систему союзов с их вождями. Это были первые шаги «мирной» романизации Испании.

Победы Сципиона в Испании, потребовавшие от него пяти лет активных военных действий, можно рассматривать как важное свидетельство перехода инициативы ведения войны от Карфагена к Риму, хотя многие иберийские наемники продолжали хранить верность своим прежним карфагенским военачальникам. В целях утверждения успеха полководец принял решение осадить демонстративно союзничавший с карфагенянами город Кастулон, но туземный вождь Сердубел во имя спасения горожан договорился с римлянами о выдаче пунийцев и капитуляции. После того как более южные испанские города, включая оплот финикийцев Гадес, признали власть Рима, Сципион счел завершенной свою многотрудную иберийскую кампанию (207/206 г. до н. э.) и направился в Рим для участия в консульских выборах (Polyb. I. 32 sqq.; Liv. XXVIII. 31 sqq.)

На рубеже 200–100-х годов до н. э. Рим организовал в Испании две провинции – Ближнюю Испанию со столицей в Таррагоне, с Ампуриасом, Сагунто, Картахеной, Кельтиберией (вплоть до Арагона) и Илергетией (современные Льейда, Уэска), и Дальнюю Испанию: долина Гвадалквивира (район Гадеса), Сьерра Морена, южная Эстремадура и Лузитания. Гадес приобрел статус муниципия, жители которого считались римскими гражданами. Однако туземцы, желавшие быть союзниками и друзьями Сципиона, но не Рима, организовали серию антиримских выступлений и потеряли в боях своих предводителей Индибила, Мандония и др., прежде чем согласились платить подати римлянам. Их зерно немедленно и значительным образом снизило цены на хлеб в Риме, а в 198–190 гг. до н. э. – во многом благодаря деятельности римского консула Катона – в столицу буквально текли потоками золото и серебро иберов, в том числе и их серебряная монета, получившая название argentum Oscence. Ливий вполне справедливо говорит, что задача Катона была гораздо более сложной, чем Сципиона, поскольку, если последний защищал независимость иберов от карфагенян, то первый нес испанцам рабство (Liv. XXXIV. 18).

Основная трудность, с которой римляне столкнулись в Испании после создания провинций, состояла в отсутствии у них опыта осуществления колониальной политики, к которой карфагеняне приучили туземцев. Они приложили много усилий и потратили значительное время, прежде чем освоили механизм организации колоний в отдаленной и нестабильной стране, и этот новый для них опыт есть, пожалуй, самый большой вклад Испании рубежа III–II вв. до н. э. в римскую административно-государственную политику и культуру. Во II в. до н. э. он держался на умелом сочетании тактики «кнута и пряника», успешное использование которой продемонстрировал Тиберий Семпроний Гракх в 180–179 гг. до н. э. Он, с одной стороны, подчинил 300 oppida (протогородов) и крепостей (Strabo III. 4.13), а, с другой, заключил союзы с наиболее значительными иберийскими вождями и снискал расположение туземных элит. Однако со строгой регулярностью он проводил и «показательные» кровавые расправы над туземцами, в первую очередь – над наименее покорными. Так, в 179 г. он устроил бойню в районе г. Мунды (окраинная часть Кельтиберии). Тит Ливий пишет, что «внезапным ночным приступом» он овладел городом, взял заложников, оставил гарнизон и принялся жечь поля и осаждать соседние крепости, пока не продвинулся вплоть до прекрасно укрепленного кельтиберийского города Кертимы (Liv. XL 47. 1–2).

Взятие этого города потребовало от Гракха большого терпения и комбинации самых, казалось бы, не совместимых между собой тактических приемов. Ливий сообщает, что, когда он придвинул к стенам осадные орудия, к нему от кельтиберов явились послы, «со старинной прямотой сказавшие, что воевали бы, если бы имели силы», и пообещавшие в случае милости привести еще 10 послов из числа местной знати города Алки. Гракх согласился, но пожелал продемонстрировать силу своего превосходного войска и приказал ему, облачившись в доспехи, пройти перед послами в полном вооружении. Удовлетворившись тем потрясением, которое они испытали, Гракх отпустил их. Так, «потеряв надежду на помощь, жители Кертимы сдались». Римский полководец взыскал с горожан 2400 тыс. сестерциев и взял в качестве заложников 40 наиболее знатных всадников (Liv. XL 47. 2–10). Аналогичным образом он поступил и с Алкой, убив 9 тыс. местных воинов и захватив 37 знамен. Важной добычей Гракха явились два сына и дочь местного царька Турра, которых он взял в плен и в ответ на мольбу отца о помиловании сохранил им жизнь, приобретя в его лице преданного союзника. Мужество и верность Турра часто были на пользу римлянам, заключает Тит Ливий (Liv. XL 49. 4–7). Эта часть кельтиберийской кампании Гракха закончилась лишь после захвата могущественного города Эргавики, жители которого, потеряв 22 тыс. своих воинов и 72 знамени, приняли все условия унизительного для них мира.

Преемники Семпрония Гракха столь жестоко эксплуатировали испанцев, что в 171 г. до н. э. испанские послы на коленях умоляли римский сенат о защите. Сенаторы же приняли сторону своих преторов. Вплоть до Нумантийских войн римское владычество в Испании не знало каких-либо юридических норм, строилось в лучшем случае на постановлениях сената, а чаще ассоциировалось с волей и деятельностью консулов и их армий. Примерами изобилует политика в Кельтиберии Сципиона, победителя Карфагена, а впоследствии получившего титул Нумантийского, в честь покорения мятежного города кельтиберов, главного центра сопротивления римлянам.

Вириат и военное дело иберов

Иберы вошли в античную традицию как храбрый, воинственный народ. В разное время они умело противостояли карфагенянам, грекам, римлянам и кельтам, но, с другой стороны, охотно служили наемниками в армиях своих противников. Особую славу они снискали ратными подвигами при дворах сицилийских тиранов IV в. до н. э., ведших борьбу не на жизнь, а на смерть с пунийцами за господство в Центральном Средиземноморье.

Военное дело иберов достигло апогея в эпоху римского завоевания Пиренейского полуострова, когда их военные отряды во главе с бесстрашными предводителями противостояли захватнической политике Рима и военному таланту таких его полководцев, как, например, Гай Юлий Цезарь. Большую роль в совершенствовании военного искусства иберов сыграл знаменитый Серторий, который в попытке противодействия римскому сенату сумел создать из местной молодежи хорошо организованное, сплоченное войско, в равной степени владевшее римскими навыками ведения военных действий и иберийской тактикой герильи, или партизанской войны.

Пожалуй, наибольшую славу в борьбе за независимость принес иберам Вириат – лузитанский пастух, не гнушавшийся, как это было широко распространено в его мире, разбойничьим промыслом и создавший, как говорит Аппиан, отборное войско и мобильную конницу. В целях противостояния Риму (153–139 гг. до н. э.) он умело использовал внешний фактор (необходимость Рима вести войну с непокорной Нуманцией) и готовность вступить с ним в союз вождей соседних племен, которых нещадно грабил Сервилиан и истреблял Фабий Максим.

Вириат отличался беспримерной храбростью: «во время опасностей он более всех остальных был готов подвергаться им, при дележе добычи сохранял равенство, а свою долю неизменно раздавал особо отличившимся в бою». В сложные моменты в его войске сражались и женщины, ни разу не обратившиеся в бегство, а, попадая в плен, своими руками убивавшие и своих близких, и себя, ибо «смерть, по их представлениям, была приятнее рабства» (Апп., Ибер. 74). Комбинированная тактика принесла Вириату важную победу: римляне назвали его другом римского народа и оставили за ним завоеванные земли. Однако их коварный замысел состоял в другом: взять его в плен при помощи его прямых соратников, предать публичной казни и таким способом закончить затянувшуюся лузитанско-кельтиберийскую кампанию. И этот план они исполнили.

Корнелий Сципион впервые прибыл в Испанию в 151 г. до н. э., за несколько лет до своего карфагенского триумфа, однако его основная кельт-иберийская кампания относится к 130-м годам до н. э. Благодаря Аппиану известны обстоятельства, которые принудили римский сенат направить в Испанию этого талантливого полководца. Римский народ, как пишет Аппиан, был резко недоволен провалами предшественников Сципиона – опытных главнокомандующих и консулов Квинта Помпея, Эмилия Лепида и особенно Гостилия Манцина, который втайне от римского сената заключил с жителями Нуманции настолько позорный мир, что сенаторы, узнав о нем и следуя давней традиции, отдали распоряжение выдать этого консула, абсолютно нагим, нумантийцам, а они, в свою очередь, его не приняли. Народ буквально настоял на назначении Корнелия Сципиона. Сенат выполнил это требование, хотя он не достиг возрастного ценза и сенаторы были вынуждены обязать народных трибунов отменить закон о возрасте сроком на один год, т. е. на время исполнения Сципионом своей консульской магистратуры (App. Iber. 84–98).

По прибытии в Испанию Корнелий Сципион прежде всего навел порядок в расквартированном там римском войске. Он выгнал из лагеря «всех торговок, проституток, прорицателей и всяких жертвоприносителей, к которым воины, став суеверными вследствие частых неудач, обращались». Затем продал все повозки, лишний скарб, вьючных животных; из утвари разрешил иметь лишь вертел, медный горшок и одну чашку; спать можно было на простой подстилке. Этими мерами он скоро восстановил дух воинов и дисциплину. Исходя из излюбленного римлянами принципа «торопись медленно», он потратил немало времени на упражнения воинов в искусстве ведения открытого боя: совершал с ними длительные переходы, ежедневно заставлял их сооружать лагерь, чтобы затем немедленно его разрушить, требовал от них возведения высоких стен и тут же заставлял сносить их.

Только убедившись, что войско подвижно, послушно и легко переносит труды и тяготы, Сципион приблизился к Нуманции, но с наступлением не спешил, стремясь изучить дух противника и его военную тактику. Нередко он провоцировал его на демонстрацию своих военных приемов, из которых излюбленной была организация засад. Уверенный в том, что хорош тот полководец, который подвергается опасности только в нужный момент, Сципион всегда умело обходил эти засады и обычно сохранял живыми всех своих воинов. Не реагировал он и на другой прием нумантийцев, часто выходивших боевым строем, чтобы вызвать его на бой. При виде этих маневров он неустанно повторял, что «бессмысленно сражаться с людьми, бьющимися под давлением отчаяния… и что будет гораздо лучше запереть их в городе и взять голодом». Ради осуществления этого плана он приказал вырыть вокруг города ров и выстроить укрепленный вал. Пространство между городской стеной и рвом он разделил на части, поручив контроль за каждой из них своим командирам. По внешнему контуру всё пространство было окружено стеной шириной в 8 футов и высотой в 10, не считая зубцов. К стене примыкали башни, отстоявшие одна от другой на 120 шагов. Зная, что особое значение для связей с внешним миром нумантийцы придают реке Дурий, столь полноводной, что выстроить мост невозможно, Сципион отдал приказ соорудить по ее берегам два особых укрепления. Из них на всю ширину русла были протянуты балки с вделанными в них мечами и наконечниками копий, которые, как лопасти, вращались в потоках воды и препятствовали таким образом нумантийцам плыть и по воде, и под водой, и на судах. Расчет был прост: жители непокорного города оказались отрезанными от внешнего мира, остались без продовольствия и фуража. Воспользовался он и помощью Югурты, внука ливийского царя Масиниссы, который прибыл со своими храбрыми лучниками и пращниками, а также с 12 слонами.

После столь тщательной подготовки и вербовки в армию местных воинов Корнелий Сципион со своим 60-тысячным войском окружил Нуманцию. Одному из жителей города с несколькими товарищами удалось прорваться сквозь римские укрепления и обратиться за помощью к своим сородичам – аруакам, жившим по соседству. Однако мольбы нумантийцев не были услышаны. А вот молодежь города Лутии, очень богатого и не связанного с Нуманцией, предприняла смелую попытку склонить горожан к союзу с главным городом Кельтиберии. Старейшины же тайно сообщили об этом Сципиону, жестокая реакция которого не заставила себя ждать. Он без промедления двинулся на Лутию, окружил ее, потребовал выдачи зачинщиков и объявил при этом, что в случае неповиновения разграбит город. Жители исполнили требование римлянина, а он приказал отрубить руки всем 400-м молодым храбрецам.

Нумантийцы, страдая от голода, отправили к Сципиону небольшое посольство с просьбой о милости, но ни высокопарные речи его руководителя Авара, ни апелляции к великодушию римлян остальных пяти «дипломатов» не возымели действия. Корнелий Сципион потребовал от них лишь одного – сдачи города и оружия. Осажденные, всегда гордившиеся своей свободой и не привыкшие подчиняться приказаниям, отказались принять это условие. Чтобы не умереть голодной смертью, они «жевали разваренную кожу, а когда она закончилась, занялись каннибализмом. Испив свою горькую чашу до дна, похожие на зверей от голода и чумы, они сдались Сципиону, но с одним лишь условием – дать им один день, чтобы они сами устроили свою смерть. Многие наложили на себя руки, другие на третий день сдались на милость победителя, который оставил для своего триумфа 50 человек, остальных продал в рабство, а город сравнял с землей». Так закончилась трагическая история сопротивления кельтиберов, число которых (их было всего 8 тыс.) не шло ни в какое сравнение с численностью римского войска, осадившего Нуманцию.

Земли города Сципион, вошедший в историю Рима (скажем об этом еще раз) не только как Карфагенский, но и как Нумантийский, разделил между ближайшими соседями и наложил штрафы на другие города Кельтиберии, которые он нашел подозрительными. Вскоре в страну прибыла комиссия из десяти римских сенаторов с намерением успокоить ее жителей, однако только после кровавых расправ, учиненных Сервием Гальбой и Титом Дидием, после отчаянных попыток жителей Термеса (совр. Тьермес) и Коленды противостоять деятельности римлян, воля кельтиберов к свободе была задушена. И только опальному римскому полководцу Квинту Серторию полвека спустя удалось поднять их на борьбу против ненавистного Рима. Таким образом, вплоть до 70-х годов до н. э. тактика огня и меча вызывала лишь глухую ненависть испанцев, а жадность, террор и всевластие завоевателей будоражили их души, но не рождали попыток сопротивления. Римляне же с присущей им методичностью расширяли свои владения на Пиренейском полуострове: свободными оставались только северные народы – калаики (совр. Галисия), кантабры, астуры и вакцеи. Даже Балеары были завоеваны римским консулом Квинтом Метеллом (123–122 гг. до н. э.), и на эти острова из Испании было выселено 300 римлян с правом гражданства (Strabo III. 5.1), основавших две колонии – Пальму и Полленцию (совр. Алькудия).

Набирали силу и процессы романизации: римляне – при активном участии местных элит – все более уверенно стремились к устройству провинциальной жизни в Испании по своим нормам и законам. Репрезентативным примером можно считать запрет Публия Красса, отца известного триумвира и управителя Дальней Испанией в 96–94 гг., туземцам Блетисимы (пров. Саламанка) исполнять обряд человеческих жертвоприношений. С этой целью, как пишет Плутарх, Красс призвал к себе туземных магистратов для наказания, однако они проявили такую преданность своим религиозным культам, что квестор ограничился предписанием отказаться от них в будущем (Plut. Quaest. Rom. 83).

Сближение местной знати и местных сообществ, находившихся в отношениях клиентелы с известными семьями Рима, особенно ускорилось в ходе гражданских войн I в. до н. э., хотя и раньше Сципионы, Эмилии, Сервилии, Фабии, Помпеи поддерживали дружеские отношения с туземными аристократами. Известно немало случаев бегства в Испанию римских военачальников высшего ранга и их сподвижников после проигрыша во внутренних военно-политических баталиях. Так, Марк Красс, гонимый Марием и Цинной, нашел там пристанище в доме одного из друзей своего отца. Но наиболее известный пример – это, безусловно, деятельность в Испании в 80–70-е годы до н. э. Сертория. Он показывает, насколько глубоким был процесс романизации страны к этому времени.

Плутарх ставит Сертория в один ряд с самыми воинственными, самыми хитроумными и решительными полководцами, какими «были одноглазые, а именно Филипп, Антигон, Ганнибал»; к тому же «он был более целомудрен, чем Филипп, более верен и предан друзьям, чем Антигон, более мягок к врагам, чем Ганнибал». «Он сравнялся военным опытом с Метеллом, отвагой – с Помпеем, удачей – с Суллой; его отряды соперничали с римским войском, а был он всего лишь беглецом, нашедшим приют у варваров и ставшим их предводителем», – пишет античный философ и агиограф (Plut., Sert. 1).

Приняв приглашение лузитан, Серторий вознамерился устроить в Испании второй Рим. Талантливый политик и полководец, он быстро подчинил страну, действуя более политикой «пряника», устанавливая с туземными элитами отношения, чаще основанные на личной преданности и дружбе, нежели на принуждении. Из многолюдной, воинственной и враждебной к Риму «разбойничьей банды» варваров он создал большое, дисциплинированное и прекрасно вооруженное войско, показывая в бою и даже в мелких стычках чудеса героизма, заботу о воинах и щедрость победителя, заслужив своей «культуртрегерской» деятельностью и глубокой религиозностью расположение и безграничную преданность туземцев.

Из числа своих соратников он организовал сенат в составе 300 членов и создал по примеру римских магистратур квестуру и претуру. Понимая важность воспитания туземцев в системе римских ценностей, открыл в Оске школу для детей знати, где ввел униформу и преподавание на латинском языке. Любое неповиновение туземцев Серторий жестоко пресекал, не щадил он и римских легионеров вплоть до своих сподвижников. Армия Сертория нанесла римлянам ряд серьезных поражений, но затем удача отвернулась от него, а в 72 г. до н. э. он пал от рук заговорщиков.

Тактику завоевания римляне осуществляли и в последующие десятилетия вплоть до «эры» Гая Юлия Цезаря, впервые прибывшего в Испанию в должности квестора в 69 г. до н. э. Светоний говорит, что в Гераклейоне Гадеса, стоя в слезах перед статуей Александра Македонского, Цезарь пожаловался, что в своем немолодом возрасте не достиг славы этого великого завоевателя (Suet. Caes. 7). В 61 г., будучи проконсулом и имея войско в 15 тыс. человек, он нередко сам провоцировал туземцев на сражение, чтобы, с легкостью разбив их, восстановить границы или присоединить новые земли (в частности, Галисию). Одновременно он, проявив себя прекрасным администратором, наладил систему налогообложения и выплаты долгов, привлек на административную службу своих соратников (например, Публия Корнелия Лентула), и так щедро вознаграждал своих солдат, что они провозгласили его императором. Уже находясь в Галлии, Цезарь получал знаки почтения к своей особе от испанских вождей, научившихся воевать по-римски – с организацией лагерей, ведением молниеносных атак, с тщательно продуманной системой подготовки обороны и т. д.

Туземные воины охотно поступали на службу к Цезарю, даже когда контроль за Испанией в 55 г. до н. э. перешел в руки Помпея, а сам он воевал в Галлии. Другой метод знаменитого римлянина – милосердие и стремление смягчить вражду туземцев между собой, переселить горцев в долины, чтобы сельскохозяйственным трудом они могли обеспечивать свои семьи. Не препятствовал он и автономной жизни доримских городских поселений. Так, oppida Бетики сохраняли структуру иберийского города с крайне ограниченной территорией вплоть до организации на их землях латинских муниципиев в эпоху Флавиев. Примеров плавного перерастания oppida Иберии в римский город (urbs) немало: Обулько (совр. Поркуна, получивший статус муниципия еще при Цезаре) и др. Происходит перестройка в италийском стиле большого числа иберийских святилищ. Подобные метаморфозы позже коснулись и Каталонии. Вдоль Домициевой дороги, связывавшей Испанию с Италией, еще во II в. до н. э. появляются виллы как сугубо римский способ организации землепользования. Экспедиция Катона 190-х годов до н. э. открыла эру урбанизации в Лаетании, центром которой с середины II в. до н. э. стал город Илурон (совр. Матаро), основанный выходцами из Италии с проведением кадастра для учета местного населения. Эта деятельность привела к упорядочению системы землепользования, установлению системы налогообложения и, в конечном счете, – к аккультурации местного населения.

Наиболее неподатливой к римскому влиянию долгое время оставалась Кельтиберия. Ее завоевание стало основной задачей преторов, а через эту должность в Риме проходили, как известно, наиболее именитые представители римской аристократии. Завоевание Кельтиберии сопровождалось заключением договоров об уплате трибута местными племенами, наборе во вспомогательные войска и запрете на возведение собственных укреплений. Наиболее известен пример Сегеды, в соответствующих действиях которой римляне увидели угрозу своим военно-стратегическим интересам в центральной Испании. Политика Тиберия Гракха, направленная на интеграцию через предоставление римского гражданства кельтиберам (появились семьи, носившие имя Sempronius, и колония Gracchurris), оказалась наименее эффективной. Проблемность этого региона обнажила Нумантийская война, о которой речь велась ранее, и только после взятия Нуманции (133 г. до н. э.) римлянам удалось установить реальный контроль над Кельтиберией, хотя мирное сосуществование по-прежнему оставалось невозможным. Римляне как правило не выполняли свои обещания по предоставлению земель кельтиберам, а те, в свою очередь, отвечали завоевателям массовыми выступлениями. Против непокорных применялись крутые меры: так, в 94 г. до н. э. консул Дидий захватил Коленду, а всех ее жителей продал в рабство. Другой способ – введение гарнизонов и организация военных лагерей. В случаях сохранения верности римляне меняли гнев на милость: они основывали города, заселяя их местными жителями (например, город Валерия, детище Валерия Флакка). В эпоху Августа они стали латинскими муниципиями.

В областях, где римские колонии полностью отсутствовали (север Португалии, Галисия, Астурия), романизация приобрела специфические черты: 1. Округа́ формируются, но в них нередко отсутствует городской центр. 2. Обычной формой расселения остаются небольшие поселки с собственными укреплениями, служившими, однако, не целям обороны, а для «самоидентификации» проживавших в них общин, с вполне самодостаточной формой организации землепользования, «индустриальной» специализацией и традиционной иерархизацией территорий. Даже металлургия и ювелирное производство не выходили за рамки домашних видов деятельности.

Оставленный Цезарем в должности пропретора Дальней Испании Квинт Кассий Лонгин, воспользовавшись его именем, ввел в действие «оккупационный» режим правления. Он осуществлял щедрые раздачи своим воинам отнятых у туземцев богатств, практиковал гонения на местную знать, требовал от провинций содержать римских легионеров и отдавать молодежь в рекруты, проводил жестокие расправы над взятыми в плен непокорными туземцами, не раз восстававшими против такой политики в 50–40-е годы до н. э., но неизменно проигрывавшими его полководцам, убежденным – подобно, например, Сексту Помпею – в том, что жестокость является добродетелью. Именно поведение Лонгина – «имитатора» Цезаря – свидетельствует об истинных источниках успехов Рима в деле романизации Испании.

Эпилог римского завоевания Испании связан с битвой при городе Мунда (45 г. до н. э.), ради победы в которой Цезарь пошел на всё. Его воины возводили оборонительные стены из трупов противника, «прикрывались телами живых, как щитами», метали их, как копья. Ведь речь шла не столько об усмирении локального мятежа, сколько об уничтожении последних сторонников Помпея и завершении гражданской войны в империи (49–45 гг. до н. э.). Другую «мясорубку» Цезарь устроил в Кордубе и Гиспалисе, не пощадил он и Гераклейон в Гадесе. Завершив завоевание, он лишил Мунду ее статуса колонии, у Урсо и Гиспалиса отнял часть их территорий и одновременно основал несколько римско-италийских колоний (Норба Цезарина и др.), укрепив таким образом границы римских провинций в Испании. Более того, Цезарь организовал сеть муниципиев – Пакс Юлиа, Олисиппо, Либералитас Юлиа и др., которые способствовали ускорению процесса романизации Пиренейского полуострова. Испанской кампанией (военной и административной) он заслужил свой пятый триумф.

В 29–19 гг. до н. э. происходила война кантабров и астуров против римского завоевания, потребовавшая участия самого Августа. В 19 г. он с помощью своих легатов замирил Испанию. О том, что Август уделял серьезное внимание этой стране, свидетельствует, в частности, аллегорическое изображение Испании в виде женщины, помещенной слева от эгиды римского принцепса на его статуе у Прима Порта. Август продолжил романизацию Испании по-цезариански, основывая многочисленные колонии воинов-поселенцев и ветеранов. Его детищем можно считать Эмериту Августу (совр. Мериду) – административную столицу новой провинции Лузитании. Этот выдающийся культурно-исторический памятник римского времени находится сегодня под охраной ЮНЕСКО и впечатляет своими театром, фортификациями, мозаиками и т. д., которые активно восстанавливаются.

Таким образом, римлянам понадобилось в общей сложности 200 лет, чтобы завоевать Пиренейский полуостров и осуществить его романизацию. На последнем этапе за деятельностью римской администрации в Испании наблюдали сами принцепсы – Август и его преемники, препятствовавшие проявлениям жестокости, жадности и косности провинциальных чиновников, ранее прикрывавшихся именем римского народа и сената. В правление Тиберия в испанских провинциях был введен культ императора, императорской собственностью стали местные богатые рудники. В 73–74 гг. н. э. Испания получила из рук Веспасиана латинское право, дававшее гражданство местным магистратам и способствовавшее урбанизации Пиренейского полуострова, особенно его северной части. Наступила эпоха ассимиляции страны (и ее культуры), превратившейся вскоре в наиболее романизированную провинцию с огромным количеством муниципиев и развитой муниципальной жизнью. Веспасиан осуществил демилитаризацию полуострова, оставив лишь легион в Легионе (совр. Леон), формировавшийся к тому же преимущественно из числа туземцев. Мир, воцарившийся на Пиренейском полуострове, благоприятствовал объединению его народов, а его столичные города с каждым годом богатели и принимали крупные потоки новых граждан. Их жизнь всё более строилась по-римски, язык римлян становился их языком, а молодежь нередко находила свое призвание в службе на благо Римского государства и вносила своеобразный вклад в его культуру и образование (философия, филология, риторика, право и т. д.).

Апогей романизации ассоциируется с правлением Траяна – первого провинциала, взошедшего на римский императорский трон. Он был выходцем из италийской семьи, давно и прочно обосновавшейся в Италике (совр. Севилья), основанной еще Сципионом Африканским в 206 г. до н. э. Его отец – знаменитый военачальник времени Нерона и Веспасиана, достигший благодаря службе Риму патрицианского статуса и давший сыну превосходное военное образование, приобщивший его к римским духовно-нравственным ценностям. Траян оказался эффективным администратором, его уважительное общение с римским сенатом и опора на libertas – свободу как основную республиканскую ценность способствовали формированию его образа успешного imperator, Princeps Optimus, capax imperii и rex Justus, т. е. императора, наилучшего принцепса, талантливого в управлении, справедливого по отношению к обществу как civis (гражданин) и в то же время как parens (отец-попечитель). Таким образом, у испанцев были все основания гордиться своим прославленным соотечественником.

Какое место в сердце Траяна занимала его «малая родина», чем характеризуется его деятельность в Испании?

I–II вв. н. э. – это эпоха процветания страны. За время правления Траяна (98–117 гг.) ее население удвоилось по сравнению с периодом правления Августа. Большую роль играли интенсификация аграрного производства и успешная эксплуатация плодородных земель и многочисленных рудников. С фигурой Траяна официальная римская историография ассоциирует политический и административный порядок, эффективность управления в центре и, что особенно важно в нашем случае, в провинциях, социальное равновесие и устойчивость, универсализацию римской культуры на основе таких ценностей и принципов, как Pax, Libertas Publica, Concordia, Justitia (мир, свобода, согласие, справедливость) и др. Позитивным фактором в успехах императора Траяна являлось серьезное влияние сенаторов-испанцев на политику Рима, в том числе и провинциальную. Известно, что из 412 столичных сенаторов 27 были испанцами из Тарраконы, 17 из Италики (родины императора), 11 из Гиспалиса, 6 из Барциноны (совр. Барселона) и т. д. Еще 14 уроженцев Испании, император назначил из числа участников Дакийских войн – его самой серьезной внешнеполитической кампании. Нужно заметить, что испанцы вообще принимали активное участие в военных мероприятиях Траяна. Несколько их ал и когорт были расквартированы в наиболее беспокойных провинциях (Нижняя Мезия, Дакия), их города поставляли рекрутов в армии, несшие службу в Египте, Нубии, Сирии, на Киренаике. Военный советник Траяна, испанец Лициний Сура, неустанно подпитывал императорское честолюбие все новыми и новыми экспансионистскими идеями, программами (самой грандиозной из которых была идея мирового господства – imperium mundi). Сенаторы-испанцы всегда сохраняли верность Траяну и в его лице Риму, а впоследствии и Адриану, его преемнику и приемному сыну. Заметный вклад в культуру Римской империи внесли такие знаменитые испанцы, как Сенека, Помпоний Мела, Колумелла, Лукан, Марциал, Квинтилиан и др. Будучи провинциалом и сыном проконсула Бетики, Траян имел весьма пригодившиеся ему познания в области устройства административно-провинциальной системы, а уважение к закону, привитое ему в родительской семье, способствовало неприятию им антигуманных форм руководства провинциальным населением. Известна его попытка пресечения жестокости и коррупции, характерных для Мария Приска – управителя Африки – в его отношениях с провинциальным обществом. Важной явилась реформа Траяна по укреплению границ Римской империи, осуществленная путем основания военных колоний. Большое число таких поселений, жители которых, как несшие пограничную службу, наделялись правами латинского или даже римского гражданства, имелось в Испании и на Балеарах.

Отражением роста благополучия испанского общества эпохи Траяна является широкая строительная деятельность, субсидировавшаяся как отдельными меценатами, так и целыми сообществами. В Эмерите Августе одновременно со строительством величественного театра и монументальной арки Траяна началось сооружение одного из самых крупных акведуков Римской империи. От его первого строительного периода сохранились дамба, два столпа, покоившихся на мощных каменных опорах, и фрагменты плоской «крыши». При Траяне продолжилось возведение второй очереди акведука, чей подземный водоем, или водосборник, получил очень символичное имя Прозерпины, богини – покровительницы плодородия, подземного царства и подземных вод. Протяженность акведука составила в конечном счете 8500 м, а на одной из его оконечностей сохранилась двухкамерная башня. Стены акведука, подобно римскому, были сооружены из водостойкого цемента с добавлением фаянса и битой керамики. Водонепроницаемость стен обеспечивала специальная технология скрепления цемента глиняным раствором. Как видим, в Мериде были успешно использованы главные достижения римлян в области строительства.

Римский театр в Мериде. I в. до н. э.

При Траяне было построено несколько мостов, что было призвано сократить речные отрезки так называемого серебряного пути, который пересекал почти весь Пиренейский полуостров и контроль над которым приносил солидные доходы в императорскую казну. В этих же целях Траян реализовал и программу по обновлению знаменитого акведука Сеговии – символа римского господства в Кельтиберии и одновременно венца военно-инженерного искусства Рима. Особым величием поражает мост через реку Тахо, это самое крупное сооружение времен Римской империи подобного рода. Мост был возведен, судя по надписям, выбитым на бронзовых стыках его пилонов, в 103–106 гг. н. э. и имел весьма внушительные размеры. Его высота равнялась 71 м, ширина составляла 28,6 м, а общая протяженность – 194 м. До нашего времени сохранилось имя его созидателя, Гая Юлия Лацера, выгравированное на вратах центрального храма Мериды, где отправлялся культ императора. По соседству с ним была сооружена величественная арка Траяна, облицованная мрамором и имевшая три прохода.

Акведук в Сеговии

Акведук в испанском городе Сеговии – это один из наиболее значительных архитектурных памятников римской античности, великолепный продукт синтеза искусства и техники императорского Рима. Не случайно он изображен на гербе города.

Сооруженный во времена Веспасиана и Траяна (вторая половина I – начало II в. н. э.), акведук и сегодня исправно доставляет в Сеговию воду из реки Асебеды. Его протяженность составляет 728 м, высота равна 28–29 м. Первый его участок, наиболее отдаленный от центра города, – одноярусный, состоит из 75 арок; второй, пересекающий низинную часть города, имеет два яруса по 44 арки. Последний, примыкающий к древнейшей части города, представляет собой отрезок из четырех арок.

В 1072 г. 36 арок акведука были разрушены арабами, и подача в город воды была прервана на несколько столетий. Только в XV в. акведук был восстановлен, хотя его арочные своды приобрели иную, слегка овальную, форму, смещенную к тому же от центральной оси. В таком виде акведук Сеговии дошел до наших дней и, как и прежде, своим величием оставляет неизгладимое впечатление.

Эпоха расцвета римского провинциального урбанизма ассоциируется с Италикой, родным городом императора Траяна. По его воле она стала и символом романизации.

Новый город (nova urbs) и Старый город (vetus urbs) Италики активно исследуются испанскими археологами в последнее тридцатилетие, и венцом их усилий можно считать открытие храма в честь Виктории Августы, покровительницы Траяна, посвященного его победе в Дакийских войнах. Новый город имел развитую инфраструктуру, дороги, канализационную систему. В Старом городе ведется изучение театра: уже обнаружены сцена, часть партера, задний портик с храмом Исиды. Сиденья для зрителей были сделаны из туфа и известняка, партер украшали два ряда колонн: известняковые были выполнены в тосканском стиле, а более массивные имели каннелюры, были покрыты штукатуркой и выкрашены в глубокий синий цвет. Впоследствии, во времена императора Адриана, зрительный зал был расширен, стены и кресла украшены мрамором разных пород – как испанских, так и иноземных, например, фессалийских. В связи с расширением территории Старого города перепланировке подверглись и входы в театр, что потребовало от состоятельных горожан дополнительных инвестиций. О великолепии театра свидетельствует ряд уникальных по своему значению находок. Это три мраморных алтаря неоаттического стиля, с рельефами, украшавшими, вероятно, подмостки центральной части сцены. Отсюда же происходит большая надпись посвятительного характера, состоящая из двух строк, каждая длиной в 20 м, и сообщающая что два доблестных мужа, Л. Блаттий Траян Поллион и К. Траян (или Титий?) Поллио, из числа местной аристократии высшего ранга (возможно, даже из рода Траяна!) пожертвовали средства на возведение орхестры, проскения, проходов, жертвенников и скульптурных изваяний. Амфитеатр Италики был возведен позже, уже стараниями императора Адриана. Он был самым крупным амфитеатром римской Испании, способным вместить 24 тыс. зрителей.

Деятельность Траяна была продолжена Адрианом. Он был соотечественником отца-усыновителя, его родной город – уже известная нам Италика, а круг общения в юности – местная, римско-испанская элита. Однако в его душе не сохранилось ни тени ностальгии по родине, не было в нем и стремления откликнуться на ее беды, связанные, в частности, с участившимися нашествиями североафриканских племен. Известно, что когда в 122–123 гг. он стоял военным лагерем в Тарраконе, то даже не посетил Италику. Он быстро решил проблему рекрутирования солдат в испанских провинциях, и отнюдь не возражал против чекана на испанской монете своего изображения с легендой «Restitutor Hispaniae» – восстановитель Испании.

Нельзя обойти вниманием еще одного римского императора, по одной из родительских линий связанного с южноиспанской Бетикой. Это Марк Аврелий, философ на троне, вряд ли стремившийся прославить себя войнами и в глубине души равнодушный к величию власти, но своими неординарными качествами оставивший глубокий след в сердцах римского и провинциального населения и обогативший римскую культуру своими философско-этическими откровениями. Основные принципы этого великого римского стоика нашли отклик в обществе провинции Бетики, а внешнеполитическая обстановка последующих десятилетий лишь способствовала распространению его учения.

Североафриканцы не прекратили своих набегов, в правление Коммода (180–192 гг.) разразился «мятеж дезертиров», обусловленный экономическими и военными трудностями Испании и Римской империи в целом. В правление Северов изоляция Испании, как, впрочем, и других западных провинций, от центра возрастает, и ни дарование провинциалам прав римского гражданства, ни введение культа Roma Aeterna (Вечного Рима), ни даже легализация впоследствии христианства не спасает ситуации. Римская империя движется к своему распаду на две части и обновлению типа своего государственного управления. Нападение варваров-германцев начиная с III в. н. э. лишь ускорили эти процессы.

III век принес новые разрушения в испанские провинции. Испания этого времени, как в зеркале, отражает всё происходившее в западной части Римской империи, включая Италию. Приходят в упадок города, даже такие крупные и хорошо укрепленные, как Тарракона, Барцинона, Эмпорион, Цезаравгуста, Сагунт, Конимбрига и т. д. Разграблению подверглись Италика и Эмерита Августа с их добротно обустроенными жилыми кварталами, перистилями, цирками, театрами, роскошными мозаиками. Были разрушены многочисленные богатые виллы, процветавшие ранее в Испании и своими размерами, архитектурой, убранством (садами, бассейнами, фонтанами, мозаиками) всегда конкурировавшие с римскими и италийскими. Дороги, о которых в прежние времена римляне тщательно заботились, под ударами варваров пришли в плачевное состояние. В Испании активно протекают процессы рураризации, а спасшиеся от разрушения города заботятся не столько о возрождении былого благополучия, сколько о выживании и поиске средств для возведения укреплений. В почете находятся лишь collegia строителей, горожане активно помогают им, а власти контролируют исполнение восстановительных работ. Попытка императора Константина сплотить Империю через признание христианства оказалась безуспешной. Не помогла и деятельность Феодосия (еще одного римского императора – выходца из семьи известного военачальника из Коки, испанская пров. Сеговия), человека образованного и по своим взглядам опережавшего время, но посвятившего жизнь ремеслу воина, вынужденного защищать рубежи Римской империи от варварских нашествий и разрушений.

Испания в IV–Vвв.

Таким образом, Пиренейский полуостров – это пример весьма успешного исторического эксперимента Рима по романизации завоеванных территорий. У этого процесса была и оборотная сторона. К концу эпохи античности Испания была настолько романизована, укоренена в римское государство, его экономику, общество и культуру, что разделила судьба центра – агонию античной цивилизации, ее трансформацию в иную систему ценностей и их иное материальное воплощение.

Глава 3. Появление христианства в Испании

Первые христиане могли появиться в Римской Испании уже в середине I в., но достоверные свидетельства о существовании стабильных христианских общин относятся только к III в. В церковной традиции просветителями Испании почитаются апостол Павел, казненный при императоре Нероне в Риме ок. 64 г., и апостол Иаков Зеведеев (Старший), убитый в Иерусалиме по приказу царя Ирода Агриппы I между 41 и 44 гг. (Деян. 12. 2).

Предание о проповеди в Испании апостола Павла основано на его собственных словах: в Послании к Римлянам он говорит о своих намерениях посетить Испанию (Σπανíα) (Рим 15. 24, 28). О том, что ему удалось их осуществить, говорится в «Каноне Муратори» (список признаваемых Церковью книг Нового Завета, традиционно датируемый II в.; однако в последние десятилетия была предложена более поздняя датировка – IV в.). Климент Римский в 1-м Послании коринфянам отмечает, что Павел «доходил до границ Запада» (Ep. I ad Cor. 5. 6), но подразумевает ли это посещение Испании, не ясно (традиция IV–V вв. далее цитирования слов самого апостола не идет; папа Геласий даже приводит их как пример неосуществленных намерений). О том, что некие апостолы проповедовали в Испании, говорят Дидим Александрийский (PG. 39. Col. 486–488), Иероним Стридонский (PL. 24. Col. 425) и Феодорит Кирский (PG. 83. Col. 1010). Папа Иннокентий I в послании 416 г. Декентию, епископу Губбио, утверждал, что страны Запада были обращены ко Христу апостолом Петром и его учениками (Ep. 25 // PL. 20. Col. 551–552).

Предание о проповеди в Испании Иакова Зеведеева впервые фиксируется в «Breviarium apostolorum» (латинский перевод с греческого языка одного из вариантов апостольских списков). Об этом предании знают Юлиан Толедский (De sextae aetatis comprobatione. 2. 9 // PL. 96. Col. 565), Альдхельм из Мальмсбери (Carmina ecclesiastica. 4. 4 // MGH. AA. Bd. 15. S. 23), а позже неизвестный автор трактата, надписанного именем Исидора Севильского (De ortu et obitu patrum. 71 // PL. 83. Col. 151). Окончательное утверждение этой версии просвещения Испании происходит только в IX в. после того, как при короле Астурии Альфонсо II (791–842 гг.) в г. Ирия Флавия (совр. Падрон) в Галисии местным епископом Теодемиром около 813 г. были обретены мощи апостола (рассказ об этом появляется в Мартирологе Узуарда, составленном между 850 и 865 гг.). Правда, еще в «Breviarium apostolorum» сообщалось о погребении тела Иакова в Мармарике, но это было вызвано путаницей в источниках: Иакова Зеведеева в данном случае перепутали с Иаковом Алфеевым (Младшим). Возможно, в саркофаге римского времени, найденном епископом, покоились не мощи Иакова, а тело Присциллиана, признанного еретиком и обезглавленного (так же, как Иаков, что и послужило основанием для их отождествления) в 385 г. Согласно Сульпицию Северу, тело Присциллиана было погребено в Галисии, где было много его последователей; археологические раскопки Ирии показали, что уже в конце VI в. здесь существовало некое культовое погребение. Однако, возможно, началу формирования культа послужило то, что в Галисию были принесены частицы мощей Иакова с Востока.

Около 860 г. кафедра Ирии Флавии в связи с набегами пиратов была перенесена в Компостелу. Вероятно, следом были перенесены и мощи апостола. Так, к X в. в Сантьяго де Компостела вокруг гробницы Иакова сформировался культ, подражавший почитанию св. Мартина в Туре. Легенда же об апостольском происхождении христианства в Испании и, следовательно, основании апостолом той или иной кафедры стала серьезным аргументом в споре о первенстве внутри Испании, а с XI в. – в противостоянии с Римом (например, известно, что в 1049 г. папа Лев IX отлучил Крескония, епископа Леона, за то, что тот называл свою кафедру апостольской).

В VIII–X вв. распространяется еще одна легенда – о семи мужах апостольских (Varones apostólicos), которые по благословению апостола Петра основали семь кафедр в Испании: Торкват в Гуадиксе (в источниках – Acci), Ктесифон в Берхе (в источниках – Vergi), Секунд в Абле или Авиле (в источниках – Abula), Индалеций (Энделехий) в Печине (недалеко от г. Веры) или в Торре де Вильярикос (в источниках – Urci), Цецилий в Эльвире (в источниках – Iliberis), Исихий в Касорле или в Сьесе (в источниках – Carcesi/Carcere), Евфрасий в Андухаре или в Куэвас де Литуэрго (в источниках – Iliturgis). Впоследствии это предание соединилось с легендой об Иакове, так что семь мужей превратились в семь учеников Иакова, которые принесли его тело после мученической кончины из Иерусалима в Испанию. Вероятно, в легенде есть историческое зерно: в частности, греческие имена четырех из мужей могут указывать на древность предания. Вполне возможно, что эти семеро действительно были основателями епископских кафедр, но жили в разное время (и притом не в апостольскую эпоху).

Историки рассматривают и иные пути проникновения христианства на полуостров, в частности, в III в. из Северной Африки или во II–III вв. параллельно с процессом романизации.

Хотя о существовании церковных общин в Испании в конце II в. говорят Ириней Лионский (Adversus haereses. 1. 10. 2) и Тертуллиан (Adversus Iudaeos. 7. 4–5), первым надежным свидетельством считается 67-е Послание священномученика Киприана Карфагенского, написанное ок. 254 г. в связи с отпадением от Церкви епископов Марциала и Василида и адресованное пресвитеру Феликсу и христианам Леона и Асторги, а также диакону Лелию и христианам Мериды.

Мученические акты епископа Фруктуоза и диаконов Авгурия и Евлогия подтверждают существование христиан в Таррагоне в конце 50-х годов III в. Известно также, что во время гонений при Диоклетиане в 303–304 гг. пострадали христиане Сарагосы (Эметерий и Келедоний, Викентий), Жироны (Феликс), Кордовы (Ацискл), Мериды (Евлалия), Барселоны (Кукуфат) и Алькалы де Энарес (Хусто и Пастор) (о большинстве известно по упоминаниям в гимнах Пруденция и из более поздних Пассионариев, Мартирологов и Бревиариев); кроме того, сохранились мученические акты центуриона Марцелла, служившего в том самом легионе, от которого происходит название города Леон, и пострадавшего в 298 г., акты Хусты и Руфины (Севилья) и др.).

Важным источником по ранней истории испанского христианства долгое время считались каноны Эльвирского собора, датируемого большинством исследователей между 295 и 314 гг. (чаще всего – между 300 и 306). В Соборе, судя по подписям, принимали участие 19 епископов и 24 пресвитера (в некоторых рукописях указывается иное число). В общей сложности были представлены 37 христианских общин со всей территории Пиренейского полуострова (из провинции Бетика – 7 общин во главе с епископами и 16 во главе с пресвитерами; из Картахены – 6 епископов и 2 пресвитера; из Лузитании – 3 епископа; из Таррагоны – 2 епископа, из Галисии – один епископ). Хотя 81 канон, изданный Собором, по-прежнему анализируется в контексте событий начала IV в., с 1970-х гг. рядом ученых стали высказываться сомнения в их подлинности. Детальное сравнение с решениями других западных Соборов IV–V вв. показало, что большая часть канонов Эльвирского собора вторична. Даже само их число, превосходящее в четыре раза любое из собраний канонов первой половины IV в., заставляет усомниться в их подлинности. Отсутствие решений вопроса о падших христианах, т. е. принесших языческие жертвы в период гонений, или выдавших книги Священного Писания римским властям, не позволяет датировать Собор началом IV в.

Св. Хуста и Руфина. Худ. Ф. Штурм, 1555 г.

Также было доказано, что, хотя в целом закрепленная в канонах Эльвирского собора покаянная дисциплина соответствует практике IV в., некоторые из указанных в них церковных наказаний не могли появиться ранее середины V в. Филологический же анализ выявил значительное число интерполяций и редакторскую правку канонов. Таким образом, каноны Эльвирского собора отражают ситуацию скорее второй половины IV в., чем доконстантинову эпоху.

* * *

Прекращение гонений и легализация христианства в пределах Римской империи после издания в 313 г. императорами Константином и Лицинием Миланского эдикта создали условия для более широкого распространения Церкви на Пиренейском полуострове. Испанские епископы начинают принимать активное участие в богословских спорах по всему Средиземноморью. Так, на Арелатском соборе 314 г., созванном в связи с расколом донатистов в Северной Африке, присутствовали восемь епископов из Испании. Одним из ближайших доверенных лиц императора Константина и активным участником арианских споров стал епископ Кордовский Осий (Ossius, или Hosius). При этом мнения испанских епископов относительно учения Ария разделились: с одной стороны, здесь были такие твердые защитники православия, как св. Григорий Эльвирский, с другой стороны, ряд проариански настроенных епископов, как, например, Потамий Лиссабонский.

В каноническом отношении испанская Церковь в IV в. оставалась независимой от Рима. Кто из испанских епископов занимал первенствующее положение в этот период, точно неизвестно (в Бетике это, вероятно, епископ Эльвиры, в Таррагоне – епископ Сарагосы, в Картахене – епископ Толедо, в Лузитании – епископ Мериды, в Галисии – епископ Леона).

Каноны Эльвирского собора свидетельствуют о том, что христианство в этот период проникает в высшие слои общества (к Церкви оказываются принадлежащими магистраты-дуумвиры, жрецы-фламины, крупные землевладельцы, богатые матроны). Клирики активно включаются в социально-экономические отношения и могут заниматься торговлей (но только в своей области – 19-й канон; при этом им категорически запрещается заниматься ростовщичеством – 20-й канон). Хотя в Испании уже начинает распространяться целибат (27-й канон), каноны пока что требуют от клириков лишь воздержания от супружеских отношений и не одобряют рождение у них детей (33-й канон). Христианам запрещается вступать в браки с язычниками или иудеями (с последними – даже есть вместе, 50-й канон).

Осий Кордовский

Осий (или Оссий) Кордовский родился ок. 256/257 г. в Испании, известен прежде всего как церковно-политический деятель. Приблизительно в 296 г. он принял епископский сан. Во время гонений 303–305 гг. подвергся пыткам, был отправлен в изгнание, стал исповедником, а после 312 г. оказался в числе советников императора Константина Великого. В 324 г. он был послан в качестве императорского легата в Александрию для разрешения спора об учении Ария. Осий сыграл ключевую роль в проведении Никейского (I Вселенского) собора 325 г. (его имя стоит первым в списке участников Собора). По свидетельству некоторых церковных историков, именно Осий предложил включить в Никейский Символ веры термин «единосущный». Однако его позиция в последующие годы не совсем ясна. Он председательствовал на Сардикском соборе 343 г., оправдавшем св. Афанасия Александрийского, но позже подписал проарианские акты Сирмийского собора 357 г. (так называемую вторую сирмийскую формулу). За это его осуждали некоторые западные богословы (в частности, св. Иларий Пиктавийский), другие же считали, что столетний старец был просто введен в заблуждение. После этого Осий вернулся в Кордову, где скончался в 357/358 г. Из сочинений Осия сохранились лишь письма к римскому епископу Юлию I и к императору Констанцию. Исидору Севильскому были известны также его сочинения «Похвала девству» и «Толкование священнических одежд», которые в настоящее время считаются утерянными.

Особенностями церковного богослужения этой эпохи являются сохранение двух-трехлетнего периода оглашения (наставления в вере) перед Крещением, совершение Евхаристии преимущественно по воскресным дням и праздникам, отсутствие практики тайной исповеди и доминирование канонического покаяния (совершаемого епископом, причем кающийся должен был исповедоваться в своих грехах в присутствии общины; наказанием же за те или иные прегрешения служило отлучение от причастия на длительный срок). В отличие от восточных Церквей, в Испании (как и в Риме) вводится строгий пост в субботу (26-й канон). Каноны Эльвирского собора запрещают помещать в церквах образы для поклонения (36-й канон). Большое внимание уделяется нравственным вопросам: осуждаются немотивиронный разрыв помолвки, аборты, прелюбодеяние, игра в кости на деньги, ложные доносы, женщинам запрещается вступать в переписку с посторонними без ведома мужа.

Хотя 60-й канон Эльвирского собора еще не одобряет разрушение христианами языческих идолов, ситуация в империи в целом в конце IV в. меняется: после эдикта императора Феодосия в 382 г. разрушается алтарь Победы в римском сенате, начинается повсеместная конфискация храмов, а в 392 г. вводится полный запрет языческих жертвоприношений и санкционируется разрушение идолов.

Фрагменты мавзолея св. Евлалии в крипте базилики св. Евлалии. Мерида. IV в.

Серьезной проблемой для государственной власти становится появление множества ересей. Испанскую Церковь в этот период потрясает движение присциллианистов, сведения о котором достаточно противоречивы. Его основателем был Присциллиан, происходивший из знатного рода и получивший хорошее образование. В середине 70-х годов IV в. он стал известен как проповедник крайнего аскетизма и привлек к себе множество самых разных людей, включая некоторых епископов. Однако против него выступили Гигин, епископ Кордовы, и Идаций, епископ Мериды.

Его учение было осуждено на Соборе в Сарагосе в 380 г. Присциллианистам вменялось в вину то, что они отделялись от общих церковных собраний и организовывали свои в горах и на виллах, и то, что они постились по воскресеньям. Их также обвиняли в занятиях магией и связях с гностиками и манихеями. Однако епископы Инстанций и Сальвиан, поддержавшие Присциллиана, рукоположили его во епископа Авилы. Он получил поддержку в Южной Галлии (вероятно, в том числе от св. Мартина Турского, хотя многие источники говорят о том, что св. Мартин, наоборот, обличил его в ереси) и обратился за помощью к папе Дамасу. Но противники Присциллиана смогли убедить узурпатора Максима на Соборе в Бордо (384 г.) в том, что он еретик. В 385 г. Присциллиан и ряд его соратников были казнены, но движение на этом не прекратилось. Казненных стали почитать как мучеников. Присциллиане сконцентрировались в основном в Галисии, и, несмотря на политические катаклизмы, борьба с ними продолжалась до второй половины VI в.

После открытия в конце XIX в. сочинений Присциллиана и его сторонников вновь был поставлен вопрос о том, были ли они действительно еретиками. Поскольку никаких явных признаков ереси (за исключением некоторой тенденции к монархианству и эсхатологических ожиданий) обнаружено не было, многие историки стали склоняться к тому, чтобы считать присциллианство социальным движением или движением протеста против обмирщения клира.

Христианская Испания в IV в. дала миру целый ряд выдающихся личностей: из Испании происходили папа Дамас и император Феодосий I, поэты Гай Веттий Аквилин Ювенк и Аврелий Пруденций Клемент, а также историки Павел Орозий и Идаций, деятельность которых приходится уже на V в. Огромное значение для изучения церковной жизни и богослужения восточных Церквей имеет путевой дневник (итинерарий) знатной паломницы из Испании Эгерии (или Этерии), которая в сопровождении своих служанок в 80-е годы IV в. посетила Святую землю и Иерусалим, а также Египет, Синай, Сирию и Малую Азию.

Часть II. Средневековая Испания

Раздел 1. Вестготская Испания

[4]

Глава 1. Становление королевства вестготов в Испании (V–VI вв.)

Вестготы пересекли Пиренеи около 416 г. Представители этого германского племени уже несколько десятилетий появлялись в разных областях Римской империи то в качестве мирных поселенцев, то как военные отряды. В 410 г. вестготы осадили Рим. «Вечный город» был взят вестготскими воинами под предводительством вождя Алариха. После перехода на юг Италии, неудачной попытки переправиться в Африку, смерти Алариха и избрания нового короля Атаульфа вестготы отправляются в Галлию. Здесь в результате заключения соглашения с императором Гонорием им выделяются земли для поселения, Атаульф женится на сестре императора Галле Плацидии. Собственно, сейчас неизвестны обстоятельства, которые побудили вестготов отправиться в Испанию, где за несколько лет до этого начали расселяться другие варварские племена – вандалы, свевы и аланы. В VI в. Иордан в своем сочинении об истории готов написал, что Атаульф, закрепившись в Галлии, «начал сокрушаться о положении в Испаниях, помышляя освободить их от набегов вандалов».

Проникновение вестготов в Испанию в ходе военных походов против вандалов, аланов и свевов замедлилось на некоторое время из-за убийств двух королей – сначала Атаульфа, затем Сегериха, последовавших одно за другим. Король Валия между 416 и 418 гг. продолжил воевать на Пиренейском полуострове в качестве федерата империи – с римлянами был заключен новый договор.

Упоминавшиеся выше племена варваров смогли подчинить себе часть испанских провинций. Свевы закрепились в Галлеции; Лузитания и Бетика подчинились королям вандалов и аланов. Тарраконская провинция осталась под управлением узурпатора Максима, который в 409 г. был провозглашен императором и, как следствие, стал соперником императора Гонория и другого узурпатора – Константина III, правившего в Галлии. Есть сведения, что Максим заключил в 411 г. договор с вандалами, аланами и свевами. Однако после того как его главная опора – военачальник Геронтий (возможно, он был отцом Максима) был разбит армией Гонория у Арля, ему пришлось оставить притязания на императорский титул, а восточную Испанию заняли войска Констанция, полководца Гонория. Одновременно с этими событиями вестготы, действуя как союзники императора, нанесли серьезные поражения вандалам-силингам и аланам, полностью уничтожив власть этих племен в Испании. Оставшиеся в живых аланы и вандалы-силинги присоединились к вандалам-асдингам, соседствовавшим со свевами. После того как отряды вестготов ушли из Испании, вандалы-асдинги заняли Бетику. Они смогли противостоять новому походу римлян в союзе с вестготами в 422 г. и оставались в Бетике до 429 г. В этом году под предводительством короля Гейзериха вандалы переправились в Северную Африку. Из племен, перешедших в 409 г. Пиренеи, на полуострове теперь оставались только свевы в Галлеции.

Большая часть вестготов после военных походов видимо возвращалась в Галлию. Во всяком случае, у нас нет сведений, которые позволили бы судить о динамике вестготского заселения территории Испании до второй половины V в. В этот период центр вестготского королевства находился в Тулузе и вестготам подчинялись обширные территории – вся Аквитания, Нарбонская Галлия, Прованс.

Что касается присутствия вестготов в Испании, то оно, по всей вероятности, носило по преимуществу военный характер. Мы располагаем несколькими известиями, что они принимали участие в военных действиях. У Идация есть сообщение, что при короле Эврихе в 469 г. вестготы захватили Мериду. Тогда же они совершили несколько нападений на Тарраконскую провинцию и подчинили ее себе.

Не совсем понятно, как закреплялись результаты таких завоеваний и как была организована власть вестготов на покорившихся им землях Испании. По отрывочным сведениям можно сделать предположение, что в ряде крупных городских центров находились вестготские военные отряды, возглавлявшиеся дуксами и комитами, представлявшими власть вестготского короля. Они были, по всей видимости, наделены весьма широкими полномочиями. Нельзя также исключать и такой возможности, что на многих территориях, признавших власть вестготов, управление оставалась в руках испано-римлян и вмешательство вестготов было связано с возникновением критических ситуаций.

После поражения от франков при Пуатье и гибели короля Алариха II в 507 г. начинается процесс активного переселения вестготов в Испанию. Окончательное перемещение центра вестготского королевства за Пиренеи было приостановлено после вмешательства могущественного короля остготов Теодориха Великого, который оказал существенную военную помощь вестготам. После убийства в 511 г. короля Гезалеха королем вестготов стал Теодорих Великий – именно его имя фигурирует в так называемой «Хронике вестготских королей», представляющей собой по сути список имен правителей королевства с очень краткой характеристикой их правления.

В исторической науке эпоха правления Теодориха Великого как короля вестготов именуется остготским протекторатом, поскольку главным претендентом на престол после гибели Гезалеха был сын Алариха II и внук Теодориха – Амаларих, который по причине малолетства не мог управлять королевством в такое трудное время. Однако есть также предположения, что у Теодориха была идея создания великой готской державы, которая могла бы объединить в себе две части готского племени.

Так или иначе, но после смерти Теодориха в 526 г. и сразу же начавшегося ослабления остготов Амалариху не удалось закрепиться на тех территориях, которые принадлежали вестготам. После нескольких неудачных сражений к 30-м годам VI в. вестготы в Галлии сохранили власть лишь на небольшой территории, получившей название Септимания.

Вестготская фибула в форме орла, VI в.

Основная масса племени скорее всего переместилась во внутренние области Испании. Письменные источники мало помогают в изучении процесса заселения Испании вестготами. В основе наших представлений о характере вестготского расселения лежат данные археологии и топонимики. В первую очередь принято ссылаться на особый характер захоронений (в частности, на состав погребального инвентаря), появившихся в некоторых областях примерно в это время. На территории современных провинций Сеговии, Мадрида, Паленсии, Бургоса, Сории и Гвадалахары – в центре полуострова, в Гранаде на юге и в Каталонии обнаружены кладбища с расположением могил рядами: могилы выровнены в одинаковом направлении и в них помещена погребальная утварь. В большинстве некрополей, где обнаружен вестготский погребальный инвентарь, есть и вещи, характерные для местной испано-римской материальной культуры, поэтому современные ученые с осторожностью говорят об этнической принадлежности того или иного погребения и тем более комплексов в целом. Вряд ли речь шла о возникновении компактных поселений вестготов, скорее всего вестготские семьи или группы семей становились соседями местных жителей, перенимая уклад их жизни. К середине VI в. обычай помещать инвентарь в могилы исчезает, что затрудняет идентификацию захоронений и свидетельствует о высоком уровне ассимиляции переселенцев. И хотя однозначно причины этого изменения обряда учеными не установлены, все же влияние дальнейшей христианизации вестготского общества (прежде всего в социальном плане) нельзя не считать существенным фактором.

Другим важным источником, хотя и еще более проблемным в отношении хронологии, являются данные топонимики. Они также подтверждают факт присутствия вестготского населения в центральных областях Месеты и в Старой Кастилии (villa Gothorum в пров. Самора, campi Gothorum на территории автономного сообщества Кастилия-Леон).

Выше уже упоминалось, что вестготы селились в испанских городах, но речь шла прежде всего о воинах. В VI в. в испано-римских городах, переживавших в это время глубокую трансформацию социальной структуры и административной системы, увеличивается роль «вестготского фактора». Наибольшее число свидетельств (в первую очередь эпиграфики) о присутствии в городах вестготской элиты происходит из Мериды и Кордовы. Именно в городах наиболее активно шло взаимодействие между вестготскими властителями (подразумеваются комиты городов, дуксы – правители провинций) и испано-римской муниципальной администрацией, которую в середине VI в. нередко представляли не столько курии, сколько епископы местных христианских общин.

В период активного переселения вестготов в Испанию им приходилось противостоять не только давлению франков. В это же время на юге Испании появляются византийцы. В ходе удачных военных действий военачальников императора Юстиниана, конечной целью которых было восстановление власти империи на территории ее южных и западных провинций, на побережье Испании высадилось византийское войско под предводительством Либерия. Сначала король вестготов Агила (549–554 гг.), а затем наследовавший ему Атанагильд (555–567 гг.) потерпели несколько крупных поражений от византийцев, и в результате господство в ряде внутренних областей Андалусии перешло к представителям восточно-римского императора. Под их властью оказались такие крупные города, как Кордова, Эсиха, Кабра, Мартос, Ла Гвардия и Гранада, а также побережье от Картахены до Малаги.

Укрепление положения вестготской королевской власти на Пиренейском полуострове началось при Леовигильде (568–586 гг.). В 568/569 г. король Лиува I назначил соправителем своего брата Леовигильда. При этом они пришли к соглашению, что Леовигильд будет править в Испании, а Лиува сохранит за собой управление Септиманией. Единоличное правление Леовигильда начинается в 572 г., после смерти Лиувы. Иоанн Бикларский так характеризовал это правление: «Он восстановил страну готов, уменьшившуюся в результате различных мятежей, в ее прежних границах».

Леовигильд начал с действий против опаснейшего противника – византийцев. В 70-е годы VI в. он совершил несколько удачных военных походов против них: в 570 г. опустошил окрестности Басы и Малаги, в 571 г. занял Медину Сидонию и, наконец, в 572 г. захватил важнейший и вероятно связанный союзными отношениями с византийцами город Кордову. Вскоре под его власть попали крепости и города в окрестностях Кордовы.

Леовигильд отправил армию на север полуострова: там по-прежнему оставались обширные области, неподвластные вестготам. В источниках говорится о сражениях с племенем саппов, не известных ни по более ранним текстам, ни по более поздним, а также с кантабрами. В результате самый крупный город-крепость кантабров – Амайя (пров. Бургос) была занята Леовигильдом в 574 г.

На северо-западе границы державы вестготов были расширены за счет присоединения королевства свевов. Обстоятельства этого события не совсем ясны, поскольку излагаются авторами исторических сочинений (Григорий Турский, Иоанн Бикларский, Исидор Севильский) по-разному. Более или менее известно, что после смерти короля Мирона (570–583 гг.), признавшего зависимость Свевского королевства от вестготов, его сын был смещен с трона и насильно пострижен в монахи своим родственником Андекой, что дало Леовигильду повод вмешаться и покарать мятежника, который также был отправлен в монастырь. Других претендентов на престол не оказалось, и таким образом утвердилась власть Леовигильда. Он вернул арианское исповедание вместо никейского, которое был введено у свевов в правление короля Теодомира (559–570 гг.).

После столь впечатляющих успехов в конце 70-х – начале 80-х гг. VI в. королю вестготов пришлось пережить весьма сложный и драматичный период из-за восстания, поднятого его старшим сыном Герменегильдом. Леовигильд отдал ему в управление область с центром в Севилье. Истоки конфликта между отцом и сыном лежали в различии вероисповеданий в королевской семье. Жена Герменегильда, дочь короля франков Сигиберта – Ингунда, не приняла арианства и пыталась обратить Герменегильда в никейское исповедание. Существенную роль в раздоре сыграла королева Госвинта: несмотря на то что Ингунда приходилась ей внучкой, она весьма энергично выступала против нее. В 579 г. Герменегильд принял Никейский Символ веры и отложился от короля, своего отца. Леовигильд затягивал начало военных действий против сына, видимо, рассчитывая договориться мирно. В это же время он вел военные действия на севере полуострова против басков. В итоге часть их территории была завоевана; на этих землях был основан «город победы» Викториакум (совр. Витория). Только в 582 г. Леовигильд начал осаду Севильи, длившуюся целый год. Герменегильд бежал в Кордову, которую византийцы смогли снова подчинить себе. Подкупив византийского наместника, Леовигильд вернул город под свою власть. Герменегильд был взят в плен и сослан в Валенсию, а позднее в Таррагону, где в 585 г. и был убит. Ингунда умерла на пути в Константинополь.

Проблема двух христианских исповеданий, которые сосуществовали в королевстве Леовигильда, оказалась неразрешимой для этого короля. Он пытался сделать свою страну единой по вере, причем видел свою опору в арианстве. Однако арианская церковь к этому времени не могла соперничать с ортодоксальной в отношении внутренней организации. Испано-римское духовенство смогло в полной мере воспользоваться административным опытом империи по организации территориального управления, и главы общин – епископы – обладали очень значительным влиянием.

Рекополис

Город был основан Леовигильдом (около Сорита де лос Канес, пров. Гвадалахара) в 578 г. В этот год в военных действиях, которые постоянно вел король, случилось затишье, и он решил в подражание римским императорам заложить новый город, который стали называть Рекополис (от Rexopolis), что означает город короля (правда, это лишь одна из версий этимологии, точно происхождение названия не установлено).

Рекополис. Руины базилики. VI в.

Он просуществовал как город с конца VI до середины IX в., а потом постепенно был заброшен – жители переселились в Сорита де лос Канес, неподалеку от которого сейчас находятся руины Рекополиса. Раскопки на его территории еще не завершены, но уже можно говорить, что Рекополис был уникальным примером города вестготского периода. Четко выявляются дворцовый комплекс из трех зданий в два этажа, церковь базиликального типа. Из дворца в город вели монументальные ворота, выходившие на главную улицу, по сторонам которой располагались лавки и мастерские, где изготавливали стекло, ювелирный изделия и можно было приобрести продукты со всех концов Средиземноморья. Город был окружен массивной стеной. Водоснабжение было организовано при помощи акведука, единственного известного сегодня подобного сооружения времен вестготов.

Примером того, сколь сложными и неоднозначными могли быть отношения епископской и королевской власти в это время, служит история Масоны Меридского. Гот по происхождению и арианин по исповеданию, Масона был назначен королем епископом Мериды. Однако после нескольких лет пребывания на кафедре он принял никейское исповедание. В это время Мерида оказалась под властью мятежника Герменегильда. Когда в 582 г. Леовигильд вернул город, он попытался убедить Масону вернуться в арианство, однако тот отказался. На смену непокорному епископу был прислан новый. Масону же призвали в Толедо и потребовали отдать одну из ценных реликвий, которую он забрал, покидая меридскую кафедру, – тунику св. Евлалии. Получив отказ, Леовигильд отправил Масону в изгнание, из которого он смог вернуться уже при сыне Леовигильда короле Рекареде, когда никейское исповедание восторжествовало во всем королевстве.

Одним из важнейших нововведений Леовигильда стала чеканка золотой монеты со своим именем и изображением. Вестготы чеканили монету начиная с V в., но на золотых ставилось имя и изображение императора. С его же правлением связывают введение при вестготском дворе церемоний на манер восточно-римских: появляются такие символы власти, как трон и диадема, король начинает облачаться в особые одежды для публичных выходов.

Вскоре после вступления на престол второго сына Леовигильда – Рекареда был избран новый путь в религиозной политике. Рекаред решил положить в основу конфессионального единства королевства никейское исповедание. На собранном в 589 г. III Толедском соборе вестготский король объявил в присутствии духовенства и знати, что отныне единственным разрешенным исповеданием в королевстве будет никейское. Король пытался оказать давление на арианских епископов и побудить их к обращению. Он пригласил их на диспут с ортодоксами по вопросам конфессиональных различий, который завершился желанной для короля победой ортодоксальной партии. Третий Толедский собор стал поворотным событием в истории вестготского королевства, поскольку заложил основу новой политической традиции, в которой церковь заняла совершенно особое место в управлении страной.

Глава 2. «Вестготская теократия»: сакрализация королевской власти. Церковь и ее политическая роль. Толедские соборы

Вестготская монархия, сформировавшаяся после обращения короля Рекареда, представляет собой уникальное явление в государственно-политической истории Запада. С одной стороны, власть монарха распространялась на все стороны жизни испано-вестготского общества, включая даже некоторые вопросы церковного управления, с другой стороны, король не возглавлял испанскую Церковь, а его власть была ограничена правом и во многом зависела от позиции аристократических родов. Сочетание выборности и наследуемости престола и правление в тесном взаимодействии с Церковью делает вестготскую монархию более всего похожей на византийскую модель государственности, идеологическая составляющая которой нашла выражение в учении о «симфонии» императорской власти и Церкви.

Вестготские монархи, не претендуя на императорскую власть, стремились упрочить свое положение через возрождение некоторых римских традиций и институтов. В частности, начиная с Рекареда к имени короля стало добавляться имя Flavius, вызывая ассоциации с римскими императорами. В актах III Толедского собора 589 г. Рекаред именуется «священнейшим принцепсом» (sacratissimus princeps), «исполненным божественного духа», равноапостольным, православным королем (orthodoxus rex), «пастырем народа», «новым Константином» (поскольку подобно тому он созвал Собор) и «новым Маркианом» (так же, как и он, победившим еретиков). В честь короля стали возноситься аккламации. Была установлена даже новая система летоисчисления – от начала правления Рекареда. 75-й канон IV Толедского собора (633 г.) свидетельствует о введении клятвы верности монарху, которая приносилась всем народом и клиром. Восстающие против короля анафематствовались как нарушители этой клятвы.

Идеология христианской монархии была детально разработана в трудах Исидора Севильского. Согласно учению Исидора, власть составляет часть божественного замысла о спасении человека и имеет божественное происхождение. Поскольку после грехопадения человек не хочет повиноваться Богу по любви, Бог покоряет его силе других людей, чтобы из-за поврежденной воли человек не уклонялся все время в сторону зла. Таким образом, власть рождается как средство удержания человека в рамках естественного закона. Главная ее цель – издание законов и забота об их исполнении. Власть, по словам Исидора, это не dignitas (почет), а officium (служение). Долг монарха – защищать Церковь от тех, кто посягает на веру и на церковную дисциплину (от язычников, еретиков, схизматиков и иудеев). При этом королем может считаться только тот, кто правит, следуя праву, а тот, кто грешит и нарушает законы, не может называться королем и становится тираном.

Сакрализация власти монарха не подразумевала обожествления личности правителя. Король, хотя и являлся законодателем, сам должен был подчиняться законам (принятие 75-го канона IV Толедского собора, оформившего это положение законодательно, вероятно было связано с узурпацией Сисенанда, который возглавлял группировку знати, вынудившую предшествующего короля Суинтилу отречься от престола).

Власть вестготского короля считалась делегированной народом в момент избрания. Условием избрания было наличие у претендента определенных моральных качеств – чувства справедливости, набожности, милосердия (3-й канон V Толедского собора 636 г.). Вестготский трон не мог занимать иноземец (17-й канон VI Толедского собора 638 г.). От будущего короля требовались умеренность во всем и готовность защищать католическую веру. Избрание проводилось высшими должностными лицами королевства, представителями знати (primates gentis) и епископами от лица всего народа и должно было быть единодушным (10-й канон VIII Толедского собора 653 г.).

Начиная со второй половины VII в. центральным элементом церемонии избрания стал обряд помазания на царство, происхождение которого точно не установлено. В «Истории готов…» Исидора Севильского в связи с воцарением Рекареда говорится лишь о том, что он «regno est coronatus» (был коронован на царство). Первое упоминание о помазании на царство связано с избранием Вамбы в 672 г. Однако описавший эту церемонию св. Юлиан Толедский явно воспринимал ее как традиционную, т. е. установленную давно. В дальнейшем свидетельства о помазании вестготских королей становятся регулярными (например, решения XII Толедского собора, 681 г.). Вероятно, источником обряда стала ветхозаветная традиция помазания древнеизраильских царей.

После смерти или отречения предыдущего короля новый претендент на трон провозглашался войском. Далее следовал обряд помазания, который должен был проводиться только в храме апостолов Петра и Павла в Толедо. И, наконец, приносились присяги и клятвы верности. С этого момента жизнь короля и его семьи охранялась церковными постановлениями.

Вестготский король, подобно византийским императорам, имел право созывать церковные соборы. При этом он не вмешивался в богословские споры. Правомерность участия короля в избрании епископов отмечалась еще в конце VI в. в 3-м каноне II Барселонского собора. Однако 19-й канон IV Толедского собора запретил такую практику. Тем не менее в источниках зафиксировано множество случаев вмешательства королей в избрание епископов. Например, Сисебут требовал от таррагонского митрополита избрать его кандидата епископом Барселоны, а Вамба даже учредил новое епископство в своей дворцовой церкви (4-й канон XII Толедского собора). Начиная с XII Толедского собора (681 г.), король официально получил право назначать епископов, но только с согласия митрополита Толедского. Кроме того, как помазанник Божий он обладал правом помилования изменников, которые были отлучены от Церкви.

Огромную роль в истории вестготской монархии сыграли Толедские соборы. В отличие от византийских Соборов этого периода на них рассматривались не столько вопросы богословского характера, сколько дела, касающиеся церковной дисциплины, королевской власти и жизни страны в целом. Хотя Толедские соборы не издавали чисто светских законов, они санкционировали законы, изданные королем (например, об иудеях, о мятежниках). Соборные же постановления могли получить силу светского закона после одобрения со стороны короля. Толедские соборы собирались часто, но не регулярно. Помимо высших клириков в них принимали участие члены aula regia (королевского совета). Начиная с III Толедского собора (589 г.), большинство соборов (кроме IX, XI, XIII и XIV) имели общеиспанский характер.

III Толедский собор. Миниатюра X в.

III Толедский собор (589 г.), провозгласивший обращение в никейское исповедание короля Рекареда и всего народа, свидетельствовал о поражении оппозиции в лице епископов-ариан, присутствовавших на Соборе. Огромную роль в подготовке и проведении Собора сыграл св. Леандр Севильский. На Соборе были утверждены Никео-Константинопольский Символ веры и Исповедание веры Халкидонского собора, приняты 23 анафемы и 23 канона. Собор положил начало тесному взаимодействию Церкви и государства. Кроме того, с этим Собором связано распространение на Западе учения об исхождении Св. Духа «и от Сына» (filioque). Борьба с арианами требовала от испанских богословов особого внимания к доказательству единосущности Бога Отца и Бога Сына. Одним из пунктов их аргументации стало основанное на творениях блаженного Августина утверждение о том, что Св. Дух равно исходит и от Отца, и от Сына (a patre et filio procedere). Однако включение этой формулы (filioque), принимаемой по умолчанию всеми западными ортодоксальными богословами, в Никейский Символ веры в дальнейшем привело к конфликту с восточными греческими богословами и, в конечном итоге, к расколу Церкви. Хотя испанцы не стали вносить эту формулу в Символ веры, в VIII–IX вв. это учение с акцентом на первом варианте толкования было принято каролингскими богословами, а затем стало одной из причин разделения Западной и Восточной Церквей.

Следующие по хронологии два Толедских собора выпадают из общего ряда церковно-государственных соборов. Собор 597 г., в котором участвовали митрополиты Мериды, Нарбоны и Толедо и 13 епископов из разных провинций, занимался только вопросами церковной дисциплины и управления, а Собор 610 г., в котором участвовали 15 епископов, одобрил декрет короля Гундемара о превращении толедской кафедры в митрополичью и ее первенстве в провинции Картахена.

IV Толедский собор вновь стал общеиспанским. Созванный королем Сисенандом, он всецело был вдохновлен и возглавляем Исидором Севильским. В Соборе участвовали 6 митрополитов, 56 епископов и 7 представителей епископов. 75 канонов этого Собора освещают все стороны церковной жизни испанской Церкви (от учения о Троице до унификации богослужения), а также затрагивают вопросы, связанные с монархией.

Из последующих Соборов особенно значимы XI Толедский собор (675 г.), исповедание веры которого представляет собой развернутый богословский трактат, XII Толедский собор (681 г.), созванный в связи с низложением Вамбы и избранием королем Эрвига, а также XIV (684 г.) и XV (688 г.), возглавлявшиеся св. Юлианом Толедским и связанные с одобрением деяний VI Вселенского (III Константинопольского) собора и богословскими спорами, а также затрагивающие отношения с Римом.

В период варварских нашествий в Испании значительно возрастает влияние и авторитет римских пап. Начиная с папы Симплиция (468–483 гг.) назначаются викарные епископы (иногда не из числа местных, как например, при папе Симмахе, который в 514 г. назначил викарием для Испании Кесария Арелатского). Во многих местностях в V–VI вв. стала нарушаться древняя практика избрания епископов с согласия всего клира и народа, так что некоторые епископы обращались к римским папам с прошением восстановить прежний порядок (по этой же причине Таррагонский собор 516 г. принял канон (13-й), обязывающий митрополитов приглашать к участию в местных синодах не только епископов и пресвитеров городских церквей, но и сельских пресвитеров и мирян). 1-й канон III Толедского собора (589 г.) придал папским посланиям силу закона для испанской Церкви. I Брагский (561 г.), II Севильский (619 г.) и IV Толедский (633 г.) соборы по сути признали примат папы в вопросах веры. Папа часто выступал в роли апелляционной инстанции, к которой прибегали в случае возникновения споров между епископами внутри страны. При этом сам папа считался с той ролью, которую играли вестготские короли в испанской Церкви.

В течение V в. в Испании складывается система митрополий: митрополичьими становятся кафедры Таррагоны, Севильи, Мериды, Браги и Картахены. Однако из-за многочисленных войн границы митрополий до середины VII в. оставались неустойчивыми. На II Толедском соборе епископ Толедо нарекается митрополитом. Когда в 580 г. в Толедо переносится резиденция вестготских королей, толедская кафедра превращается в одну из самых влиятельных в Испании, потеснив даже авторитетнейших митрополитов Севильи. Несмотря на сопротивление картахенских митрополитов, которым толедские епископы подчинялись прежде (Картахена с 554 по 629 г. находилась под властью византийцев), первенство Толедо официально закрепляется Собором 610 г. 6-й канон VII Толедского собора (646 г.) учреждает при толедском митрополите постоянный синод, а 6-й канон XII Толедского собора (681 г.) дает толедскому митрополиту право рукополагать с согласия короля епископов на вакантные кафедры во всех диоцезах, по сути, превращая его в патриарха испанской Церкви (правда, этот титул никогда не использовался в Испании).

В вестготскую эпоху в Испании было 77 епскопств: 22 в провинции Картахена, 10 в Бетике, 13 в Лузитании, 9 в Галисии, 15 в Таррагоне и 8 в Нарбонской Галлии (но ни одного в земле басков, которые оставались язычниками). Роль епископов в общественной жизни вестготской Испании была высока. Епископам принадлежали широкие судебные полномочия в делах, связанных с религией (включая отношения с иудеями, язычество, колдовство). Они выступали в качестве третейских судей в гражданских делах, осуществляли посреднические функции в конфликтах между знатными родами, входили в состав королевского совета, следили за взиманием налогов.

Хотя еще в VI в. епископы получили право на 1/3 ренты с относящихся к их диоцезам земель (8-й канон Таррагонского собора 516 г.), значительные денежные средства у испанской Церкви появляются только в VII в. благодаря многочисленным пожертвованиям. Например, при церкви св. Евлалии в Мериде был создан фонд помощи нуждающимся с начальным капиталом в 2000 солидов. Вероятно, наличие свободных средств часто приводило к нарушениям, так что светские и церковные власти вынуждены были повторять постановления о запрете ростовщичества для клириков. Епископы по сути выполняли функции патронов, а потому их стала окружать многочисленная свита. Еще одним источником церковных доходов стал сбор десятины, треть которой получал епископ, треть передавалась приходским священникам, а треть шла на общецерковные нужды.

Распространение целибата в VI в. подкреплялось требованиями Соборов, чтобы священники максимально избегали контактов с посторонними женщинами и проживали либо со своими матерями и сестрами, либо с братьями и товарищами. Если у священников все-таки были дети, по достижении 18-летия они проходили собеседование с епископом в присутствии всего клира и народа и, если оказывались достойны и изъявляли желание не вступать в брак, то после трехлетнего испытания поставлялись в субдиаконы. В VII в. при доминировании целибата многие епископы стремились сохранить кафедры за своими родственниками – братьями и племянниками. Поэтому известны целые династии епископов.

Монахи упоминаются в испанских источниках с конца IV в. Организаторами монашеской жизни изначально выступали местные епископы. В связи с господством ариан монастырей до обращения Рекареда было мало. Во второй половине VI – начале VII в. в Испании начинают распространяться местные монашеские уставы, основанные на восточных традициях. Большое значение для активизации монашеской жизни имела деятельность св. Мартина Брагского. Самые известные монашеские уставы были составлены святыми Леандром, Исидором Севильским и Фруктуозом. В основе этих уставов лежат как восточные образцы (например, Устав прп. Пахомия Великого), так и западные (монашеские правила блж. Августина, прп. Иоанна Кассиана и прп. Бенедикта Нурсийского). Помимо мужских и женских монастырей в вестготской Испании существовали так называемые фамильные монастыри, основанные на средства знатных родов, члены которых вместе с друзьями и родственниками часто проживали в этих монастырях. Также было много «двойных» монастырей, в которых раздельно жили монахи и монахини (хотя на Востоке такая форма общежития осуждалась еще в IV в.). Наконец, было множество анахоретов и отшельников, не подчинявшихся ни местным епископам, ни аббатам организованных монастырей. С середины VII в. аббатов крупных монастырей начинают приглашать к участию в поместных соборах.

В VI в. начинается процесс унификации богослужения. Испанскую литургическую традицию до начала VIII в. принято называть «древним испанским», или «вестготским» обрядом. Его происхождение точно не установлено (одни исследователи считают его остатком североафриканской традиции, другие указывают на близость к галликанскому богослужению). Поскольку поместные Соборы предписывали приходским храмам брать за образец богослужение кафедральных соборов (1-й канон Жиронского собора 517 г. для Таррагоны; I Брагский собор 561 г. для Галисии), региональные различия в этот период только усиливались. После возвышения Толедо была сделана попытка упорядочить богослужение в Вестготском королевстве, защитив его от растущего влияния римского обряда. Как составители молитвословий и литургических книг (Сакраментария, Антифонария, Лекционария и др.) прославились Леандр и Исидор Севильские, Иоанн Сарагосский, Евгений II, Ильдефонс и Юлиан Толедские и др.

Глава 3. Вестготское королевство во второй половине VII – начале VIII в.

Политика королевской власти в VII в.

Изменения в отношениях между мирскими и церковными властями, отразившиеся в истории Толедских соборов, повлияли на все стороны жизни Вестготского королевства и очень серьезно обновили его политическую систему. Объединение христиан полуострова в единую общину и утверждение власти вестготских правителей на всей его территории (после окончательного изгнания византийцев при короле Суинтиле (621–631 гг.)) окружили королевскую власть ореолом могущества. Полнота власти короля предполагала полноту ответственности за судьбы подданных. Эти представления стали основополагающими в активной законотворческой деятельности вестготских правителей.

В VII в. была осуществлена кодификация королевских законов, которая прошла через две редакции. Первая из них была подготовлена в правление Хиндасвинта (642–653 гг.), а его сын и наследник король Рецесвинт (653–672 гг.) в 654 г. объявил о вступлении в силу на всей территории, подвластной вестготам, этого нового свода законов, получившего название «Liber iudiciorum» («Книга приговоров», в русскоязычной традиции известна как «Вестготская правда»).

Эта кодификация стала продолжением традиции, начатой вестготскими королями еще тулузского периода, которые создавали своды законов, расценивая законотворчество как одно из важнейших средств легитимации и укрепления своей власти. В 506 г. с опорой на Кодекс Феодосия был составлен Римский закон вестготов (Lex Romana Visigothorum), также известный под названием Бревиарий Алариха (Breviarium Alaricianum). Почти ко всем законам, вошедшим в его состав, были присоединены толкования, часто взятые из древних юридических источников. Свод Алариха II сыграл большую роль в будущей судьбе римского права в Западной Европе; на протяжении нескольких столетий римское право было известно только в той форме, которую придали ему правоведы вестготского короля. Первое собрание законов, адресованных вестготскому населению королевства, было создано и записано при короле Эврихе (466–485 гг.), затем при Леовигильде (568–586 гг.) его обновили. Кодексы Эвриха и Леовигильда были предназначены для готов, на них же опирались при решении споров римлян с готами.

Действие законов, вошедших в свод Хиндасвинта и Рецесвинта и опубликованных в 654 г., распространялось на все население королевства. Поэтому «Книга приговоров» считается одной из самых ранних для Средневековья попыток установить систему унифицированного территориального права. Вторая редакция этого свода была предпринята в правление Эрвига (680–687 гг.). Последние добавления в кодекс были сделаны при Эгике (687–701 гг.). Отличительной особенностью этого памятника является очень сильное влияние римского права как на содержание норм, так и на их форму. «Книга приговоров» состоит из 500 законодательных положений, в которых содержатся сведения о статусе различных социальных групп, политическом строе, положении Церкви и многое другое.

Король Хиндасвинт, при котором была осуществлена основная работа по составлению «Книги приговоров», имел славу энергичного и жестокого правителя. Несмотря на преклонный возраст – он был провозглашен королем, когда ему было почти 80 лет, – он сумел преобразовать очень многое в политическом строе королевства. Прежде всего Хиндасвинт добивался подчинения знати и превращения ее в послушный инструмент управления. После масштабных репрессий, сопровождавшихся конфискациями имущества многих семей, составлявших вестготскую элиту, король потребовал и от светских магнатов, и от епископов утвердить и поклясться исполнять закон, по которому злой умысел и действия против короля карались смертью и конфискацией владений. Другие нормы, сформулированные при Хиндасвинте, касались упорядочения фискальной системы, а также некоторых вопросов организации местной власти. Хиндасвинт конечно не был создателем политико-административной структуры Вестготского королевства, но он, безусловно, был одним из ее преобразователей, и значительная часть информации, которой мы располагаем о ней, появилась благодаря его деятельности.

Король в Вестготском королевстве обладал всей полнотой власти, однако признание столь высокого положения не делало его персону неприкосновенной: из-за выборного характера королевской власти король всегда должен был учитывать интересы той части элиты, которая способствовала его избранию (как правило это были коалиции влиятельных родов). Большинство тех, кто был причастен к выборам, входили в совет при короле – aula regia, на который собирались также представители местной власти, королевские наместники (дуксы и комиты), исполнители высших придворных должностей. Этот орган помимо совещательных функций обладал также и судебными полномочиями, являясь по сути верховной судебной инстанцией страны. К центральным органам управления следует отнести и Соборы (подробнее см. гл. 2).

Круг приближенных короля, принимавших участие в управлении, оформился в «службу дворца» (officium palatii), в организации которой прослеживается немало общего с позднеримским и византийским императорскими «дворцами». В этой службе сложилось несколько ведомств, которые управлялись придворными высшего ранга, именовавшимися комитами.

На местах королевскую власть представляли дуксы и комиты. Первые возглавляли провинции, деление на которые вестготы переняли от римской империи. Они сосредотачивали в своих руках как гражданское, так и военное управление. Дуксам подчинялись комиты городов, назначавшиеся в крупные муниципальные центры. Кроме того, существовала должность судьи, который скорее всего назначался комитом для непосредственного ведения судебных разбирательств на местном уровне.

Наместники короля, обладая помимо прочего фискальными полномочиями, занимались организацией сбора налогов, перехватив эту функцию у органов муниципального самоуправления – курий. Последние, хотя и продолжали действовать во многих городах, утеряли свое прежнее значение как орган власти. В большей степени местной королевской администрации приходилось считаться с авторитетом епископов, которые также обладали фискальными, судебными и административными полномочиями в своих диоцезах.

Из всех институтов римской империи наиболее последовательно вестготы сохраняли фискальную систему. Существование регулярного налогообложения было важным фактором устойчивости Вестготского королевства. Фиск делился на три части: королевское движимое имущество (сокровищница, thesaurus), королевские земельные владения (patrimonium), общественная казна. Налоги, которые собирались с населения, шли на пополнение казны. В основе налогообложения лежал принцип римского кадастра, сочетающего поземельное и подушное обложение. Помимо этого в фиск поступали судебные штрафы, имущество, конфискованное у мятежников, иудеев и преступников.

Король Вамба (672–680 гг.), избранный после Рецесвинта, начал свое правление с похода против басков. Еще до окончания военных действий он узнал о мятеже Хильдериха, комита Нима. Когда посланный для подавления мятежа Павел, дукс Септимании, провозгласил себя королем в Нарбоне и при поддержке дукса Тарраконской Испании начал готовиться к войне с Вамбой, король лично выступил против мятежников и быстро овладел ключевыми крепостями восставших. Павел был вынужден капитулировать. Его отправили в Толедо, где над ним и его сообщниками был устроен показательный процесс. По приговору суда имущество мятежников было конфисковано, они были подвергнуты публичному острижению волос и объявлены узниками пожизненно.

«История короля Вамбы»

Подробные сведения о мятеже Павла содержатся в «Истории короля Вам бы», написанной епископом Толедо Юлианом (644–690 гг.), современником и участником этих событий. Его сочинение включает описание самого мятежа и его подавления (672–673 гг.), а также три документа: послание Павла к Вамбе, в котором предлагалось уладить дело миром; памфлет против Павла, озаглавленный «Обличение смиренным историком тирании в Галлии» и возможно написанный самим Юлианом; наконец, официальный приговор Вамбы – «Осуждение, обнародованное против вероломства тиранов». В «Истории короля Вамбы» Юлиан пытался подражать античным классикам, в первую очередь Саллюстию, а также Титу Ливию. Известно, что Юлиан Толедский был автором еще 17 сочинений – по преимуществу теологических трактатов и стихотворных произведений, однако большинство их утрачено. Полностью сохранились только два текста, посвященных толкованию эсхатологии.

Трудности в организации войска, с которыми столкнулся Вамба во время своих походов, побудили его издать закон, по которому люди, сразу не выполняющие воинский долг в случае вражеского нападения, теряли свое состояние и свободу. Причем это распространялось и на клириков. Кризис вестготского войска этого периода отражает изменения в социальных отношениях, происходившие в королевстве. Существовавшая издревле система организации вестготской армии, при которой все свободные люди участвовали в военных кампаниях, была теперь неэффективной. Дуксы и комиты, которые де факто отвечали за формирование военных отрядов в своих провинциях, нередко под тем или иным предлогом не являлись по приказу короля. Дело в том, что они со временем стали рассматривать свои должности не как службу королю, но как пожалование, наделявшее их возможностью распоряжаться подвластными им землями и проживающими там людьми по собственному усмотрению. Фактически король мог твердо рассчитывать лишь на ту часть войска, которую составляли его «верные» (fideles), т. е. те, кто был связан с королем личной зависимостью.

Правление Вамбы было насильственно прервано 14 октября 680 г. Эрвиг, сын византийца Ардабаста, прибывшего в Испанию при Хиндасвинте, поднес Вамбе напиток из саротамнуса. В результате отравления Вамба потерял сознание. Так как создавалось полное впечатление, что король с минуты на минуту умрет, его соборовали и по вестготскому обычаю надели на него монашескую одежду. Тем самым он переходил в духовное звание и лишался возможности править страной. Когда через несколько часов Вамба очнулся, его принудили подписать отречение от престола и отослали в монастырь Памплиега, где он прожил еще 12 лет.

В 683 г. на XIII Толедском соборе приход к власти Эрвига был признан законным, но действия, подобные тем, что предпринял новый король, впредь запрещались под страхом смерти. Эрвиг передал власть Эгике (687–701 гг.), своему зятю и племяннику Вамбы, получив от него обещание неприкосновенности жизни и имущества своей семьи. Несмотря на данное обещание, сразу после вступления на престол Эгика объявил свой брак с дочерью Эрвига незаконным и начал преследование тех, кто поддерживал свержение Вамбы. Эгике наследовал его сын Витица (701–708/709 гг.), о правлении которого сохранилось мало достоверных свидетельств. После его смерти произошел раскол среди дворцовой знати, участвовавшей в выборах нового короля. Часть из них выступала за передачу престола старшему сыну Витицы – Агиле. Другие, вероятно, прежде всего те, кто пострадал от конфискаций Эгики, предложили кандидатуру правителя Бетики Родериха (в исп. транскрипции Родриго), который и был провозглашен королем. Не признавшие нового короля магнаты вместе с Агилой обосновались в Тарраконе. Этот конфликт создал благоприятные условия для внешних вторжений.

Античная образованность и христианское правоверие в культуре вестготской Испании

Несмотря на политическое господство готов, культура Испании по-прежнему оставалась латиноязычной. Готская письменность, хотя сохранялась еще и в VII в., после поражения ариан стала быстро выходить из употребления. Все значимые произведения были написаны на латинском языке, даже если их авторы по происхождению были готами.

Наличие в Испании большого числа испано-римлян способствовало сохранению преемственности с культурой римской Испании. Вестготская система образования воспроизводила позднеантичную школьную систему изучения тривиума (грамматика, риторика, диалектика) и квадривиума (арифметика, геометрия, музыка, астрономия). Сами школы существовали в крупных городах под патронатом епископов и при монастырях, а потому делали акцент на религиозном образовании. При этом, благодаря многочисленной иудейской диаспоре, испанские христиане имели возможность изучать еврейский язык, а пребывание византийцев на территории Испании создавало условия для изучения греческого языка. Особое влияние на развитие образования и книжной культуры оказали, вероятно, выходцы из Северной Африки, принесшие с собой переработанные труды античных авторов (разного рода эпитомы, комментарии и т. п.). Известно о существовании богатых библиотечных собраний в Севилье, Толедо и Сарагосе.

Самым значительным автором вестготской эпохи несомненно является Исидор Севильский, чьи «Этимологии» (иначе – Origines) сохранили для Средневековья наиболее важные элементы античной культуры. Гигантский для того времени объем сочинения (448 глав в 20 книгах), охватывающего самые разные области знания, позволяет называть его раннесредневековой энциклопедией.

Исидор Севильский

Исидор Севильский родился ок. 560 г. в Новом Карфагене (совр. Картахена). Он происходил из знатной испано-римской семьи христиан Севериана и Теодоры. Два его брата были епископами – Леандр в Севилье, Фульгенций – в Картахене и Эсихе, а сестра Флорентина стала аббатисой ею же самой основанного монастыря неподалеку от Эсихи. Все они были причислены к лику святых. Исидор получил очень основательное образование в церковной школе в Севилье и овладел помимо латыни также греческим и ивритом. Он сменил своего брата Леандра на севильской кафедре и вошел в круг приближенных короля Рекареда. Скончался Исидор в 636 г. и был похоронен в Севилье. При мусульманах мощи святого оставались в этом городе до середины XI в., когда эмир Севильи стал данником Леоно-Кастильского короля Фернандо I и передал в Леон мощи св. Исидора Севильского как часть ежегодной дани. Мощи были помещены в базилику Сан Исидро, где остаются и по сей день.

Исидор Севильский. Миниатюра X в.

Хотя некоторые исследователи говорят об «исидоровом ренессансе», расцвет античных традиций оказался кратковременным и довольно поверхностным. Большинство греческих и римских писателей были доступны даже Исидору только в позднеантичных переложениях (например, известно, что Сенеку Исидор читал в подлиннике, а грамматику Доната знал скорее всего в переработке североафриканского грамматика Помпея). С риторикой Цицерона и Квинтиллиана вестготы знакомились через творения Отцов Церкви, с диалектикой, арифметикой и геометрией – через труды Боэция, Кассиодора и Марциана Капеллы. Тем не менее, писательством занимались даже вестготские короли. Королю Сисебуту принадлежат «Житие Дезидерия» и астрономическая поэма, написанная гекзаметром. Писателями были и короли Хинтила, Хиндасвинт, Рецесвинт и Вамба.

Историописание было представлено произведениями разных жанров: «Хроникой» Иоанна Бикларского, охватывающей события 567–590 гг., «Историей о королях готов, вандалов и свевов» Исидора Севильского, продолжением биографического сочинения Иеронима «О знаменитых мужах» и «Историей короля Вамбы» Юлиана Толедского.

Христианское богословие развивалось в Испании по нескольким направлениям. Тому же Исидору принадлежат систематические толкования на книги Священного Писания. Его «Сентенции», представляющие собой выдержки из творений Августина, Иеронима и папы Григория Великого, пользовались огромным авторитетом на протяжении Средних веков. В испанской Церкви, в сравнении с Востоком, ересей почти не было (за исключением арианской и присциллианской), поэтому все силы апологеты отдавали борьбе с язычеством и иудейством. Юлиану Толедскому принадлежит значительное сочинение по эсхатологии – «Prognosticon futuri saeculi». В области мариологии заметное место занимает труд Ильдефонса Толедского «О Приснодевстве Св. Марии». Ему же принадлежит сочинение о богословии таинства Крещения. Развивается житийная литература (самое значительное произведение – анонимные Жития Отцов Мериды).

Вестготское изобразительное искусство нам известно в основном по декоративной скульптуре и изделиям мастеров ювелирного дела. Клад из Гуаррасара, найденный в середине XIX в., стал самой знаменитой ювелирной «коллекцией», созданной в Вестготском королевстве. Он включал две золотых вотивных короны с именами вестготских королей Рецесвинта и Суинтилы, а также несколько корон меньшего размера и кресты. Украшенные жемчугом и драгоценными камнями, эти предметы отличаются тщательностью в обработке мельчайших деталей, но при этом не слишком усложненным орнаментальным мотивом.

Вестготская архитектура стала, по всей вероятности, прямым продолжением позднеримских традиций и не обладала самобытными чертами, которые позволили бы говорить об особом архитектурном стиле. Многочисленные резные капители, пилястры, каменные и стуковые накладки и фризы, относящиеся к эпохе Вестготского королевства, говорят о повсеместном распространении искусства каменной резьбы и ее широком использовании в оформлении зданий. Однако о том, как выглядели эти здания, мы можем сегодня судить только по реконструкциям. Почти вся архитектура, достоверно датируемая VI–VII вв., представляет собой археологические памятники (исключение составляют три церкви в Эстремадуре). Те несколько сохранившихся храмов (Сан Хуан де Баньос, Сан Педро де ла Наве, Санта Мария в Мельке и др.), которые прежде относили к памятникам вестготской архитектуры, сегодня считаются постройками более позднего времени. Из-за изменения датировок маловероятной признается традиционная версия о том, что именно вестготы создали форму подковообразной арки, ранее считавшейся главным достижением вестготского архитектурного стиля.

Евреи в вестготской Испании (V–VIII вв.)

Испанские евреи и их потомки в других странах мира называются сефардами – в отличие от различных восточных еврейских общин и от средневековых франко-германских евреев и их потомков в Восточной Европе – ашкеназов. Топоним Сефарад появляется в Библии («изгнанники Иерусалима в Сефараде», Авд. 1:20), в арамейских переводах этой книги Сефарад заменяет Аспамия, а затем и Испания. С VIII–IX вв. еврейские источники под Сефарадом подразумевают мусульманскую Испанию. Согласно легенде, возникшей уже в X в. в окружении придворного еврея и лидера андалусийского еврейства Хасдая ибн Шапрута, история сефардов началась еще в VI в. до н. э., после разрушения Первого храма вавилонянами, когда евреи-аристократы из колена Иуды, жители Иерусалима, будучи изгнаны из Иудеи, дошли до Пиренеев и осели там. Эта легенда демонстрировала, что сефарды были самыми ранними – сравнительно с христианами и мусульманами – жителями Испании и самого высокого – сравнительно с евреями других стран – происхождения. Она стала фундаментом элитарного самосознания сефардов, видевших себя самой родовитой, богатой и политически могущественной, самой интеллектуально и духовно развитой общиной еврейской диаспоры.

В действительности еврейское присутствие на Пиренейском полуострове зафиксировано с I в. н. э.; вероятно, сюда, как и в другие регионы будущей диаспоры, докатилась волна эмиграции из Палестины, вызванная поражением евреев в Иудейской войне (69–73 гг.) и последовавшими репрессиями. В римскую и в начале вестготской эпохи евреи составляли часть городского испано-римского населения, обладали гражданскими правами и свободой вероисповедания. Некоторая сегрегация и дискриминация евреев началась с распространения на полуострове христианства и была узаконена на Эльвирском соборе в начале IV в., но особенно строгая религиозная политика началась при вестготах, с принятием ими никейского исповедания в конце VI в. На протяжении столетия, с указа короля Сисебута (613 г.), изгнавшего всех евреев, не пожелавших перейти в христианство, и до арабского завоевания (711 г.), еврейская политика вестготских монархов функционировала по системе маятника. Указы об изгнании или всеобщем обязательном крещении, издаваемые Толедскими соборами и королями (Сисебутом, Сисенандом, Хинтилой, Рецесвинтом, Эрвигом), отменялись их преемниками, которые позволяли изгнанникам возвратиться, а обращенным – вернуться к вере отцов, после чего, впрочем, отступничество от новой веры вновь осуждалось и за него устанавливались суровые наказания. Неофитский энтузиазм первых вестготских никейцев побудил их нарушить каноническое право, с Блаженного Августина запрещающее насильственное крещение евреев.

Более поздние короли действовали аккуратнее, принуждая евреев сменить веру жесткой экономической дискриминацией и целым рядом культовых запретов, которые делали соблюдение иудаизма практически невозможным. Так, «Книга приговоров» запрещает евреям владеть рабами-христианами, торговать с христианами и покупать у них какую-либо собственность, которая в случае такого нарушения отходит в королевскую казну; кроме того, евреи не могут праздновать Песах и прочие свои праздники, соблюдать субботу, устраивать свадьбы по своему закону, исполнять диетарные предписания и т. п. И наконец, в 694 г. евреи были обвинены в сговоре со своими северо-африканскими соплеменниками с целью свергнуть испанскую королевскую династию, после чего XVII Толедский собор постановил конфисковать еврейскую собственность, всех евреев обратить в рабство, причем их хозяева должны были отвечать за ревностное соблюдение ими христианских обрядов. Еврейских детей следовало отнять у родителей, отдать на воспитание в христианские дома и впоследствии сочетать браком с христианами. Когда вскоре после этого началось мусульманское завоевание, евреи, согласно христианским и некоторым арабским источникам, сразу стали союзниками завоевателей и вступали в арабские гарнизоны, оставляемые в захваченных крепостях. Христианская легенда, не подтвержденная арабскими источниками, зато популярная у более поздних испанских авторов, иллюстрировавших ею тезис о еврейском вероломстве, гласит, что евреи открыли арабам ворота Толедо.

Вышеизложенные сведения о существовании евреев в вестготской Испании не получили однозначной интерпретации в науке. Прежде всего, остается неясным, о какой общности идет речь в обсуждаемых документах – о евреях или о крещеных евреях, конверсо: либо вплоть до конца VII в. в Испании сохранялось еврейское население, официально исповедующее иудаизм, и это означает, что указы о всеобщем крещении, равно как и постановления, содержащиеся в «Книге приговоров», сразу же отменялись или не исполнялись; либо открытых иудеев в Испании не было с эдикта Сисебута, а все вестготское законодательство под словом «евреи» подразумевает «крещеных евреев». Во-вторых, существуют разные точки зрения на авторство вестготской политики в еврейском вопросе и на ее мотивацию. Большинство антииудейских постановлений издавались Толедскими соборами, однако соборы всегда собирались и возглавлялись вестготскими королями, поэтому сложно сказать, какой институт стоял за проводимой ими политикой – Церковь или корона. Также по-разному оцениваются причины такой политики: то ли короли руководствовались собственными религиозными взглядами, то ли выполняли волю духовенства, поскольку нуждались в поддержке Церкви в деле централизации страны, то ли пытались христианизировать евреев с целью религиозной унификации населения. И наконец, существуют разные оценки роли самих евреев: от видения в них пассивных жертв, в лучшем случае пользующихся поддержкой мятежной вестготской знати, до приписывания им определенного финансового и политического веса, достаточного, чтобы составить при дворе мощное лобби, способное не только отменять или замораживать антиеврейские законы, но даже влиять на дворцовые интриги и смену монархов. Сторонники первой точки зрения принимают известия о заговоре 694 г. за клевету, сторонники второй – не видят в них ничего невероятного.

* * *

VII век стал эпохой наивысшего расцвета королевства вестготов – особой формы политической организации, сложившейся на основе распадавшейся имперской системы. Влияние именно римского наследия стало определяющим. Его сознательное сохранение и использование характерно для всех сфер жизни страны в то время, начиная от технических приемов в строительстве, заканчивая организацией фиска, правом и, конечно, интеллектуальной культурой и словесностью.

Наибольшую опасность для Вестготского королевства, хотя и не вполне осознававшуюся тогдашними правителями, представляла экспансия арабов, занявших к тому моменту практически всю Северную и Северо-Западную Африку. Первые столкновения с арабами произошли, вероятно, еще в правление короля Вамбы, которому удалось отразить натиск завоевателей и разгромить их флот. Однако спустя несколько десятилетий король Родерих потерпел поражение от арабов в сражении на р. Гвадалете в 711 г. Началось мусульманское завоевание Испании.

К концу VII столетия стали проявляться изъяны в сложившейся организации власти. Основным из них, пожалуй, можно считать несоответствие претензий и представлений королей о пределах своей власти и реальных возможностей для их воплощения. Поэтому, когда 711 г. король погиб в сражении, а вместе с ним, по всей видимости, значительная часть наиболее влиятельной знати, защищать и восстанавливать прежний порядок оказалось некому. Хотя королевская власть не исчезла сразу же после битвы при Гвадалете – в провинции Тарракона и в Нарбоне продолжали править потомки Витицы – Агила II (710–716 гг.) и Ардон (714/716–720 гг.), именовавшиеся королями, но преемников у них не оказалось. Королевство вестготов прекратило свое существование.

Раздел 2. Мусульманская Испания

[5]

Внутренний политический кризис Вестготской монархии совпал по времени с появлением активного и агрессивного соседа на африканском побережье: в начале VIII в. эти территории осваивались мусульманами. Их заинтересованность в богатых пиренейских землях с портами, внутренними рынками сбыта и открывавшимися отсюда возможностями для внешней торговли, с плодородными зонами и сравнительно благоприятным климатом, довольно быстро предрешила дальнейший ход истории.

Покорение Испании мусульманами привело к гибели Вестготского королевства и на много столетий определило политический, социальный и культурный облик этого региона. В течение восьми веков на Пиренейском полуострове исповедовали ислам, существовала мусульманская государственность (в разное время в разных формах), действовали законы шариата. Совершенно новая для Запада социальная форма, характерная для мусульманского Востока, была принесена сюда впервые и развивалась также в новых и для нее условиях, с одной стороны, – адаптируясь, изменяясь, с другой, – будучи неразрывно связанной с метрополией и стремясь сохранять и оберегать принципиально важные для собственной идентичности базовые элементы, которые, безусловно, были генетически восточными.

Встреча двух цивилизаций – западной и восточной, – произошедшая в Средние века на столь обширной и важной для средиземноморского мира территории, как Испания, в известном смысле уникальна. Длительные контакты между ними одарили человечество удивительными страницами истории, высокими достижениями культуры, взаимным обогащением в экономическом, социальном, научном плане. Например, многие достижения античной культуры, будучи восприняты мусульманами, именно через тех из них, кто творил в Испании, попали в Европу.

Оценивая опыт такой «встречи», приведшей к долгому соседству, одни специалисты больше интересуются сугубо ориенталистскими темами, предпочитая видеть в Аль-Андалусе (так мусульмане называли земли на Пиренейском полуострове) типично исламское государство и общество, сосредоточенное на внутренних задачах и в известном смысле самодостаточное. Другие, напротив, ищут в ней пример межцивилизационного контакта, возможности сосуществования ислама и христианства, Востока и Запада, урок повседневной религиозной терпимости и политической толерантности власти. Третьи склонны во многом негативно оценивать исламское присутствие на полуострове, затормозившее, по их мнению, оформление здесь государственности западного образца, что сказалось в запоздалом образовании крупных христианских королевств и развитии феодальных отношений.

В любом случае, речь идет об уникальной и в высшей степени поучительной главе испанской истории, к материалу которой, без сомнения, следует подходить с исторической точки зрения, т. е. учитывая особенности эпохи. Европоцентризм, свойственный современному образованному читателю, не имеющему специальной медиевистической подготовки, чаще всего заставляет удивляться и недоумевать больше, нежели всерьез интересоваться таким феноменом, как восьмисотлетнее соседство христиан и мусульман в Испании. Однако в системе средневекового, особенно раннесредневекового, мышления такое явление не выходило за пределы нормального. В этом опыт западного и восточного миров совпадали, что, собственно, и сделало их встречу возможной.

Глава 1. Очерк политической истории

На протяжении всего Средневековья в арабоязычном мире Пиренейский полуостров обозначался термином «аль-Андалус» (возможно, название происходит от арабского «аль-андалис» – вандалы, хотя есть и другие версии). С VIII в., т. е. после того, как бо́льшая часть полуострова была подчинена мусульманами, термин «аль-Андалус» в исламской традиции соответствовал латинской Hispania, или Spania. По мере отвоевания христианами территорий на Пиренейском полуострове «страна» Аль-Андалус сокращалась, и со второй половины XIII в. так стали называть лишь Гранадский эмират. В современной историографии этим понятием пользуются для обозначения мусульманских владений в Испании в VIII–XIV вв. Последние два столетия мусульманской государственности на полуострове, представленной исключительно Гранадским эмиратом, обычно выделяют в самостоятельный раздел, используя понятия Гранадское королевство или Гранадский эмират.

* * *

Арабы, в VII в. вышедшие за пределы Аравийского полуострова и начавшие масштабные завоевания на Ближнем Востоке, к началу VIII в. создали обширное государство с центром в Дамаске. В своих походах они доходили до Константинополя, одерживали победы в Северной Индии и на Кавказе, в Малой Азии и Северной Африке. Дамаскскому Халифату подчинялись покоренные территории, которые были превращены в провинции и управлялись наместниками или, по-арабски, эмирами. Эмират, существовавший в Северной Африке, на протяжении первого столетия хиджры (которое отсчитывают от 622 г. н. э.) неуклонно рос, впитывая все новые и новые, более западные территории. Отсюда уже хорошо были видны богатые земли сопредельного обширного полуострова.

В отличие от прочих предпринятых арабами военных кампаний в первое столетие хиджры, завоевание Испании было быстрым, дерзким и достаточно легким. Следует, впрочем, отметить, что и латинские и арабские хроники VIII в. очень кратки и склонны к мифологизации событий. Однако и те и другие ничего не сообщают о великих битвах, многомесячных осадах, кровопролитных противостояниях и упорном сопротивлении населения. По всей вероятности, задача покорения полуострова мусульманами действительно была решена в ходе нескольких стремительных кампаний, чему в немалой степени способствовало плачевное состояние Вестготского королевства, переживавшего период внутреннего кризиса.

В начале лета 710 г., когда в Толедо на трон взошел Родриго, арабы уже утвердились на севере Марокко (до того Северо-Западная Африка принадлежала Византии) и завершали покорение центрального Магриба под предводительством правителя Ифрикии Мусы бен Нусайра. Пиренейский полуостров с плодородными землями и процветающими городами стал их следующей целью. Муса бен Нусайр по собственной инициативе и без санкции Дамаска, заручившись поддержкой экзарха Се́уты, которая до той поры все еще оставалась византийской, решил попробовать завладеть прибрежными испанскими территориями. Экзарх, известный по нарративным памятникам как граф Юлиан, облегчил первую мусульманскую экспедицию на полуостров, и в месяц рамадан 91 года хиджры (июль 710 г.) отряд мусульман в 400 человек под предводительством бербера Тарифа атаковал остров у иберийских берегов (который и поныне носит имя Тарифа). В это время король Родриго находился на севере, в районе Памплоны, пытаясь усмирить басконов. Успех Тарифа заставил местоблюстителя Мусы, Та́рика бен Зийада (он был бербером по этнической принадлежности и «маула́» Мусы, т. е. вольноотпущенником и клиентом бен Нусайра) сформировать войско из 7 тыс. человек, в большинстве своем берберов по происхождению, которое при помощи флотилии графа Юлиана перебралось через пролив и высадилось у горы Кальпе (будущий город Гибралтар, по-арабски Джабал Тарик, гора Тарика) в апреле или мае 711 г. Тарик отошел от места высадки и обосновался немного западней, напротив маленького острова, названного Зеленым (аль-Джазират аль-хадра, откуда происходит название Альхесирас). Несколькими неделями позже при Гвадалете произошло решающее сражение между мусульманским войском и армией Родриго, закончившееся поражением вестготов. Теперь ворота Андалусии были открыты перед Тариком.

Практически не встречая сопротивления, мусульмане быстро продвигались вглубь испанских территорий. В октябре 711 г. они овладели Кордовой. Столица вестготских королей, Толедо, сдался чуть позже без сопротивления. Муса, опасавшийся, что вся слава побед достанется Тарику, поспешил в Испанию в июне 712 г. с войском в 18 тыс. человек, которое в основном состояло из арабов; военачальниками были кайситы и йеменцы. После завоевания Севильи и Мериды, объединив в Толедо свои силы с Тариком, Муса направился к Сарагосе, овладение которой означало контроль над всей долиной Эбро. В тот самый момент, когда, пройдя по астурийским землям, эмир готовил войска к вторжению в Галисию, халиф аль-Уалид приказал ему и его верному помощнику вернуться в Сирию. Летом 714 г. Муса бен Нусайр и Тарик покинули Испанию, практически полностью завоеванную, чтобы никогда больше не увидеть ее.

Испания в VII – начале IX в.

При преемнике и сыне Мусы, Абд аль-Азизе (714–716 гг.), мусульмане продвинулись на север, к Пиренеям, взяли Памплону, Таррагону, Барселону, Жирону и Нарбону. Кроме того, Абд аль-Азизу удалось утвердить свою власть над Эворой, Сантареном и Коимброй; успешно овладеть Малагой и Эльвирой, распространив свое влияние на регион Мурсии, где был подписан договор с Теодомиром, правившим здесь вестготским магнатом (отсюда арабское название провинции – Тудмир).

В течение пяти-шести лет мусульманская конкиста Иберийского полуострова была завершена. Под властью пришельцев оказались земли будущей Андалусии, центральные районы, побережье Леванта, некоторые земли Септимании. Лишь в труднодоступных северных горных районах мусульмане не искали удачи. Успех военных кампаний мусульман следует объяснять не только внутриполитическим кризисом, поразившим Вестготское королевство, но и весьма сложной социальной ситуацией, сложившейся к началу VIII в. на полуострове. Местное население, истощенное поборами светских и церковных магнатов, нередко поддерживало завоевателей, видя в их победах поражение своих угнетателей. Стремление освободиться от рабства также руководило частью вестготов и испано-римлян. Еще одной категорией населения, открывавшей перед мусульманскими войсками ворота городов, были иудеи, положение которых в Вестготской монархии было бесправным и чрезвычайно тяжелым. Многие магнаты, по существу уже при вестготах самостоятельно управлявшие обширными землями, передававшие свои права на них по наследству и стремившиеся к политической независимости, предпочитали договариваться с мусульманами, понимая, что военное противостояние не поможет сохранить власть. Принимая ислам и признавая верховную власть далекого халифа, они продолжали, как и раньше, владеть и управлять своими землями, мусульманские же власти получали возможность опереться на них при установлении государственной системы управления.

Первый период мусульманского владычества в Испании (около 40 лет) характеризуется созданием здесь провинции Аль-Андалус, управители которой – вали́ – назначались и зависели от эмира, ведавшего африканскими территориями и сидевшего в Кайруане, или от самого халифа, находившегося в Дамаске. Вали принадлежит инициатива многих запиренейских походов во Франкское королевство (719–721, 725, 734 гг.), которая стала постепенно угасать после знаменитой битвы при Пуатье (732 г.). Набеги на земли франков предпринимали наместники северных и северо-восточных округов, поодиночке искавшие за Пиренеями богатую добычу, не в последнюю очередь обеспечивавшую им усиление власти в противовес Кордове. Стремясь укрепиться на полученных в управление землях, вали использовали любую возможность, дабы посеять среди христианской знати раздоры и обойти соперников-единоверцев, и действуя то дипломатическими, то военными средствами, освоить новое для них пространство.

Те представители вестготской знати, которые стремились продолжить борьбу с мусульманами, укрылись в Астурии, откуда, собственно, и начиналась Реконкиста. Христиане впервые бросили вызов арабам в битве при Ковадонге (718 г.). Затем, в царствование Альфонсо I (739–757 гг.), христиане присоединили к Астурии Галисию, юг Кантабрийских гор, области Льебана, Карранса, Бардулия. Земли к востоку и югу (Бискайя, Алава, Ордунья, Буреба, Амайя) – пустынные и десятилетиями не заселявшиеся, превратились в пограничные марки и в течение VIII–IX вв. подвергались постоянным набегам.

Однако самые жаркие схватки происходили в самом Аль-Андалусе. Его правители, с одной стороны, противостояли своим соотечественникам арабам, делившимся на враждебные кланы кайситов и кельбитов, а с другой – своим подданным-берберам, стремившимся сбросить арабскую власть. Ситуация стабилизировалась после подавления серьезного берберского восстания в 742 г. сирийскими всадниками (джундиес) Бальджа бен Бишра. Они осели в Испании и в союзе с двумя крупнейшими арабскими кланами йеменского происхождения (Лахм и Джудам), связь которых с кельбитами ослабла, с 745 г. в течение десяти лет поддерживали у власти своих ставленников. С 755 г. им был противопоставлен союз арабов-кельбитов и берберов, живших на севере полуострова, но к этому времени Аль-Андалус уже стоял на пороге великих политических перемен, спешивших к нему из метрополии.

В 750 г. в Халифате произошел переворот и к власти пришли Аббасиды, свергнувшие, а затем уничтожившие Омейядов. Уцелеть удалось лишь одному принцу – юному Абд ар-Рахману бен Муавии, который направил своего посланника, вольноотпущенника Бадра, в Аль-Андалус. Это случилось в 754 г. Сам принц бежал из Дамаска и достиг севера Африки, где обитало племя нафз, из которого происходила его мать.

В сложной внутриполитической ситуации, сложившейся в то время в Аль-Андалусе, Бадру и Абд ар-Рахману удалось привлечь на свою сторону некоторых сирийских джундиес, йеменцев и часть берберов. 14 августа 755 г. в Альмуньекаре Абд ар-Рахман первый раз ступил на испанскую землю. Ему предстояло еще сразиться за свою власть, подавив недовольство кайситов, выиграть битву у ворот Кордовы в 138 году хиджры (756 г.) и с триумфом въехать в этот город, где в главной мечети он был провозглашен эмиром Аль-Андалуса. В то время ему еще не исполнилось двадцати шести лет.

С приходом Омейядов к власти в Аль-Андалусе начинается новая эпоха в истории мусульманской Испании. Абд ар-Рахман стал родоначальником местной династии, которая в то же время была абсолютно легитимной с точки зрения любого мусульманина-консерватора, ориентировавшегося на метрополию, ибо восходила к первым праведным халифам. Утверждение в Багдаде власти Аббасидов, разумеется, не склонных признавать политическую победу принца, осложняло признание Абд ар-Рахмана, лишь давая в руки местной оппозиции козыри, но нисколько не убеждая его сторонников или народ. Это противоречие было разрешено благодаря аккуратной политике эмира, соблюдавшего по отношению к халифу все формальности и ритуалы, но на деле занимавшего независимую позицию.

Абд ар-Рахман I (756–788 гг.), которого арабские историки назвали аль-Дахиль (Переселившийся), правил долго и посвятил себя делу укрепления центральной власти. Шесть лет он сражался с берберами, жившими между долинами Тахо и Гвадианы, он положил конец оппозиции йеменцев. Во многом этому способствовало созданное им профессиональное войско, в которое набирались берберы из Северной Африки и рабы, выходцы из Центральной Европы. Это войско было способно противостоять арабам. При Абд ар-Рахмане Испания пережила еще одну волну эмиграции с Востока – сюда переселились родственники эмира, Омейяды или Марваниды, и их сирийские клиенты.

Именно при Абд ар-Рахмане I Карл Великий предпринял свой знаменитый поход на Сарагосу, финальный сюжет которого, битва в Ронсевальском ущелье, обессмертен в «Песне о Роланде». Эмир сохранил Сарагосу, однако должен был отказаться от попыток вернуть некоторые другие территории, отошедшие к христианам, в том числе благодаря франкам.

Большая мечеть в Кордове

Своему преемнику и сыну Хишаму I (788–796 гг.) эмир оставил государство, верное сирийским традициям организации управления и войска. Белое знамя Омейядов развивалось здесь гордо. Кордова сильно разрослась и превратилась в мусульманскую столицу. При Хишаме I династия Омейядов была окончательно признана в Аль-Андалусе.

На протяжении IX столетия, наиболее нестабильного периода, кордовские эмиры тратили силы прежде всего на поддержание мира в своих владениях: подавляли восстания арабов, берберов и мулади́ (местных христиан, принявших ислам) на пограничных территориях и вели священную войну с соседями-христианами. При аль-Хакаме I (796–822 гг.) произошло восстание в Кордове – Рабад. В 801 г. к франкам окончательно отошла Барселона.

Абд ар-Рахман II (822–852 гг.), став эмиром, быстро положил конец внутренним распрям. Он тоже воевал с франками, басками и семейством Бану Каси, вестготского происхождения, которое владело землями в долине Эбро; отразил нападение норманнов, разграбивших окрестности Севильи. Почти каждое лето эмир возглавлял сам или посылал войско против астурийских королей Альфонсо II и его наследника Рамиро I, он знаменит также походами на северо-восток против Барселоны и Жироны (842, 850, 852 гг.).

Пристальное внимание Абд ар-Рахман II уделял системе управления эмирата, которая подверглась при нем серьезной реформе: эмир ввел аббасидскую модель государства, которой восхищался. Она предполагала строгую централизацию аппарата, разделенного на два основных ведомства – канцелярию и финансы, которым подчинялись все звенья местной администрации.

Его сын и наследник Мухаммад I (852–886 гг.) правил мудро, но и он в конце своего правления столкнулся с возмущением против центральной власти в Мериде, под предводительством мулади Абд ар-Рахмана Ибн Марвана, прозванного Ибн аль-Джиллики – «сын галисийца». В результате отложился независимый принципат в Бадахосе.

Наследники Мухаммада I, аль-Мундир и Абд Аллах, пережили целую серию тяжелых конфликтов между арабами и мулади в районе Эльвиры и Севильи. В 903 г. мусульманами была завоевана Мальорка, на которой арабское присутствие до того было спорадическим.

В 912 г. Абд Аллах умер, оставив своему внуку Абд ар-Рахману неустойчивый трон. Абд ар-Рахману в это время только исполнился двадцать один год, но он был умен, проницателен и целеустремлен. С правления Абд ар-Рахмана III (912–961 гг.) началась новая блистательная эпоха в истории мусульманской Испании. Ему удалось усмирить севильскую оппозицию, вернув Севилью под власть Кордовы и лично подавить сопротивление Ибн Хафсуна, военачальника из мулади, вернувшегося к христианской вере и в попытках отстоять свою независимость укрепившегося в горах Ронды. К 928 г. эмир овладел Бобастро и основные силы Ибн Хафсуна были разбиты. Андалусия была наконец умиротворена.

В 316 году хиджры (929 г.) Абд ар-Рахман III принял титул халифа и государя правоверных и прибавил к своему имени почетное имя «аль-Насир ли-дин и Илах» – «победоносный воитель за веру Аллаха». С этих пор на политической карте Пиренейского полуострова появился независимый Кордовской халифат, просуществовавший до первой трети XI в.

Для того чтобы приступить к решению внутриполитических задач Абд ар-Рахману недоставало спокойствия в пограничных марках, поэтому прежде всего он занялся подавлением внутренних междоусобиц. В 930 г. под его руку был возвращен Бадахос, в 932 г. после двухлетней осады сдался восставший Толедо. Кроме того, кордовский халиф немало сил посвятил противостоянию христианской Испании и борьбе с распространяющимся на севере Африки влиянием Фатимидов. После смерти короля Рамиро II в 950 г., ввергшей Леонское королевство в смуту и кровопролитную усобицу между его сыновьями Ордоньо III и Санчо I (которого поддержала Памплона), Абд ар-Рахман выиграл несколько сражений, но граница постоянно подвергалась вражеским набегам. С 955 г. Ордоньо III платил кордовскому халифу дань, а его брат и преемник Санчо I в 958 г. вынужден был для принесения вассальной присяги ехать ко двору Омейяда, который помог ему вернуть трон.

Особенно заботило Абд ар-Рахмана появление в Ифрикии новой династии – Фатимидов, которые, казалось, угрожали самому Аль-Андалусу. Проводя свою политику в Северной Африке, халиф занял в 927 г. Мелилью, а в 931 г. его войска взяли Сеуту. В 951 г. к Кордовскому халифату был присоединен Танжер, Абд ар-Рахман сделал серьезные пожалования большей части племен зенетов центрального Магриба, чем обеспечил установление своего рода омейядского протектората над севером и центром Магриба.

Аль-Насир возобновил традицию, начало которой положил Абд ар-Рахман II столетием раньше, установив официальные отношения с византийским императором Константином VII Багрянородным. Константинополь и Кордова обменивались посольствами и подарками. Известно, что при Кордовском дворе побывали и послы германского императора Оттона I. Дипломатические отношения с христианскими государями Испании вообще были приняты. Граф Барселонский, граф Провансский, вице-графиня Каркассона, королева Памплоны – все они поддерживали активные сношения с Кордовой, вступали с ней в союзнические отношения, пользовались ее покровительством. Многие внутренние конфликты, происходившие внутри властных элит христианских королевств, разрешались при посредничестве Абд ар-Рахмана, который в ответ требовал установления даннических отношений.

Дворцовый комплекс Абд ар-Рахмана III. Мадина аз-Захра. X век

Абд ар-Рахман III был великим строителем и оставил Кордове восхитительные памятники архитектуры, из которых, к сожалению, дошла малая толика. Самые знаменитые из них – Кордовская мечеть и аз-Захра.

Мадина аз-Захра

В предгорьях, в 30 км от столицы аль-Насир приказал выстроить дворцовый комплекс. Мадина аз-Захра была его резиденцией, представлявшей собой настоящий город: и частные покои, и дворцовые помещения, и хозяйственные постройки. Как сообщают хронисты-мусульмане, ее заложили в 936 г. и возводили на протяжении 40 лет. Город располагался на трех ступенчатых платформах: самый высокий уровень был отведен под дворец халифа и его службы, средний – под сады, а на нижнем уровне находилась административная и торговая части города; здесь же в 941 г. была открыта большая мечеть. Когда двор был переведен в Мадина аз-Захра, точно неизвестно, но в 945 г. здесь уже принимали послов. Аль-Хакам II при жизни отца был назначен наблюдать за работами, а затем закончил новые постройки.

В строительстве приняло участие целое войско ремесленников. Ежедневно изготавливалось шесть тысяч кирпичей, не считая черепицы и отделочных материалов. Потребовалось четыре тысячи колонн, большая часть которых была привезена из Карфагена, а некоторые, розового и зеленого мрамора, из одной церкви в Ифрикии. Использовался оникс из Малаги и белый мрамор из Альмерии. Для строительства, украшения и внутренней отделки дворца были приглашены мастера из Византии и Багдада.

Открытые археологами части дворца представляют собой жилые помещения, кабинеты и приемные залы, выстроенные из камня; они располагались вокруг внутренних двориков, на нескольких параллельных линиях, разделенные между собой подковообразными арками, следуя типичной на востоке форме базилики. Большая зала Абд ар-Рахмана III была выполнена в том же стиле, что и Большая Кордовская мечеть – с пятью нефами, богатым декором и деревянным потолком. Во внутреннем декоре использованы геометрические орнаменты и растительные, с мотивами винограда, пальмовых ветвей и розовых соцветий. Заметно влияние византийского и аббасидского искусства декора. Во дворце содержались диковинные птицы и дикие африканские животные.

Город халифов пришел в упадок после восшествия на трон Хишама II, и в особенности после того, как аль-Мансур возвел свою собственную правительственную резиденцию. В начале XI в. Мадина аз-Захра окончательно захирела. Когда полтора столетие спустя Аль-Андалус посетил географ аль-Идриси, он нашел только разрушенные стены, и те потом были разобраны на камень окрестными жителями.

Абд ар-Рахман передал своему сыну аль-Хакаму спокойное, процветающее и очень богатое государство. Благодаря его трудам Кордова, «украшение мира» (как ее назвала монахиня и поэтесса, одна из образованнейших женщин своего времени святая Гросвита) соперничала, с одной стороны, с Кайруаном и важнейшими городами мусульманского Востока, а с другой – с Константинополем.

В ноябре 961 г. аль-Насир умер, препоручив власть своему сыну аль-Хакаму II (961–976 гг.), которому к этому времени было уже почти пятьдесят лет. Это был очень образованный человек, библиофил, и его правление, как сообщают арабские хронисты, было мирным и блестящим.

Ему наследовал Хишам II, совсем юный правитель, рожденный халифом в 965 г. от Субх, баскской рабыни. В 981 г. стараниями хаджиба Мухаммада Ибн Аби Амира и при поддержке кордовских юристов Хишам был отстранен от власти, теперь от его имени страной правил Ибн Аби Амир, известный как аль-Мансур, или в испанской традиции – Альмансор. Именно на его правление приходится расцвет военной мощи Кордовского халифата.

Ибн Аби Амир принадлежал к старому арабскому роду из Альхесираса и сделал блестящую карьеру при кордовском дворе, став хаджибом (своего рода майордом) и поставив под свой контроль всю жизнь юного халифа, имел огромное влияние на Хишама и его мать Субх. Он перенес администрацию из Кордовского Алькасара и из Мадина аз-Захра в новый, выстроенный им самим дворец, который был назван Мадина аз-Захира, что значит «блистательный город». Он провел реорганизацию войска: если раньше отряды составлялись по племенному и территориальному принципу, то теперь войско формировалось только по роду вооружения. К тому же новые воины принесли присягу верности не халифу, а только Ибн Аби Амиру. Он увеличил число отрядов наемников-христиан и включил в состав регулярного войска тех берберов, которым предоставил владения на полуострове и которые были обязаны ему своим благополучием. Благодаря этим мерам большинство воинов зависело лично от Ибн Аби Амира, что сделало хаджиба почти полным хозяином войска халифата.

Он сам командовал ими, будучи отличным стратегом, благодаря своим победам заслужил прозвище аль-Мансур би-ллах, «победитель милостью божией». Ему удавалось сдерживать Фатимидов, активизировавшихся в Ифрикии, и совершить множество победоносных походов вглубь христианских территорий. Христианские хроники и Романсеро повествуют о сокрушительных ударах, которые нанес аль-Мансур христианским королевствам севера, о разрушении храма Св. Иакова Компостельского в ходе кампании 997 г. против Галисии, о разорении Барселоны в 985 г. Короли Леона и Памплоны, граф Барселонский были вассалами и данниками хаджиба. Он вмешивался во внутренние распри, поддерживая лояльных халифату королей, размещая на их землях мусульманские гарнизоны, что позволяло контролировать ситуацию. К концу его правления, пожалуй, только некоторые земли Кастилии, Астурии и Галисии сохраняли фактическую независимость.

В 1002 г. в Мединасели, возвращаясь из похода против Кастилии, аль-Мансур умер. Его власть и влияние при дворе были столь значительными, что Хишам II пожаловал должность хаджиба его сыну Абд аль-Малику, по прозвищу аль-Музаффар, умелому правителю и талантливому полководцу. Спустя шесть лет аль-Музаффар умер, как и отец, на обратном пути из Кастилии.

После этого политические смуты, придворные интриги разных партий и слабость центральной власти ввергли Аль-Андалус в хаос, в котором погибли и младший Амирид (сын аль-Мансура, 1009 г.) и Хишам II (1013 г.), и дворец аз-Захира. Провозглашенный было кордовской знатью в 1027 г. халифом марванид Хишам III был вынужден бежать из города и искать убежища на севере, в Льейде, где и умер в безвестности.

Кордовский халифат перестал существовать, распавшись на небольшие государственные образования – тайфы (от араб. та’ифа – часть), подвластные местной знати арабо-испанского, берберского или славянского происхождения. С 1031 г. Кордова и прилегающая к ней округа управлялись советом знати.

Тайфы были разрозненными и разобщенными небольшими государствами, в политическом отношении слабыми. Как правило под властью правителя находился значительный городской центр и прилегавшие и зависевшие от него территории. В связи с этим их нередко называют по столичному городу. Следует также учитывать, что современники использовали для наименования своих государств вполне определенные термины – султанат, эмират, визират и проч., обходясь без обобщающего понятия «тайфа», введенного историками для упрощения.

Границы тайф были нестабильными. Эмиры постоянно находились в состоянии раздора со своими мусульманскими соседями-соперниками и мало что могли противопоставить христианским королям Севера. Теперь уже мусульманские государи искали расположения христианских королей, были заинтересованы в заключении с ними союзов, нередко принимали на себя вассальные и даннические обязательства.

Судьба тайф была разной: некоторым удалось сохранить независимость, другие даже расширили пределы своих владений, третьи быстро исчезли с политической карты, будучи поглощены агрессивными и более сильными соседями. В одних тайфах власть оказалась в руках арабской аристократии, в других перешла к знати берберского происхождения, в третьих создавалась усилиями клиентов Амиридов, профессионально занимавшихся управлением еще при жизни своих господ и покровителей. Однако, как бы ни складывалась история той или иной тайфы, почти все они пережили две эпохи африканского владычества на полуострове, каждый раз возрождаясь после распада северо-африканских империй, что демонстрирует востребованность такой формы в политической организации мусульман XI–XII столетий. Ее устойчивости способствовало и то обстоятельство, что христианские государства в это время также переживали период раздробленности – фактор, делавший их самих заинтересованными в союзах с мусульманами. Христианские государи чаще предпочитали иметь того или иного эмира своим вассалом и данником, а иногда и родственником, чем противником. Все это, разумеется, открывало широкие возможности для политического лавирования и дипломатических игр как мусульман, так и христиан.

Среди тайф, во главе которых встали потомки арабских завоевателей VIII столетия, следует упомянуть Кордову, Севилью, Сарагосу и Альмерию – крупнейшие и ключевые для власти мусульман центры на полуострове. В Кордове это были Джахвариды, чье маленькое государство стало легкой добычей Аббадидов, знатного рода йеменского происхождения, правившего в Севилье с 1023 г. На протяжении двух десятилетий Севильский эмират был самым могущественным из всех тайф, но даже его правитель аль-Мутамид бен Аббад был обязан ежегодной данью Кастилии.

Еще одним правителем арабского происхождения был Ибн Худ, утвердившийся в Льейде и Сарагосе (1039 г.), а затем распространивший свою власть на большую часть долины Эбро, включая Уэску, Туделу, Калатаюд. Государство худидов просуществовало почти 70 лет. На Леванте господство йеменского рода Бану Сумадих было еще продолжительней, начало ему положил Ман, провозгласивший свою независимость в Альмерии в 1041 г., его сын аль-Мутасим правил 40 лет и увеличил пределы своих владений за счет гранадских соседей.

Севилья

Одним из самых процветающих городов Аль-Андалуса была Севилья, известная мусульманам как Ишбилийа. Расположенная на левом берегу Гвадалквивира в 60 милях от океана, она окружена плодородными землями.

Древний иберийский Hispalis был возвышен до уровня второй столицы Бетики Юлием Цезарем, который назвал ее Colonia Iulia Romula. Еще в римские времена город был укреплен стенами. После мусульманского завоевания Севилья стала резиденцией Абд аль-Азиза и оставалась политическим центром страны до тех пор, пока вали аль-Хурр не выбрал Кордову столицей новой провинции Дамаскского халифата.

В 844 г. Севилья подверглась набегу викингов, что заставило Абд ар-Рахмана II возвести вокруг нее новые стены для защиты от пиратов. Эти стены, однако, были разрушены Абд ар-Рахманом III в 913 г., после того как он покорил мятежный город. К моменту падения халифата в Севилье в третий раз были возведены стены, которые перед лицом альморавидской угрозы укрепил аль-Мутамид. В XI в. Севилья превратилась в богатую столицу Аббадидов. К сожалению, не сохранилось ни роскошных дворцов Аббадидов, воспетых арабскими поэтами, ни правительственного дома (Дар аль-имара), обнесенного стеной с башнями.

В начале XII в. в Севилью вступили «люди с закрытым лицом» – так иногда называли воинов-альморавидов. Севилья стала тогда столичным городом. Позже Абу Йакуб Йусуф провозгласил город второй столицей обширной империи альмохадов – сразу после того как стал халифом. Он укрепил стены со стороны реки, поскольку они уже были подмыты водами Гвадалквивира.

Пика могущества Севилья достигла после того как альмохады оставили Кордову. В это время она поражала современников активной торговлей, связанной прежде всего с речным портом, который располагался на левом берегу Гвадалквивира. Еще не существовало моста, который связывал бы собственно город с мосарабским кварталом Триана на правом берегу, и от берега к берегу сновали лодочники, перевозившие людей, скот, товары, сюда же по реке поднимались корабли, пришедшие морем. Продукты доставлялись в город и по северным дорогам, через разные ворота, запиравшиеся на ночь и охранявшиеся. Некоторые из них дошли до наших дней, сохранив и свои названия. Так, Баб Макрина сейчас зовется Воротами Макарены, есть Ворота Хереса, Кармоны и Кордовы.

При втором халифе альмохадов было многое сделано для общественных нужд: протянут понтонный мост, налажена подача питьевой воды по 15-километровому акведуку. Выросло население Севильи, которую географ аз-Зухри называл «невестой» андалусских городов, а аль-Шакунди восхищался заботой жителей о своих домах: «В большей их части нет недостатка ни в проточной воде, ни в густолистых деревьях, таких, как апельсины, лимоны…».

Новые правители восстановили резиденцию, перестроив верхнюю часть башен, возвели чудесные дворцы на месте лагуны, осушенной еще по приказу аль-Мутамида столетием раньше под рощу и шатры. Абу Йакуб пожелал возвести новую Большую мечеть (150×100 м), строительство которой продолжалось и при его преемнике. Минарет мечети можно видеть и сегодня, правда, с несколько видоизмененными верхними ярусами: это знаменитая Хиральда, возвышающаяся над городом и свидетельствующая о красоте и могуществе альмохадской Севильи.

Центральные и юго-западные земли полуострова управлялись властителями берберского происхождения. В начале XI в. в Толедо власть оказалась в руках рода Дуль-Нуни. На западе с центром в Бадахосе утвердилась берберская династия Афтасидов (1022 г.), ослабленная со временем противостоянием Севилье, кроме того, она платила непомерную дань Кастилии. В Кармоне с 1023/1024 г. правили Бирзалиды, из берберского рода Зената, также постоянно сопротивлявшиеся экспансии Севильи. В Малаге с 1016 по 1058 г. правили Хаммудиды. Одна из ветвей этого берберского рода владела Альхесирасом вплоть до 1049/1050 г., когда хозяевами города стали севильские Аббадиды. История Зиридов Гранады, которые принадлежали к большому берберскому роду Санхаджа, отражена в записках, составленных четвертым и последним правителем этой династии Абд Аллахом. Гранадский эмир распространил свою власть и на Малагу, где правил его брат Тамин. Существовало также маленькое государство в Альбаррасине, где к власти пришел клан Бану Разин.

Хиральда – минарет мечети в Севилье (XII в.), позже превращенный в колокольню кафедрального собора

Богатые и могущественные клиенты Амиридов смогли утвердить свою власть на восточном побережье Аль-Андалуса и на Балеарских островах. Это были очень выгодные с точки зрения торговли и внешнеполитического положения земли. Хайран Раб, одаренный военачальник, вынужденный бежать из Кордовы из-за восстания, соединился со своими соратниками на Леванте и овладел Мурсией, которую вверил своему брату Зухайру, и в качестве столицы выбрал Альмерию, которую укрепил и украсил. После смерти брата Зухайр умело управлял государством, раздвинув его пределы до границ с Кордовой и Толедо, с одной стороны, и с Хативой и Баэсой, с другой. Он, однако, потерпел не одно поражение в сражениях с гранадскими Зиридами и умер в 1038 г. на поле боя. Его владения перешли к Абд аль-Азизу, сыну Абд ар-Рахмана (которого в латинских хрониках называли Санчуэло), Амирида, бежавшего в Валенсию (1021/1022 или 1026/1027 гг.) и провозгласившего себя независимым властителем. Но внук великого аль-Мансура не был умелым правителем, и вскоре эти земли отошли его зятю Ману, правителю Альмерии, и таким образом, как мы уже знаем, перешли в руки династии Бану Сумадих.

Самым выдающимся правителем, происходившим из рабов, был Муджахид аль-Амири, властитель Дении и Балеар с 1011 г. Морские силы были жизненно необходимы этому государству и позволили совершать блестящие рейды к берегам Италии, Франции, Каталонии. Располагая флотом в 120 кораблей, Муджахид в 1015 г. овладел Сардинией. Он соперничал с Альмерией и Валенсией. Его сын и преемник Али, рожденный от матери-христианки, поддерживал дружеские отношения с Барселонским графством, но был лишен своим зятем аль-Муктадиром Дении, которая была присоединена к владениям Худидов (Сарагосский эмират). Балеары же сохранили независимость вплоть до 1076 г.

В первой трети XI в. возвращение к власти правителя омейядского происхождения – единственное, что позволило бы восстановить общность Аль-Андалуса – было уже невозможно. Звезда ислама, свет которой доходил до дворов Памплоны, Бургоса и Леона, клонилась к закату. С 1055 г. мусульманские тайфы вынуждены были противостоять энергичному и сильному противнику в лице Кастилии. Король Фернандо I сражался с эмирами Сарагосы, Толедо и Бадахоса, брал крепости и налагал на эмиров дань. В 1064 г. в руки христиан перешли Коимбра и Барбастро. В 1085 г. Альфонсо VI, который и до этого оказывал сильное давление на аль-Кадира, мирно занял Толедо, а затем распространил свою власть на всю эту провинцию бывшего Аль-Андалуса.

Успехи Альфонсо VI заставили мусульманских правителей сплотиться и искать помощи в Магрибе, который к этому моменту был покорен альморавидским султаном Йусуфом Ибн Ташфином. К нему обратились за поддержкой правители Севильи (аль-Мутамид), Бадахоса (аль-Мутаваккиль) и Гранады (Абд Аллах). Альморавиды, кочевые племена из Сахары, сильно отличались от испано-мусульман. Они были непреклонными защитниками чистоты ислама маликитского толка. Переход Толедо в руки христиан произвел сильное впечатление и в Испании и в Магрибе. Йусуф больше не мог игнорировать призывы андалусских эмиров. Взяв Танжер и Сеуту, он принял решение переправиться в Испанию и вскоре высадил войска у Альхесираса. Кампания Йусуфа (при поддержке эмиров) против кастильцев завершилась полным разгромом противника в битве при Салаке 23 октября 1086 г. После этого Йусуф вернулся в Марокко.

Мусульманские тайфы в конце XI в.

Впрочем, наступление Альфонсо VI не было остановлено, и андалусские эмиры вновь и вновь призывали Йусуфа на помощь, пока в 1090 г. он не высадился на испанском побережье с твердым намерением остаться, покорив и подчинив себе маленькие мусульманские государства. В этом своем решении он опирался на призыв испано-мусульманских юристов, считавших, что он должен принять под свою руку Аль-Андалус и управлять им. Ослабленные постоянным военным противостоянием, абсолютно равнодушные к вопросам веры, обремененные налогами тайфы покорялись Ибн Ташфину, даже не всегда оказывая сопротивление. Абд Аллах, покинутый подданными, был вынужден сдать Гранаду. Альмерия, управляемая Бану Сумадих, оказала жалкое сопротивление. В Севилье аль-Мутамид пытался защищаться с помощью Альфонсо VI, но в 1091 г. капитулировал и пленным, со всей семьей был отправлен в Агмат. В 1094 г. Йусуф взял Бадахос и Лиссабон, легко присоединив к своим владениям практически все территории тайф. Независимость сохранила только Валенсия, которая в 1094 г. перешла под руку Родриго Диаса де Бивар, и Сарагоса.

В начале XII столетия мусульманская Испания была превращена в провинцию империи альморавидов. В 1102 г. альморавиды отвоевали Валенсию у вдовы Сида, в 1110 г. после смерти аль-Мустаина присоединили Сарагосу, правда, ненадолго, поскольку вскоре большая часть бассейна Эбро, включая Сарагосу и Таррагону, была захвачена арагонцами. Альфонсо Воитель, арагонский король, совершал рейды по всей восточной и центральной Андалусии. Но основная опасность надвигалась на империю с юга – альмохады, берберы из рода Масмуда, стали теснить берберов Санхаджа, к которым принадлежали альморавиды. Альмохады, вышедшие из горных районов марокканского юга, поддерживали религиозную реформу Махди Ибн Тумарта. В 1143 г. после 17 лет кровопролитной борьбы вся Берберия, от Атлантики до Триполитании, оказалась в руках Абд аль-Мумина, военачальника и правителя альмохадов, который стал первым халифом из династии Муминидов.

С падением государства альморавидов в Аль-Андалусе приблизительно на 30 лет возобновилась система тайф, впрочем, не в таком объеме как прежде, поскольку христианский север к этому времени был гораздо сильнее и тоже участвовал в дележе рухнувшей империи. К 1157 г. аль-Мумин укрепил свои позиции в Магрибе и всю свою энергию направил против испанских мусульман. Однако Ибн Марданиш, Король Лобо (Волк) из испанских сказок, бывший в это время правителем Мурсии и распространивший свою власть на земли Альбасете, Хативы, Дении, Хаэна, Басы, Убеды, Гуадикса, Кармоны, Эсихи и Гранады, не сдавался до 1172 г. Только второму халифу Абу Йакубу Йусуфу удалось восстановить империю на испанской территории. Он умер от раны, полученной при осаде Сантарена (1184 г.). Третий халиф Абу Йусуф Йакуб аль-Мансур заключил союз с королевством Леон, отделившемся в это время от Кастилии, благодаря чему в 1195 г. при Аларкосе, недалеко от Калатравы, войскам Альфонсо VIII было нанесено поражение. Теперь власть альмохадов простиралась до Гвадалахары. Впрочем, у этой победы были печальные для мусульман последствия, поскольку она заставила христианских королей объединиться и выставить против Мухаммада аль-Насира, четвертого халифа, сильное войско, разбившее его на голову в знаменитой битве при Лас Навас де Толоса, 16 июня 1212 г. Из-за внутренних трудностей кастильский и арагонский короли смогли продолжить наступление на юг только в 1225 г., так что империя альмохадов еще некоторое время просуществовала, постепенно приходя в упадок. Особенно ее подрывали внутренние смуты и прежде всего восстания в Валенсии и Мурсии, бывшие, с одной стороны, выражением недовольства народа, а с другой – проявлением политических амбиций местной знати. Валенсией завладел Заййан Ибн Марданиш, потомок знаменитого Короля Лобо. Мурсию взял Ибн Худ, из сарагосского рода Худидов.

В течение двух лет Ибн Худ овладел практически всем Аль-Андалусом, кроме Валенсии, но его королевство было очень хрупким. В 1230 г. он потерпел поражение при Хересе от Фернандо III, а в 1231 г. при Мериде, после чего его популярность резко упала. Неудачами Ибн Худа сумел воспользоваться Мухаммад бен Йусуф бен Наср, с именем которого связана новая страница истории мусульманской Испании.

Последнее мусульманское государство на Пиренейском полуострове возникло с закатом империи альмохадов. Его рождение было прямым результатом упадка северо-африканской власти и произошло в условиях набиравшей силу Реконкисты. Эти обстоятельства очень быстро привели к тому, что оно осталось единственным оплотом мусульманской государственности на полуострове.

В 1232 г., когда уже было ясно, что весь юг полуострова не подчиняется альмохадам, жители маленького городка Архона, что в окрестностях Хаэна, провозгласили султаном Мухаммада бен Йусуфа бен Насра, который, как говорили, был потомком одного из сподвижников Пророка. В течение года ему удалось при поддержке своих родственников Бану Наср и Бану Ашкилула распространить власть на Хаэн и Поркуну, Гуадикс и Басу, но он не устраивал кордовцев и севильцев и, чтобы удержаться, был вынужден в 1234 г. принести вассальную присягу Ибн Худу. Враждебность двух самозваных властителей Аль-Андалуса проявилась двумя годами позже, когда Наср участвовал в кампании Фернандо III против Кордовы. После того как город пал, Мухаммад вместе с христианским королем подписал с Ибн Худом договор. Недовольство населения Ибн Худом росло прежде всего из-за высоких налогов, связанных с огромной данью, наложенной на мусульман кастильским королем. Мухаммад бен Наср воспользовался сложившейся ситуацией и в 1237 г. вошел в Гранаду, превратив старый центр Зиридов в столицу нарождающегося Насридского эмирата. В следующем, 1238 г., в Альмерии был убит Ибн Худ, Мухаммад I взял этот город, а вскоре ему покорилась и Малага.

Ваза из Альгамбры – одна из серии декоративных ваз, созданных для дворца гранадских эмиров

Расстановка сил на полуострове к этому времени заметно изменилась в пользу христианских королей, совершавших победоносные походы на юг. Арагонцы заняли Балеары (1229 и 1239 гг.), покорили Заййана Ибн Марданиша, завоевав эмират, а затем и город Валенсию (1232–1238 гг.), присоединили Альсиру и Хативу Кастильцы рвались к Хаэну, занимавшему очень важное стратегическое положение. Маленькое Гранадское королевство могло выжить, только имея сильного покровителя.

Мухаммад I, политика которого отличалась практичностью и трезвостью, в 1246 г. подписал в лагере христиан под стенами осажденного Хаэна договор с Фернандо III, согласившись признать его своим сеньором и платить ему большую дань. Таким образом он, кроме прочего, надеялся избежать суровой участи своего мурсийского соседа, сына Ибн Худа, в 1243 г. покорившегося христианам после упорного сопротивления, что самым плачевным образом сказалось на условиях капитуляции.

Замирение с кастильцами позволило Мухаммаду I заняться домашними делами: необходимо было отладить систему власти во вновь образованном королевстве, внимания требовали и многочисленные беженцы-переселенцы с Леванта, из Мурсии и Баэсы, для которых был построен в Гранаде квартал Альбайсин.

История Гранадского королевства во второй половине XIII – первой половине XIV в. – это история постоянного политического лавирования, требовавшего от правителей внимания не только к кастильцам, нападавшим на их границы, взявшим Тарифу и Гибралтар, но и к североафриканским Маринидам, вытеснившим альмохадов и активно вмешивавшимся во внутрииспанские дела, а также и к сепаратистски настроенной знати, например, к собственным родственникам Бану Ашкилула, управлявшим Малагой и Гуадиксом. Во внешней политике Гранады немалое место было отведено и контактам с Арагонским двором, каталонские и арагонские купцы получили здесь широкие привилегии. В 1310 г. Фернандо IV Кастильский отошел от осажденного Альхесираса после переговоров с молодым султаном Насром, которого поддерживали высадившиеся в Испании войска Маринидов, и Жауме II Арагонским.

Помощь североафриканских властителей, впрочем, далеко не всегда обеспечивала гранадцам успех, о чем свидетельствует, в частности, поражение в битве при Саладо (1340 г.), вслед за которым, несмотря на отчаянное сопротивление, эмир Йусуф потерял Альхесирас и на десять лет был обложен данью кастильским королем Альфонсо XI.

Йусуф I (1333–1354) был одним из самых значительных правителей Гранадского эмирата. Он установил теплые отношения с Пере IV Арагонским, они обменивались посольствами и подарками. Он также пытался, хотя и безрезультатно, наладить контакты с Каиром. Он основал Медресе – первое такого ранга учебное заведение в эмирате. Гранада до сих пор хранит прекрасные постройки той эпохи (например, ворота Справедливости и дворец Комарес в Альгамбре).

Правление Мухаммада V (1354–1358, 1361–1391) началось, по словам мусульманских хронистов, с мира и процветания. Однако ему пришлось пережить государственный переворот, совершенный его сводным братом Исмаилом, бежать в Фес, искать поддержки у султана и у арагонского короля. Султан Феса Абу Салим выделил эмиру свою христианскую гвардию, а Пере Церемонный выдвинулся с войском в район Ронды, находившейся тогда под властью Маринидов, и оказал значительную помощь Мухаммаду в борьбе с узурпатором. К тому времени на гранадском престоле восседал уже Мухаммад VI, расправившийся с Исмаилом. Испугавшись, Мухаммад VI бежал в кастильские земли, где недалеко от Севильи и умер.

Гранада

В XIV в. Гранада считалась одним из самых населенных городов Европы. Скорее всего, в XIV–XV вв. город занимал площадь в 170 гектаров, а его население достигало 50 тыс. человек. Восточные путешественники восхищались его красотой и сравнивали с Дамаском. Кастильцы при взятии города насчитали в нем 40 тыс. человек.

В отличие от Кордовы и Севильи, Гранада была городом, основанным мусульманами. В античности и в первые века арабского владычества городским центром этого района была Эльвира (Илиберис), расположенная в предгорьях в 10 км на северо-запад от Гранады. Однако в XI в. она пришла в упадок, и роль столицы перешла к Гранаде. Владевшие ею Зириды укрепили город высокими стенами, которые разрослись в конце XIII в. с появлением новых кварталов: Наджад, за стенами которого находился также квартал гончаров, возник на юге, а Альбайсин – на севере. Название последнего связано скорее всего с переселившимися сюда в 1226 г. жителями Баэсы, но существует также версия, что это был «квартал сокольничих».

Гранада обладала двойными стенами. Одна линия стен шла от «верхнего города», Альгамбры, вниз, затем вдоль реки, а в районе Биб аль-Дифаф (Ворот Барабанов) соединялись с Альгамброй. Вторая линия стен шла от возвышенности Альгамбры до Ворот воды, напротив Хенералифе. Внутри этих укреплений вплоть до XVI в. сохранялись стены XI столетия, которыми были окружены старые зиридские кварталы – Алькасаба, Кадима и Худерия, еврейский квартал. В Гранаде было 26 ворот.

Центральное ядро города, мадина, находилась на равнинной части, на левом берегу Дарро. Улицы вокруг Большой мечети были широкими, и к ней не пристраивались другие здания. Здесь же находились помещения для занятий религиозными науками. Рядом располагались лотки присяжных свидетелей и лавки аптекарей. Недалеко от мечети возвышалась школа, с классами и своей молельней, имелись и спальни для обучающихся. В центре города было много базаров, самый известный из которых, Кайсариййа (исп. alcaiceria), обладавший собственными стенами, славился предметами роскоши и тканями. Крытые лавки образовывали внутри него целые улицы, а на ночь он закрывался десятью воротами, как утверждал испанский историк Мармоль Карвахаль, сравнивавший его с подобным же базаром в Фесе.

На левом берегу реки размещались товарная биржа и квартал со складами, сдававшимися в наем чужеземцам. Квартал соединялся мостом с Кайсариййей и площадью Большой мечети. Кроме него в городе было еще четыре моста и среди них мост Кади, построенный в 1055 г. и связывавший Алькасабу с Альгамброй.

В эпоху Насридов Гранада обросла новыми кварталами: это уже упоминавшийся квартал гончаров и Наджад с его шатрами и садами, это Ареналь и Альбайсин, обладавший автономией, собственными судьями и Большой мечетью, это Антекеруэла, основанная беженцами из Антекеры после 1410 г. Надо всеми ними возвышалась Альгамбра, квартал, превращенный в настоящий город. Отсюда можно было видеть дворцы, башни, белые загородные дома, утопавшие в садах, и простиравшиеся вокруг лесистые холмы.

Мухаммад V был талантливым и практичным политиком. Он активно прибегал к дипломатическим формам урегулирования конфликтов, заключал мирные договоры с Кастилией и Арагоном, поддерживал дружеские отношения с Марокко, Тлемсеном, Тунисом и Каиром. Кроме того, эмир умело использовал внутренние неурядицы своих врагов, что позволило ему вернуть Альхесирас, Ронду и Гибралтар (последнее владение Маринидов на полуострове). При Мухаммаде V продолжалось строительство в Альгамбре: например, был возведен знаменитый Дворик львов. Его политику продолжали сын Йусуф II и внук Мухаммад VII. Однако их преемник Йусуф III столкнулся с уже окрепшей Кастилией и в 1410 г. потерял Антекеру. Это поражение продемонстрировало уязвимость Гранадского эмирата.

После смерти эмира Йусуфа III в 1417 г. при малолетнем наследнике власть оказалась в руках визиря из арабского рода Бану Саррадж, в христианской традиции известного под именем Абенсеррахов. Они развязали в стране междоусобную войну, обескровившую королевство и ослабившую центральную власть. Только в 1464 г., с восшествием на престол Абу ль-Хасана Али (1464–1482), в христианских хрониках известного как Мулей Асен (Muley Hacén), ситуация стабилизировалась. Новый эмир занялся реорганизацией войска, жестоко подавил восстание Бану Саррадж в Малаге, навел порядок на дорогах королевства. Почти каждое лето он совершал набеги на христианские земли.

Успехи гранадцев во многом были возможны благодаря смуте, охватившей Кастилию. Однако в 1479 г. был подписан договор в Алкасовас, положивший конец гражданской войне и закрепивший объединение Кастилии и Арагона, чьи монархи, Католические короли, начали подготовку похода на юг. Над Гранадским королевством, последним оплотом мусульманской власти на полуострове, сгущались тучи. В 1482 г. испанцы взяли Альхаму.

Эти события, однако, не остановили вспыхнувшую с новой силой междоусобицу среди гранадской знати. Абу ль-Хасан был свергнут в результате заговора, во главе которого стояла его жена Айша и их сын Абу Абд Аллах Мухаммад Ибн Али, или просто Мухаммад XII, в христианской хронистике известный как Боабдиль. Эмир бежал со своим братом Мухаммадом бен Садом, прозванным аль-Загаль, что значит Храбрый, в Малагу. В 1485 г. он скончался, передав права наследования брату. Тем временем Боабдиль безуспешно сопротивлялся северной угрозе. После неудачного похода против Фернандо и плена (1483 г.) эмир был связан секретным договором с Католическими королями и не мог помешать им взять Малагу и Велес-Малагу (1487 г.). К этому моменту после тяжелой обороны уже капитулировали Ронда и крепость Лоха (1485 и 1486 гг.). После пятимесячной осады пала Баса, и аль-Загаль, оставив борьбу, сдал Альмерию и Гуадикс (1489 г.), а сам перебрался со своими соратниками в Оран. Окруженные со всех сторон гранадцы безрезультатно искали помощи у собратьев по вере в Африке. В конце 1491 г. Изабелла повелела возвести недалеко от Гранады крепость Санта Фе, в результате чего город оказался в безнадежном положении. В это время Боабдиль вел секретные переговоры с Католическими королями о сдаче города и подписал в Санта Фе три документа, которые содержали условия капитуляции Гранады. 2 января 1492 г. он вручил христианам ключи от города и тайно от гранадцев выехал в Альпухарру, которая была ему пожалована. Закончил он свои дни в Фесе в 1533 г.

«Двор львов» во дворце эмиров в Альгамбре. XIV в.

6 января 1492 г. в Гранаду въехали Католические короли. Два с половиной века просуществовало небольшое исламское государство – Гранадский эмират, отстаивая собственную независимость от северян-христиан и южан-мусульман, стремившихся прибрать к своим рукам его богатейшие порты и связи, развитую торговлю и текстильное производство. Пожалуй, его вклад в сокровищницу испанской и европейской культуры, в том числе и политической, вполне сопоставим с вкладом Кордовского халифата. В известном смысле он даже может представлять больший интерес, поскольку предлагает новый для ислама опыт – Гранадский эмират был государством, родившимся не на Востоке и не в условиях политического доминирования ислама в регионе, как то было с Кордовским халифатом. Он был продуктом андалусской, а не аравийской, персидской, африканской и т. д., истории. Стоявшие во главе его люди принадлежали к андалусской общности и говорили на южном наречии романсе и местном диалекте арабского, они ориентировались на политические порядки соседей-христиан, что в частности сказалось на статусе эмира, частенько одевались по европейской моде, но сохраняли религиозную и этническую идентичность. Наконец, Гранадский эмират был встроен в исключительно европейскую систему вассальных связей, существовавшую на Пиренейском полуострове, хотя органы управления оставались во многом традиционно восточными.

С точки зрения политической истории пример Гранадского эмирата необычайно интересен именно синтезом европейских и восточных элементов.

Система управления, которая была принята на землях, подвластных мусульманским правителям, резко отличалась от известных Европе моделей и оказала вполне очевидное влияние на христианские потестарные органы.

В течение восьми столетий на Пиренейском полуострове существовала исламская государственность, по природе своей теократическая, которая воплощалась на разных этапах политического развития в различных формах.

Поначалу Аль-Андалус вошел в состав обширной провинции, земли которой простирались от Египта до Марокко. Военачальники, возглавлявшие испанские кампании, осуществляли здесь верховную власть именем халифа, но чувствовали себя достаточно независимыми, поскольку одновременно являлись правителями северо-африканских земель. И Муса ибн Нусайр, и Тарик самостоятельно подписывали капитуляции, чеканили монету и назначали себе заместителей.

Эта практика была быстро пресечена Дамаском, где предпочитали видеть во главе приобретенных земель покорных управителей – вали. По существу власть была передана в руки военных, которые редко удерживали ее дольше двух лет, в силу прямой зависимости от настроений в войске. В сферу их полномочий входили также фискальные, судебные, административные и духовные вопросы. Они опирались на вали более низкого статуса, которым поручалось управление отдельными областями и пограничными марками. Аль-Андалус был выделен в отдельную провинцию.

Это во многом облегчило установление здесь власти эмира в середине VIII столетия. Бежавший после переворота в Дамаске на Север Африки последний Омейяд никак не смог бы претендовать на власть над огромными и в высшей степени неоднородными пространствами мусульманской Африки. Договориться с политической оппозицией в Аль-Андалусе было гораздо проще и, как показала история, весьма перспективно. Приход к власти Абд ар-Рахмана способствовал важным институциональным изменениям. Он стал первым эмиром Аль-Андалуса. Будучи мудрым политиком, он проводил и поддерживал необходимые мероприятия политического характера, дабы разрыв с центром, теперь уже Аббасидским, не нанес ущерба ни власти Омейядов в Испании, которая была признана легитимной не сразу, ни религиозной общности, которая объединяла Аль-Андалус и метрополию. Однако по сути он чувствовал и вел себя как самостоятельный правитель, халиф.

При Абд ар-Рахмане I войско лишилось возможности провозглашать эмира. Отныне правитель лично назначал преемника в присутствии аристократии и народа. Власть передавалась внутри рода Омейядов, по мужской линии, однако принцип передачи власти от отца к старшему сыну известен не был. Такое нововведение было весьма характерно для исламской государственности VIII в.: оно отразило стремление власти закрепить свои позиции, обеспечить преемственность и стабильность, в жертву чему был принесен древний выборный порядок.

Эмир собрал вокруг себя знать, прежде всего, арабов и сирийцев, которым поручались все дела по управлению страной. Постепенно сложилась целая система должностей, на которые назначал только эмир, делегируя сановникам свои полномочия и принимая специальную присягу на верность. Важнейшие политические и административные посты занимали визири, ведавшие самыми разными вопросами, среди которых первый именовался хаджибом и заведовал дворцовым хозяйством.

С течением времени Аль-Андалусу предстояло превратиться из провинции в самостоятельное государство, что самым непосредственным образом сказывалось и на системе управления. Так, Абд ар-Рахман II провел серьезную административную реформу, во многом ориентируясь на достижения Багдада. Территория страны была разделена на провинции (куры), во главе которых стояли вали. При помощи сложной и отлаженной системы сношений местные органы контролировались центром. Центральный аппарат был выстроен по аббасидскому образцу, введены высшие должности, предполагавшие отправление сановниками политических, фискальных, судебных и военных функций. Серьезные изменения коснулись полномочий хаджиба, который после реорганизации превратился в первого министра, местоблюстителя халифа, он возглавлял все службы двора, ведал центральной и провинциальной администрацией и войском.

Все органы центрального управления эпохи эмирата находились в Кордовском Алькасаре и входили в состав двух подразделений: государственной канцелярии и главного управления финансами. Второе было самой централизованной службой Аль-Андалуса. Во главе его стоял визирь, под началом которого работали казначеи, управлявшие, распределявшие и хранившие фонды; они происходили из аристократических арабских семей и богатых семей моса́рабов и иудеев, чьи обязанности были весьма разнообразными. Они в свою очередь управляли большим числом «интендантов» и счетоводов. Такая же структура работала и на провинциальном уровне.

Казна делилась на три части: средства, предназначавшиеся на религиозные нужды (ими ведал кордовский кади), частные средства эмира и его дома, и публичные фонды, шедшие на государственные нужды.

Характерной, также генетически восточной, чертой центральной администрации и дворцовых служб Аль-Андалуса было присутствие в аппарате большого числа людей самого разного социального статуса, например, многие из сановников и официалов были клиентами или рабами, среди которых важные государственные посты занимали и евнухи.

В 929 г. Абд ар-Рахман III принял титул халифа и правителя правоверных. С этого времени Аль-Андалус de iure обрел самостоятельность, став халифатом (его иногда называют Кордовским – по столичному городу), что мало отразилось на властных структурах, но явилось логическим и важным этапом в развитии исламской государственности на полуострове.

В начале XI в. мусульманское государство Аль-Андалуса переживало процесс отделения светской власти от религиозной, что выливается во внутренние раздоры и междоусобицы сепаратистски настроенной знати, с которыми ослабевшая центральная власть справиться не могла. К 1031 г. политическая карта Пиренейского полуострова украсилась множеством небольших, претендовавших на самостоятельность государственных образований мусульман. Следует подчеркнуть, что ни один правитель тайф никогда не претендовал на титул халифа и правителя правоверных или на восстановление политического единства Аль-Андалуса. Тем сановникам, аристократам и военачальникам, которым удалось захватить власть и которые оказались способны организовать управление и защиту определенной территории, было свойственно принимать ни к чему не обязывавшие титулы: хаджиб, эмир, малик, сахиб, даже султан.

Правители тайф сами назначали своих преемников, принимали присягу на верность, формально сохраняли атрибуты власти, следуя кордовским традициям. В то же время они активно использовали наемные войска, что требовало больших средств, которые добывались при помощи новых, не коранических, налогов. Одно это делало их власть сомнительной с точки зрения Божественного Закона. Союзные и вассальные связи с «неверными», в которых участвовали все тайфы в силу включенности в сеньориальную систему взаимоотношений, способствовало тому не меньше. Возможно, именно благодаря свойственной верхушке политико-религиозной толерантности, переходившей в безразличие, альморавидам и альмохадам, проповедовавшим идею ислама и исламского государства, удалось легко справиться с тайфами и восстановить единство мусульманских территорий.

При альморавидах (1111–1150), а затем и при альмохадах (1150–1212), Аль-Андалус превращался в провинцию северо-африканских империй, которые в свою очередь были склонны искать политической поддержки у Аббасидов и ради этого признавали верховную власть халифа, принимая титул «эмира мусульман». От их имени Аль-Андалусом управлял вали – наместник, которому делегировались самые широкие полномочия, он же командовал военными подразделениями.

Разумеется, система должностей и государственного управления претерпела решительные изменения в период тайф, которые не нуждались в таком масштабном и разветвленном аппарате, как обширный халифат, и при африканских династиях, в основе управления которых лежал кланово-племенной принцип. Например, должность визиря могла трансформироваться в исполнение обязанностей секретаря и замещаться людьми учеными, или визирем мог именоваться любой, причастный к администрации. В эпоху альморавидов функции визирей были весьма неопределенны, а при альмохадах, не знавших четкой системы управления, все должности, в том числе и визиря, пришли в упадок. В последней из тайф – в Гранадском эмирате – визирей было несколько, и по статусу и сфере ответственности они напоминали придворных-министров. В то же время практически все мусульманские политические образования, существовавшие на Пиренейском полуострове после распада халифата, воспроизводили в той или иной степени систему канцелярии, принятую в Кордове. В целом государственный аппарат развитого Средневековья характеризуется здесь меньшей специализацией должностей и сокращенным штатом должностных лиц. Так, в Гранаде эмир поначалу сам занимался всеми фискальными вопросами.

Самое непосредственное влияние на систему управления, принятую на христианских землях полуострова, оказала мусульманская система местной администрации, главные должности которой были заимствованы северными соседями и функционировали на протяжении многих веков и после падения не только Кордовского халифата, но и Гранады. Речь идет о трех важнейших фигурах исламской администрации. Сахиб аль-сук (в испанской традиции превратившийся в сабасоке), господин рынка, надзирал за порядком и безопасностью на рынке, за торговыми сделками. Аль-мухтасиб (в испанской традиции альмотасен) следил за ценами и качеством товаров и ремесленных изделий, разбирал возникавшие в связи с этим споры, кроме того, отвечал за сбор торговых пошлин. Сахиб аль-мадина (в испанском варианте сальмедина), господин города, в период халифата назначался, видимо, только в Кордову, в других городах подобного должностного лица не было, что по всей вероятности должно было измениться в эпоху тайф, судя по распространенности должности сальмедины в испанских городах. Изначально он занимался всеми делами, которые относились к сфере внутренней политики, и замещал эмира или халифа в его отсутствие. На пограничных землях Аль-Андалуса, обладавших особым статусом и администрацией, главным должностным лицом был аль-каид (в испанской традиции ставший алькайдом).

Что же касается судебной системы мусульман, то на протяжении всей истории Аль-Андалуса она оставалась наиболее консервативной и традиционной частью системы управления, непосредственно связанной с восточными корнями, что было обусловлено хорошо известной слитостью права и религии в исламском государстве. Высшая судебная юрисдикция принадлежала эмиру или халифу, который делегировал свои полномочия столичному кади – судье, власть которого практически ничем не была ограничена, поскольку он являлся и высшим авторитетом в области права, и блюстителем справедливости, и духовным лидером общины правоверных. Соответственно в эпоху эмирата и халифата такими полномочиями обладал кордовский кади, которому подчинялись все мусульмане Аль-Андалуса, позже – кади столичных городов, ведавшие мусульманским населением тайф. Кади назначался пожизненно, судил независимо и свободно, и далеко не всякий соглашался принять на себя такой груз ответственности и забот. В каждой куре был свой кади, также назначавшийся правителем, часто по представлению с места. Мусульмане, оставшиеся жить под властью христианских королей, сохранили должность кади в качестве главы мусульманской общины и администрации. Назначали их в XIII–XV вв. христианские короли.

Исламская государственность на Пиренейском полуострове прошла несколько закономерных этапов развития: становления с ярко выраженным процессом оформления властных институтов и должностей, укрепления центральной власти и обретения самостоятельности, дробления власти в результате отделения светской власти от религиозной. Следует подчеркнуть, что изменения были вызваны прежде всего глубинными внутренними процессами, происходившими в социальной и политической жизни Аль-Андалуса. Соседство с христианскими государствами в той степени, в которой оно вообще могло оказать воздействие на политическое устройство центров, базировавшихся на иной религиозно-правовой системе, стало сказываться в эпоху тайф и позже. Как правило влияние осуществлялось посредством включения тайф в общепиренейское политическое пространство, что предполагало встроенность в сеньориальные отношения. Именно это обстоятельство в наибольшей степени способствовало преодолению цивилизационных границ на политическом уровне. По всей видимости, XI–XII столетия должны были стать в этом плане продуктивными, поскольку и христианская и исламская государственность в это время переживали период малых форм, оказавшийся, как показал исторический опыт, самым плодотворным для процессов синтеза. Успехи Реконкисты, сокращение территорий, находившихся под мусульманским политическим господством, разумеется, нарушили равновесие. Гранадский эмират очевидным образом зависел от внешнеполитической обстановки и все ресурсы расходовал на сохранение и защиту фактической самостоятельности и политической идентичности.

Глава 2. Социальные практики ислама на Пиренейском полуострове

[6]

С приходом мусульман на Пиренейский полуостров радикальным изменениям подверглось социальное устройство и резко изменился облик общества. Прежде всего, оно стало гораздо разнообразней в этническом отношении. Теперь к испано-римскому и вестготскому элементам, которые сами в свою очередь накладывались на кельтский, прибавились арабы и берберы, делившиеся на роды и племена очень разного происхождения.

Гетерогенность андалусского общества усугублялась и появлением новой доминирующей религии – ислама, покориться которому пришлось и христианам, и иудеям.

Социально-этнический портрет

Первая волна арабов, достигшая полуострова с Тариком и Мусой бен Нусайром, слилась с джундидами – конной дружиной Бальджа бен Бишра, которая комплектовалась из сирийской и восточной знати. Джунд с Иордана обосновался в районе Рельо, джунд палестинский – в Сидонии, из Эмесы – в Ньебле и Севилье, а в Хаэне расположился джунд из Киннасрина. Египтяне, бывшие наиболее многочисленными, осели в Беже, Осконобе, Алгарве и Мурсии. Дамасский джунд обосновался в Эльвире и немного позже впитал в себя клиентелу (мауали) Абд ар-Рахмана I. Трудно сказать точно, сколько арабских воинов пришло в VIII в., но скорее всего их было немного. Средневековые арабские авторы говорят о 18 тыс. человек, набранных в войско Мусой, и о 10 тыс. – 12 тыс., пришедших с Бальджем. Установление власти Марванидов в Аль-Андалусе повлекло за собой новую волну переселений сирийских арабов, долгое время сохранявших древние обычаи. В эпоху халифата выходцы из самых разных регионов Востока – из Хиджаза, Ирака, Йемена, Сирии, Египта, Ливии, Ифрикии, Магриба – селились в наиболее важных городах, занимали высокие должности в государственном и городском управлении, вели торговлю или возделывали землю. Они вступали в смешанные браки и союзы, их потомки нередко тоже причислялись к арабам, отчего еще сложнее определить долю этнических арабов в Аль-Андалусе.

В последующих переселениях наибольшую роль играл берберский элемент. Выходцы из Северной Африки заселили центральные земли Аль-Андалуса и его горные районы на востоке. Все указывает на то, что они быстро арабизировались и даже забывали свой язык. В конце X в. в испанские земли перебралось большое количество североафриканцев: сначала Омейяды, а затем и Амириды активно набирали их в войско. Берберы доминировали и в Гранаде (столица берберской династии Зиридов после 1012 г.). Особенно много их стало здесь во времена альморавидов и альмохадов: собственно название столицы «Гарната», или «Агарната», скорее всего происходит от берберского топонима «Керната».

Еще одним достаточно значительным элементом мусульманского общества были негры, как правило, рабы из Судана. Личная гвардия халифов формировалась именно из них, во времена аль-Хакама II и аль-Мансура ни один поход не проходил без активного участия суданского подразделения. В городах даже больше, чем рабов-мужчин, было чернокожих рабынь, поскольку они очень ценились и в хозяйстве и в качестве наложниц.

В Кордовском халифате дворцовые рабы, в том числе евнухи, были практически исключительно европейского происхождения. Их называли сакалиба, т. е. славяне. В действительности этим термином обычно обозначали пленных из континентальной Европы, от Германии до славянских стран, которые затем продавались в мусульманские земли и в Византию. По свидетельству Ибн Хаукаля, восточного путешественника середины X в., рабы в Кордове происходили не только с берегов Черного моря, но и из Калабрии, Ломбардии, франкской Септимании и Галисии. Среди них встречались люди выдающихся политических и военных талантов, делавшие блестящую карьеру при дворе эмиров и халифов, активно вмешивавшиеся в политические дела. Нередко рабы становились вольноотпущенниками, богатыми и имевшими собственных рабов. Видимо, они не очень смешивались с остальной частью андалусского населения, что объясняет тот факт, что после падения халифата они решили образовать на востоке Аль-Андалуса свое государство.

Среди пленных, которых приводили из Гаскони, Лангедока, Испанской марки и страны Басков, были и женщины, блондинки со светлой кожей, из числа которых эмиры и халифы выбирали наложниц, а знатные сановники и богатые купцы покупали себе рабынь.

Местное испано-римское и вестготское население разделилось на две группы. Первая добровольно покорилась завоевателям, арабизировалась, принимала веру, язык и культуру мусульман, смешиваясь с ними. Муваладун, или мусалима, как их называли (они же ренегадос в испанской христианской традиции) с конца VIII в. интегрировались в мусульманское общество. Омейяды продолжали умелую политику первых эмиров по привлечению местного населения, для которого мусульманский режим по сравнению с готским имел ряд несомненных преимуществ.

Мусалима

Мусалима почти всегда сохраняли свое родовое имя на романсе, иногда переводя его на арабский. Андалусские биографические сборники упоминают такие родовитые фамилии, как Бану Саварико и Бану Анхелино из Севильи, Бану Карломан, Бану Мартин и Бану Гарсия. Ибн Хазм из Кордовы (XI в.), тоже из семьи мусалима, в своем генеалогическом трактате среди прочего реконструировал историю могущественного рода Бану Каси. Касио был графом во времена вестготов, но с приходом арабов принял ислам и сохранил власть над обширными территориями Борхи – Туделы – Тарасоны. Некоторые из муваладун подчеркивали свои готские корни, как, например, историк Ибн аль-Кутийа, что значит по-арабски «сын готки», считавший себя потомком принцессы Сары, внучки Витицы. Следуя примеру арабских и берберских семей, некоторые фамилии из мусалима, выбрав арабское имя или прозвание в качестве родового, прибавляли к нему увеличительный суффикс из романсе «ūn» (ón): отсюда произошли имена Хафсун (Хафс), Гальбун (Галиб), Абдун (Абд Аллах).

Среди потомков вестготов и испано-римлян немало было и тех, кто предпочел сохранить религию предков и собственную идентичность. Они расселялись более или менее компактными общинами, которые были встроены в мусульманскую общественную и государственную систему, обладая широкими правами автономии. Христиане, жившие под властью мусульман, вскоре были прозваны мосарабами, т. е. арабизированными, поскольку они никогда не жили изолированно: они владели арабским, восхищались культурой мусульман, переняли восточный и арабоязычный порядок составления документов и нотариальных актов. Мусульмане в свою очередь знали и использовали романсе. Вообще, следует отметить, что они не создали в Испании замкнутой военно-политической касты. Центральная власть активно привлекала к сотрудничеству старую испано-готскую верхушку и проводила политику, ориентированную на привлечение широких слоев населения к сотрудничеству. В целом политика кордовских правителей опиралась на положение ислама об ахль Китаб – людях Книги, или как мы сказали бы – Писания, к которым причислялись иудеи и христиане. Традиционно, по примеру порядков, принятых в метрополии, им предоставлялась автономия в решении внутренних дел, право на исповедание своей религии, обладание своим судом и правом, своими культовыми сооружениями. В тайфах вопросы вероисповедания вообще отошли на задний план: толерантность предыдущей эпохи сменилась абсолютным безразличием, как нередко отмечалось в хронистике того времени, к конфессиональной принадлежности.

Конечно, появившиеся на полуострове альморавиды и, особенно, следовавшие за ними альмохады принесли с собой совсем другое религиозное чувство – раскаленное пустынным солнцем и горящее в сердце вчерашнего кочевника. Однако сильно изменился к тому времени и сам Аль-Андалус, населенный уже не завоевателями, арабами и берберами, и покорившимися испано-готами, а андалусцами, по-разному определявшими свое происхождение и предпочитавшими дома говорить на разных языках, но принадлежавшими к единому социальному организму.

Мосарабы практически исчезли как элемент социальной жизни в Гранадском эмирате: в большинстве своем они ушли под власть королей-единоверцев. Нам известно лишь о временно и в очень ограниченном числе живших здесь членах посольств, пленных и искавших убежища мятежниках, а также о торговых представительствах христиан в Гранаде и Малаге.

Квартал Альбайсин в Гранаде

В отличие от них иудеи, так же как и мосарабы на протяжении всей истории Аль-Андалуса жившие бок о бок с мусульманами и обладавшие автономными правами, по-прежнему фигурировали в общественной картине последнего исламского государства. Они были изгнаны или обращены в христианство после его покорения Католическими королями.

* * *

Фрагментарные и неточные источники не дают возможности детально изучить испано-мусульманское общество эпохи тайф и североафриканских империй. Пожалуй, с уверенностью можно отметить существенное преобладание в этот период берберского элемента, который постоянно подпитывался переселенцами из Магриба, над арабо-испанским. Так, известно, что воины Зави бен Зири, принадлежавшие к племени Санхаджа, коих вместе с женами и детьми насчитывалось около тысячи человек, объединились с Заната и превратились в преобладающую этническую группу. В то же время на юго-востоке Аль-Андалуса арабы, сирийцы и местное арабизированное население образовали единую андалусскую общность, складывание которой относится, вероятно, к XIII столетию. Христиане и иудеи жили в Риане и Эльвире, в Хаэне и Гранаде. Рабы, суданские негры и христианские наемники, рекрутировавшиеся за пределами Аль-Андалуса, также оставались заметной частью общества. При альморавидах воины-санхаджа, берберы, и наемники из негров смешивались со старой арабо-андалусской знатью, так что ко времени альмохадов подлинно арабский элемент, по всей вероятности, исчез. В конце XII в. в Испанию переселилось большое количество арабских кочевников из Ифрикии.

В Гранадском эмирате жили потомки сирийских арабов, мосарабов, берберов, иудеев и рабов разного происхождения, смешавшихся во второй половине XIII в. с теми мусульманами, которые бежали от Реконкисты из Баэсы и с Леванта, затем из Кордовы и Севильи, позже из Хаэна и Мурсии. Кроме того, гранадские земли пережили очередную волну переселения разных берберских племен, родственных Маринидам. В XIV в. недалеко от Гранады появилась небольшая община мистиков из Индии и Хорасана, а рядом с Малагой существовал рибат (квартал) суданских негров. Из столь разнородных элементов сложился тип андалусца, согласно Ибн Хальдуну (историк и философ XIV – начала XV в.), очевидным образом отличавшегося от магрибинца необыкновенной живостью ума, выдающейся способностью к обучению и физической ловкостью.

В среде гранадской аристократии было принято подчеркивать арабские корни и надменно гордиться своим древним и знатным происхождением. Например, считалось, что Мухаммад бен Йусуф бен Наср, основатель династии, восходил по ветви Насридов к роду Саада бен Убады, предводителя племени хазрадж, из тех соратников Пророка, которые помогали во время его бегства из Мекки в Медину; предки эмира жили в Испании с конца II в. хиджры (VIII в.).

Что же касается социальной стратификации мусульманского общества Аль-Андалуса, то она на практике была не менее сложной, чем этнический состав населения, поскольку в обязательном порядке учитывала его. В то же время, с точки зрения мусульманских юристов, при определении общественного статуса человека ключевым понятием была свобода, а его верой – ислам. Это положение по существу ставило вне мусульманского общества людей рабского состояния и иноверцев, что, как мы видели, было неоправданно, учитывая их численность и хозяйственную роль, а нередко и политический вес, и обособляло христианское и иудейское население.

Описывая общество, мусульманское право оперировало понятием социальной категории (табака). Высшая социальная категория, т. е. мусульманская аристократия – хасса – в эпоху халифата включала в себя знать арабского происхождения и более или менее близких родственников халифа, которые относились к Марванидам и именовались ахль Курайш, «люди Курайша». В хассу входили также сановники центральной администрации, в том числе арабы-аристократы, должностные лица-рабы, и даже некоторые горожане-берберы, которые занимали высокие государственные посты. Источники, восходящие к эпохе испанских Омейядов, упоминают и категорию почтенных (айан), к которой относились законоведы, богатые купцы из мувалад или обращенных иудеев. Внизу социальной лестницы располагалась амма – самая многочисленная и социально нестабильная категория, охватывавшая основную часть городского населения. Сюда относились и ремесленники, и поденщики-берберы, мувалады и вольноотпущенники, бедные мосарабы и иудеи. Что же касается сельской жизни в Аль-Андалусе, то сведений о ней очень мало. Можно лишь гипотетически реконструировать существование крестьян, приписанных к земле, чье положение похоже на статус сервов вестготской эпохи, и колонов, связанных с землевладельцем-горожанином контрактом издольной аренды, они также платили налог в казну и участвовали в войске.

Как уже отмечалось, в испано-мусульманском обществе присутствовало большое количество рабов и рабынь, которые работали в доме, на поле или состояли в войске, либо были наложницами. Еще одной категорией были маула, к которой относились лица подвластные праву своего патрона. Клиенты, в европейской традиции, или маула – в исламской могли занимать в обществе самые разные позиции: от всесильных визирей до безродных бедняков, и принадлежать к различным этническим группам.

Имея в виду сложную этническую историю Аль-Андалуса, правомерно задаться вопросом, на каком языке здесь говорили?

Классический арабский язык, будучи языком Корана, был принят в эмирате с VIII в. как официальный и книжный язык: на нем составлялись государственные бумаги, писали письма и поэмы. Это был общий язык с метрополией и с теми, кто оттуда приезжал в Испанию. В то же время современная наука считает, что образованным люд ям был свойственен трилингвизм: они владели классическим арабским, местным диалектом арабского и романсе. Мувалад и мосарабы знали арабский, без которого немыслимо было сделать карьеру, вести успешную торговлю, продемонстрировать куртуазность или знание последней книжной новинки. Кроме того, благодаря им развивался и сохранился романсе, которым пользовались так же широко. Термины и обороты из романсе попали в диалектный арабский, отличавшийся от классического и произношением. Известно, например, что Ибн Хазм описывал разницу в произношении в среде черни, берберов и арабизированных испанцев. Не случайно исключительное удивление у современников вызывали Бану Бали, арабский клан, живший в XI в. на севере Кордовы: «они почти не говорили на романсе (латиниййа), только на арабском, как мужчины, так и женщины». Уже в X в. на Востоке отмечали странное произношение и некоторые изменения в морфологии и синтаксисе у андалусцев. К XII в. мусульмане говорили на двух языках – арабском и романсе, который использовался для повседневного общения с горожанами и крестьянами. Билингвизм ярко проявился в поэзии Ибн Кузмана (XII в.) и в мистических трудах аль-Шуштари (первая половина XIII в.). С середины XIII в., прежде всего в Гранадском королевстве, арабскому языку уделялось особое внимание как инструменту сохранения исламской идентичности и культуры. Романсе стал считаться языком второго сорта. В то же время и арабский уже не был единым, например, в Валенсии и Гранаде говорили на разных диалектах. Ибн аль-Хатиб отмечал, что гранадцы пользуются «очищенным» языком. О валенсийском диалекте известно благодаря анонимной Vocabulista, составленной после завоевания левантийских территорий христианами. Здесь был помещен арабско-латинский глоссарий с латино-арабским индексом, что позволило выявить появление в местном арабском языке такого фонетического феномена, как «имала». Надо сказать, что этот феномен широко распространился позднее в разговорной речи и представлял собой замену долгого «а» на долгое «и» (так, например, араб. «баб» – дверь, ворота – произносилось как «биб»).

На закате Гранадского эмирата, с ростом политического престижа христианских соседей, позиции романсе укрепились. Появилось много диалектных оборотов в поэзии (прежде всего в заджале), в семейной переписке, нотариальных актах и даже в специальной литературе, которая составлялась на классическом арабском. Упростилось произношение, стало исчезать конечное «н» после «aй» (например, «бай» вместо «байна» – араб. между) и др. Об «испанском арабском» хорошо известно благодаря бесценному «Искусству для легкого усвоения арабского языка» (Arte para ligeramente saber la lengua arábiga), сопровожденному арабско-кастильским вокабуларием. Этот труд, созданный монахом Педро де Алькала в 1505 г. в Гранаде, позволяет восстановить транскрипцию арабских слов на романсе. Отраженная в «Искусстве» разновидность арабского бытовала на юге Испании вплоть до изгнания морисков в начале XVII в.

Евреи в мусульманской Испании (VIII–XIII вв.)

Евреи, при вестготской власти подвергавшиеся суровым гонениям на религиозной почве, приветствовали арабскую Конкисту и, по всей видимости, стали верными союзниками завоевателей, вступая в арабские гарнизоны в покоренных городах. В это время во многих испанских городах сформировались еврейские кварталы внутри городских стен и даже в центре города – завоеватели отдавали евреям дома бежавших знатных и богатых горожан. Еврейские иммигранты в Северной Африке, бежавшие туда во время вестготских преследований, в 710–720-е гг. стали возвращаться в Испанию. По мусульманским законам евреи получили статус зимми («покровительствуемые»). Этот статус подразумевал покровительство центральной власти, разрешение исповедовать свою веру и сохранять свой образ жизни, а также некоторую гражданскую автономию; с другой стороны, он требовал подчинения исламу, выражавшегося в финансовом эквиваленте – уплате подушного налога джизьи, а также в повседневной сегрегации и дискриминации (зимми запрещалось ездить в седле, сидеть в присутствии мусульман, строить дома выше мусульманских, одеваться в такую же одежду, устраивать религиозные церемонии рядом с мусульманскими кварталами, занимать руководящие должности и т. п.). Сегрегационные нормы как правило применялись на практике при особо фанатичных правителях и игнорировались в периоды значительного численного преобладания зимми над мусульманами (как в первое время после арабского завоевания). Статус зимми был несколько дифференцирован для евреев и для христиан: к последним отношение было строже, ибо их вполне оправданно подозревали в политической нелояльности.

Во второй четверти VIII в., с укреплением арабских позиций на полуострове, положение всех зимми стало ухудшаться, а джизья существенно возросла. Показателем кризиса служит, в частности, тот факт, что некоторые испанские евреи покинули Пиренейский полуостров и отправились в Сирию и Палестину, чтобы поддержать вспыхнувшее там мессианское движение. С другой стороны, это также свидетельствует о том, что, как только Испания стала частью Арабского халифата, ее еврейская община стала частью восточной арабоязычной еврейской диаспоры и в скором времени наладила торговые и культурные контакты с общинами Палестины, Египта и особенно Ирака.

С середины VIII в., с приходом к власти Абд ар-Рахмана I и созданием Кордовского эмирата, наметилась тенденция к появлению евреев при дворе. Омейяды предпочитали опираться не на своих соплеменников, подозреваемых в нелояльности (связях с метрополией и собственных политических интересах), а на не-арабов (берберов) и даже не-мусульман (евреев и мосарабов), и особенно покровительствовали евреям, приглашая их на придворные должности. Эта тенденция, сопровождавшаяся также положительными отзывами о евреях в арабских хрониках, в IX в. оттенялась опалой придворных мосарабов, связанной с религиозной ажиотацией в христианской общине (подробнее см. ниже).

Положение еврейской общины, ухудшаясь в периоды усобиц и раздробленности (конец IX в.), когда евреи эмигрировали в Северную Африку, христианскую Испанию и Италию, стремительно улучшалось при усилении центральной власти, и это улучшение во многом было связано с деятельностью придворных евреев. Апогеем процветания еврейской общины в Андалусии считается время правления Абд ар-Рахмана III (912–961 гг.) и его сына Аль-Хакама (961–976 гг.), когда лидером еврейской общины был придворный еврей Хасдай ибн Шапрут (ок. 915–970 гг.), занимавший ряд высоких постов в правительстве.

Хасдай попал ко двору Абд ар-Рахмана в 940-х годах в качестве медика, но затем благодаря своим административным талантам и знанию языков стал получать задания и должности государственного характера: начальник таможенной службы, переводчик, дипломат, советник халифа по иностранным делам; но высоких официальных титулов, не положенных зимми, у него не было, и, будучи одним из ближайших советников халифа, он более других зависел исключительно от его доброй воли. Хасдай участвовал или даже руководил переговорами с королями Наварры, Леона и Германии и византийским императором, он сыграл важную роль в международном признании Кордовского халифата могущественной независимой державой.

Хасдай был назначен главой еврейской общины халифата и носил высокий титул «князя» – наси. Защищая интересы своей общины при дворе, он также налаживал контакты с еврейскими общинами других стран (Палестины, Ирака, Прованса, Италии, Византии), стремясь при необходимости оказывать финансовую помощь или политическое покровительство. Получив от своих посланцев сведения о Хазарском каганате, где исповедовался иудаизм, Хасдай очень вдохновился идеей независимого еврейского государства и отправил кагану Иосифу письмо, где рассказывал о благополучной жизни евреев Андалусии и своем личном богатстве и могуществе, но выражал готовность оставить «свой сан и почет» и отправиться в израильское царство, где «не господствуют над евреями и не управляют ими». Послание Хасдая удостоилось двух ответов – кагана Иосифа и анонимного хазарского еврея. Эта так называемая еврейско-хазарская переписка является одним из ключевых источников по истории Хазарии, хотя подлинность обоих ответов Хасдаю вызывает серьезные сомнения. Помимо международной деятельности Хасдай активно занимался культурной политикой, приглашая в Кордову еврейских ученых и поэтов из других стран и добиваясь гражданской и интеллектуальной независимости от Вавилонского центра (см. главу «Три веры»).

Традиция еврейского присутствия при дворе и назначения придворных евреев наси не прерывается и при хаджибах (глава еврейской общины, владелец шелкопрядильного производства и поставщик двора при аль-Мансуре Яаков ибн Джау), и в эпоху тайф (Шмуэль Га-Нагид и его сын Йосеф Га-Нагид в Гранаде). Более того, в отличие от кордовских халифов тайфские эмиры, менее ригористичные в соблюдении норм ислама, в нарушение законов о зимми официально назначали немусульман на высокие правительственные должности.

Положение еврейской общины в Андалусии ухудшилось в связи с вторжением альморавидов в конце XI в. и, вторично, в середине XII в., когда практически вся мусульманская Испания была захвачена альмохадами. Культурно и политически менее развитые, чем испанские мусульмане, зато гораздо более фанатичные, североафриканские берберы, утвердившись на Пиренейском полуострове, устроили гонения на немусульман и тем самым положили конец процветанию еврейских общин Аль-Андалуса – чуть раньше, чем наступил конец самого Аль-Андалуса. Евреи мигрировали либо на север, в христианские королевства, либо на юг, в фатимидский Египет.

Аль-Андалус – страна городов

Арабские средневековые источники практически ничего не рассказывают о сельских жителях и сельской жизни. Напротив, об андалусских городах, многочисленностью и населенностью которых восхищались путешественники, известия многообразны. Можно даже сказать, что испано-мусульманская культура была прежде всего городской, правда, в особом восточном понимании этого явления, соединяющего в себе и административную, и публичную, и деловую жизнь, и богатую книжную традицию.

Изначально торговые и интеллектуальные связи, основанные на общности языка, религии и культуры, объединяли мусульманские города Испании с Ближним Востоком. В Западном мире, переживавшем в VIII–X вв. упадок городской жизни, города Аль-Андалуса, в эту эпоху достигшие своего расцвета, являли собой поражавшее воображение исключение.

Мусульмане быстро освоили те городские центры, что были основаны и функционировали до их прихода, и возвели новые. Часто они сохраняли, лишь немного переиначивая при транскрипции на арабский, старые иберийские или латинские названия поселений. Corduba стала называться Куртуба (Кордова), Malaca – осталась Малакой (Малага), Toletum – Тулайтула (Толедо), Caesaraugusta – Саракуста (Сарагоса), Valentia – Балансийа (Валенсия) и т. д. Некоторые города были названы арабскими именами, как, например, уже упоминавшийся Альхесирас или аль-Марийа, что по-арабски значит «сторожевая башня», от которой происходит название Альмерия. Многие левантийские и южные города Испании сохранили имена, восходящие к историческим персонажам: это мог быть Тариф или Тарик, или фамильное имя (например, Беникасим от Бану Касим).

Внутреннее пространство города устраивалось по восточному образцу. Всегда существовал центральный деловой квартал, располагавшийся рядом с Большой мечетью. Вокруг города шли стены с воротами, от которых широкие улицы вели к центру (мадина), соединяя его с другими кварталами, где жила основная часть горожан. Рядом со стенами возводились дворцы аристократии и сановников. Часто город разрастался и требовал возведения новых стен, появлялись новые кварталы, которые назывались «рабад» (или «рибад», что в испанской традиции дало «аррабаль»), представлявшие особую общность. От главной улицы ответвлялась целая сеть улиц, улочек и проулков, нередко заканчивавшихся тупиком, которые тоже могли образовывать «квартальчики», называвшиеся по расположенной здесь маленькой мечети. За стенами города находилась большая площадь, где устраивался еженедельный рынок и возвышался михраб, использовавшийся для публичной молитвы на открытом воздухе. Вокруг шла аллея для отдыха и прогулок горожан, дальше среди садов и парков прятались загородные дома аристократов. За воротами города находились кладбища и лепрозории, которые содержались каким-нибудь благочестивым учреждением и благодаря частным пожертвованиям.

Кордова

Арабские хронисты и географы посвятили множество восторженных страниц столице халифата – Кордове. Сегодня сложно представить себе, как выглядел город в те времена, но сохранились следы былого величия: Большая мечеть рядом с Гвадалквивиром, остатки резиденции аль-Русафа, руины Сахл. Можно восстановить линию стен и местонахождение ворот, планировку улиц.

До сих пор идут споры о численности населения мусульманской столицы. Различные авторы приводили данные от 100 тыс. до 500 тыс. человек. Во всяком случае население Кордовы во много раз превосходило даже самые крупные города раннесредневековой Западной Европы и было сопоставимо разве что с Константинополем.

Сердце метрополии, мадина, располагалась на месте древней столицы Бетики. Ее каменные стены, много раз обновлявшиеся вплоть до эпохи альмохадов, достигали 4 км в длину и имели несколько ворот. Рядом с Алькасаром халифа находились Баб аль-Кантара (Ворота моста), при аль-Хакаме II были воздвигнуты Новые ворота, на северо-западе располагались Толедские, или Римские ворота, выходившие на старую римскую дорогу Via Augusta. Еще в начале XX в. можно было видеть четвертые ворота; арабские авторы называли их Леонскими, или Талаверскими, или Иудейскими, или Воротами прямого назначения (Баб аль-Худа). Отсюда начиналась дорога к аль-Русафе и здесь же находилось старое римское кладбище, которое продолжали использовать. На западной стороне стен располагались Ворота эмира и Севильские ворота или, как их еще называли, Ворота продавцов специй, поскольку рядом существовал рынок пряностей, а дальше возвышались Ворота грецких орехов.

Уже в VIII–IX вв. Кордова стала тесной, строились новые кварталы между берегом реки и старой дорогой, шедшей от Толедских ворот. Этот восточный «отросток» города был назван Джаниб аль-Шарки, сейчас известный как Ахаркиа. Многие названия улиц здесь указывают на торговую деятельность их мусульманских обитателей. А дальше над Кордовской равниной возвышался Фахс аль-Сурадик – здесь собирались войска перед походом.

Квартал базаров тянулся от восточный стены Большой мечети. Вокруг Большой мечети, по мусульманскому обыкновению, располагались лавки писцов, нотариев, помощников кади, помещения для обучения и чтения.

Римский мост через Гвадалквивир (223 м в длину), почти разрушившийся при вестготах, был восстановлен и впоследствии не раз ремонтировался мусульманами. По правому берегу реки и дальше вниз по течению шла древняя дорога, которая приводила к большой площади аль-Мусара и к главной открытой молельне города (мусалла). Эта же дорога вела к мельницам, приводившимся в движение водами Гвадалквивира. На берегу реки располагалась и резиденция Омейядов Мунйат аль-Наура, особо ими любимая до того, как Абд ар-Рахман III приказал построить Мадина аз-Захра.

На левом берегу реки находился знаменитый Рабад, который был разрушен после восстания 818 г. Эмир запретил восстанавливать его, так что даже отдельные дома, появившиеся здесь в XI в., были уничтожены по распоряжению Хишама II. Рядом находилась еще одна открытая молельня и резиденция Мунйат Наср, где в 949 г. жили послы Константина Багрянородного.

* * *

Таким образом характерной особенностью общества Аль-Андалуса был его этнический и конфессиональный полиморфизм. На протяжении нескольких столетий территория Пиренейского полуострова были местом притяжения многочисленных волн миграций. В эпоху эмиров и халифов социально-доминирующим элементом был арабский и берберский, постоянно подпитывавшийся переселенцами с Востока и из Африки. После падения халифата, с образованием тайф, а затем с приходом к власти магрибских династий берберский элемент занял господствующие позиции и, видимо, сохранял их и внутри Гранадского эмирата, несмотря на всю проарабскую риторику и моду. Последнее исламское государство на полуострове также принимало на свои земли мигрантов с севера и из Леванта, уходивших с тех территорий, которые были отвоеваны христианами, усиливая таким образом «местный» элемент, складывавшийся из смешанного андалусского населения.

Большая мечеть и мост Кордовы

Еще одной специфической чертой мусульманской социальной культуры можно считать ее урбанизм. Созданная исламом на Пиренейском полуострове цивилизация, несмотря на то, что она пережила самые разные политические формы (от халифата и империи до «княжеств»), неизменно воплощалась в сильных, богатых, густонаселенных городах.

Христианским королевствам Пиренейского полуострова в наследство от складывавших оружие мусульманских государств досталось поликонфессиональное и полиэтничное общество, надолго пережившее мусульманскую государственность.

Глава 3. Интеллектуальная культура

Невозможно говорить об интеллектуальной жизни и культуре Аль-Андалуса, не коснувшись хотя бы вскользь темы ислама, поскольку именно он воспринимался как основа, несущая конструкция и цель всех занятий науками и искусствами. Не только богословие и философия, но и юриспруденция, филология, история, математика и медицина были неразрывно связаны в сознании и трудах мусульманских интеллектуалов с верой, познанием Бога, созданного Им мироустройства.

Ислам утвердился на Пиренейском полуострове в качестве доминирующей религии сразу после его покорения арабо-берберскими войсками. Ислам быстро распространился и был принят местным населением самого разного социального уровня. Следует при этом учитывать урбанистический характер исламской цивилизации, что сказалось и на процессе установления конфессионального господства: произошла повсеместная и глубокая исламизация городов, в то время как сельская местность не была в такой степени затронута, и по большей части насельниками ее оставались мосарабы, т. е. христиане. Следует отметить, что именно из городской среды торговцев, ремесленников и мелких собственников постепенно сформировался в испано-мусульманском обществе средний класс, на базе которого сложилась социальная группа интеллектуалов, занимавшихся прежде всего духовными науками и потому обладавших особым общественным престижем.

Исповедание ислама в Аль-Андалусе мало чем отличалось от отправления его в Африке или Аравии. Верующие исполняли традиционные для ислама обязанности, к которым относилось свидетельство веры (аш-шахада), или признание единого Бога и Его Посланника Мухаммада, молитвенное служение (ас-салят), выплата пожертвования или милостыни (аз-закят – по-арабски «очищение»), хадж (паломничество в Мекку) и соблюдение поста в месяц рамадан. Не был оставлен без внимания и джихад (священная война, в классическом исламе понимаемая не только как участие в военных действиях против неверных, но и как духовное борение). По сути, все походы эмиров и халифов против христианских королевств совершались под знаменем джихада, собирая под руку правителя не только войско, но и добровольцев. Это, впрочем, не мешало наличию в армии халифа подразделений, формировавшихся из христиан. В то же время уже средневековым авторам было очевидно, что исламу, существовавшему на Западе, было гораздо проще вести священную войну, имея в непосредственной и постоянной близости соседей-христиан, и несравнимо тяжелее осуществлять великое паломничество, требовавшее от правоверных преодоления огромных и опасных пространств Средиземноморья и надолго отрывавшее их от дома и дел. Казалось, само положение Аль-Андалуса склоняло здешних мусульман более к воинственным и внешним формам благочестия, нежели к созерцательным, ориентированным на глубокий внутренний поиск и подвижничество. Однако, напротив, причастность Аль-Андалуса к общеисламскому пространству и осознанное стремление позиционировать себя внутри этого пространства как активное и традиционное сообщество способствовало устойчивым связям с Востоком и Аравией, поддерживавшимся во многом благодаря хаджу.

И потомки завоевателей, и новопереселенцы с Ближнего Востока и из Африки, и неомусульмане из местного населения стремились поколение за поколением сохранить нетронутыми основы веры и обычаи, опираясь на ту традицию, которая складывалась на протяжении VIII столетия в рамках всего исламского мира при решающей роли метрополии. Духовная жизнь мусульманской общины и общие правила поведения были осмыслены к тому времени как нечто единое, неразрывно принадлежащее как сфере религии, так и сфере права – шариату. Шариат – по-арабски «правильный путь», «то, что открыто Богом» – представлял собой совокупность правовых, морально-этических и религиозных норм поведения. Богооткровенный образ жизни приводил к формированию богооткровенного права. Нормы шариата никогда не сводились в законы, поскольку признавалось существование единственного, данного Богом, закона – Корана, на их основе никогда не составлялись своды писаного права. Шариат существовал и развивался, опираясь на Коран и Сунну (повседневная практика Мухаммада, отраженная в хадисах, наиболее аутентичных и пользующихся авторитетом преданиях о жизни Посланника) и благодаря усилиям законоведов, в которых, впрочем, следует видеть не ученых-юристов, а скорее интеллектуалов, занятых духовным поиском.

К рубежу VIII–IX вв. сложилось и было описано последователями учение законоведа Малика ибн Анаса (ум. в 795 г.). Испанские Омейяды избрали в качестве официальной религиозно-правовой школы маликизм, рожденный в Медине и получивший дальнейшее оформление в трактатах в Кайруане. Этой школе, или направлению (по-араб. мазхаб) было свойственно подчеркнутое внимание к Преданию, с опорой на хадисы. В то же время в том виде, в котором маликизм был воспринят в Аль-Андалусе, он представлял собой наиболее простую, традиционную и практичную систему по сравнению с другими, бытовавшими, например, на Ближнем Востоке – ханифитским и шафиитским мазхабами.

Поначалу маликизм в Аль-Андалусе существовал наряду с учением сирийского законоведа аль-Авзаи, но с появлением в пределах Кордовского халифата Муватты – основного сочинения Малика – и его последователей, вокруг которых мало-помалу сложилась школа, и некоторые из которых имели серьезное влияние на эмиров, в том числе и в вопросе назначения судей, восторжествовал как главенствующий мазхаб. В IX в. маликиты в Аль-Андалусе запретили изучение хадисов и ограничились составлением трактатов и пособий по юриспруденции. С этого момента всякая индивидуальная рефлексия по поводу Предания оказалась под запретом, и маликизм постепенно превратился в застывшую и неспособную к внутреннему развитию систему, обслуживающую власть и прикладные нужды судопроизводства.

Это, впрочем, не означает, что в Аль-Андалусе ничего не знали о мазхабах, знаменитых на Востоке. Во времена правления Мухаммада I (852–886 гг.) в Испании появились последователи учения шафиитов. Эмир был либерален и даже назначил своим писцом кордовца Касима бен Мухаммада Ибн Сийара, на которого маликиты нападали за то, что, будучи на Востоке, тот учился у Мухаммада бен Идрис Ибн Шафии. Хотя последний сам учился у Малика Ибн Анаса, его идеи отличались самобытностью, он провозглашал дедуктивный метод при выведении правовых норм при изучении Корана и Сунны, тем самым оставляя пространство для внутреннего развития шариата. Шафиитом был и Мухаммад Ибн Ваддах, также учившийся на Востоке и проникшийся критическим методом изучения хадисов Ибн Шафии. Мухаммад Ибн Ваддах был очень застенчивым, набожным и честным человеком, и маликиты его не трогали. Переворот в правоведческой науке связан с именем Баки Ибн Махлада (ум. в 889 г.), который, как и большинство ведущих ученых того времени, обучался в метрополии и заинтересовался умозрительным аспектом правоведения и выведением из хадисов частных определений. После долгого пребывания на Востоке он вернулся в Кордову и, несмотря на нападки маликитов, недовольных его самостоятельностью и изучением хадисов, под покровительством эмира собирал вокруг себя в Большой мечети с каждым разом все более обширную аудиторию. Баки Ибн Махлад заложил в мусульманской Испании основы изучения «изречений» Посланника. Некоторые из его биографов называли его шафиитом, но, скорее всего, он был независим в своей интеллектуальной деятельности.

При Мухаммаде в Аль-Андалусе появились и первые приверженцы захиритской школы (Абд Аллах Ибн Касим), а в X в. захиритом был кордовский кади ал-Мунзир бен Саид ал-Баллути. Известный своим независимым характером, высочайшей компетентностью как правовед и богослов, склонностью к литературному творчеству, он оставался верен воспринятому на Востоке учению до самой смерти, но занимаясь по долгу службы судебными делами, он никогда, вынося судебные решения, не опирался открыто на доводы захиризма и не ссылался на авторитетных учителей этого мазхаба.

При аль-Мансуре и после падения халифата, в эпоху тайф и североафриканских династий, позиции маликитов еще более упрочились, однако ни исламская правоведческая, ни философская мысль не замерли в Испании. XI столетие подарило Аль-Андалусу удивительно яркую фигуру правоведа, богослова, философа, историка и поэта, придерживавшегося захиритской школы, – Ибн Хазма (994–1064).

Он сам называл себя потомком знатного персидского рода, но в действительности был по происхождению муваллад и принадлежал к местной семье из Ньеблы. Его дед принял ислам и обосновался в Кордове. Отец, Ахмад, служил в омейядской администрации и достиг должности визиря при Амиридах. Во время смут, начавшихся с падением халифата, семья Ибн Хазма пострадала – ее имущество было конфисковано, поскольку она осталась верной легитимной власти Омейядов. После смерти отца (1012 г.) для Ибн Хазма начались тяжелые времена. Он вынужден был покинуть Кордову и бежать в Альмерию, но и здесь его симпатии Омейядам показались правителю, принадлежавшему к берберам, подозрительными. Ученый был заточен в тюрьму, а потом выслан из города. После этого он искал счастья в Валенсии, где поступил на службу к потомку Омейядов Абд ар-Рахману IV аль-Муртада, и был назначен визирем Кордовы. Под знаменами Абд ар-Рахмана Ибн Хазм воевал у стен Гранады, был взят в плен и потом освобожден. В 1022 г. он обосновался в Хативе, где начал писать «Ожерелье голубки», знаменитое философско-литературное произведение. В следующем году он снова появился на политической сцене в Кордове, будучи приглашен своим другом халифом Абд ар-Рахманом V, которому удалось отнять власть у берберов. Однако спустя семь недель халиф был отравлен, а Ибн Хазм вновь оказался в заключении.

В 1027 г. мы снова находим его в Хативе. Отныне он решает сторониться политики и посвятить себя интеллектуальным занятиям, богословию, юриспруденции и преподаванию. Сопротивляясь засилью в школах маликитов, Ибн Хазм превратился в защитника захиризма (он прошел и через увлечение шафиитским мазхабом, даже написал обширный трактат о праве в этом русле). Своими страстными выступлениями против ортодоксальных теологов и правителей, их поддерживавших, он вызвал такую их ненависть, что его изгоняли из одной тайфы за другой (успел побывать даже на Мальорке) и запретили ему преподавать. В Севилье Аббадид аль-Мутадид распорядился публично сжечь книги Ибн Хазма. Сломленный неудачами ученый вернулся в свои владения недалеко от Ньеблы, где и скончался, оставив, по свидетельству своего сына Абу Рафи, 400 произведений.

Ибн Хазм получил блестящее образование. Он был человеком жадным до знаний и поддерживал отношения с учеными и писателями своего времени. В конце жизни он написал «Книгу характеров и поведения», в которой нашли отражения перипетии его собственной судьбы в политике и проявилось глубокое знание человеческой природы и психологии. Этические взгляды Ибн Хазма основывались на служении Богу. Что касается источников права, то Ибн Хазм проявлял большое искусство в трактовке текстов; он интерпретировал Коран в свободном и широком смысле, отталкиваясь от разных стихов, казавшихся не связанными друг с другом и по смыслу ограниченными, выводил цепочку умозаключений и идей, которые позволяли ему перерабатывать правоведческую доктрину. Он осуществил обширную критику хадисов, применив в этой области строгий исторический подход. Его симпатии к шафиизму не были долгими, но он позаимствовал в нем принцип вынесения суждения по аналогии. В качестве юриста Ибн Хазм был открытым противником маликизма. Возможно, такая позиция была исключительно средством выйти из-под давления маликитов и их доктрины, обрести самостоятельность и свободу. Ученый стремился реконструировать мусульманское право в том виде, в котором оно существовало во времена Посланника, отсекая все то, что, с его точки зрения, было привнесено более поздними юристами. Он видел в законе религиозную реальность, которая ведет человека к повиновению Богу. Иногда Ибн Хазма укоряют в узости взглядов, в том, что он не учитывал развития права, вызванного усложнением социальной и политической жизни. В то же время на уровне конкретных казусов он смягчал строгость своих теоретических взглядов, признавая за человеком самостоятельность. Ибн Хазм не просто следовал захиризму как правовой школе, на его основе он пытался выстроить целую систему догматической теологии, важное место внутри которой отводилось не только юриспруденции, но и владению арабским языком, интерпретациям текстов, знаниям о современных автору религиях.

Ибн Хазм во многом был историографом религиозных идей, интерес к осмыслению которых мог подпитываться характерной для Пиренейского полуострова ситуацией постоянного сосуществования с христианством и иудаизмом. Это нашло отражение в его книге «Критическая история религий, сект и школ», написанной в форме энциклопедии, где были собраны знания о верованиях в разных регионах, имевших отношение к исламу или соприкасавшихся с ним. По сути это было сочинение о ересях и известных исламу религиях, основанное на широкой исторической базе с использованием документов и исторических текстов и позволявшее полемизировать с приверженцами других религий. Ибн Хазм описывал здесь различные философские и религиозные системы: астральные, христианскую тринитарную доктрину, профетические концепции в иудаизме и христианстве и другие. Ученый полемизировал с визирем из Гранады иудеем Ибн Награллой, вел антихристианские дискуссии на страницах своих трактатов.

Ибн Абд аль-Барр аль-Нумайри (978–1070), уроженец Кордовы и друг Ибн Хазма, поначалу тоже придерживался захиритского мазхаба. Он никогда не был на Востоке, но переписывался с учеными из метрополии. Образование получил в Кордове и избрал своим поприщем шариат и генеалогию. Со временем он отошел от захиризма, склонившись к шафиизму, пока ни принял окончательно маликитский толк. Впрочем, и в бытность кадием Лиссабона и Сантарена его подозревали в симпатиях к учению Ибн Шафии. Вторую половину жизни он провел на Леванте и умер в Хативе в 1070 г. Ибн Абд аль-Барр стал крупнейшим знатоком хадисов в Испании и Северной Африке. Его исследования и сочинения были посвящены разным сюжетам и наукам, но прежде всего его интересовали арабская генеалогия (в первую очередь аснаров – сподвижников Мухаммада, которые в мусульманской традиции, как правило, стоят первыми в цепочке передатчиков хадисов о жизни Посланника), описание жизни и походов Мухаммада, биографии его сподвижников. Ему не был свойственен строгий маликизм образца X столетия, о чем говорят хотя бы отказ признавать таклид, т. е. слепое следование авторитету, и заинтересованность в сюжетах, ориентированных на поиск смысла, источников и методов аргументации знания.

Коробочка аль-Мугиры. Слоновая кость, Х в.

Среди учеников Ибн Хазма, уже после его возвращения в Ньеблу, самым верным был аль-Хумайди (ок. 1029–1095). Родился он на Мальорке и посвятил себя изучению богословия, права и Предания. Учился он не только у Ибн Хазма, но и в Кордове, где слушал Ибн Абд аль-Барра, в 1056 г. он отправился на Восток завершать образование и совершить хадж. Есть сведения о том, что аль-Хумайди изучал хадисы в Тунисе, Египте, Дамаске и Багдаде. Благодаря своему благочестию, эрудиции и эмоциональной выдержанности, а также переезду в Багдад ему удалось, сохранив приверженность захиризму, избежать гонений, обрушившихся на учителя. Его перу принадлежит ряд трактатов о хадисах и биографический свод ученых Испании, составленный в Багдаде по памяти.

Маликитские альфаки в Аль-Андалусе поддержали вторжение альморавидов и обладали огромным влиянием на политическую и религиозную жизнь империи, созданной африканской династией, особенно при втором султане, Али (1106–1143). В 1109 г. Али приказал сжечь все экземпляры книги «Воскрешение наук о вере» аль-Газали: на маленькой площади напротив западных ворот Кордовской мечети один экземпляр сочинения восточного философа был опущен в масло и сожжен в присутствии альфакиевмаликитов. Альморавиды видели в учении аль-Газали источник опасного для них направления, появившегося в Северной Африке среди племен альмохадов, лидером которого стал Ибн Тумарт. Спустя три десятка лет Аль-Андалус был покорен альмохадами, которые поначалу не очень нуждались в поддержке маликитов и социальных слоев, интересы которых те выражали. Основную поддержку в правовом плане альмохадам, видимо, оказали захириты и шафииты.

Расцвет андалусской философии в XII в., опиравшейся, безусловно, на опыт предшественников, связывается с тремя именами крупнейших мыслителей мусульманского Запада: Ибн Баджи (ум. в 1139 г.), Ибн Туфайля (ок. 1105–1185) и Ибн Рушда (1126–1198).

О жизни Ибн Баджи известно немного: он родился в конце XI в. в Сарагосе, где, видимо, прошла и его юность. В 1110 г., когда город взяли альморавиды, поступил на службу к новым властям и занимал пост визиря, затем жил в Севилье и Гранаде, а умер в Фесе, возможно, будучи отравленным. Ибн Баджа был известным философом, поэтом, музыкантом, ему принадлежали популярные песни. Он изучал математику, ботанику и астрономию. Его сочинения сохранились на арабском и в переводах на иврит. Его перу принадлежат «Прощальное письмо» и «Трактат о союзе разума с человеком», а самое известное его произведение называется «Образ жизни уединившегося». Во всех трех трудах Ибн Баджа говорил о возможности души соединиться с Богом, что понимается как высшее счастье и высшая форма деятельности, конечная цель человеческого существования. Согласно его учению, союз души с Богом – это последний этап интеллектуального возвышения. Без сомнения на него оказали влияние неоплатонические идеи и сочинения (к тому времени существовали переводы на арабский).

Абу Бакр Мухаммад Ибн Туфайль родился в Гуадиксе в начале XII в., имел медицинскую практику в Гранаде, некоторое время служил секретарем местного правителя. В 1154 г. он стал секретарем альмохадского правителя Сеуты и Танжера. Затем возвысился до должности придворного врача Абу Йакуба Йусуфа (1163–1184), пользовался расположением и его приемника Абу Йусуфа Йакуба (1184–1199), а умер в Танжере. Ибн Туфайль (в западной традиции Абубасер), медик и астроном, выразил свои философские взгляды в аллегорической новелле «Живой, сын Бодрствующего». Это произведение, также созданное в русле мусульманского неоплатонизма, ставило вопрос о соотношении религии и философии. Новелла была переведена на иврит и затем комментировалась в 1349 г. Моисеем из Нарбоны. Без сомнения, Ибн Туфайль заимствовал название для своего сочинения у восточно-мусульманского философа Ибн Сины, но, пожалуй, этим его заимствования и ограничились. Если для Ибн Сины Живой, сын вечно Бодрствующего был символом, то Ибн Туфайль ввел в свое произведение народную сказку о мальчике, вскормленном газелью, он живо описал духовное становление человека, лишенного общества, его уз, правил и традиций. Для него важнее всего было продемонстрировать способности человеческого разума не только открывать науки и обнаруживать существование души, но и предстоять Богу из бренного мира и держаться, однажды встретив, только Его. Из сочетания философских идей и народной по сути формы изложения родилось одно из самых интересных прозаических сочинений в арабской литературе.

Еще один величайший философ Аль-Андалуса и всего арабоязычного мира – Абу ль-Валид Мухаммад Ибн Рушд (Аверроэс) – родился в Кордове в семье юристов-маликитов. Он получил замечательное образование и, как сообщают его биографы, постигал не только науки права и богословия, но и медицину, и греческую античную философию. В 1153 г. он находился в Марракеше, где был представлен Ибн Туфайлем Абу Йакубу Йусуфу. Легенда рассказывает о том, как Ибн Рушд поначалу не осмеливался признаться в своих глубоких познаниях в области греческой философии, но после того как халиф сам, обратившись к Ибн Туфайлю, свободно заговорил о Платоне и Аристотеле, Ибн Рушд решился высказаться и произвел очень благоприятное впечатление на правителя. В 1182 г. он даже ненадолго замещал Ибн Туфайля в качестве придворного медика. Пользовался он расположением и Абу Йусуфа Йакуба, хотя в последние годы жизни философа внутриполитичесая ситуация на Пиренейском полуострове изменилась, и мусульманские власти были вынуждены демонстрировать отход от толерантной по отношению к философам и неортодоксам политики, нуждаясь в поддержке маликитов. Известно, что издавался указ о предании огню всех его сочинений как представляющих опасность для мусульманской веры. Однако немного позже Ибн Рушд вернулся в Марракеш, где к нему вновь благоволили. Там он и умер, а его тело было перевезено в Кордову.

Ибн Рушд более всего известен как комментатор Аристотеля. Примечательно, что его собственных сочинений сохранилось не так много, по большей части они известны в переводах на иврит и латынь. Действительно, самой важной его работой нередко считаются его комментарии к ряду трудов Аристотеля. До него в мусульманской философской мысли восприятие Аристотеля больше базировалось на неоплатонической традиции. Путаница была создана и арабским переводом неоплатонического сочинения «Теология Аристотеля». Одной из величайших заслуг Ибн Рушда было открытие подлинного Аристотеля и передача его идей Европе.

В одном из своих трактатов по философии и теологии «Согласие между верой и философией» Ибн Рушд высказал убежденность в истинности как философского знания, так и богооткровенного писания, настаивал на необходимости активной жизненной позиции философа, способного объяснять положения веры и тем помогать людям. Кордовец был уверен в высокой роли ниспосланной Богом религии в обществе и в системе государственного устройства, и считал ее предпочтительной (при философском осмыслении) по сравнению с религией чистого разума. Концепция гармоничного сосуществования философии и веры нашла последовательное отражение и в полемическом трактате, написанном в ответ на труд аль-Газали «Опровержение философии», названном «Опровержение опровержения».

Ибн Рушд оставил также сочинения по медицине, математике, астрономии, этике и политике. В XIII в. благодаря переводам на иврит и латынь, осуществленным в Испании, его идеи были восприняты европейскими схоластами и затем оказали большое влияние на Фому Аквинского.

Хотя слава Ибн Рушда как философа затмила в глазах потомков все прочее, он был еще и выдающимся законоведом того времени. В 1169 г. он стал судьей в Севилье, а двумя годами позже вернулся в Кордову на пост кади. Особенностью Ибн Рушда был подход к философским штудиям и сюжетам с точки зрения правоведа. Обладая фундаментальной юридической подготовкой, детально зная маликитский мазхаб, он изучал различные религиозно-правоведческие школы, их основания и внутреннюю логику. Около 1188 г. он закончил работу об официальных правовых толках и системе аргументации каждой из них при вынесении частного определения. Этот вопрос в маликизме обычно замалчивался, в то время как захириты и шафииты, напротив, были к нему очень внимательны. Ибн Рушду было свойственно самостоятельное и глубокое осмысление как философских, так и доктринальных правоведческих сюжетов, с опорой на ученую эрудицию и огромный опыт судебной и политической практики.

После падения альмохадской империи в тайфах и особенно в Гранадском эмирате позиции маликитской школы укрепились. Во многом это было связано с успехами христиан и продвижением Реконкисты. В структуре последнего испано-мусульманского государства маликиты играли основную роль, законоведы, имена которых мы встречаем в биографических словарях и сборниках судебных решений и мнений, занимают первое место в андалусских городах и, конечно, Гранаде – по своим знаниям, компетенции, социальному престижу и тому влиянию, которое они оказывали на круги, близкие к эмиру. Это не означает, что захириты исчезли из Аль-Андалуса. О них известно из сочинений восточных авторов. Но маликизм, безусловно, был признанным официальным толком, к нему апеллировали, на него надеялись и представители правящей династии насридов.

С другой стороны, следует учитывать, что маликизм XIV–XV вв., испытавший воздействие весьма специфической для ислама, с точки зрения политического положения, ситуации (например, вассальные отношения эмиров с христианскими государями, плотное и повседневное соседство мусульман с христианами, появление обширной группы мусульман, живших под властью христиан), вынужден был изменяться. Это обстоятельство нашло отражение в сборниках фетв – судебных решений и определений, которые выносили крупнейшие законоведы того времени: Ибн Лубб и его ученики аль-Шатиби, Ибн Сирадж и аль-Хаффар, Мухаммад аль-Саракусти, аль-Ваншариси, творившие в Гранаде и Магрибе.

Эпоха позднего Средневековья и заката исламской цивилизации на Западе ставила перед правоведами новые вопросы, порождала небывалые для классического шариата ситуации, требовавшие не просто реакции, а глубокой рефлексии и выработки, пусть и на основе авторитетного традиционного знания, новых подходов, а значит, и немыслимых для маликизма за пределами Испании конкретно-юридических суждений.

Хронисты и авторы биографических словарей упоминают в качестве основных культурных и интеллектуальных центров Аль-Андалуса Кордову, Севилью, Толедо, Сарагосу, Гранаду, Малагу, Альмерию и Гуадикс. В сельской местности существовали школы начального уровня.

На мусульманском Западе начальным обучением в скромных школах занимался учитель, которому платили родители учеников. Это обучение строилось вокруг Корана и его целью было, чтобы ребенок обладал хорошим почерком, хорошей дикцией, правильно и благозвучно читал коранические тексты и умел сделать паузу или акцент в устной речи. Ибн Хальдун рассказывает о том, что ученик на первой ступени обучения постигал основы счета, должен был наизусть знать основы арабской грамматики, вслед за Кораном изучал поэтические и эпистолярные произведения. Такая система обучения облегчала постижение Книги и закладывала отличную основу для следующего этапа. Высокий уровень школьного образования – важнейшая черта андалусской культуры. Отличное образование получали и отпрыски правящей династии во времена эмирата, халифата и тайф. Жители Аль-Андалуса всех социальных классов испытывали живой интерес к учению, несмотря на то, что образование было платным и требовало серьезных финансовых вложений.

Появление медресе, или университета, в Испании относится только к XIV столетию (в Багдаде – 1065 г.), оно было основано гранадским эмиром Йусуфом I, покровителем изящной словесности, стремившимся повысить свой престиж в мусульманском мире.

Кораническая сура, запечатленная в гипсе. Альгамбра, Гранада

Неизвестно, сколько времени обычно длилось обучение. Посещение занятий в школе дополнялось прослушиванием курсов по одному или нескольким предметам «на стороне», в том числе и на Востоке. Путешествия в поисках мудрости в арабоязычные земли, лежавшие за пределами Испании, были обычным явлением, хотя и не обязательным, могли сопровождаться хаджем, службой и затягиваться на годы. Большое внимание уделялось углубленному изучению Корана, Предания (прежде всего Муватты Ибн Малика) и арабского языка, занимались и литературой (доисламской поэзией, придворной поэзией, филологией).

Книжные собрания Аль-Андалуса

В Аль-Андалусе было немало богатых книжных собраний. Особенно славилась библиотека Хакама II, один только каталог которой состоял из 44 регистров в 500 листов каждый. Это собрание создавалось кропотливым трудом профессиональных копиистов и энтузиазмом принца, а затем правителя, заказы которого поступали в скриптории. Знатоки кроме того привлекались к работе в библиотеке по сверке оригиналов с копиями, дабы избежать ошибок и пропусков. Хакам одним из первых приобрел экземпляр знаменитой «Книги песен» – истории арабской поэзии и музыки, которую составил восточный писатель Абу ль-Фарадж аль-Исфахани. В Кордове X столетия были известные библиотеки, принадлежавшие ученым. С падением халифата библиотека Хакама разошлась по коллекциям правителей тайф и частным собраниям ученых мужей. Альморавиды не очень интересовались книгами, хотя Али, сын Йусуфа Ибн Ташфина приказал присылать книги для своей библиотеки со всей Испании. Альмохады использовали переписчиков и каллиграфов Аль-Андалуса. В Гранадском эмирате род Бану Ашкелула присвоил себе библиотеку, собранную аль-Зубайди, бежавшим из Хаэна в Гранаду. Основной ее фонд был возвращен по приказу эмира Мухаммада II истинному владельцу. Известны и другие коллекции, что свидетельствует о высокой книжной культуре, свойственной всему исламскому миру в Средние века и нашедшей выражение в особом почитании книги, заключенного в ней знания и, кроме того, в развитии искусства каллиграфии и складывании профессиональных сообществ переписчиков.

Филологические штудии, изучение грамматики и лексикографии понималось в исламском мире как неотъемлемая часть постижения богооткровенного Писания. Ранние арабские филологи опирались на древнеарабскую, еще доисламскую поэзию, стремясь постигнуть «чистое» словоупотребление, так что их трактаты были наполнены поэтическими цитатами. К ним относились не только как к иллюстративному материалу, но видели в них авторитетный источник. В Аль-Андалусе арабским языком и литературой занимались активно, но к сожалению мало что из созданного дошло до наших дней. Тем не менее об ученых, посвятивших себя арабской филологии, известно много. Приведем лишь несколько самых ярких примеров.

В 941 г. в Кордову с Ближнего Востока прибыл филолог Абу Али аль-Кали, которому Абд ар-Рахман III поручил обучение принца Хакама. Аль-Кали преподавал и писал в Аль-Андалусе около 20 лет и привез с собой большую часть своей библиотеки. Те книги, которые он не мог взять с собой или которые были утеряны по дороге, он надиктовывал по памяти вместе со своими комментариями. Самая известная его работа – «Книга надиктованного», посвященная халифу. В ней автор собрал весь тот материал, который он давал андалусским ученикам, – многочисленные рассказы о Пророке, сведения об арабах, их языке, поэзии, пословицах, исторические анекдоты об арабских поэтах эпохи Халифата, стихотворные и прозаические отрывки, которые он сам воспринял от своих учителей. Его большой словарь, «Книга языковых редкостей», включал, вероятно, около 4500 листов.

Среди эрудитов, окружавших аль-Кали, выделялись историк Ибн аль-Кутийа (ум. в 977 г.) и знаток грамматики Абу Бакр аль-Зубайди (ум. в 989 г.). Первый создал целый ряд трудов по грамматике, филологии и истории, которые особенно ценились впоследствии. Второй переложил словарь аль-Халиля, создав «Книгу консонанта „айн“», ставшую классической в Аль-Андалусе.

В Испании эпохи тайф особенно известен был слепой Ибн Сида. Он родился в Мурсии, учился у своего отца и багдадского филолога Саида, потом у Абу Амра аль-Таламанки. Перу Ибн Сиды принадлежит значительное число произведений, из которых до нас дошло только два словаря: 27 томов аналогового словаря, следовавшего порядку больших восточных лексикографов, и классический словарь с алфавитным принципом поиска. Оба словаря были хорошо известны как на западе, так и на востоке мусульманского мира. В первой половине XIII в. Умар аль-Шалавбини, который преподавал в Кордове, создал замечательную филологическую школу. Одним из его учеников был Ибн Малик, уроженец Хаэна, затем уехавший учиться на Восток – в Дамаске, Алеппо, Хамате. Ибн Малик остался в Дамаске, где пользовался большим уважением за свои филологические познания.

В XIV в. два испано-мусульманских филолога – Абу Хаййан аль-Гарнати из Гранады и Ибн аль-Саиг из Альмерии на обратном пути после хаджа обосновались и преподавали в Каире.

Интерес к наукам, ориентированность исламского средневекового общества на образованность, престижность интеллектуальных занятий довольно быстро привели к возникновению на исламской почве замечательного жанра – биографий. Обычно составлялись объемные биографические словари, в которых в хронологическом порядке помещались жизнеописания ученых, правоведов, судей и т. д.

В мусульманской Испании биографический жанр появился впервые в X в. благодаря приехавшему из Кайруана законоведу Мухаммаду бен аль-Харит аль-Хушани, который составил «Историю Кордовских судей», охватившую около двух с половиной столетий. В конце столетия Ибн аль-Фаради (962–1013), получивший образование в Каире, Мекке и Медине, написал «Книгу истории ученых мужей Аль-Андалуса», обширность и точность сведений которой поражают до сих пор. В XII в. Ийадом, уроженцем Сеуты, совершенствовавшим свое образование в Испании и затем ставшим кади Сеуты и позже Гранады, была написана книга о законоведах-маликитах. Продолжателем дела Ибн аль-Фаради стал кордовец Ибн Башкувал (1102–1183). Он даже назвал свое произведение «Продолжение» и поместил в нем 1400 биографий литераторов XI–XII вв. Здесь же приводились списки учителей и их учеников, многочисленные сведения об истории управления и о топонимике. Это сочинение в свою очередь было продолжено Ибн аль-Аббаром в его «Приложении к продолжению», которое заканчивалось серединой XIII столетия. Цепочка продолжателей дела аль-Фаради украшена трудом Ибн аль-Зубайра из Хаэна (1230–1308), знатока грамматики и Предания, который жил в Гранаде и был одним из двух учителей Ибн аль-Хатиба. Он занимал пост имама и предстоящего на молитве в Большой мечете и создал коллекцию биографий законоведов Аль-Андалуса XII–XIII вв. Ибн Абд аль-Малик аль-Маракуши (1237–1304), бывший кади Марракеша, составил «Продолжение и приложение к трудам Ибн аль Фаради и Ибн Башкувала». Этим основополагающим сочинением об известных людях мусульманского Запада, особенно для второй половины XIII в., пользовались затем и Ибн аль-Хатиб, и Ибн аль-Кади. В «Книге о высшей должности» гранадского кади Ибн аль-Хасана аль-Нубахи (создана в середине XIV в.) были собраны сведения о правоведах насридского эмирата.

С самого раннего времени арабы выказали интерес к занятиям историей, особенно к деяниям своих предков и к своей генеалогии. Средневековая арабская историография была посвящена изначально изучению высказываний Посланника и его сподвижников и мусульманским завоеваниям. Затем внимание больше стало концентрироваться на всемирной истории, в том числе на истории иудеев и христиан, попавших под власть арабов. На Востоке история развивалась по трем направлениям: одни придерживались жанра анналистики, составляя труды по всемирной истории и доводя их до своего времени; другие описывали только небольшой период; третьи занимались историей одного города или региона, концентрируясь на биографиях известных людей, которые здесь жили или появлялись.

В Испании историописание в VIII–IX вв. носит скорее легендарный характер. Дошедшие анонимные повествования о завоевании полуострова и хроники безлики, топосны и мифологизированы.

Первым настоящим историком Аль-Андалуса стал Ахмад аль-Рази, по происхождению перс, труд которого по истории Испании, дополненный его сыном Исой сохранился, к сожалению, только в отрывках. Крупнейшим испано-мусульманским историком был Ибн аль-Кутийа – «сын готки». Он родился в Севилье и принадлежал к потомкам вестготской аристократии. Ибн аль-Кутийа получил образование в родном городе, а потом перебрался в Кордову. Он был библиофилом, законоведом, знатоком Предания, одновременно был представлен халифу Хакаму II как самый известный филолог своего времени. Его хроника была продиктована и записана одним из учеников во второй половине X столетия.

Историки Аль-Андалуса принадлежали к общеисламскому культурному пространству и потому нередко продолжали анналы, созданные на Востоке. Например, «Хроника» кордовца Ариба бен Сада (ум. в 980 г.) была составлена в продолжение анналов аббасидского историка Табари (ум. в 923 г.) и доведена до правления Абд ар-Рахмана III.

Одним из самых значительных историков испанского Средневековья был Ибн Хаййан (987/988–1076), родившийся в Кордове в семье секретаря аль-Мансура и получивший отличное образование. Ибн Хаййан поступил писцом в канцелярию, что позволило ему иметь доступ к трудам предшественников и к документации, дабы реконструировать исторические события. Созданная им история XI столетия состояла из 60 частей, или томов. Его сочинения наполнены разнообразной и надежной информацией, хотя и дошли до наших дней лишь частично.

Различные исторические сочинения, создававшиеся в последний, гранадский, период истории мусульманской Испании, скорее имели локальный характер с биографическими сводами (например, история Альмерии Ибн Хатима). Официальная историография была представлена Ибн аль-Хасаном аль-Нубахи, кадием, посвятившим свое сочинение правителям насридской династии (заканчивает повествование Мухаммадом V), придворной жизни и окружению эмиров.

Во второй половине XIV столетия были созданы одни из важнейших для Гранадской истории сочинения – их автором был Лисан аль-дин Ибн аль-Хатиб (1313–1375). Родился он в Лохе, в семье ученых и сановников. Служил секретарем канцелярии эмира, затем был визирем при Йусуфе I и Мухаммаде V, после переворота бежал в Фес, где пал жертвой политических интриг. Будучи государственным должностным лицом, писателем, философом и медиком, Ибн аль-Хатиб остался в веках прежде всего как историк. Его перу принадлежат пять сочинений, в которых он, оставаясь верен мусульманской традиции анналистики, изложил политическую историю Гранады, Аль-Андалуса, международных отношений, дал замечательные очерки быта, обычаев и нравов, физических характеристик, произношения своих соотечественников. Историк сопроводил свои работы ссылками на тех авторов, материалами которых он пользовался, в своих исследованиях активно прибегал к документации, к которой имел доступ как официальный летописец Гранадского эмирата.

Современником Ибн аль-Хатиба был знаменитый литератор, философ, историк Ибн Хальдун (1332–1406), по праву считающийся одним из крупнейших мыслителей. Ибн Хальдун родился в Тунисе и большую часть жизни провел в Северной Африке, но принадлежал к древнему арабскому роду, с VIII в. обосновавшемуся в Испании и игравшему видную политическую роль в Севилье накануне взятия ее христианами. Ибн Хальдуну принадлежит обширный труд, последние тома которого рассказывают о североафриканских династиях. Наиболее известно введение (Мукаддима, или Пролегомены) к этому произведению, в котором порой видят первый опыт социологического сочинения. Кроме того, его работа наполнена ценнейшими наблюдениями и зарисовками политической жизни и повседневности Гранадского эмирата. Для Ибн Хальдуна характерно критическое отношение к историческим материалам. Творчество Ибн Хальдуна – яркий пример включенности Аль-Андалуса в общеисламское культурное пространство и ценнейший вклад в него испано-мусульманского региона.

Как и на Востоке, на Западе исламского мира большое внимание уделялось точным, естественным наукам и медицине. Здесь изучали геометрию, арифметику и алгебру, астрономию, ботанику и фармакологию.

Золотая башня в Севилье

Медицина развивалась в Аль-Андалусе в самом тесном контакте с медициной восточной – обычно испанские лекари дополнительно учились в Багдаде или Кайруане, хорошо знали труды Ибн Сины. Кроме того, они опирались на достижения персидской и эллинистической медицины, читали Гиппократа и Галена. Известно, что медики принимали активное участие в переводе на арабский «De materia medica» Диоскорида, подаренной халифу Константином Багрянородным. Эта работа осуществлялась под руководством византийского монаха Николая. В то же время многие андалусские трактаты по медицине, написанные на арабском, становились известны остальной Европе благодаря переводам на иврит, латынь и провансальский. Например, Абу ль-Касим Халаф аль-Захрави (Абулькасис в латинской традиции) оставил медико-хирургическую энциклопедию. Перевод ее был известен Герарду Кремонскому.

В омейядской Кордове среди врачей было много христиан (самый известный Халид Ибн Йазид Ибн Руман) и иудеев (знаменитый Хасдай бен Шапрут). В XI–XII вв. врачебной практикой и созданием теоретических трактатов и руководств прикладного характера занимался род Бану Зухр, давший целую плеяду блестящих медиков. Они опирались на опытное знание, занимались тонкой диагностикой, терапевтическими методами, писали о гигиене, диете, профилактике заболеваний и медикаментах, прежде всего растительного происхождения. Известны трактаты по офтальмологии (Абу Марван), общей патологии (Ибн аль-Хатиб), о чуме, противоядиях и многом другом.

Важно подчеркнуть, что медики Аль-Андалуса как правило были учеными широчайших познаний. Они занимались правом, филологией, философией, ботаникой и астрономией, писали исторические сочинения и поэмы, состояли на службе у халифов и эмиров.

Интеллектуалы Аль-Андалуса осознавали себя органичной частью исламского мира. Путешествия на Восток, в Аравию и Северную Африку, продолжение там образования, активная переписка с восточными коллегами, знакомство с последними новинками и классическими трудами ученых и поэтов метрополии – все это свидетельствует об устойчивости связей Востока и Запада. Принадлежность к мусульманскому миру во многом определила и векторы развития науки и культуры, ориентированные и на испанской почве на постижение богооткровенного, открывавшегося в самых разных областях знания.

В то же время Аль-Андалус оставался самой западной и удаленной провинцией исламской цивилизации, что не могло не наложить своеобразного отпечатка на здешнюю культуру. Испано-мусульманские ученые мало зависели от политической конъюнктуры в Багдаде или Кайруане, но испытывали самое непосредственное давление со стороны маликитов, поддерживавших один из самых консервативных порядков. Они вынуждены были считаться с изменением настроений правителей северо-африканских династий и близким соседством все более и более усиливавшихся христианских королевств. Обращает на себя внимание и тот факт, что многие интеллектуалы искали счастья на службе в государственном аппарате и нередко призывались властью на ведущие должности, каковой был, например, пост главного кади.

В Аль-Андалусе существовал высокий уровень начального образования с особым вниманием к изучению языка, что отличало западный порядок от восточной традиции, сразу сосредотачивавшей внимание на коранических штудиях, и заботливое сохранение арабского языка при оформленности местных диалектов и распространенности романских языков в разговорной речи.

* * *

Развитие исламской цивилизации на Западе, зажатой между Европой и Африкой, безусловно, при всей ее генетической и отрефлексированной связи с Востоком, было не только самостоятельным, но и своеобразным. Политический и общественный порядок, экономический уклад, культура и быт мусульман Аль-Андалуса, базируясь на общей для исламского мира основе, которая заботливо сохранялась, даже консервировалась, тем не менее постепенно приобретали особые черты, создавшие их неповторимый облик. Это обстоятельство, впрочем, мало занимало современников, поскольку для них, воспитанных в лоне в высшей степени абстрактной и универсалистской религии, различия и нюансы, интересующие современного исследователя, отходили на второй план.

С исчезновением с политической карты Пиренейского полуострова последнего мусульманского государства многовековое присутствие исламской цивилизации не было разом пресечено. Действительно, уже с первыми победными шагами Реконкисты, когда под руку христианских государей стали отходить принадлежавшие до того мусульманам земли, внутри христианских королевств появилось мусульманское население. В XIII–XV вв. по мере продвижения христиан на юг число мусульманских подданных кастильских и арагонских королей неуклонно росло. Далеко не все мусульмане готовы были сниматься с места и переезжать в Гранаду или Фес. Новые власти обещали широкие права автономии, гарантировали свободное отправление культа. Вплоть до эдиктов о крещении мавров, издававшихся в XV–XVI вв., мусульмане жили под властью христианских правителей, сохраняя веру, закон, обычаи, хозяйственный уклад, имея свою администрацию, свои школы и кладбища.

Многие достижения исламской цивилизации были восприняты в христианской Испании исподволь благодаря соседству и общей повседневной жизни. Кроме того, мусульмане немало сделали для того, чтобы передать накопленные знания неарабскому миру. В тандеме с иудейскими учеными и переводчиками были осуществлены переложения на латынь важнейших для западноевропейской мысли сочинений. Пожалуй, самым известным интеллектуальным сообществом в Испании XIII в. было сообщество переводчиков в Толедо, которому покровительствовал кастильский король Альфонсо X Мудрый.

Аль-Андалус, самая далекая и западная провинция исламского мира – обращенный лицом к Мекке, овеваемый жарким дыханием Сахары и суровыми северными ветрами, крепко стоявший пышными городами и цветущими садами – дал человечеству удивительный опыт цивилизационной цельности и способности к межцивилизационному контакту, сохранения идентичности и глубокого внутреннего развития.

Раздел 3. Реконкиста. Становление христианских королевств. Взаимодействие христианского и мусульманского мира

[7]

Глава 1. Королевства Астурия и Леон в VIII–XI вв.

Начало Реконкисты. Астурия и Леон в VIII–X вв.

Традиция, зафиксированная в конце IX в. (Альбельдская хроника, хроника Альфонсо III), утверждает, что возрождение государственности христиан началось в Астурии под предводительством Пелайо, который был сыном вестготского дукса Фафилы. Он был изгнан из Толедо королем Витицей, но позже присоединился к дружине Родриго. Мусульманский наместник Мунуса, обосновавшийся в Хихоне, женился на сестре Пелайо, а его отправил в Кордову, но Пелайо бежал и вернулся в Астурию, где был провозглашен королем. Мусульмане первоначально не придали значения этому знаку неповиновения, но позже послали отряд под предводительством аль-Камы; вместе с ним был епископ Оппа, один из тех, кто покорился власти мусульман. Пелайо со своими сторонниками укрылся в пещере в горах, позже названной пещерой св. Марии, или Ковадонга. В результате произошедшего в 718 г. сражения аль-Кама был убит, Оппа взят в плен, а Мунуса изгнан из Астурии. Пелайо стал королем, его резиденция находилась в Кангас де Онис, небольшом городке в горах, откуда он правил до 737 г.

Изложенная цепь событий есть одна из версий, наиболее распространенная, рождения христианского королевства Астурия и начала Реконкисты – постепенного возвращения под власть христиан территории Пиренейского полуострова, которое длилось до конца XV в. Не одно поколение историков анализировало сведения различных источников, по времени создания отстоявших от описываемых фактов на много десятилетий и весьма скупых на детали. И, несмотря на эти усилия, сегодня мы не располагаем достоверными сведениями о том, как началась история Астурийского королевства – одного из первых независимых от мусульман политических образований на полуострове.

Астурийское королевство возникло на землях Астурийского округа (Conventus Asturicensis), при римлянах – часть провинции Галлеция. Крупнейшими городами здесь были Асторга, Леон и Луго, отстроенные римлянами, ставшие центрами романизации, которая, хотя и медленно, распространялась на эту область. Важным обстоятельством, которое многие столетия определяло здесь образ жизни и возможности организации власти, был рельеф: в южной части это предгорья и долины небольших рек – притоков Дуэро, а на севере – Кантабрийские горы. Таким образом, одна община была отделена от другой трудно преодолимыми природными преградами и в случае необходимости могла долго сопротивляться внешнему натиска. Местные жители – астуры, как и их соседи на востоке кантабры, перенявшие многое от римлян, оказали сопротивление сначала свевам – и довольно успешно, а позже вестготам, которые к концу VI в. все же смогли установить свою власть в городах и некоторых крепостях Астурии и Кантабрии. Однако на севере, в горах, значительная часть местных общин, живших в небольших селениях и хуторах, продолжала сопротивляться вестготским королям. Можно предполагать, что организация вооруженных восстаний, для подавления которых на север Испании отправлялся почти каждый вестготский король, была делом местной знати, представители которой изредка и мельком упоминаются в хрониках V в. Без их поддержки Пелайо не смог бы после битвы при Ковадонге добиться признания своей власти в общинах Астурии. Сейчас невозможно ответить на вопрос, насколько массовым было бегство вестготской элиты из областей, захваченных мусульманами, и многие ли направились на север полуострова. Но независимо от их численности вестготы, как местные, так и эмигранты, смогли занять в Астурии и Кантабрии такое положение, что именно память об их королевстве стала основой легитимации королевской династии Астурии, что отразилось в хрониках начала X в.: «Родриго правил три года. В его правление, в 752 г. эры (716 г. н. э.), сарацины, привлеченные раздорами в стране, захватили Испанию. Они заняли королевство готов, и до сих пор прочно владеют его частью. Христиане же день и ночь ведут с ними борьбу и постоянно сходятся в сражениях, пока Господь всевидящий не повелит их безжалостно выбросить изо всей страны. Аминь. Следует описание правления готских королей Овьедо» (Альбельдская хроника, пер. С. Д. Червонова).

Возвращение земель Пиренейского полуострова, захваченных мусульманами, под власть христиан составляло суть важнейшего для испанского Средневековья процесса – Реконкисты. Собственно, само испанское слово reconquista, означающее «отвоевание», стало использоваться как исторический термин с конца XVIII столетия, до этого было принято писать и говорить о «возвращении» и «восстановлении» утраченного и об «освобождении». Это изменение не было, конечно, результатом некого решения, принятого учеными на основании фундаментальных штудий. Здесь речь идет об изменениях в отношении к национальному прошлому, трансформации исторической памяти: примерно с этого времени, с конца XVIII – начала XIX в., Реконкиста осмысляется главным образом как специфически испанское явление и становится неотъемлемой частью испанской идентичности, активно творимой в эти десятилетия. Со временем понятие Реконкиста стало общеупотребительным и распространенным как в средствах массовой информации и на страницах школьных учебников, так и в специальных исторических монографиях и статьях. Поэтому сегодня оно включает не только определение того процесса, который шел несколько столетий на землях Испании, но и многие явления в общественном сознании, связанные с восприятием прошлого страны. Обратимся к рассмотрению нескольких проблем, ключевых для понимания феномена Реконкисты.

Первое, что необходимо помнить: сосуществование христианских королевств и мусульманских государств на Пиренеях продолжалось с VIII по XV вв., т. е. довольно длительный период, поэтому процесс, именуемый Реконкистой, прошел несколько различных этапов. Отвоевание у мусульман земель и включение их в складывающуюся политическую систему королевств происходило параллельно с распространением власти королей на земли соседей-единоверцев, политико-административная структура которых в большинстве случаев остается для нас загадкой, особенно в ранний период (VIII–IX вв.). Причем способы присоединения и освоения территорий были одинаковыми, молодые королевства конфликтовали друг с другом из-за пограничных земель не меньше, чем с мусульманами, и точно также пытались закрепиться на этих землях, основывая новые поселения или отправляя колонистов в запустевшие, как это происходило на границах с Аль-Андалусом. Можно сказать, что до XII столетия гораздо последовательней развивалась идеология Реконкисты, чем ее воплощение в реальности.

Более или менее определенная информация о складывании территориального ядра Астурийского королевства у нас есть начиная с правления Альфонсо I Католика (739–757 гг.). Он унаследовал земли, подвластные его отцу – герцогу Кантабрии Педро, а также земли Фафилы, сына Пелайо, на чьей сестре был женат. Собственно, слияние этих двух территорий и стало началом королевства Астурия. Королевская резиденция в это время располагалась в Кангас де Онис. До начала IX в. порядок в наследовании верховной власти не установился окончательно: королями становились представители одного рода, но не всегда в соответствии с принципом наследования от отца к сыну. После убийства сына Альфонсо I короля Фруэлы I Жестокого (757–768 гг.) власть перешла не к его малолетнему сыну Альфонсо (будущий Альфонсо II), а к кузену Аурелио, а от него к Сило (774–783 гг.), который стал членом правящего рода не по рождению, а в результате женитьбе на сестре Фруэлы. Очевидно, что такой причудливый порядок наследования был связан с влиянием представителей других знатных семейств, оказывавших свою поддержку тому или иному претенденту на престол. К концу VIII в. власть королей Астурии признавали в северо-западных областях – в Галисии до долины реки Минью, а также к востоку от Кантабрии – в областях, заселенных васконами (др. названия – басконы, баски). Но фактически власть в этих землях оставалась в руках местных знатных родов, наряду с кантабрийской и астурийской знатью включившихся в соперничество за влияние на королей. Так, короли Маурегат (783–787 гг.), узурпатор, по мнению автора хроники, и Бермудо (788–791 гг.) пришли к власти благодаря поддержке галисийцев, а будущий король Альфонсо II, сын Фруэлы I, в период последовательной смены четырех преемников его отца на троне укрывался в басконских землях, откуда была родом его мать. В это время Астурийское королевство не подчинило себе ни одной области, подвластной мусульманам, хотя военные походы в долину Дуэро совершали почти все короли, начиная с Альфонсо I. В ходе этих кампаний были взяты крепости Браги, Асторги, Луго, Леона, Саморы, Осмы, Авилы, Сеговии, что, однако, не означало установления власти короля над ними. Астурийцы по-возможности разрушали укрепления, чтобы их было трудно использовать противнику, и уводили на север местных жителей, в большинстве своем христиан. Этих людей затем селили в разных областях королевства – в Галисии, Льебане, Каррансе и др. Из-за периода внутренней смуты, который переживал эмират в середине – второй половине VIII в., мусульмане не сразу смогли оказать противодействие астурийским королям, а кроме того, в целом контроль политического центра мусульман над этими удаленными областями был не слишком эффективно организован. Только в конце VIII в. последовали первые поражения от мусульман – в 791 г. при Бурбии, в 794 и 795 гг. разорение Овьедо, куда буквально за год-два до этого была перенесена королевская резиденция.

Поражение Бермудо I при Бурбии позволило Альфонсо II занять отцовский престол. Ему пришлось сразу же начать против мусульман военные действия, которые развивались с переменным успехом. С одной стороны, город, выбранный им для устройства своей резиденции, – Овьедо несколько раз подвергался разорению, с другой – новому королю удалось одержать победу над мусульманским войском при Лутос в 794 г., а в 798 г. он разорил крепость Лиссабона. На северо-востоке позиции Астурийского королевства упрочились, а вот на востоке и юго-востоке (территория будущей Кастилии) шли почти постоянные военные действия, которые, хотя и не приводили к территориальным потерям, приостановили территориальный рост королевства. Возможно, в попытке обеспечить более надежную защиту своих земель Альфонсо II начал поиски союзников за пределами Пиренейского полуострова: известно о трех посольствах (796–798 гг.), отправленных к Карлу Великому, который в свою очередь стремился укрепить свои позиции в Испанской марке. Однако документальных свидетельств о целях и результатах этих посольств не сохранилось, поэтому нельзя исключать, что они были связаны не только с организацией военно-политического союза, но и с полемикой по вопросам веры с приверженцами адопцианства, самым знаменитым из которых был архиепископ Толедо Элипанд. В этот спор были вовлечены и франкские прелаты, и сам Карл.

Альфонсо II по всей видимости обладал склонностью не столько к ратным подвигам, сколько к политическому обустройству подвластных ему земель. Именно с его именем связывают хроники возрождение при дворе обычаев и церемоний вестготских королей (ordo gothorum). Кроме того, ему приписывают начало каменного строительства (сооружение дворца и нескольких церквей) в Овьедо и его округе. Сами здания не сохранились, не исключено, что на самом деле они появились в более поздний период. Но самым важным по своим последствиям стало другое событие времени правления Альфонсо – чудесное открытие места захоронения апостола Иакова Зеведеева в Компостеле. Это стало важнейшим моментом в развитии культа Сантьяго (святого Иакова) на испанских землях и со временем превратило небольшое галисийское местечко в третий по значимости паломнический центр западнохристианского мира. Не забудем также, что незадолго до этого, в 80-х годах VIII в., монах обители Санто Торибьо в Льебане по имени Беат составил свой «Комментарий на Апокалипсис св. Иоанна», где впервые упомянул о проповеди апостола Иакова в Испании. А про одно из сражений середины IX в. – битву при Клавихо – в хрониках рассказывается, что в самый трудный для христиан момент, когда поражение казалось неминуемым, явился апостол Иаков на коне и стал разить мавров, помогая отчаявшимся христианам. Битва была выиграна, а образ Сантьяго Мавробойцы (Matamoros) стал очень распространенным изображением в скульптурном оформлении храмов и на фресках.

Надо заметить, что сейчас историки сомневаются, была ли вообще эта битва, или это часть сложившегося в более позднюю эпоху комплекса представлений об истоках культа Сантьяго – покровителя воинов Реконкисты. Король Рамиро (842–850 гг.), предводительствовавший войском христиан в этом легендарном сражении, стал первым венценосным паломником к гробнице Сантьяго. С его же именем связано появление Обета Сантьяго: помимо обещания совершить паломничество, он включал также обязательство передавать церкви, построенной над гробницей апостола, часть первого урожая зерна и винограда каждый год и долю военной добычи.

Что же до обстоятельств правления Рамиро I, подтвержденных данными близких по времени источников, то оно было отмечено внутренними смутами: помимо него на астурийский трон после смерти Альфонсо II претендовал еще некто Непоциан, узурпатор, по суждению хроник конца IX в. В итоге Рамиро удалось отстоять свои права на отчий престол, но вскоре после прекращения внутренних распрей ему пришлось столкнуться с неведомым дотоле врагом – викингами. Они, пройдя вдоль побережья Бискайского залива от устья Гаронны, попытались высадиться в Хихоне и Ла Корунье, но были выдворены войском Рамиро. К правлению Рамиро относят строительство двух уникальных для эпохи зданий в окрестностях Овьедо: это церковь Сан Мигель де Лильо и Санта Мария де Наранко, которая, как предполагают, была парадным залом королевского дворца. Оба эти здания заметно отличаются по стилю оформления (сохранились и детали архитектурного убранства, и частично росписи) от других построек так называемого дороманского периода испанской архитектуры, и поэтому выделяются в особую группу – памятников рамирианского (рамиренсе) стиля.

Санта Мария дель Наранко. IX в.

При сыне и наследнике Рамиро I, Ордоньо I (850–866 гг.), для Астурийского королевства начинается новый период значительного территориального роста, ставшего результатом многочисленных военных походов против мусульман. В 854 г. жители Толедо, поднявшие восстание против кордовского эмира Мухаммада I, обратились за помощью к королю Астурии (что помимо всего прочего свидетельствует о росте политического веса христианского королевства). Ордоньо решил поддержать восставших и отправился в военный поход – первое проникновение христиан в земли, лежащие значительно южнее долины Дуэро, за Сьеррой Гвадаррама. Однако предприятие окончилось поражением короля. Следующие военные кампании Ордоньо были направлены на восток от подвластных ему земель – на территории будущего графства Кастильского и в Риоху. Здесь он столкнулся с Мусой ибн Мусой, правителем из рода Бану Каси, обосновавшегося в долине Эбро и незадолго до этого подчинившего себе Сарагосу. Ордоньо разрушил построенную Мусой крепость в Альбельде и одержал победу в битве при Монте Латурсе. Однако в конце правления Астурия потерпела поражение от войск Мухаммада I в битве при Моркуэре (865 г.), что приостановило на некоторое время продвижение астурийцев в восточном и юго-восточном направлениях.

Успехи, достигнутые в правление Ордоньо, создали совершенно особые условия к началу правления его сына Альфонсо III (866–910 гг.), прозванного Великим. В кругу приближенных короля распространяется представление о скорых и неизбежных переменах – крушении власти иноверцев и возрождении единого королевства, охватывающего всю Испанию, были даже проведены подсчеты и указана точная дата этого события: 883 г.; правда, предсказание не сбылось… Представления астурийцев о прошлом и будущем обретают более отчетливые очертания и именно в это время появляются первые после долгого перерыва христианские исторические сочинения о местных событиях – хроники Пророческая, Альфонсо III, Альбельдская.

Хроники конца IX в.

Хроники, созданные в королевстве Астурия в конце IX в. – первые сохранившиеся исторические сочинения на землях христианских королевств после мусульманского завоевания. Первая из трех, так называемая Альбельдская хроника, составлена около 881 г., а в последующие годы к ней были сделаны несколько добавлений. Свое название эта хроника получила по списку X в., созданному в монастыре Сан Мартин де Альбельда и входившему в состав крупного кодекса (Кодекс Вихилы X в.). Несохранившийся оригинал, как полагают, был создан в Овьедо по заказу короля Альфонсо III. Имя автора доподлинно неизвестно, но некоторые исследователи считают таковым клирика Дульсидия. Изложение событий в хронике начинается с истории Рима, затем следует описание правления вестготских королей, а затем автор переходит к рассказу о королях Астурии, от Пелайо до Альфонсо III, которых считает преемниками вестготских монархов. Текст позволяет предположить, что автор был неплохо знаком с историческими сочинениями Исидора Севильского. Каковы были другие источники информации и использовались ли более ранние местные хроники, установить не удается.

Хроника, именуемая Пророческой, была написана к 883 г. Она представляет собой изложение фактов, которые должны подтвердить пророчество Иезикииля о начале и конце правления мусульман в Испании. Само пророчество приведено в начале хроники; оно создано по аналогии с библейскими текстами не ранее VIII в. Помимо самого пророчества в хронике рассказывается о генеалогии арабов и о пророке Мухаммаде, дается описание мусульманского завоевания полуострова, очень схожее с описанием «Мосарабской хроники» 754 г., созданной в Толедо. Приводится также список правителей Аль-Андалуса. Такой характерный состав текста заставил исследователей предположить, что его автором был эмигрировавший из мусульманских земель христианин, т. е. мосараб.

Самой неясной остается история создания третьей хроники – хроники Альфонсо III, которая известна в двух версиях – родской (по месту создания списка – собор Роды) и себастьяновой (по имени епископа Себастьяна, автора этой версии). Вторая раньше считалась отредактированной версией первой, а время ее создания относили к 80-м годам IX в. Кроме того, считалось, что в создании родской версии принимал участие Альфонсо III. Однако исследования текстов показывают, что это скорее всего две независимые редакции одной хроники, возникшие уже в начале X в., а первоначальная ее версия не сохранилась. Повествование хроники начинается с правления Вамбы и доводится до первых лет X в., до короля Ордоньо II. Как и в других хрониках этого времени здесь отчетливо прослеживается идея преемственности между Вестготским и Астурийским королевствами.

Альфонсо III не только продолжает политику предшественников, совершая походы-набеги на земли мусульман, но и старается включить обширные территории долины Дуэро, именовавшейся тогда Extremadurii (откуда произошло название Эстремадура, закрепившееся со временем совсем за другой областью) в общую для Астурии политическую систему. Для этого в отвоеванные города и их округу отправлялись новопоселенцы, которые организовывали власть, военную защиту и хозяйственную жизнь на новом для них месте как подданные астурийского короля, получая от него права на осваиваемую территорию и привилегии.

Король Астурии Альфонсо III. Миниатюра XI в.

При Альфонсо так были заселены Брага, Визеу, Ламегу, Самора. Пример последнего города примечателен – здесь новопоселенцами с одобрения короля стали мосарабы, эмигрировавшие из Толедо. В Кастилии был основан в 883 г. Бургос, практическая организация этого процесса находилась в руках местного графа Диего. Новое поселение стало административным центром формирующегося графства. В этот период заселение и освоение «ничейных» земель уже оформлялось юридически – права на владение землей от короля получали те, кто поселялся на ней и начинал ее обрабатывать или организовывал заселение. Полученные на таких условиях владения назывались пресурой. Социальный статус получавших пресуру мог разниться – это были и свободные крестьяне, и монашеские общины, и знатные люди. Землевладельцы, обладавшие не одним земельным участком, организовывали получение дохода с них, привлекая туда крестьян послаблениями в уплате податей, а также поселяя лично зависимых земледельцев.

Такая политика стала возможна в немалой степени из-за ослабления военного давления мусульман на приграничных территориях: Кордовский эмират переживал эпоху внутренних усобиц. После неудачной экспедиции 882 г. против Альфонсо с ним был заключен договор, одним из условий которого предусматривалась передача в Овьедо останков самого известного, благодаря своей литературной деятельности, из кордовских мучеников Евлогия.

Конец правления Альфонсо Великого был омрачен заговором, организованным его сыновьями. В результате он был смещен с престола в 910 г. и вскоре умер. После его кончины королевство было поделено между тремя сыновьями: старший, Гарсия I, получил Леон, средний, Ордоньо, – Галисию, Фруэла – Астурию. Последовала борьба между ними за власть. Центр Астурийского королевства в этот время переместился в Леон, город к югу от Кантабрийских гор, основанный еще римлянами, – две черты, отличавшие его от прежних резиденций астурийских королей. Это перемещение означало, что теперь не только в горах христиане могли организовать эффективную оборону от мусульманских рейдов, а политическое и экономическое значение долины Дуэро для королевства заметно увеличилось, с этого момента его принято именовать в исторической литературе Астуро-Леонским.

Каждый из троих братьев-соперников смог добиться в какой-то момент престола Леона и объединения двух корон – Астурии и Леона. Из них чаще всех в военные походы против мусульман отправлялся Ордоньо II, иногда в союзе с войском короля Памплоны Санчо Гарсеса I, на дочери которого он был женат. Успех в этих сражениях был то на стороне христиан (битва при Кастроморосе, 916 г.), то мусульман (Вальдехункера, 920 г.).

Практика раздела королевства как наследства между сыновьями сохранялась на протяжении всего X в.; так как порядок передачи престола от отца к сыну еще не сложился, возникали конфликты не только между братьями, но между дядьями и племянниками. История Астуро-Леонского королевства в это столетие наполнена внутренними усобицами, в которых арбитрами нередко выступали правители Аль-Андалуса.

Рамиро II (931–951 гг.), сын Ордоньо II, придя к власти после нескольких столкновений со своими родственниками, претендовавшими на престол, смог добиться прекращения распрей, ослепив основных своих соперников – родных и двоюродных братьев. Рамиро II, энергичный и властный король, вел очень активную политику на приграничных с мусульманами территориях: он поддерживал всех мятежников против власти Кордовы – в Сарагосе, Толедо, Сантарене. В ответ на это могущественный Абд ар-Рахман III в 939 г. отправился походом против Астуро-Леонского королевства, лично возглавив войско. Около города Симанкаса мусульмане потерпели настолько сокрушительное поражение, что халиф, спасая свою жизнь, бежал в такой спешке, что оставил свой Коран, попавший в руки противника. По заключенному спустя два года мирному соглашению ценная книга была возвращена халифу, а правители отказывались на ближайшее время от военных действий.

Между преемниками Рамиро II началась борьба за власть, и передача трона во второй половине X в. ни разу не происходила без столкновений между различными претендентами и их сторонниками. Динамика политических союзов этого времени нашла отражение в матримониальных связях, которые соединяли королевскую семью Леона с графскими родами и королями Памплоны, все более активно вмешивавшимися в дела западного соседа.

Санчо Толстый (956–958, 959–966 гг.), сын Рамиро II от брака с Урракой Памплонской – дочерью могущественной королевы-регентши Тоды и сестрой короля Памплоны, был отстранен от власти в результате мятежа своего кузена Ордоньо IV Злого, опиравшегося на поддержку своего тестя – графа Кастилии Фернана Гонсалеса. На помощь свергнутому королю пришла его бабушка – королева Тода, которая обратилась к другому своему родственнику – племяннику Абд ар-Рахману III с просьбой оказать поддержку Санчо. В результате узурпатор был изгнан, а Санчо Толстый вернул себе корону.

Все эти годы, с правления Рамиро II, весьма существенное влияние на расстановку сил в Астуро-Леонском королевстве оказывал Фернан Гонсалес, ставший в 932 г. графом Кастилии и объединивший сразу несколько пограничных графств. Он возглавлял мятежи против трех королей – Рамиро II, Ордоньо III, Санчо I. Всегда кончавшиеся неудачей (при Рамиро граф даже был некоторое время пленником короля), эти мятежи тем не менее не подорвали его власти в графстве, которым он мог управлять фактически как независимой державой, тем более что по размеру территории оно было вполне сопоставимо с королевствами и Леона, и Памплоны. Основой могущества Фернана Гонсалеса, как и других графов, стали те права, которые они получали от короны в первую очередь на вновь присоединенных землях – право вершить суд и самостоятельно организовывать войска. Очевидно, что эти полномочия были связаны с пограничным положением владений, требовавшим постоянной готовности к военным действиям. И организация военных сил для этого тогда была возможна только на местах.

В правление сына Санчо I, Рамиро III (966–985 гг.), отношения между королем и местной знатью осложнились до предела. В 982 г. галисийская знать начала мятеж и провозгласила королем сначала Галисии, а затем и Леона незаконного сына Ордоньо III – Бермудо. Военное столкновение между королем и мятежниками завершилось победой последних. Важную роль в этом сыграли и военные неудачи Рамиро III в действиях против мусульман: в 982 и 983 гг. начал совершать свои походы на земли христианских королевств один из самых талантливых военачальников и могущественных правителей в истории Аль-Андалуса – Ибн Аби Амир аль-Мансур. После того как Бермудо II стал полноправным правителем всего королевства, ему также пришлось противостоять аль-Мансуру. В 988 г. мусульмане вторглись в пределы Леона и опустошили его столицу, король был вынужден укрыться в крепости Саморы. В следующем году настала очередь Кастилии, где аль-Мансур взял Сан Эстебан де Гормас. Это были походы, направленные в первую очередь на захват добычи и подрыв военных сил противника, территориальные приобретения были минимальны, даже в тех случаях, когда мусульманские гарнизоны оставались в захваченных крепостях, они быстро покидали их, следуя за основными силами обратно в пределы Аль-Андалуса. В 90-е годы X в. воины аль-Мансура осаждали и опустошали Авилу, Асторгу, Леон. Пытаясь прекратить почти постоянные военные набеги мусульман, Бермудо II признал свою зависимость от халифата с обязательством регулярной выплаты дани. Но это мало помогло: в 997 г. аль-Мансур организовал военную экспедицию в Галисию, дошел до Сантьяго де Компостелы и разрушил храм над гробницей апостола, а снятые с него колокола отправил в Кордову; само захоронение, однако, не было разорено.

Итогом правления Бермудо II стало превращение в конце X в. Астуро-Леонского королевства в одного из данников Кордовы, на землях которого аль-Мансур и его войска могли действовать в любой момент по своему усмотрению.

Рост военной угрозы со стороны мусульман не привел к внутреннему сплочению внутри Астуро-Леонского королевства. В первой четверти XI столетия соперничество между местной знатью продолжалось, только кризис и распад халифата после смерти наследников аль-Мансура позволил королям Альфонсо V (999–1028) и Бермудо III (1027–1037) восстановить разоренные войнами крепости и даже отодвинуть границу на некоторых участках к югу. Альфонсо V начал восстановление Леона: на королевском совете, проведенном в городе, его жителям была дарована королевская привилегия – фуэро, определявшая основы управления городом и устанавливавшая податные послабления для горожан. Фуэро Леона – один из самых ранних известных нам документов такого рода, которые в XII в. приобретут особое значение как правовая основа регулирования отношений между королем и подданными, сеньорами и населением принадлежавших им земель.

Альфонсо V погиб во время военного похода, предпринятого с целью повторного отвоевания Визеу и Ламегу Начало правления его несовершеннолетнего сына Бермудо III было омрачено убийством прибывшего в Леон жениха его сестры, молодого графа Кастилии Гарсии Санчеса. Это событие положило начало борьбе Бермудо III с могущественным покровителем и зятем убитого графа – королем Наварры Санчо Гарсесом III. Его супруга, донья Майор, была единственной наследницей Кастилии (граф Гарсия был ее братом), и Санчо не замедлил предъявить права на графство. Управление приобретенными землями было поручено среднему сыну короля Фернандо, который женился на Санче, сестре Бермудо. В 1033 г. между Наваррой и Леоном началась война из-за спора по поводу управления некоторыми кастильскими областями. Санчо III дошел до Леона, а королю Леона пришлось бежать в Галисию. После смерти Санчо III в 1035 г. Бермудо ненадолго удалось вернуться в столицу, но наследники Санчо – король Наварры Гарсия III и граф Кастилии Фернандо, объединив свои силы, разбили его войско в битве при Тамароне, а сам король погиб. Трон Леона отошел Фернандо I (1037–1065).

Леоно-Кастильское королевство в XI в.

На коронации Фернандо и Санчи в 1038 г. в Леоне присутствовало большинство высшего духовенства и светской знати. Этот момент считается началом истории Леоно-Кастильского королевства.

Уже в самом начале правления Фернандо удалось обуздать амбиции разных группировок знати и добиться их подчинения королевской власти. Определенное беспокойство причиняла в дальнейшем лишь Галисия, аристократия которой пыталась сохранить независимое положение. Поскольку упоминания о многих галисийских родах исчезли в источниках после Фернандо I, можно предполагать, что они дорого заплатили за свою непокорность.

Фернандо I довольно долго враждовал со своим старшим братом – королем Наварры Гарсией Санчесом V, до тех пор пока тот не погиб в сражении при Атапуэрке в 1054 г. К Кастилии отошли земли на западном берегу верхнего течения Эбро, а новый король, Санчо Гарсес IV, признал вассальную зависимость от кастильского короля. После окончания войны с братом Фернандо мог сосредоточить все свои силы на экспедициях в Аль-Андалус, переживавший период политической раздробленности. Наиболее активно и успешно король действовал против тайфы Бадахоса: в 1057 г. был захвачен Ламегу, позже Визеу и Коимбра – под контролем христиан оказался весь бассейн реки Мондегу. На юго-восточных границах Фернандо также удалось добиться заметных успехов: в 60-х годах он захватил несколько крепостей, охранявших пограничные земли Сарагосской тайфы. Кроме того, леоно-кастильский король совершил несколько успешных походов вглубь мусульманских земель – он доходил до Севильи и Валенсии. Теперь мусульманские эмиры, стремясь предотвратить нападения христиан, признавали себя вассалами королей и обязывались выплачивать ежегодную дань. Для христианских королевств это была чрезвычайно выгодная ситуация: при уменьшении затрат на войну, они получали весьма значительную прибыль. Часть ее короли распределяли между своими приближенными, монастырями и церквами, часть пополняла запасы королевской казны, часть тратилась на военные нужды, в том числе на сооружение и укрепление замков. Впервые к такой форме отношений с тайфами перешел граф Барселоны Рамон Беренгер I, но превратить ее в стабильно действующую, впечатляющую по масштабам систему удалось именно Фернандо I. Он получал дань, достигавшую 25 тыс. золотых динаров в год, от эмиров Бадахоса, Толедо и Сарагосы. В своем завещании он, следуя примеру своего отца, разделил королевство между сыновьями. Старшему, Санчо II, досталась Кастилия, ставшая королевством, и право на получение дани с Сарагосы, среднему, Альфонсо VI, – Леон и Астурия вместе с данью с Толедо, наконец, младшему, Гарсии была отдана Галисия и север будущей Португалии с бадахосскими деньгами.

Альфонсо VI объединил под своей властью Леон, Кастилию и Галисию в 1072 г. Этому предшествовала его длительная распря со старшим братом Санчо II, королем Кастилии. Альфонсо VI в начале 1072 г. был вынужден бежать из Леона под защиту вассала своего отца – правителя тайфы Толедо аль-Мамуна (1043–1075). Король-изгнанник оставался там около девяти месяцев, по истечении которых произошло событие, позволившее ему не только вернуться в свои земли, но и получить короны двух королевств – и Леона, и Кастилии. Санчо II погиб при осаде Саморы, где находилась его сестра, донья Уррака, оказавшая поддержку Альфонсо.

До самой смерти аль-Мамуна в 1075 г. Альфонсо VI не совершал нападений на толедскую тайфу, но после восшествия на престол аль-Кадира, внука аль-Мамуна, ситуация в Толедо осложнилась. Аль-Кадир не унаследовал никаких политических талантов своего деда. Аль-Кадир не смог удержать в подчинении Кордову и Валенсию, которые были присоединены аль-Мамуном. Кордова перешла в руки севильского эмира аль-Мутамида. Валенсия стала независимой тайфой в 1075 г. в результате восстания. Власть там захватил бывший приближенный аль-Кадира судья города Абу-Бакр.

При аль-Кадире возросли поборы с населения, что не в последнюю очередь способствовало ослаблению его позиций в Толедо. У него довольно быстро появилась сильная оппозиция, которая обратилась за помощью к правителю Бадахоса аль-Мутаваккилю. Тот начал наступление на земли Толедо и взял несколько замков и поселений. На юге против Толедо активно действовал севильский правитель аль-Мутамид, у которого, видимо, также были сторонники среди подданных аль-Кадира. Восточным границам тайфы угрожали правители Сарагосы. В 1079 г. в Толедо началось восстание, которым воспользовался аль-Мутаваккиль и занял город. Аль-Кадир бежал в Уэте и обратился за помощью к Альфонсо VI. Альфонсо VI подавил мятеж и изгнал аль-Мутаваккиля. В благодарность король получил три владения с замками – Сориту, Кантуриас и Каналес. Оставив в них гарнизоны, он вернулся в Кастилию.

В 1082 г. у леоно-кастильского короля осложнились отношения с севильским эмиром. Альфонсо отправил к аль-Мутамиду посольство для выяснения причин задержки ежегодных выплат. Возглавлявший его иудей Ибн Шалиб был убит, а его спутники взяты под стражу. Альфонсо, узнав об этом, стал готовить военный рейд на юг. И в 1083 г. два больших отряда христиан двинулись к Севилье. Этот поход был очень удачен для короля: он не только достиг стен столицы своего противника, но и дошел до Тарифы – самой южной оконечности Пиренейского полуострова.

Угроза завоевания тайфы Толедо другими эмирами была очевидна для Альфонсо VI. Осенью 1084 г. он начал осаду города, завершившуюся его сдачей в мае 1085 г. По договору, заключенному при этом, Альфонсо VI должен был помогать аль-Кадиру занять Валенсию. Король получал в свое распоряжение все мечети города с их имуществом, кроме главной, а также все владения, принадлежавшие аль-Кадиру, в том числе дворцы и городской замок – алькасар.

Территория толедской тайфы не ограничивалась лишь городом Толедо и его округой. Одновременно с ними к Леоно – Кастильскому королевству были присоединены многие небольшие города с прилежащими землями и сельскими поселениями. В результате взятия Толедо стало очевидным преобладание одной из сторон в противостоянии христиан и мусульман – за короткий срок территория самого крупного христианского королевства увеличилась почти в два раза. Под власть христиан перешла одна из самых крупных тайф и, что немаловажно, со значительным мусульманским населением. У мусульман, пожалуй, впервые возникло ощущение реальной угрозы их присутствию на полуострове. В результате эмиры Севильи, Бадахоса и Гранады обратились к одному из самых сильных в тот период правителей Северной Африки – Йусуфу Ибн Ташфину с просьбой защитить пиренейских мусульман.

Эпоха правления Санчо и Альфонсо стала временем утверждения на политической сцене Леоно-Кастильского королевства новой социальной силы – рыцарства. Именно при дворе этих государей прославился Родриго (Руй) Диас де Бивар (ок. 1050–1099), жизнь и деяния которого уже в XII в. воспринимались как воплощение рыцарского идеала. Благодаря своим ратным подвигам он получил прозвища Кампеадор – «воитель» и Сид – от арабского слова «sīdi» – «господин».

Толедо. Панорама средневековой части города

Родриго происходил из семьи кастильского рыцаря, чьи владения находились неподалеку от Бургоса и включали местечко Бивар, от которого и происходит вторая часть его имени. В юности Родриго был отправлен ко двору леоно-кастильского короля Фернандо I, где воспитывался вместе с его старшим сыном – будущим королем Санчо II и стал королевским оруженосцем (armiger regis). Он командовал королевской дружиной, в сражениях нес знамя короля (эта должность именовалась альферес). После гибели Санчо при осаде Саморы Родриго де Бивар согласился перейти на службу к его брату Альфонсо VI. Существует легенда, что прежде чем принести присягу верности новому повелителю рыцарь потребовал от него поклясться, что он непричастен к убийству брата («клятва в Гадеа»). Сид занял довольно заметное место при дворе нового короля: по его воле Родриго получил в жены донью Химену Диас, представительницу одного из самых благородных леонских семейств, находившегося в родстве с королями. Заметим, что благодаря таким брачным союзам могло происходить слияние новой элиты – опоры новой династии – с древними аристократическими родами. Родриго выполнял многочисленные важные поручения Альфонсо VI, в частности был отправлен за данью в Севильскую тайфу. Но пик славы Сида пришелся на те периоды, когда он находился в изгнании. Причиной двух его конфликтов с королем стали самовольные военные действий против мусульман и неисполнение королевской воли. Оба раза, покинув земли, находившиеся под контролем христиан, Сид поступал на службу к эмирам тайф.

«Песнь о моем Сиде»

Родриго Диас де Бивар – герой знаменитого средневекового эпоса «Песнь о моем Сиде». Созданное в XII в. это произведение стало первым крупным поэтическим текстом на романсе: оно состоит из 3735 стихов, которые объединяются в разные по величине строфы с общей ассонансной рифмой. Повествование начинается с изгнания Сида из-за ложного обвинения в краже. Завоеванием Валенсии и другими ратными подвигами изгнанник возвращает себе расположение короля, который в знак примирения предлагает заключить брак между дочерьми Сида и отпрысками благородного рода – инфантами Карриона. Однако инфанты оказываются недостойными рыцарями. Выказав трусость в столкновении с маврами, они вымещают свою злость на дочерях Сида: исстегав их плетьми, бросают связанными в лесу. Чести Родриго нанесен новый удар, и он обращается за правосудием к королю. Альфонсо VI назначает судебный поединок, победа в котором над вероломными зятьями восстанавливает поруганную честь доблестного рыцаря. В финале мы узнаем, что к дочерям Сида сватаются особы королевской крови – принцы Наварры и Арагона.

Давно подмечено, что «Песнь о моем Сиде» отличается от других эпических поэм отсутствием элементов мистики и обилием деталей, ярко характеризующих эпоху. Среди особенно примечательных стоит упомянуть две: героем эпоса становится не представитель знатного и состоятельного рода, а небогатый рыцарь из ничем не прославившейся прежде семьи, который своей доблестью добивается высокого положения – в этом вполне можно усмотреть отражение социального идеала эпохи. По ходу повествования мы не раз встречаем персонажей-мусульман, и их образы – это отнюдь не всегда портреты коварных и жестоких врагов, среди них, как и среди христиан, встречаются и благородные люди, верные союзники, и лживые предатели. Воинственный дух Реконкисты в это время не исключал возможности мирного диалога и соседства с иноверцами.

В 90-е годы, действуя самостоятельно, Сид добился подчинения своей власти значительных территорий в Леванте – ему платили дань мусульманские правители Валенсии, Льейды, Тортосы, Дении, Альбаррасина, Альпуэнте, Сегорбе, Альменары. Прежде многие из них были вассалами и данниками леоно-кастильских и арагонских королей, которые пытались, но безуспешно, воевать против Сида.

Единственной силой, которая могла поколебать власть Родриго Диаса де Бивара, были войска альморавидов, пришедшие в Аль-Андалус из Северной Африки. Эта угроза заставила Сида предпринять усилия по созданию своего политического образования (оно не имело определенного статуса графства или королевства) с центром в Валенсии, которую он завоевал в 1094 г. Рыцарь удерживал город до своей смерти в 1099 г. За это время в Валенсии была восстановлена епископская кафедра, которую занял клюнийский монах Иероним из Перигора (1097–1102). После смерти Сида его жена донья Химена еще три года обороняла город от мусульман, но в 1102 г. была вынуждена оставить его, несмотря на военную помощь короля Альфонсо VI.

Приток христиан с севера для освоения отвоеванных в долине Тахо земель был в эти годы очень мал из-за постоянной угрозы возвращения сюда мусульман. В некоторых крепостях бывшей толедской тайфы это произошло быстро. Новые военные успехи мусульман были связаны с приходом из Северной Африки альморавидов. Йусуф ибн Ташфин в июле 1085 г. высадился в Альхесирасе и к октябрю прибыл с войском в Бадахос. В 1086 г. в сражении при Салаке (известном также под названием Саграхас), длившемся несколько дней, войска Альфонсо VI потерпели поражение. Ибн Ташфин, не имея первоначально намерения утвердиться в Аль-Андалусе, вернулся в Северную Африку. Однако в 90-е годы он решает включить земли тайф в состав подвластных ему территорий. Альфонсо VI пытается противодействовать этому, поддерживая недовольство таким поворотом событий эмиров тайф, но безуспешно. Новая мусульманская династия начала свое правление в Аль-Андалусе, подчинив себе все тайфы. Именно в этот период мусульманские войска совершили несколько успешных рейдов на территорию Толедо. Особенно удачным был поход 1108 г. Им руководил Тамин ибн Йусуф, правитель Гранады, брат тогдашнего альморавидского эмира Али ибн Йусуфа. Основной целью мусульман был Толедо, отвоевание которого должно было восстановить Аль-Андалус в прежних границах и наладить сообщение между всеми его частями – принадлежавшая мусульманам Сарагоса все еще оставалась отрезанной от остальных мусульманских владений, в опасном окружении владений христиан.

Армия христиан выступила навстречу врагу под предводительством наследника престола принца Санчо. Сражение состоялось в мае 1108 г. у города Уклес. Христиане потерпели сокрушительное поражение, принц Санчо погиб. Однако Тамин бен Йусуф продолжать поход не стал, основные его силы вернулись в Аль-Андалус, и город Толедо остался в руках христиан.

В результате этой и последующих экспедиций мусульманам удалось отвоевать значительную часть толедской территории – альморавидские гарнизоны вновь появились в Орехе, Асеке, Калатраве, Мединасели, Алькале. Причем под их властью оказались не только крепости южнее Тахо, но и расположенные к северу от реки.

В это же время скончался самый могущественный из христианских правителей Пиренейского полуострова – король Альфонсо VI. Он существенно расширил границы христианских владений, но в момент его смерти над его приобретениями нависла угроза. Из-за отсутствия у Альфонсо VI наследников мужского пола корону наследовала дочь короля – Уррака. Помимо мусульманского натиска с юга начались военные действия на восточных границах Леоно-Кастильского королевства: королева враждовала со своим вторым мужем – королем Арагона Альфонсо I Воителем. Последний также претендовал на господство в королевстве Толедо (так стала называться территория тайфы).

Реконкиста в IX – конце XI в.

Все христианские королевства добились заметного превосходства над мусульманами в XI в., воспользовавшись распадом Кордовского халифата. Это выразилось не только в территориальных приращениях, но и в значительных выплатах, которыми были обязаны эмиры тайф королям. После прихода альморавидов продвижение христиан на юг приостановилось.

Власть духовная и власть светская. Испанская церковь в VIII–XII вв.

Установление мусульманского владычества на Пиренейском полуострове в большей мере отразилось на тех церковных структурах, которые остались под властью христианских правителей (большая часть диоцезов Таррагоны и Браги), тогда как митрополий, захваченных мусульманами (Толедо, Мерида, Севилья), изменения практически не коснулись.

Поскольку Толедская кафедра, обладавшая приматством в вестготскую эпоху, оказалась под властью мусульман, при короле Альфонсо II (792–842 гг.) в Астурии создается независимая церковная структура с центром в Овьедо, претендовавшая на то, чтобы стать наследницей вестготской Церкви. Из пришедшей в запустение Браги епископская кафедра была перенесена в Луго, кафедра Думио – в Мондоньедо, а епископ Ирии Флавии перебрался в Компостелу. Приходы в Испанской марке управлялись митрополитом Нарбонским. В IX в. в христианской части Испании осталось не более 12 действующих диоцезов, но по мере того как христианские правители севера Испании стали набирать силу, церковные структуры стремительно восстанавливались.

На протяжении IX–X вв. Церковь в Астурийском и Астуро-Леонском королевствах находилась под полным контролем королевской власти. Христианские правители сохранили за собой право избирать или утверждать кандидатуры епископов, учреждать новые епископства, определять границы диоцезов, созывать поместные Соборы. При этом на них лежала обязанность защиты христианства. Образцовым правителем этой эпохи для хронистов последующих времен стал Альфонсо II.

В Испанской марке до начала XI в. было заметно влияние каролингской церковно-административной системы, что особенно ярко проявилось во время споров вокруг адопцианства. Как сторонники, так и противники этого учения апеллировали не столько к Риму (и тем более не к местным графам), сколько к Карлу Великому, по повелению которого созывались один за другим Соборы для разрешения возникших споров. Карательные действия в отношении осужденной стороны также осуществлялись франкскими правителями (так, например, Феликс Уржельский был арестован и умер в заточении в Лионе).

Поворотным моментом во взаимоотношениях церковной и светской власти стало правление короля Леона и Кастилии Альфонсо VI, стремившегося к возрождению традиций вестготских монархов. Кульминацией стало освобождение древней вестготской столицы Толедо в 1085 г. Однако полное восстановление традиций вестготской монархии и объединение испанских земель по религиозно-территориальному принципу оказалось тогда невозможным.

Влияние Альфонсо VI на внутреннюю жизнь Церкви в Испании отразили легендарные истории, попавшие в хроники. Например, известен рассказ о том, как во время споров вокруг мосарабского обряда король устроил поединок, который должен был открыть волю Божию относительно этой традиции в Испании, между рыцарем, выступавшим в защиту римского обряда, и рыцарем, защищавшим мосарабское богослужение. Хотя последний победил в поединке, король своей властью все равно повелел уничтожить литургические книги мосарабов.

В начале XII в. резко повышается авторитет кафедры Сантьяго де Компостелы. Благодаря тому, что гробница апостола Иакова стала святыней общеевропейского значения и привлекала множество паломников, епископ Диего Хельмирес сосредоточил в своих руках огромные богатства. Он стал активно участвовать в междоусобицах, искусно лавируя между соперничающими испанскими правителями и претендентами на престол, между папой и клюнийцами, между знатными кланами и горожанами. Он же руководил защитой Галисии от пиратов, наняв генуэзцев и построив собственные корабли. Тем не менее, ему не удалось избежать нескольких крупных городских восстаний, во время одного из которых он едва не лишился жизни.

Период Реконкисты – время расцвета испанского монашества, отмеченное не только его численным ростом, но и заметным усилением его влияния на все стороны общественно-политической жизни.

На начальном этапе существования христианских государств на севере Испании приток монашествующих шел по двум направлениям. Во-первых, множество монастырей на освобожденных землях основали монахи, бежавшие от мусульман (например, такие крупные монастыри, как Сан Педро де Карденья, Сан Мигель де Эскалада и др.). В этих монастырях сохранялись традиции вестготского монашества и, наряду с начавшим распространяться бенедиктинским уставом, использовались уставы святых Исидора и Фруктуоза. Новой чертой, появившейся в эту эпоху, стал обычай заключения договора между аббатом и вступающим в монастырь (pactum).

Вторым источником роста испанских монастырей стал приток монашествующих из франкских земель, основывавших свои поселения вдоль границ с мусульманскими территориями.

Монашество играло важную роль в освоении опустошенных или недавно освобожденных от мусульман земель. Этот процесс происходил при непосредственном покровительстве королевской власти. Несмотря на постановления вестготской эпохи новые монастыри часто не подчинялись местным епископам. Особенно заметным это стало с появлением в Испании клюнийцев.

Клюнийский монастырь, возникший в Бургундии в 910 г., был одним из плодов монастырской реформы IX в. Монастырь был наделен иммунитетом, защищавшим его от посягательств со стороны не только короля и графов, но и римского папы и местных епископов. Особенностью Клюни и порожденного им монашеского движения стало то, что все монастыри, которые основывались выходцами из Клюни, подчинялись непосредственно клюнийскому аббату. Развитие принципа филиации позволило Клюни стать гигантской империей, в которую в период расцвета входило до полутора тысяч монастырей, находившихся не только во французских землях, но и по всей Европе.

В Испанию клюнийцев приглашал уже Санчо Великий, однако при его ближайших преемниках идея опоры на клюнийцев поначалу не получила продолжения. Тесное взаимодействие между Клюнийским аббатством и правителями христианских королевств начинается только в середине XI в. От Фернандо I Клюни получил право на ежегодные выплаты (census) в 1000 золотых, а также множество единовременных выплат и земель. В основном именно на средства, полученные от Фернандо, была построена новая церковь в самом аббатстве – знаменитая Клюни III, ставшая прообразом очень многих романских храмов во Франции и за ее пределами.

В 1072 г. аббат Гуго добился освобождения короля Альфонсо VI из плена, в котором его держал Санчо II, обеспечив тем самым королевское благоволение к клюнийцам на долгие годы. Лично Гуго и его преемникам удалось стать в некотором смысле посредниками между римскими папами, стремившимися к подчинению испанской Церкви своей власти, и леоно-кастильскими королями, желавшими возвращения к традициям вестготских королей. При этом клюнийцы не забывали и о своих интересах, которые не всегда совпадали с интересами испанской Церкви и короны. Например, в 1078 г. Гуго удалось устроить брак между своей племянницей Констанцией Бургундской и Альфонсо VI, что вызвало бурю негодования со стороны папы, поскольку Констанция находилась в четвертой степени родства с первой женой Альфонсо Агнессой Аквитанской.

Клуатр монастыря Санто Доминго де Силос. Вторая половина XI – середина XII в.

Альфонсо VI не только увеличил ежегодные выплаты аббатству до 2000 золотых, но и сделал своим советником клюнийского монаха Роберта. Таким образом, между Клюни и леоно-кастильской династией были установлены особые отношения, которые клюнийцы называли conjunctio (связь), а Альфонсо VI – pactum societatis (договором об общении). Некоторые исследователи ставили вопрос о том, носили ли эти отношения характер вассальной зависимости. Вероятно, речь шла все-таки не о вассальных отношениях (как между арагонскими правителями и римскими папами), а о некотором роде патроната клюнийцев над державой Альфонсо VI, хотя аббат Клюни и рассматривался как socius (товарищ) правителя.

Влияние клюнийцев на жизнь испанской Церкви было двояким. С одной стороны, они принесли с собой практику строгого следования бенедиктинскому уставу, поддержали римских пап в вопросе о запрете мосарабского богослужения, способствовали распространению в Испании культов святых, прежде почитавшихся преимущественно в южной Франции (например, культ св. Антолина (Антонина)). Вместе с тем, их отношение к вестготскому наследию испанской Церкви было достаточно бережным: продолжилось копирование вестготских рукописей, некоторые мосарабские песнопения даже вошли в обиход клюнийцев и через них стали известны в Европе.

Жизнь в монастырях клюнийской традиции строилась по единой модели. Все монахи находились в послушании не только у своего аббата, но и у аббата Клюни. Исследователи иногда отмечают «феодальный» характер клюнийского монашества (например, обряд пострига включал элементы оммажа – принесение клятвы верности аббату и подписание соответствующего документа), что отразилось и в их хозяйственно-экономической деятельности. Однако основной акцент в монашеской жизни у клюнийцев был сделан на богослужении. Большую часть времени монахи посвящали церковной молитве, продолжительность которой возросла настолько, что посещавшие Клюни клирики отмечали, что в воскресный день не могли улучить ни минуты, чтобы переговорить с кем-нибудь из монахов – все были на богослужении. Клюнийцы ввели продолжительные ходатайственные молитвы за живых и усопших, так что их поминальные книги, читавшиеся непрестанно, включали тысячи имен. Обратной стороной литургического возрождения стал практически полный отказ от физического труда, характерного для монахов предшествующих эпох (только появившийся в XII в. цистерцианский орден «реабилитировал» сельский труд). Постепенно основной рабочей силой в клюнийских монастырях стали conversi (обратившиеся, т. е. те, кто в отличие от oblati, отданных в монастырь на воспитание в детстве, сами приходили и просили принять их в братию).

Монастыри в Испании, как и во всей Европе, были главными центрами сохранения и распространения культуры. В эту эпоху особенно выделялись монастыри святых Факунда и Примитива в Саагуне, Сан Сальвадор де Онья, св. Себастьяна в Силосе (затем переименованный в Санто-Доминго), св. Эмилиана в Коголье, св. Торибия в Льебане. Они обладали обширными библиотечными собраниями и имели собственные скриптории.

В VIII–IX вв. контакты испанской Церкви с римскими папами не носили постоянного характера. Например, известны несколько посланий папы Адриана I, в которых говорится о спорах, возникших среди христиан Бетики относительно даты празднования Пасхи, о предопределении и о допустимости браков с иудеями и мусульманами. Папа Адриан указывал также на ряд порочных явлений в испанской Церкви: распространение обычая конкубината среди клириков, нарушение канонов при рукоположении священников, разводы и проч. Событием, потребовавшим прямого вмешательства Рима, стало распространение адопцианской ереси. Ее появление связывают с именем Элипанда Толедского (717 – ок. 802 г.), который на соборе в Севилье в 782 г. обвинил в ереси савеллианства (модализма) некоего Мигеция. Опровергая его, Элипанд отделял Божественную природу Иисуса Христа от Его человеческой природы и учил, что как Бог Христос является Сыном Божиим по природе, но как Человек – Он Сын Божий только по благодати (filius Dei gratia), через усыновление (filius Dei adoptivus). Против этого учения в Астурии выступил аббат Беат Льебанский, что было воспринято Элипандом как попытка лишить кафедру Толедо, находившегося под властью мусульман, приматства в Испании. В 787 г. папа Адриан I подтвердил осуждение Мигеция, но возражал против выражения «filius Dei adoptivus» как несторианского. Тем не менее, благодаря Феликсу Уржельскому учение распространилось на юге Франкского королевства. На Регенсбургском соборе 792 г. Феликса Уржельского осудили и отправили к папе Адриану I в Рим, где он был вынужден отречься от адопцианства. Однако, вернувшись на свою кафедру, он заявил, что отрекся под давлением. Элипанд и его сторонники обратились к королю Карлу Великому с прошением повторно рассмотреть их учение. В 794 г. на Франкфуртском соборе адопцианство вновь было осуждено. В 799 г. против него высказался папа Лев III, а в 800 г. на Ахенском соборе состоялся диспут между Алкуином и Феликсом. Последний вновь отрекся, Элипанд же остался при своих убеждениях до самой смерти, поскольку находился на арабской территории. Адопцианский спор на Западе явился, с одной стороны, запоздалой реакцией на решения Халкидонского (IV Вселенского) собора, а с другой, возможно, был попыткой мосарабских богословов отвести от христиан обвинения в троебожии со стороны мусульман.

В Овьедо хранятся послания испанским епископам папы Иоанна VIII, датируемые 821 и 822 гг., однако в XX в. была доказана их подложность.

Поэтому следующим по времени случаем, привлекшим внимание римских пап к внутренней жизни испанской Церкви, следует считать спор вокруг мосарабского обряда. По мере развития Реконкисты на землях христианских королевств число приходов, сохранявших в неприкосновенности богослужение вестготской эпохи, стало увеличиваться, но при этом из франкских земель шел постоянный приток монахов и клириков, совершавших богослужение по римскому обряду или близкому к нему бенедиктинскому уставу. Общая тенденция к унификации богослужения и повсеместное распространение римского обряда в Европе в конце концов вынудили римских пап поставить вопрос о целесообразности сохранения в Испании двух разных литургических традиций, тем более что многие в Европе по-прежнему ассоциировали мосарабское богослужение с адопцианской ересью.

Во второй половине XI в. римский обряд был добровольно введен в ряде крупных испанских монастырей (в 1067 г. – в Сан Сальвадор де Лейре, в 1071 г. – в Сан Хуан де ла Пенья). Для римских пап вопрос был принципиальным и увязывался с признанием их власти над испанской Церковью. Решительное наступление на мосарабский обряд предпринял папа Григорий VII, требовавший от светских правителей Испании запретить его. В 1079 г. в Испанию был отправлен легат Рикард Марсельский. На соборе в Бургосе (1080 или 1081 г.) было принято решение, поддержанное королем Альфонсо VI, о введении римского обряда на всей территории Леоно-Кастильского королевства. Вероятно, главными причинами этого были две: с одной стороны, обряд стал разменной монетой в отношениях между римскими папами и королевской властью (той уступкой, на которую Альфонсо, вступивший в незаконный брак, смог пойти, чтобы примириться с папой), с другой же стороны, запрет свидетельствовал о стремлении части испанской Церкви к максимально полному единству с остальной Европой.

После освобождения Толедо в нем также был введен римский обряд. Однако местная мосарабская община получила привилегии: шести толедским приходам разрешалось сохранить мосарабский обряд. При этом мосарабы лишались независимой иерархии, их клирики подчинялись местному архиепископу.

На протяжении X–XI вв. римские папы, пользуясь раздробленностью страны, неоднократно пытались взять под свой контроль церковные структуры в Испании, учреждая на ее территории епископства и архиепископства, изымая отдельные монастыри из-под власти местных епископов.

Однако благодаря политике Альфонсо VI Испания на некоторое время сохранила независимость от Рима. В конце XI в. происходит унификация системы церковного управления, связанная с освобождением в мае 1085 г. Толедо и возвращением ему приматства в Испании. 18 декабря 1086 г. состоялось празднование восстановления Толедской кафедры (по мосарабскому календарю это был праздник Благовещения Пресвятой Девы). Архиепископом был избран клюнийский аббат Бернард (который незадолго до этого был назначен аббатом монастыря Саагун вместо близкого друга и советника короля монаха Роберта, действиями которого был недоволен римский папа). Папа Урбан II сделал Бернарда примасом Испании, а Пасхалий II – своим легатом. В 1089 г. в качестве митрополичьей была утверждена кафедра Таррагоны, в 1099 (или 1100) г. – Браги, в 1120 г. – Сантьяго де Компостелы. Кроме того, суффраганами (викариями) архиепископа Браги были назначены епископы Асторги, Луго, Мондоньедо, Оренсе и Туя, а суффраганами архиепископа Компостелы стали епископы Саламанки, Сьюдад Родриго, Кории, Авилы, Ламегу и Лиссабона. Овьедо и Леон были изъяты из митрополичьей системы и находились под прямым управлением папы (что оспаривалось архиепископом Толедским). Все это повлекло за собой передел границ диоцезов и привело к многочисленным спорам между кафедрами (самым серьезным был спор о принадлежности Саморы между архиепископами Толедо, Браги и Компостелы).

В VIII–IX вв. более высокий уровень образования сохранялся в мосарабских церквах, однако в землях, оставшихся под властью христианских правителей, богословские науки также получили развитие. Например, из Испанской марки происходили несколько богословов, игравших заметную роль при дворе Карла Великого (Теодульф Орлеанский, Клавдий Туринский, Пруденций Галинд).

Основными образовательными центрами помимо монастырей были епископские школы, преподавание в которых было ориентировано на потребности диоцеза. Крупнейшими из них были школы в Леоне, Саламанке и Толедо. При соборах существовали библиотеки (в Леоне, Сеговии, Вике, Жироне и др.) и даже переводческие центры (в Толедо).

Помимо агиографических сочинений и хроник в Испании составлялись богословские и экзегетические сочинения. К числу наиболее известных произведений эпохи относится «Толкование на Апокалипсис» Беата Льебанского, украшенное, вероятно, по указанию самого автора, многочисленными миниатюрами (особо следует отметить карту с указанием миссионерских путешествий апостолов, в основе которой лежат утерянные ныне позднеантичные карты). Оно было настолько популярно, что имя Беата стало нарицательным наименованием жанра (beatos). От X–XII вв. сохранилось 23 рукописи. Кроме того, создавались полемические сочинения против иудеев и мусульман. Педро Альфонси (1062–1140) принадлежит «Учительная книга клирика» (Disciplina clericalis), представляющая собой собрание новелл, основанных на притчах, сказках и историях из греческой, арабской и еврейской традиций.

Глава 2. Арагон, Каталония и Наварра в VIII–XI вв.

[8]

После падения Вестготской монархии и появления мусульманского государства в пределах Пиренейского полуострова, как известно, на севере сохранились регионы, подвластные христианам. Самым знаменитым политическим образованием этого времени является Астурийское королевство, поскольку именно с ним связывают начало Реконкисты. Однако оно не было единственным, причем остальная часть припиренейских пространств во многом отличалась от астурийского ядра.

Речь идет об обширных территориях на северо-востоке полуострова, раскинувшихся вокруг Пиренейских гор и издавна объединенных общим укладом хозяйственной жизни, традициями, интересами и судьбами. Несколько особняком от них, хотя и не изолированно, стоят прибрежные земли римской Септимании. Пиренеи, в современном сознании воспринимаемые как разделяющие и даже отрезающие Испанию от остальной Европы, в раннее Средневековье служили средой обитания людей, по обе стороны от гор привыкших ко всем видам взаимного обмена и отношений. Специфика природных условий определила своеобразие политических и семейных институтов, форм землепользования и аграрных отношений, городского устройства и монастырского общежития. Северо-восточные территории, безусловно, развивались иначе, чем северо-запад и, конечно, не были похожи на центр или юг, подвластные мусульманам.

Еще одним фактором, определившим особый исторический путь региона, была заинтересованность в контроле над ним и его древними торговыми путями крупных государственных образований – Каролингкой империи и Кордовского халифата. Франкское влияние здесь было традиционным и до середины IX столетия оставалось сильным. С мусульманами пришлось всерьез считаться практически сразу после их появления на берегах Эбро в самом начале VIII в. Им принадлежали крупнейшие центры, например, Барселона и Сарагоса, они контролировали морскую торговлю в регионе, за ними стояла упорядоченная государственная система эмирата, позже – халифата.

Таким образом, на северо-востоке сложилась совершенно иная историческая ситуация, чем та, что сопровождала образование Астурийского королевства, с его обезлюдевшими землями по Дуэро, покинутыми городами, относительной удаленностью от исламских территорий и изолированностью от европейско-христианского мира. Напротив, северо-восточные территории находились на скрещении интересов: земли по Эбро активно осваивались мусульманами, долины у подножия гор контролировались франками, так что все появлявшиеся здесь политические образования сразу оказывались втянутыми в орбиту интересов эмирата или империи. Независимость пришла к местным иберийским центрам только после того, как империя ослабела, а первые серьезные победы над мусульманами – после распада Кордовского халифата.

Северо-восточные земли даже в общепиренейском контексте межцивилизационных контактов представляют особый интерес, ибо им было свойственно гораздо дольше сохранять автохтонный субстрат и вестготскую традицию, одновременно аккумулировать запиренейский элемент в его французском варианте при сильном влиянии средиземноморского – островного и итальянского. Не менее выпукло и ярко, чем на социальном уровне или в области культуры и религии, эти процессы проявились в политической жизни региона.

В то же время этим территориям предстояло сыграть в истории Пиренейского полуострова значительную роль, во многом определив и ход Реконкисты, и политическую судьбу Испании, и своеобразие сложившейся здесь цивилизации. Именно на арагонской и каталонской территориях возникли политические центры, которым с середины XI в. суждено было окрепнуть и превратиться в наиболее динамичные на полуострове.

В классическую эпоху Средневековья бо́льшая часть северо-восточных земель полуострова была постепенно объединена под властью арагонских государей. Четыре ядра легло в основу графства, а позже королевства Арагон: собственно арагонские территории, наваррские, каталонские и земли рода Беласко. Причем следует учитывать, что они были связаны в единое целое с запиренейскими землями. Например, епископская кафедра в Нарбоне имела не меньшее отношение к каталонским землям, чем к Септимании, а графство Руссильон правильнее было бы применительно к этому периоду именовать пиренейским, учитывая, что оно входило в орбиту имперских интересов, но сохраняло традиционные местные связи.

Одним из самым древних и сильных в ранний период политических центров христианской части полуострова было Наваррское королевство. Рядом с ним и во многом в его орбите существовали небольшие, иногда ограниченные пределами одной горной долины, политические образования, то объединявшиеся друг с другом, то спустя время распадавшиеся ради независимости или нового союза.

Арагон

Имя Арагон – самое старое из тех, что упоминаются источниками по отношению к социально-политическим образованиям, появившимся после 711 г. и поддерживавшимся Франкской империей. Арагон получил свое название по гидрониму, очень древнему, возможно, баскскому, как и многие другие в этом регионе, но применять его начали с IX в.

Земли, входившие в Арагон, к VIII в. в разной степени испытали влияние римской цивилизации, затем подверглись германизации. Важно отметить, что местный элемент здесь всегда оставался сильным, хотя на основании имеющихся источников вычленить его довольно трудно. Местная аристократия смешивалась с римской, потом вестготской и франкской. После прихода мусульман местная знать подчеркивала не только свое право на эти территории, но и его преемственность с вестготской традицией. Со времен вестготов Арагон управлялся епископствами в Таррагоне, Уэске, Тарасоне, Нарбоне, еще в V–VI вв. были возведены монастыри, опиравшиеся на испано-готскую традицию и послужившие основой для мосарабских монастырей более позднего периода, сыгравших серьезную роль в истории региона.

В 714 г. в долине Эбро появились объединенные силы Тарика и Мусы. Они заняли Сарагосу, контролировали подступы к Уэске и основные долины центральных Пиренеев, в 725 г. взяли Таррагону Сопротивление мусульманам в Арагоне было связано прежде всего с их стремлением взять под свой контроль торговые сношения с запиренейскими землями. Не желавшие покоряться ни римлянам, ни вестготам, обитатели горных долин оберегали свою независимость и от арабов. Их успеху в немалой степени способствовал союз с франками, также заинтересованными в иберийских делах.

Активная военная поддержка франков, не раз на протяжении VIII столетия отправлявшихся в поход на юг, позволила уже в 759 г. взять такой стратегически важный для всего региона центр, как Нарбона и освободить Руссильон, в 785 г. были возвращены Жирона с округой и Ампуриас, а также, вероятно, Уржель и Серданья. В 798 г. христианской стала Осона. В 801 г. войска Карла Великого взяли Барселону, важнейший центр Западного Средиземноморья.

Власть мусульман на северо-востоке оставалась сильной вплоть до начала XI столетия и принесла с собой два главных изменения: было введено новое административное деление, согласно которому большая часть земель будущего Арагона была включена в так называемую Верхнюю марку Аль-Андалуса, которой управлял наместник эмира, присылавшийся из центра; местное население, прежде всего элита и горожане, нередко принимало новую веру, в результате чего довольно быстро оформилась новая социальная группа – мулади.

Впрочем, пиренейские горные долины, которые относятся к той области, что в дальнейшем получила имя Арагона, на практике не контролировались исламской администрацией. В момент наивысшего могущества владения мусульман доходили до Санто Доминго и Гуара по южной границе Арагона, Алькесара в Собрарбе и Роды в Рибагорсе. К северу от этой линии совершались набеги. Уже в середине VIII в., после битвы при Пуатье, графство Арагон по сути дела превратилось в пограничную марку Франкской державы, защищавшую от мусульманской опасности, хотя ближайшие и важные для этого региона городские центры Уэска и Больтанья принадлежали в это время арабам.

Вообще, так же как в центре или на юге полуострова, мусульмане осваивали прежде всего города. Им не одно столетие принадлежали крупнейшие центры – Сарагоса, Уэска, Льейда, Барбастро и другие. Христиане, продолжавшие жить в сельской местности, быстро арабизировались. Те земли Арагона, что соседствовали с Аль-Андалусом, в первое столетие мусульманского владычества пережили упадок: сокращались территории городов, аграризировались занятия городского населения, новые поселения были небольшими посадами вокруг укрепленных замков. Восстановление типично городских занятий (ремесленной, торговой, культурной деятельности) шло здесь очень медленно в течение IX–X вв. Во многом подъем происходил благодаря перебиравшимся сюда мосарабам и особенно основанным мосарабами монастырям, занимавшимся колонизацией этих территорий.

Что касается местной политической власти, то каролингские источники упоминают о некоем графе Ауреоло, который в начале IX в. охранял проходы в Центральных Пиренеях. Он управлял северными землями, что раскинулись между реками Арагон и Арагон Субордан и в долинах Эчо, Ансо и Канфранк. Однако после его смерти в 809 г. мусульмане вновь постарались усилить свои позиции: на эти территории были введены военные гарнизоны Амруса Ибн Йусуфа, правителя Верхней марки, восставшего против власти эмира и стремившегося укрепить свои позиции, договорившись с франками. Это событие привело к заключению договора между аль-Хакамом, отправившим к императорскому двору посольство, и Карлом Великим (810 г.). После 809 г. при поддержке Карла Великого преемником Ауреоло стал Аснар Галиндес I, принадлежавший к местной элите. Вероятно, он принял титул графа Арагона – по крайней мере, к 820-м годам относится первый известный документ с таким наречением. Аснар Галиндес управлял землями, включавшими области Ансо, Валье де Эчо и Канфранк с проходом Пало, а также землями вдоль реки Арагон. Его владения распространялись также на верховья Гальего. По большей части эти территории первоначально принадлежали империи, теперь же, в IX столетии, управлялись семейством, которое дало начало графскому дому, независимому от франков, чья линия не пресекалась вплоть до X в. Аснар Галиндес считается родоначальником графской династии в Арагоне.

По желанию Аснара Галиндеса и аббата Захарии был выстроен монастырь Сан Педро де Сиреса, ставший важным политическим и культурным центром. Устроен он был по каролингскому образцу.

Древние монастыри Арагона

В 833 г. арагонский граф Галиндо Гарсес и его супруга Гульдегрут основали монастырь Сан Педро в Сиресе, первым аббатом которого стал Захария, ориентировавшийся на франкские традиции. Расцвет монастыря в раннем Средневековье был связан с его близостью к старой римской дороге, которая шла через Сарагосу и Бердун в Беарн по важнейшему для пиренейской экономики проходу в горах – Пуэрто де Пало. Монастырь не только был религиозным и культурным центром, но и владел обширными землями.

В 852 г. в монастыре гостил св. Евлогий Кордовский, писавший затем о богатстве здешней библиотеки, хранившей Энеиду, произведения Горация и Ювенала, басни Авиана, «Град Божий» Августина.

После похода аль-Мансура в 999 г. монастырь обезлюдел. Лишь в 1077 г. арагонский король Санчо Рамирес восстановил здесь обитель, насельниками которой стали августинцы, а управляла ею сестра короля Санча. Здесь воспитывался и провел юные годы будущий Альфонсо Воитель.

В конце XI – середине XII в. был выстроен ныне существующий храм. Однако уже к середине XII в. центр духовной жизни окончательно переместился в Хаку, монастырь потерял значение и вскоре пришел в упадок.

Монастырь Сан Хуан де ла Пенья

Другой знаменитый древний монастырь Арагона – Сан Хуан де ла Пенья. Вероятно, обитель существовала здесь и до XI в., но основные постройки были возведены после 1026 г., когда монастырь стал пользоваться покровительством Санчо Великого. В 1071 г. Санчо Рамирес передал обитель клюнийцам. Монастырь, посвященный Св. Иоанну Крестителю, был в то время самым значительным монастырем Ара гона. Тогда же здесь была создана королевская усыпальница, в которой погребены управлявшие Арагоном короли Наварры, графы Арагона и его первые короли. Вытесанные в скале гробницы сохранились в первозданном виде, но в XVIII в. были укрыты внешним декором.

Два этих монастыря объединяет легенда о том, что в каждом из них некогда хранилась чаша Святого Грааля.

Собственной епископской кафедры в Арагоне не было вплоть до X в., пока не была приобретена независимость от Каролингов. До этого момента графство Арагон принадлежало к юрисдикции Памплонского диоцеза. Впрочем, франкское влияние на землях Арагона в IX столетии прослеживается в весьма ограниченной форме, в отличие, например, от соседнего графства Рибагорса.

Известно, что Аснар Галиндес был смещен своим зятем Гарсией Злым, восставшим, вероятно из-за посягательств Аснара на подвластные Гарсии земли в Собрарбе и опиравшимся в своих притязаниях на родственные связи с Памплонским домом. Аснар Галиндес бежал и искал поддержки за Пиренеями при дворе Людовика Благочестивого, который отправил его графом в Уржель и Серданью, где тот умер, как предполагается, около 839 г., успев еще попасть в плен во время весьма неудачного для него участия во франкском походе на Памплону.

Сын Аснара, Галиндо Аснарес (843–864? гг.), вернул себе графство Арагон при поддержке Гарсии Иньигеса, короля Памплоны. Его политика была ориентирована на Памплону, а не на франков. С этих пор установление собственно арагонской династии – исторический факт, но подтвержденный лишь Генеалогиями Роды, которые были составлены в конце X в. Этот успех был напрямую связан с упадком дома Каролингов. Галиндо Аснаресу наследовал его сын Аснар Галиндес II (864–893? гг.), взявший в жены Оннеку, дочь короля Памплоны Гарсии Иньигеса. Один из его потомков, Галиндо Аснарес II (893–922 гг.) сначала был женат на дочери гасконского графа Гарсии Санчеса, а потом на Санче, сестре Санчо Гарсеса, короля Памплоны (905–925 гг.). Свою дочь Андрегото он выдал за короля Памплоны Гарсию Санчеса (925–970 гг.), что ускорило включение Арагона в орбиту влияния Наварры.

К 872 г. независимыми стали земли графства Рибагорса, до того управлявшиеся тулузскими графами. Рибагорса и Арагон совместно завоевали мусульманскую Больтанью и объединили территории за Собрарбе, сформировав тем самым ядро будущего королевства Арагон.

К XI в., когда на карте полуострова появился самостоятельный политический организм – Арагон, земли, входившие в него, уже пережили переход от римского владычества к вестготскому, а потом от вестготского к мусульманскому с сильным одновременным влиянием франков на севере, во многом при поддерживающей, объединяющей роли Церкви (с ее претензиями на универсальность), обеспечившей преемственность. В то же время местная элита, располагавшая военной, административной и церковной властью, обладала глубокими собственными корнями, сохраняла здесь позиции и при вестготах, и при мусульманах, обеспечивала политическое развитие региона в соответствии с его обычаями и специфическими интересами. Крупнейшие знатные фамилии были связаны родственными узами. И хотя на всем протяжении раннего Средневековья здесь не сложилось единого политического организма, тем не менее, данные территории объединяла общность исторической судьбы, политических, экономических и семейных интересов.

Наварра

К западу от Арагонского графства располагались земли Памплоны или, как их принято называть в исторической литературе, Наварры. В действительности до середины IX в. Наварра представляла собой конгломерат христианских центров, среди которых наиболее значительной и потому пользовавшейся вниманием у хронистов была Памплона.

Памплона занимала важное место на путях, связывавших исламский мир с христианской Европой. Ее расцвету и укреплению способствовал нейтралитет в политических конфликтах между пиренейскими – христианскими и мусульманскими – правителями и франками. Памплонцы поддерживали добрые отношения с воинственными соседями, а слава о богатстве и процветании их земли привлекала сюда купцов и ремесленников. Памплона контролировала древний и обустроенный проход через горы, здесь процветала транзитная торговля и обмен ремесленными изделиями из кожи, музыкальными инструментами, книгами и оружием, дорогими товарами – мрамором, драгоценными камнями, золотом, специями, шелком и льном, шерстяными тканями и оливковым маслом. Особенно значительным агентом в этом обмене выступал эмират, из которого шли восточные товары, предметы роскоши, золото. Здесь работали и мусульманские мастера и ремесленники. На протяжении первого века мусульманского присутствия на полуострове Памплона находилась в сфере политического контроля Кордовы. Сюда назначались и эмиры, обычно из лояльных мусульманам местных семейств. Слухи о богатстве Памплоны доходили до викингов: в 858 и 859 гг. они грабили город и даже увели в плен короля.

Сложно сказать, когда именно на памплонских землях возникло королевство, а ее правитель стал носить титул короля. После появления в этом регионе мусульман каждый правитель небольшой территории, глава семейства защищал свои владения собственными силами, и только к началу IX столетия постепенно сложилось представление о необходимости объединения усилий и выбора общего лидера. Историки вслед за франкскими летописцами называют Памплонским королевством политическое объединение вокруг города Pompaelo, главного центра на землях басконов уже в античный период.

История Памплоны в VIII–IX вв. характеризуется соперничеством двух партий и двух исторических сил. Первую представлял Аль-Андалус, правители которого стремились оказывать влияние на Наварру через эмиров Верхней марки. Наваррцы, склонные к такому союзу (род Иньиго), видели в нем возможность относительной самостоятельности. Второй силой была Каролингская империя, которая особенно после Ассамблеи в Тулузе в 798 г. проводила политику активного присутствия и вмешательства в запиренейские дела.

В 799 г. сторонниками Каролингов был отравлен эмир Памплоны Мутарриф Ибн Муса, принадлежавший к роду Бану Каси (вестготское аристократическое семейство, принявшее ислам), с которым вторым браком породнилась мать Иньиго Аристы – основателя первой памплонской династии. Роду Иньиго, при поддержке своих родственников из Бану Каси, удалось получить контроль над городом. Вторжение Людовика Благочестивого в 812 г. на земли Памплоны склонило чашу весов в пользу франкского влияния. Однако в том же году аль-Хакам I и Людовик Благочестивый заключили договор, по которому франки могли контролировать Памплону, поставив своим правителем Беласко аль-Газальки. В 816 г. аль-Хакам вернул себе Памплону. Однако вскоре, в 824 г., франкские графы вновь предприняли поход против Памплоны, но были разбиты Иньиго Аристой (женат на дочери графа Беласко) при поддержке его зятьев Мусы Ибн Мусы Ибн Фортуна и Гарсии Злого, правителя Хаки. После этой победы 300 рыцарей провозгласили Иньиго первым королем Памплоны. Он правил до 851 г. и носил титул короля Памплонского. Это наречение, к слову, стало столь принятым, что его использовал даже Санчо VI в 1150 г., хотя к тому времени обычным уже был титул rex Nauarrae.

Династия Иньигес возникла и укрепилась благодаря помощи родичей из Бану Каси и сеньоров Туделы и Памплонского епископства. Родственные связи между двумя кланами активно поддерживались и дальше, например, внучка Иньиго, Ассона, была выдана замуж за Мусу Ибн Мусу Ибн Фортуна из рода Бану Каси.

В то же время в Сангуэсе существовало независимое княжество, маленькое и бедное, управлявшееся родом Химено. Однако в середине IX в. в документах Гарсия Хименес встречается уже с королевским титулом. К. Санчес Альборнос полагал, что Химена, жена Альфонсо III, была дочерью Гарсии Хименеса и что поддержка астурийцев способствовала воцарению рода Химено в Памплоне. Леви-Провансаль считал, что сын Гарсии Санчо Гарсес женился на одной из внучек Фортуна и при отсутствии наследников-мужчин стал королем Памплоны. Так или иначе, но к X в. род Иньиго сошел с большой исторической сцены. Этому способствовал и упадок власти Бану Каси, прямо связанных с родом Иньиго, и финансовый удар по взаимоотношениям родственников: Бану Каси пришлось выкупать Иньиго из плена викингов, что подорвало отношения между семействами.

В 905 г. один из сыновей Гарсии Хименеса, Санчо, утвердился в Памплоне, объединив все земли Наварры и приняв титул короля. Последнему из рода Иньиго, Фортуну Гарсесу было в это время 75 лет, он удалился в монастырь Лейре, где и окончил свои дни. Это событие ознаменовало смену династии на наваррском троне и оформление территориальных границ молодого христианского королевства на политической карте полуострова.

Родившись из союза местных мусульманских и христианских родов, королевство Памплонское спустя три поколения перешло под власть новой династии, ориентированной больше на союз с астурийцами. Химено обогатили владения землями Риохи и некоторыми другими, благодаря чему Наварра превратилась в наиболее могущественного соседа Кордовы и христианских сеньоров. Располагавшееся рядом Астуро-Леонское королевство пока уступало Памплоне по политическому и культурному весу.

Памплона

Поселения на территории столицы королевства, города Памплоны, известны с глубокой древности. Во II–I вв. до н. э. здесь располагалась Ирунья – крупное поселение басконов, чеканившее собственную монету. В 75 г. до н. э. римляне преобразовали Ирунью в город Помпело (Pompaelo); легенда связывает его основание с именем Помпея. Город был укреплен и служил стратегическим пунктом на пути между полуостровом и Галлией. Благодаря раскопкам известно о домах, храмах, термах, мозаиках и стенах того периода. Внутри города отношения басконов с римлянами были добрососедскими, что вряд ли можно сказать об отношениях с вестготами. Известно, что при них в Памплоне была учреждена епископская кафедра.

Под властью Кордовского эмирата Памплона находилась недолго и в 806 г. оказалась под рукой Каролингов, а затем местных династий Иньигес и Химено. До конца XI столетия она оставалась небольшим поселением, преимущественно с наваррским населением. Короли никогда здесь подолгу не жили.

Во времена унии с Арагоном Памплона сильно разрослась, прежде всего за счет притока населения из-за Пиренеев благодаря близости к «Дороге франков», шедшей к Сантьяго. Постепенно сложилось три отдельных зоны, или бурга внутри одного города. Первый – Наваррерия, расположенная на месте римского города, с древним кафедральным собором Санта Мария, епископ и капитул которой обладали здесь сеньориальными правами. В Наваррерии жили наваррцы, в основном занимавшиеся сельским трудом. Второй – Сан Сермин с церковью Св. Сермина, первые сведения о которой относятся к XII в. (ныне сохранился только ее готический облик). В этом квартале селились ремесленники и торговцы, приходившие из-за Пиренеев. Третий – Сан Николас с одноименной церковью, которая изначально служила и фортификационным сооружением. Четвертым кварталом был Сан Мигель, который со временем слился с Наваррерией. Тут население было смешанным.

В разных частях Памплоны существовали свои муниципальные органы, им даровались особые фуэро, они были отделены друг от друга рвами и стенами с башнями и соперничали. В 1276 г. Наваррерия в ходе войны с Францией и Кастилией горела, была практически уничтожена. Вместе с ней был разрушен квартал Сан Мигель и худерия. Наваррерия начала восстанавливаться только спустя пол-столетия по приказу Карла II. Лишь в начале XV в. по инициативе короны все части Памплоны были объединены, причем городские власти располагались в здании, выстроенном на «ничейной» территории.

Санчо I (905–925 гг.) был наделен блестящими политическими способностями, благодаря которым ему удалось объединить под своей рукой разрозненные области. Консолидация королевства Наварра означала начало войны за обладание Риохой и землями в среднем течении Эбро. Санчо I принадлежал к династии, исторически соперничавшей с Бану Каси. В 907 г. Санчо заманил в ловушку Лопе бен Мухаммада, правителя Льейды, разбил его войско, а самого эмира убил. Не оказалось никого, кто мог бы наследовать властителю Льейды и защищать его владения. Недолго наваррскому натиску сопротивлялся и эмир Уэски, тесть Лопе бен Мухаммада, Мухаммад ат-Тавиль.

В 925 г. со смертью Санчо I трон перешел его наследнику Гарсии Сан-чесу, которому в то время было всего семь лет. В стране установилось своеобразное двойное регентство. Правительницей при наследнике была его мать Тода Аснарес, обладавшая близкими родственными связями с Абд ар-Рахманом, что давало ей повод надеяться на поддержание мирных отношений с халифатом. Брат покойного короля Санчо, Химено Гарсес, женатый на сестре Тоды Аснарес, взял на себя мужскую часть обязанностей по управлению королевством. Когда власти угрожала опасность, Тода ни минуты не колебалась обратиться за помощью к своему племяннику. Халиф пришел в Памплону и восстановил законную систему управления.

В 932 г. по инициативе королевы Тоды и ее сына Гарсии были заключены сразу два выгодных брака, лучше прочего демонстрирующие политическую линию Памплоны: одну из дочерей Тоды, Урраку, выдали замуж за короля Леона Рамиро II, а другую, Санчу, за графа Кастилии Фернана Гонсалеса. Эти браки позволили укрепить связи с сильнейшими на тот момент христианскими владетелями Испании.

К этому же времени относится женитьба Гарсии I Санчеса на Андрегото Галиндес, дочери и наследнице графа Арагона – Галиндо II Аснареса, умершего еще в 922 г. Сразу же после смерти графа отцу Гарсии I, Санчо I Гарсесу, удалось поставить Арагон под свой контроль и добиться в 924 г. помолвки своего сына с Андрегото. С тех пор Арагон находился под властью королей Наварры, однако официально правительницей графства считалась Андрегото Галиндес.

В июле – августе 934 г. Абд ар-Рахман III, недовольный сближением королевы Тоды с королем Леона Рамиро II, предпринял поход на Памплону. Дойдя до Калаорры, халиф потребовал, чтобы Тода Аснарес прибыла в его лагерь. Здесь она была принята с почетом и уважением, однако должна была принести клятву в том, что не будет больше союзницей Рамиро II, освободит всех пленников-мусульман и передаст бразды правления своему сыну. Одновременно Тода признала верховную власть халифа Кордовы над Наваррой. Мир был скреплен письменным документом, который затем был утвержден Гарсией I. После подчинения Наварры войско Абд ар-Рахмана III прошло через владения короля Гарсии и вторглось в королевство Леон, разорив Кастилию и Алаву.

* * *

Источники не сох ранил и сведений о точной дате вхождения Арагона в состав Наваррского королевства. Известно, например, из документов за 921 г., что Санчо Гарсес вместе с братьями, баронами и аббатами присутствовал на разбирательстве по поводу границ монастыря Фуэнфриа; год спустя было составлено пожалование Сиресе, в котором наваррский король действовал как правитель Арагона, а Галиндо подписал грамоту как его вассал, граф этих земель. Альянс с Памплоной был выгоден Арагону, поскольку позволил ему существенно раздвинуть свои пределы.

В 970 г. сын Андрегото Галиндес и короля Памплоны Гарсия Санчеса I, Санчо Гарсес II (970–993 гг.), унаследовал от матери королевство Памплонское и графство Арагон, что свидетельствует в пользу того, что арагонское право разрешало передачу наследственных прав на власть по женской линии.

Памплона и Арагон оставались объединенными вплоть до 1035 г.

Наивысшего могущества Наваррское королевство достигло при Санчо III Великом (992–1035). Его внешняя политика была направлена на установление господства в регионе. Реконкиста, как никогда ранее возможная в связи с кризисом халифата, интересовала его меньше, чем подчинение своему скипетру северо-пиренейских властителей. Будучи храбрым воителем (король Наварры заслужил даже прозвище Четыре Руки, так умело он обращался с оружием), он предпочитал дипломатические способы разрешения конфликтов. Ему удалось добиться возвращения земель, захваченных мусульманами при аль-Мансуре, и установить границу с Кастилией так, что все земли Риохи остались за Наваррой. Овладев графствами Собрарбе и Рибагорса, Санчо завязал отношения с Каталонией. Его супруга и супруга Беренгера Рамона, графа Барселонского, были сестрами, и эти семейные узы предоставили наваррцу возможность вмешиваться в каталонские дела. В документах от 1024–1030 гг. граф Барселонский упоминается в свите наваррского короля.

Санчо III использовал династические связи, стараясь навязать зависимое положение Санчо Гильермо (Саншу Гильому), владевшему Гасконией. Он открыл двери Испании последователям религиозной реформы, придерживавшимся клюнийского правила, которое было принято в монастырях Сан Хуан де ла Пенья и Сан Сальвадор де Лейре. Будучи покровителем и регентом своего зятя Гарсии Кастильского, в 1024 г. он установил верховную власть и над этим графством. Когда в 1028 г., пронзенный мусульманской стрелой, умер Альфонсо V, наваррское влияние было распространено и на Леон. Наследник Альфонсо, Бермудо III, был еще ребенком и находился под опекой своей мачехи Урраки, опиравшейся на наваррскую знать и друзей Наварры. Таким образом, в 1029–1035 гг. на Пиренейском полуострове существовало сильное Наваррское королевство, политически господствовавшее в христианской Испании и возродившее под рукой Санчо Великого идею единства, поколебленную неурядицами второй половины X в.

Весьма вероятно, что брак Санчи, сестры Бермудо, и кастильского графа Гарсии был устроен Санчо Наваррским: это был путь к окончательному присоединению земель по рекам Сеа и Писуэрга, приданого леонской инфанты, и превращению Кастилии в третье христианское королевство. Свадьба была назначена на весну 1029 г. и по существу была призвана освятить окончательную победу наваррского влияния. Однако в день своей свадьбы кастильский граф был убит в портике церкви Сан Хуан. Некоторые из соучастников этого преступления принадлежали к свите наваррского короля. Санчо тем временем, встав лагерем вокруг Леона, забрал тело графа и перевез его в Онью, а себя провозгласил графом Кастилии, сославшись на права своей супруги Мунии.

Вскоре Санчо передал титул графа своему второму сыну, Фернандо, оставив за собой, однако, всю полноту власти. При поддержке магнатов в 1029–1030 гг. наваррский король овладел спорными территориями по рекам Сеа и Писуэрга. Он предоставлял войска Бермудо III для подавления сопротивления в Галисии. В начале 1032 г. повзрослевший Бермудо решился на переворот. Уррака и ее наваррская свита бежали из Леона, несмотря на то, что все говорило о приготовлениях к войне. В этой ситуации Санчо III принял титул короля Леона. Был заключен брак Санчи, леонской инфанты, и Фернандо, нового кастильского графа. В следующем году Санчо взял Самору и Асторгу и овладел Леоном в январе 1034 г. Впрочем, уже в следующем году Бермудо атаковал наваррцев и заставил их покинуть свою столицу.

В том же году король Санчо Великий скончался, оставив своим наследникам огромное по тем временам королевство, собранное, однако, из очень разных по своим обычаям и даже политическим порядкам территорий. Лидерство Наварры здесь было бесспорным, но скорее свидетельствовало о ее политической гегемонии в регионе, нежели о единстве королевства, распавшегося под давлением феодального права. После смерти Санчо Великого его владения были разделены. Наварру, расширенную за счет земель Риохи, части Кастилии, владений графа Иньиго Лопеса и некоторых более восточных территорий Санчо Великий завещал старшему сыну, Гарсии III (1035–1054), среднему сыну Фернандо (1035–1065) отошло графство Кастилия, а младшему, Гонсало (1035–1037), предназначались Собрарбе и Рибагорса. Бастард Санчо Великого, Рамиро (1035–1067), получил графство Арагон.

Вскоре ему удалось добиться независимости de jure от вассальных обязательств перед памплонским королем Гарсией III Санчесом, своим братом.

В 1037 г. Фернандо Кастильский разбил войска Бермудо, выступившего против Кастилии и Наварры и погибшего в сражении. Фернандо от имени своей супруги вошел в Леон, был коронован и стал править объединенными землями Леона и Кастилии, хотя центром своих владений продолжал полагать Кастилию. В его успехе главную роль сыграли наваррские войска.

Собрарбе и Рибагорса

Третьим политическим ядром в северо-восточном регионе были земли Ронкаля и Саласара и примыкавшая к ним Сератаниййа. По всей видимости, это арабское название территорий, в более позднее время в христианских источниках называвшихся Собрарбе. В мусульманских хрониках о Сератаниййе говорится в связи с противостоянием Бану Каси. Эти земли подверглись серьезной исламизации, особенно территории между Уэской и Барбастро, что хорошо прослеживается по мусульманским текстам. Из них же мы знаем о некоем Баласкуте, сеньоре этих земель, не принявшем ислам. В «Генеалогиях Роды» он назван Галиндо Беласкотенесом. Он был верным соратником Иньиго Аристы, тоже принадлежал к местной элите и стал основателем династии, сопротивлявшейся и мусульманам и франкам.

Замок Лоарре – пограничная крепость времен Реконкисты

Из арабских текстов также известно о Халафе Ибн Расиде, который вероятно был основателем Барбастро (Барбастур) и крепости Алькесар – важных стратегических центров для мусульман, особенно в преддверии усиления позиций христиан в этом регионе в X в.

Земли Собрарбе в VIII столетии были яблоком раздора между мусульманскими властителями и Каролингами. Однако вплоть до середины X в. они оставались мусульманским островком среди христианских графств.

Если графство Арагон было достаточно изолировано, а Собрарбе арабизировано на протяжении 714–1000 гг., то графство Рибагорса изначально находилось под аквитанским влиянием. Для северо-восточных пиренейских графств опыт Рибагорсы уникален – она очень рано оказалась фактически независимой от Каролингов, хотя влияние франкских политических порядков и культуры здесь было весьма значительным.

При Карле Великом, несмотря на сопротивление местной знати, Рибагорса была включена в качестве пага в графство Тулузское, при Людовике Благочестивом жаловалась барселонскому графу.

В 872 г. власть здесь перешла в руки Рамона, потомка местной басконской фамилии. Нередко основателем самостоятельного политического объединения здесь считается его сын, Бернат Унифред, поскольку он окончательно выдворил с земель Рибагорсы, Пальярса и Собрарбе мусульман, приобрел независимость от графов Тулузы и основал здесь новую епископскую кафедру в Роде. С начала XI в. власть в Рибагорсе передавалась по женской линии, в 1025 г. на престол взошла Муния, супруга короля Наварры Санчо III. Так графство вошло в состав Наваррского королевства.

Каталония

Особым статусом среди северо-восточных земель полуострова обладали графства, со временем объединенные в историческую область, получившую название Каталония.

Происхождение имени этого региона покрыто тайной и многими слоями догадок и гипотез исследователей. С уверенностью можно сказать, что устойчивое употребление терминов «Каталония» и «каталонцы» относится в христианских документах только к концу XI в. В связи с этим для описания более ранней истории тех территорий, что впоследствии вошли в Каталонию, de facto сложились в единый регион около 1000 г., а de jure приобрели независимый статус к 1258 г., но в раннее Средневековье представляли собой настоящий калейдоскоп графств и земель, было предложено использовать термин пре-Каталония, или прото-Каталония.

В VIII столетии на политической карте полуострова здесь располагались Верхняя марка эмирата (ат-Тагр аль-а́ла) и Испанская марка франков. Проходившие на север, за Пиренеи, торговые пути имели принципиальное значение для франков, все они пролегали вдоль рек, устремлявшихся на юг к Эбро. Таким образом, обладание долиной Эбро становилось делом стратегически важным, что стало особенно понятно после мусульманских рейдов в Аквитанию (например, знаменитый поход 732 г.), Септиманию и Прованс. Это объясняет известный, обретший бессмертие в «Песне о Роланде», поход Карла в 778 г. на Сарагосу. По этой же причине арабы, со своей стороны, также концентрировали тут свои силы, основав Верхнюю марку, которая была призвана сдерживать активность франков в этом регионе и в Испанской марке, относившейся к землям империи.

Территория прото-Каталонии была разделена на две части, в основном по реке Льобрегат. К северу от нее, в так называемой позже Старой Каталонии, власть мусульман не была долгой – они удерживали ее около столетия. Южнее ислам господствовал значительно дольше, что способствовало развитию этих земель по более стандартному для Пиренейского полуострова пути, предполагавшему забвение вестготских порядков и исламизацию. В Старой Каталонии, напротив, было очень сильным франкское влияние, что сказалось и на социально-политических порядках и на хозяйственном укладе, предопределив самобытность региона.

Этому процессу способствовало образование франками Испанской марки. Она представляла собой военно-политическую пограничную территорию Каролингской империи на юге Пиренейских гор. Как и остальные марки империи, Испанская занимала обширную укрепленную территорию с дорогами, охраняемыми деревянными башнями с постоянными гарнизонами, которая защищала франков от враждебных соседей. На протяжении VIII–IX вв. известны гарнизоны в Памплоне, Арагоне, Рибагорсе, Пальярсе, Уржеле, Серданье и Руссильоне.

В середине VIII в. графы Септимании, по происхождению готы, отказались подчиняться вали Нарбоны и просили покровительства у Пипина Короткого: в обмен на право сохранить свои обычаи, собственность и систему внутреннего соподчинения они готовы были идти против мусульманской Нарбоны. Это был первый шаг к распространению власти франков на юг. Походы франков (778, 785, 801 гг.) хотя и не всегда были успешными, но, тем не менее, способствовали присоединению к марке земель Бесалу, Ампуриаса, Серданьи, Уржеля, наконец, Барселоны и формированию чувства общности среди испано-готов, живших по разные стороны Пиренеев. Наиболее сильным франкское владычество было на юге региона (Жирона и Барселона).

Испанская марка делилась на графства, куда графы назначались императорской властью. В IX в. ими все чаще становились представители местной элиты, все они были тесно связаны семейными узами. Никакой внутренней иерархии среди графов не было, и единой общности земли марки не составляли. Это были всего лишь пограничные единицы, призванные защищать Аквитанию, Гасконию и Септиманию. Не существовало и единого названия для этих земель.

Политическая борьба, начавшаяся после кончины Людовика Благочестивого и Верденского договора, коснулась и Каталонии, поскольку по «Ordinatio Imperii» 817 г. она входила во владения Карла Лысого. Во время внутри-имперских смут графство Барселонское и все земли, составлявшие Старую Каталонию, были переданы в управление некому Сунифреду, о котором практически ничего не известно, кроме того, что он приходился отцом знаменитому Винифреду Мохнатому. Существует несколько гипотез о происхождении Сунифреда: одни историки считают его сыном Аснара Галиндеса, другие видят его потомком Бореля, графа Осоны, третьи предполагают, что он приходился сыном Беллону, графу Каркассона. Согласно этой последней теории передача Каталонии Сунифреду была частью продуманной политики Карла Лысого, стремившегося делегировать власть лояльным ему людям: Каркассон был оставлен за старшей ветвью рода, а Барселона – за младшей.

Сунифред управлял Барселонским графством всего четыре года (844–848 гг.), для более позднего времени сведений о нем не сохранилось, по всей видимости, он скончался, не оставив взрослых наследников. В 868 г. графом уже был его сын Винифред (Вифред; ум. в 897 г.).

Древняя традиция возводит рождение Каталонии к 865 г., когда подросшие наследники Сунифреда, проявившие лояльность к императору и сопротивлявшиеся мятежам франкской знати, получили в управление от Карла Лысого графство Уржель. Между 870 и 878 гг. большая часть Старой Каталонии перешла под руку Винифреда Мохнатого, что положило начало самостоятельному развитию этих земель – с установлением собственных графских фамилий, наследственным принципом передачи власти и существованием графского титула, прежде всего в форме управления семейной собственностью. В 878 г. Людовик Заика выделил Барселону, до того входившую в земли, объединенные вокруг Нарбоны, и пожаловал ее в управление Винифреду Мохнатому. Графство Руссильон тогда же было передано его брату Миро. С этого момента начался новый этап в истории Каталонии.

Более полувека христианские правители могли не беспокоиться о незыблемости границ своих владений – из-за кризиса, который переживал Аль-Андалус. Это обстоятельство было особенно важно для Винифреда Мохнатого, пытавшегося собрать в одно политическое целое земли Каталонии. Подобно Астурии и Наварре, Каталония была склонна отвоевывать захваченные мусульманами земли, здесь также применялся метод пресуры (заимочное владение) для присоединения всей долины Льобрегат и для продвижения на юг. В некоторых областях, например, в горах Монсеррат, требовалось выбить мусульманские гарнизоны. Используя длительное перемирие, Винифред присоединил к своим землям еще шесть комарок, из которых было образовано графство Осона с собственной епископской кафедрой в Вике. После 883 г. граф стал заселять земли Вика и Вальеса.

Успехи Винифреда настораживали его мусульманских соседей – правителей Сарагосы и Валенсии, которые видели в них угрозу своему положению. Исмаил Ибн Муса, из рода Бану Каси, совершенно справедливо полагал, что дальнейшей целью Винифреда будет Льейда, и укрепил ее, превратив в неприступную крепость. Символично, что барселонский граф умер от ран, полученных в бою с мусульманами в 897 г. совсем недалеко от Льейды. Затем последовало разграбление мусульманами Уржеля и Пальярса, победа в 912 г. мусульман над наследником барселонского графа Суньером (912–954 гг.). Известны походы Абд ар-Рахмана II в 842 и 850 гг. и разграбление Барселоны в 852 г. В 857 г. между вали Сарагосы и графом Барселоны был заключен мир. После этих событий разделение региона на две зоны стало свершившимся фактом: в течение нескольких столетий земли к северу и к югу от христиано-мусульманской границы по реке Льобрегат развивались по-разному, что сказывалось долго и после их объединения под властью барселонского дома.

К моменту кончины Винифреда ему de facto подчинялась вся Каталония за исключением Ампуриаса. De jure продолжало существовать четыре самостоятельных графства: Барселона, Уржель, Жирона и Осона, каждое из которых обладало своей внутренней структурой и было подобно наследственным патримониям французского образца. Старший сын Винифреда, Сунифред, получил графство Уржель, а остальные три графства были отданы «под руку» двух других сыновей Винифреда – Бореля и Суньера. В 911 г. Борель умер и Суньер стал единственным графом Барселоны, Жироны и Осоны.

Кроме владений Суньера здесь существовало еще четыре центра, оспаривавших друг у друга власть над регионом: графства Ампуриас-Руссильон, Серданья-Бесалу, Уржель и Пальярс, а также мелкие политические объединения. Обычной схемой в прото-Каталонии было совместное правление наследников при ведущей роли старшего из братьев.

В это относительно мирное время установились активные торговые отношения между Аль-Андалусом и Францией, посредником в которых выступала Каталония.

С ослаблением империи в середине X в. каталонские графы постепенно и естественным образом вышли из-под власти запиренейских королей. Их деятельность была сосредоточена на противостоянии мусульманской угрозе и на восстановлении и реорганизации политической системы, которая базировалась здесь на графской традиции, учитывавшей широкие полномочия публичной власти, в отличие от частно-правовых основ власти франкских королей.

Средневековый мост в каталонском городе Бесалу

Одновременно произошло усиление позиций Барселонского дома по отношению к прочим графам. Осознавая свое лидирующее положение, они стремились найти противовес каролингской и нарбоннской традиции, склоняясь к союзу с Римом: большая часть наиболее влиятельных монастырей Каталонии в это время приняла клюнийскую реформу. Вполне возможно, что Винифред, граф Бесалу (ум. в 957 г.) был одним из последних каталонских правителей, которые отправлялись за подтверждением своих прав ко двору Каролингов, уже его братья, Сунифред и Олиба Кабрета, предпочли Рим в поисках внешнего признания своего статуса. Подтверждение римским понтификом привилегий барселонских графов открыло перед Каталонией возможность искать опоры в посредничестве германского императора и тем самым выйти из-под опеки франков. В 987 г. к власти пришли Капетинги, что для барселонского графа Бореля II (954–992 гг.) стало поводом и основанием для окончательного разрыва вассальных отношений.

Барселона

Город Барцинона был основан карфагенцами еще во времена Второй Пунической войны на месте древнего поселения иберов. При Августе колония Барцинона, выгодно расположенная на скрещении торговых путей, получила новый импульс к развитию. Под руку вестготов город перешел мирным путем и в основном сохранил в повседневной жизни римские порядки. Вестготы поставили здесь гарнизон, делами управления занимались граф и вице-граф, а церковная власть была у епископа.

Внутренние междоусобицы начала VIII в. способствовали тому, что город и округа были легко покорены мусульманами. Местное население, не принявшее ислам, было обложено налогом, значительно меньшим, чем при вестготах. Господство мусульман было недолгим, поскольку эмиры, лавируя между Кордовой и франками, рассчитывали добиться известной самостоятельности, но не учли заинтересованности Каролингов в запиренейских землях. В 801 г. город перешел под власть франков. Графом был поставлен гот Бера. Местная элита, о происхождении которой сведений мало, формировалась из готов, потомков испано-римлян, древних местных родов, восходивших к дороманскому населению. Периодически графами назначались магнаты из франков. Барселонское епископство было подчинено юрисдикции архиепископства Нарбоны.

Значительную часть населения составляли иудеи, проживавшие в квартале Каль и имевшие собственное кладбище на горе Монтжуик. Иудеи занимались торговлей, ремеслами, медициной, поддерживали сношения с Аль-Андалусом. Морскую торговлю, в том числе с мусульманскими портами, вели барселонцы-христиане.

Барселона и при франках, и при независимых графах пользовалась широкими привилегиями и быстро развивалась. С установлением Барселонской династии город превратился в важнейший политический, административный, экономический центр. Известно, что в 1154 г. здесь уже существовали судоверфи, на которых строились торговые и военные корабли. В составе Арагонской Короны Барселоне отводилась роль экономического двигателя, оказывавшего безусловное влияние на хозяйственную ситуацию на всем Пиренейском полуострове. Из Барселоны торговые суда уходили на юг Испании, к африканскому побережью, на Сицилию, Сардинию, Кипр, в Константинополь, Дамаск, Александрию… Сюда стекалось золото, шелка, хлопковые ткани, рабы, соль, зерно и пряности.

В 1260 г. в связи с появлением новых кварталов были выстроены новые стены с восемью воротами и 80 башнями. На протяжении двух следующих столетий город продолжал расти, росли и стены. Например, на западе был выстроен новый квартал – Раваль, стены которого протянулись на 6 км.

В 1010 г. Рамон Борель (992–1018) предпринял масштабный поход против Кордовы, приблизивший распад Аль-Андалуса. В этом походе погибли граф Уржеля Арменголь и епископ Барселоны, а позиции Барселонского дома укрепились. Кстати, об этом свидетельствует и стремление Капета возобновить, в обмен на помощь в защите от мусульманских набегов, вассальную присягу именно графа Барселоны.

25 февраля 1018 г., возвращаясь из своего второго похода на Кордову, скончался Рамон Борель. Его старшему сыну Беренгеру Рамону, прозванному Кривым (видимо, из-за физического изъяна) было в ту пору 12 лет, и власть была передана регентше – его матери Эрмесинде. Впоследствии Беренгер Рамон (1018–1035) вступил в брак с Санчей Кастильской. Таким образом, каталонская политика стала ориентироваться на испанские события более, чем на французские. Все царствующие дома на полуострове оказались связаны кровными узами и общими интересами: король Наварры и граф Барселоны были женаты на сестрах графа Кастилии, а астуро-леонский король, женатый на сестре короля Наварры, приходился им кузеном.

Умирая, граф оставил своему старшему сыну Рамону Беренгеру Старому (1035–1076) Барселону и Жирону, второму, Санчо, – южные земли по реке Льобрегат, а третьему, Гильермо, – графство Осону. Это решение было подобно тому, что вынес в том же году Санчо III Наваррский. Эрмесинда при внуках сохранила права совладения, обеспечив тем самым хотя бы минимум единства. Позднее младшие братья отказались от своих владений в пользу старшего, что предотвратило распад основного ядра прото-каталонских земель.

* * *

На протяжении раннего Средневековья на северо-востоке Пиренейского полуострова не сложилось единого политического организма. Так, с середины IX столетия на территории Каталонии постоянно существовало десять графств и еще столько же периодически упоминаются в источниках от случая к случаю. Впрочем, благодаря политическим и династическим интересам многие из них были склонны к длительным и крепким союзам: Осона почти всегда была объединена с Барселоной, часто к ним примыкала и Жирона, Уржель присоединялся то к Барселоне, то к Серданье, вместе управлялись Пальярс и Рибагорса. Юридически статус графов был одинаковым, но в действительности Барселона всегда лидировала.

Конец X в. был решающим временем в деле консолидации северовосточных пиренейских и прибрежных политических центров, выведя за рамки иберийского политического пространства франков еще до утверждения Капетингов в 987 г. Северо-восточные территории объединяла общность исторической судьбы, политических и экономических интересов. Ведущая роль в их обеспечении принадлежала местным знатным фамилиям, после падения Вестготской монархии сопротивлявшимся исламскому завоеванию, затем подчинявшимся власти то франков, то мусульман, а в IX столетии фактически начавшим обретать самостоятельность. Нередко тем или иным графством совместно управляли братья, что позволяло избежать дробления земель; власть передавалась и по женской линии. Это свидетельствует о своеобразии политического развития региона, при всей его связанности с франкскими традициями. Определяющую роль здесь сыграл местный семейный уклад, бытовавший во всех социальных слоях и направленный на сохранение родовой собственности. Союзы местных знатных фамилий с кланами мулади, генетически восходивших к испано-готам, с аквитанскими сеньорами, с эмирами и императорами – обычное явление на политической сцене в этот период.

Власть графов поначалу имела источником власть императора, затем стала независимой и наследственной. В то же время в Наварре власть короля сохраняла выборный характер.

В первой трети XI столетия смерть Санчо III и Беренгера Рамона и кризис, переживавшийся халифатом, повлекли за собой распад как северного политического объединения христиан, так и мусульманских владений на множество государственных образований. Было бы неверно думать, что политическая раздробленность в середине XI в. была характерна исключительно для Аль-Андалуса. Скорее, она была проявлением общих политических изменений на полуострове. Однако причины трансформации политической картины на мусульманском юге и на христианском севере были различны: в середине XI в. исламская государственность на Пиренейском полуострове переживала этап отделения светской власти от религиозной, что проявилось уже в эпоху аль-Мансура; политические объединения христиан делились по причине внедрения частного права в публичное.

Применение принципов частного права в наследовании престола было положено в основу завещания и наваррского государя, и барселонского графа.

При Санчо Великом в Наварре, Арагоне, Собрарбе и Рибагорсе, и при Рамоне Бореле и Беренгере Рамоне в Барселонском графстве начали происходить глубинные изменения в политической и социально-экономической сферах, которые станут очевидны в течение грядущего столетия.

В целом о социальных порядках и хозяйственном укладе этих земель в раннем Средневековье известно мало, в основном из источников франкского происхождения. Не вызывает сомнения, что приятие запиренейских порядков в разных частях северо-востока было результатом различных процессов: в горных районах они бытовали как производные исконных общих путей развития пиренейского региона, в прото-Каталонии являлись прямым результатом политической зависимости от Империи, в Арагоне и Наварре укоренялись через заимствования, часто благодаря деятельности монастырей, которым покровительствовали Каролинги.

По-разному протекала и арабизация на северо-востоке. В наибольшей степени ее испытали крупные торговые городские центры. С XI в. особенно заметным экономическим партнером мусульманские страны становятся для прото-Каталонии. Ее экономика была ориентирована на торговлю с Европой, прежде всего, предметами роскоши, при активном обороте золота, поступавшего из тайф посредством торговли с ними и в результате выплат дани. С IX столетия здесь существовали монетные дворы (сначала имперские, потом графские, монастырские), на которых в XI в. чеканили золотые монеты, используя то золото, что исламские правители платили барселонскому графу как дань. Наваррская политика, напротив, больше была направлена на противостояние исламу. На осваиваемых землях строили крепости, которые должны были обеспечить безопасность развития скотоводства и земледелия.

Культура Арагона, Каталонии и Наварры в VIII–XI вв.

Культурные традиции, существовавшие на северо-востоке Пиренейского полуострова в вестготскую эпоху, претерпели важные изменения в VIII–XI вв. С падением Толедской монархии поддержка духовных и культурных центров перешла к местным знатным фамилиям. Появление Аль-Андалуса привело, во-первых, к влиянию исламской культуры, во-вторых, к возникновению мосарабской традиции, опиравшейся на вестготское наследие, однако, уже переработанное. Заинтересованность Каролингов в этих территориях обусловила сильное, хотя и не повсеместное влияние франков. Принципиальное значение для развития культуры имело обретение Барселонским графством в конце X в. независимости от франков.

Главными культурными центрами в то время были крупные монастыри (например, Сан Педро де Сиреса, а также монастыри Барселоны, Риполя и Вика). Их влияние было столь велико, что в историографии даже принято говорить о монастырском «всевластии», охватывавшем не только духовную, но также административную и экономическую сферы жизни средневекового общества (управление землями, организация хозяйства, защита от врагов). Важнейшим делом монастырей было сохранение традиций и наследия предыдущих эпох в неспокойное время бесконечных вторжений завоевателей. В монастырских библиотеках монахи хранили и переписывали тексты Священного Писания, сочинения отцов Церкви, в том числе и «Этимологии» Исидора Севильского, и авторов «каролингского возрождения» (например, Алкуина и Рабана Мавра), а также правовые документы, среди которых было и «Фуэро Хузго», научные трактаты античных и арабских ученых (среди которых выделяется собрание астрономических трактатов монастыря Санта-Мария в Риполе) и т. д.

По мере ослабления каролингского политического влияния в течение IX в. литература стала приобретать собственную специфику, выражавшуюся, в частности, в жанровых предпочтениях. Среди произведений выделяются рифмованные сочинения (как правило, религиозного и морализаторского характера) монахов из поэтической школы монастыря в Риполе, а также многочисленные комментарии к «Откровению» Иоанна Богослова, наполненные тревожными апокалиптическими настроениями. Особый интерес представляют богато иллюминированные манускрипты, которые создали последователи монаха Беата Льебанского (VIII в.), автора «Апокалипсиса Сен-Севера»: Беат из Ла-Сеуд, Уржель и Беат из Жироны (X в.). Начиная с X в. все большую роль играют епископские кафедры (в Памплоне, Таррагоне, Вике, Барселоне и др.). При кафедре в Роде был создан важнейший культурный памятник этого времени – «Кодекс Роды», куда входят и знаменитые «Генеалогии Роды» (конец X в.), содержащие скудные, но весьма ценные сведения по истории Наварры, Арагона и других северо-восточных земель.

Храмы Террасы: становление романского стиля

Искусство этого времени получило в научной литературе название «до-романского» (исп. prerománico). Дороманской архитектуре было свойственно использование различных традиций. Из вестготской архитектуры были заимствованы полукруглые арки, прямоугольные абсиды, кладка из тесаного камня (например, церкви Сан Пере, Сан Микел и Санта Мария в Террасе, строительство которых велось в V–XII вв); из каролингской – сложность планировки, многочисленные арочные проемы, пышные украшения колонн и капителей (монастырь Сан Пере де лас Пуэльяс); из мосарабской – подковообразные арки, тяжеловесные стены, неотесанный дешевый камень в кладке, слабое внутреннее освещение (например, церкви Сан Хулиан де Боада и Сан Кирико де Педрет). В то же время всегда присутствуют в той или иной мере местные автохтонные элементы (оригинальные формы строений, специфический декор и т. д.). В VIII–XI вв. строились небольшие сельские церкви, отличавшиеся скромным внутренним убранством и сочетанием элементов различных стилей. У них как правило один прямоугольной неф с одной абсидой, перекрытый сводом (если существовали дополнительные нефы, то они обычно крылись деревянной крышей), иногда имеются стены-звонницы (например, в церкви Санта Мария де ла Тосса де Монтбуй, конец X в.). Роспись встречается очень редко (например, изображение св. Маврикия IX в. в церкви Сан Кирико де Педрет) и в схематичном виде. Чаще присутствуют украшения интерьера храмов растительным и геометрическим орнаментами.

Светская архитектура была представлена в основном сеньориальными замками, отличительными особенностями которых были: расположение на естественной возвышенности, малое количество или отсутствие башен (т. е. замок мог представлять собой просто укрепленный большой дом), толстые стены (до 3 м толщиной) из неотесанных камней, скрепленных гашеной известью.

Глава 3. Леон и Кастилия в XII – середине XIV в.

Леоно-Кастильское королевство в первой половине XII в.

Начало XII в. для Леоно-Кастильского королевства стало временем испытания на прочность. Правление Альфонсо VI, прославленное победой в Толедо, стало одновременно временем ужесточения противостояния с мусульманским миром – с окончанием первого периода тайф в отношениях с Аль-Андалусом началась новая эпоха, когда «военный дух» решительно возобладал в сознании противников. Джихад и крестовые походы стали отныне определяющими понятиями политической риторики.

У Альфонсо VI к моменту смерти в 1109 г. не было наследника мужского пола. Уррака, законная дочь короля от брака с Констанцией Бургундской, имела четырехлетнего сына, которого можно было бы провозгласить королем и создать регентский совет – именно такое решение в подобных ситуациях принимали в прежние времена. Однако Альфонсо VI отказался от такого варианта и устроил новый брак своей дочери с королем Арагона Альфонсо I Воителем, передав леоно-кастильское королевство Урраке. Причины, побудившие короля поступить так, не совсем ясны: возможно, он надеялся избежать ослабления королевства внутренними смутами, которыми грозило тогда прямое правление незамужней королевы; леонская и кастильская знать выдвинули своих претендентов на руку Урраки. Так или иначе, первая попытка объединить два самых крупных на тот момент королевства – Кастилию и Арагон, оказалась неудачной. Почти сразу после смерти Альфонсо VI между венценосными супругами началась война. Поводом послужило возмущение галисийской знати тем соглашением, которое заключили Альфонсо и Уррака относительно порядка наследования трона объединенных королевств. Он должен был перейти к их общему ребенку, а если таковой не появится, они становились наследниками друг друга. Альфонсо, сын Урраки, в качестве потенциального наследника не упоминался. Его покровители – епископ Сантьяго де Компостелы Диего Хельмирес и опекун и воспитатель граф Траба, выступили против королевской четы, в ответ Альфонсо I вторгся с войском в пределы Леоно-Кастильского королевства. В целой серии конфликтов, которые последовали за этим, в Кастилии и Леоне сложились несколько группировок. Одна, галисийская, о которой говорилось выше, отстаивала интересы будущего Альфонсо VII, другая, включавшая высшее духовенство и леоно-кастильскую знать, поддерживала Урраку и пыталась добиться у папы расторжения брака (основанием было близкое родство супругов, которые приходились друг другу троюродными братом и сестрой). Напротив, множество представителей небогатых и незнатных рыцарских родов, составлявших элиту городского населения, а также представители других слоев горожан выступили в поддержку короля Арагона, который обещал им привилегии и широкие возможности для городского самоуправления. Альфонсо I Воителю во многом благодаря этой поддержке удалось установить свою власть в целом ряде городов – Паленсии, Бургосе, Оренсе, Толедо. В 1111 г. в Сантьяго де Компостеле Уррака присутствовала на коронации своего сына Альфонсо королем Галисии. Это вызвало новый виток конфликта с Альфонсо I Воителем. В 1114 г. арагоно-леонский брак был расторгнут, однако правитель Арагона не вывел свои гарнизоны с территорий Леоно-Кастильского королевства. Урегулирование конфликтов, завязавшихся в годы правления Урраки, стало задачей следующего короля, ее сына Альфонсо VII, унаследовавшего престол в 1126 г.

Альфонсо VII пришлось противостоять не только притязаниям Альфонсо I на леоно-кастильскую корону, но и попыткам добиться независимости графства Португальского, где сначала правила его тетка Тереза Леонская, а с 1130 г. власть принадлежала кузену короля – Афонсу Энрикешу.

В 1127 г. власть Альфонсо VII признали в Бургосе и Каррионе, после того, как местные жители выдворили оттуда войска Арагонца. В ответ в Кастилию была отправлена многочисленная армия, но открытого сражения между противниками не произошло: в долине Тамара, где встретились два войска, начались переговоры, завершившиеся заключением соглашения, которое урегулировало взаимные территориальные претензии Арагона и Леоно-Кастильского королевства. Было решено вернуться к рубежам, установленным в XI в., при Фернандо I и Альфонсо VI. Таким образом, все кастильские крепости были возвращены под власть Альфонсо VII, а Альфонсо I сохранил Бискайю, Алаву, Гипускоа, Буребу, Сорию и Риоху.

После смерти короля Арагона, не оставившего наследника, но составившего очень необычное завещание (см. главу 3), Альфонсо VII заявляет о намерении занять арагонский престол, ссылаясь на прямое родство с Санчо III Великим, основателем арагонской королевской династии. И хотя его притязания были отвергнуты и в Арагоне, и в Наварре, ему удалось присоединить земли Риохи и даже на короткий период получить Сарагосу, центр обширной области, отвоеванной Альфонсо I Воителем. В дальнейшем Сарагоса была передана в качестве вассального владения королю Наварры Гарсии Рамиресу, а позже – королю Арагона. Взамен на признание Арагоном потери Риохи Альфонсо VII отказался от претензий на престол этого королевства.

В 1135 г. Альфонсо VII короновался в Леоне как император Испании. На церемонии присутствовали легат папы Иннокентия II, король Наварры Гарсия Рамирес, эмир Руэды Абу Джафар ибн Худ, граф Барселоны Рамон Беренгер IV (леоно-кастильский король был женат на его сестре Беренгеле), граф Тулузский, а также герцоги и графы из Гаскони и Южной Франции. Все светские правители принесли оммаж Альфонсо VII, признав таким образом легитимность принятого им титула.

Император Испании

Титул «imperator totius Hispaniae» первым из христианских правителей Пиренейского полуострова принял в 1077 г. Альфонсо VI. Подобные формулы появлялись в источниках по отношению к некоторым из его предшественников: так называли королей Леона Альфонсо V и Бермудо III, Фернандо I. В «Кодексе Роды» выражение «Obtime Imperator» относится к королю Санчо Гарсесу I. Какое-то время считалось, на основании данных нумизматики, что этот титул использовал и Санчо Гарсес III Великий, однако после уточнения датировки монеты из Нахеры, на которой появляется слово «император», эта версия считается не подтвержденной источниками.

При Альфонсо VI титул впервые стал употребляться систематически, будучи отражением новой политической реальности. Так леоно-кастильские короли утверждали свое превосходство над другими правителями Пиренейского полуострова.

Позже титул «император Испании» переходит в титулатуру короля Арагона Альфонсо I Воителя, зятя Альфонсо VI, а затем к его внуку Альфонсо VII.

40-е годы XII в. стали периодом экспансии христианских королевств на юг. Этому способствовало ослабление, а затем и крушение власти альморавидов и начало второго периода тайф в Аль-Андалусе. Альфонсо VII в 1142 г. взял Корию, в 1144 г. он совершил поход против Хаэна и Кордовы, но взяв их, не смог удержать надолго – они были вскоре отвоеваны мусульманами. Самой знаменитой стала экспедиция 1147 г. против Альмерии. В ее организации объединили свои усилия короли Наварры и Арагона (уже объединившегося с Каталонией), граф Монпелье, в помощь каталонскому флоту прислали корабли Пиза и Генуя. Осаду возглавил Альфонсо VII. Город пал в октябре 1147 г., это был первый порт, попавший под власть христиан на южном побережье полуострова. В честь столь славного события была даже сочинена поэма, вошедшая в состав хроники, посвященной правлению Альфонсо VII. Однако удерживали христиане Альмерию только десять лет, в 1157 г. она была отвоевана пришедшими в Испанию альмохадами. Правители этой североафриканской династии свели на нет многие успехи христианских правителей, и прежде всего Альфонсо VII: он был удачливым завоевателем, но оборона и сохранение завоеванного давались ему далеко не всегда.

Первые успехи в совместных действиях по отвоеванию земель у мусульман поставили вопрос о том, как делить завоеванное, а поскольку монархи не собирались останавливаться на достигнутом, то тогда же была осознана необходимость договариваться о статусе и принадлежности того, что будет завоевано в будущем. Именно такие вопросы решались в договоре в Тудилене 1151 г. (известен также как Тудехен). В завоевании земель Леванта к югу от реки Хукар – Валенсии, Дении и Мурсии – признавалось преимущество за правителями короны Арагон; Леоно-Кастильскому королевству здесь доставались только замки Лорка и Вера. Остальная территория Аль-Андалуса оставалась в зоне преимущественных интересов леоно-кастильских правителей. Впоследствии условия этого договора подтверждались и уточнялись в целой серии подобных соглашений – в Льейде (1157 г.), Касорле (1179 г.), Альмисре (1244 г.).

Со второй половины XI столетия Леоно-Кастильское королевство заметно активнее устанавливает отношения с запиренейской Европой. Это выражается по-разному: в матримониальных союзах королей («французские» и «итальянский» браки Альфонсо VI и его дочерей), в церковной реформе, инициатива которой исходила из Рима и Клюни (многие епископские и архиепископские кафедры Леона и Кастилии заняли выходцы из Клюни), в участии в военных экспедициях против мусульман иноземных рыцарей. В XII в. значительно возрастает число паломников ко гробу св. Иакова в Компостеле. Они шли со всех концов Европы – из Англии, Италии, земель Германской империи, но больше всего было французских пилигримов, поэтому путь, ведущий из-за Пиренеев в Галисию, стал именоваться «дорогой франков». Существовало несколько маршрутов паломничества, в зависимости от того, откуда начинал свой путь паломник, а в испанских королевствах эти пути сходились в нескольких центрах – Пуэнте ла Рейна, Сангуэса, Эстелья на земле Наварры, Хака в Арагоне, Логроньо и Нахера в Риохе, Бургос в Кастилии. Далее пилигримы шли через земли Леона в Галисию. Существовал также морской вариант пути для обитателей Британии, которые прибывали в Ла Корунью, а оттуда отправлялись в Сантьяго де Компостела. На всем протяжении этого пути в монастырях и городах для паломников строили странноприимные дома и постоялые дворы, короли и местные сеньоры и общины старались поддерживать в хорошем состоянии дороги и мосты: путь к Сантьяго становится источником экономического благополучия для расположенных вдоль него поселений. Для паломников изготавливают обувь, одежду, реликварии и пр. Церкви, расположенные на «дороге франков», обретают статус хотя и второстепенных, но важных паломнических центров с собственными местными культами, связанными с Сантьяго.

«Дорога франков»

К этим временам восходит появление символа паломничества в Сантьяго де Компостела – раковины Сантьяго (исп. concha de Santiago, фр. coquille Saint-Jaques: это панцирь морского гребешка, моллюска, обитающего на берегах Бискайского залива), которую пилигримы, возвращаясь домой, помещали на свои посохи и шляпы как символ достигнутой цели. И сегодня можно увидеть изображения раковин Сантьяго на мостовых и фасадах зданий городов и деревень, расположенных вдоль средневековой «дороги франков».

Превращению Сантьяго де Компостела в XII в. в один из крупнейших паломнических центров Европы очень помогло то обстоятельство, что епископом (а затем и архиепископом) в первой половине века здесь был один из самых активных и амбициозных церковных и политических деятелей своего времени Диего Хельмирес. Прежде уже рассказывалось о его усилиях по получению папских булл, закрепляющих новый статус Компостельской кафедры и ее привилегии, а также о его роли в судьбе юного Альфонсо VII. Этот энергичный человек развернул активное строительство в Сантьяго де Компостела: при нем была закончена основная часть работ по постройке огромного романского собора на месте старой церкви, скромной по своим размерам и не вмещавшей всех желающих почтить гробницу апостола. Рядом с собором был построен архиепископский дворец. При Хельмиресе и возможно по его воле стали составляться компендиумы из текстов, посвященных св. Иакову, именовавшиеся «Книга Сантьяго» (Liber Sancti Iacobi). Помимо жития апостола, рассказа об открытии его гробницы и литургических текстов «Книга» включала также описание маршрутов паломничества с полезными советами для пилигримов, своего рода путеводитель. Самая знаменитая рукопись «Книги Сантьяго», составленная в середине XII в., так называемый «Codex Calixtinus», хранится сегодня в соборе Сантьяго де Компостела. Особую ценность этому кодексу придает средневековая нотация литургических песнопений, содержащихся в нем, она относится к раннему этапу полифонии в Европе и является важным источником для современных музыкальных реконструкций ars antiqua (так именуется этот этап историками музыки).

Собор в Сантьяго де Компостела

Собор в Сантьяго де Компостела стал одним из выдающихся памятников романского искусства Испании. На месте собора в IX в. существовала сначала капелла, а затем небольшая дороманская церковь, сильно пострадавшая в конце X в. во время нападения аль-Мансура. Начало строительства нынешнего здания относится к 1075 г., когда епископскую кафедру занимал Диего Пелаес. После его смещения в 1088 г. работы приостановились. Пять лет спустя строительство продолжилось уже под непосредственным контролем Диего Хельмиреса, пока еще не епископа, а члена капитула. Первый из известных по имени мастеров, трудившихся над собором, мастер Эстебан, к началу XII в. закончил деамбулаторий и часть трансепта. Примерно в это же время был создан портал Ювелиров в южном фасаде трансепта, почти полностью сохранившийся до наших дней. Затем работы шли очень интенсивно, так что в 40-х годах уже были сооружены перекрытия над частью нефа, а в 1168 г. знаменитый мастер Матео получил от короля Леона Фернандо II грамоту о назначении руководителем работ в соборе. Именно с именем этого мастера связано создание западного портала, так называемого портика Славы, который считается одним из самых интересных памятников романской скульптуры. Специалисты отмечают, что в многофигурных композициях портика прослеживается уже некоторое влияние раннеготической скульптуры севера Франции. Мастерская мастера Матео трудилась также над созданием скульптуры хора. Основная часть работ была завершена к началу XIII в. Величественный трехнефный собор Сантьяго был освящен в 1211 г.

Незадолго до смерти Альфонсо VII разделил свои владения между своими сыновьями: Санчо, старший, получил Кастилию, Фернандо – Леон. Уже в хрониках следующего столетия подобный раздел оценивался как пример недальновидности, однако вряд ли это так же выглядело в глазах современников – такой раздел был прежде всего продолжением династической традиции, ведь королевство делили между сыновьями и Санчо III Великий, и Фернандо I. Таким образом, для середины XII в. более органичным было представление о власти монарха в королевстве как патримониальной в большей степени, чем публичной, однако уже в следующие десятилетия произойдет перелом, который и изменит взгляд части политической элиты на природу королевской власти.

Портик Славы в соборе Сантьяго де Компостела – шедевр романской скульптуры

Кастилия и Леон во второй половине XII в.

Годы с 1157 по 1230 стали последним периодом раздельного существования королевств Кастилия и Леон. История этого времени показывает, что, несмотря на порой острое соперничество и вражду между королями, основы хозяйственной и социальной жизни, культурные традиции этих земель были столь тесно переплетены, что их объединение под властью одного короля было неизбежно, что и произошло в 1230 г. в правление Фернандо III Святого.

Краткое пребывание на кастильском троне Санчо III (1157–1158) ознаменовалось важным событием, последствия которого сыграли серьезную роль в истории всех христианских королевств. В 1158 г. король подписал грамоту, согласно которой аббату цистерцианского монастыря Санта Мария ла Реаль в Фитеро (находится в Наварре) передавалась власть над крепостью Калатрава и ее окрестностями. Для защиты замка в Калатраву прибыли монахи-воины из аббатства Фитеро и рыцари из Толедо. Толедский архиепископ Хуан II предоставил аббату Раймундо денежную помощь, а также обещал индульгенцию всем, кто примет участие в обороне крепости. Так на Пиренейском полуострове возник первый духовно-рыцарский орден – орден Калатрава. Предыстория этого события была такова. В 1147 г. крепость Калатрава, построенная мусульманами в IX в., была завоевана христианами; Альфонсо VII передал ее в управление тамплиерам, принимавшим участие уже не в одной военной экспедиции королей и получившим королевские пожалования в разных частях Пиренейского полуострова. Калатрава стала самым южным форпостом на пограничных землях, с трех сторон крепость окружали мусульманские владения. В 1157 г., в начале правления Санчо III, тамплиеры вернули крепость молодому королю. Новым защитником крепости выразил желание стать аббат монастыря Санта Мария ла Реаль. Этот монастырь, откуда прибыло большинство монахов, подчинялся цистерцианской обители Моримон, и в дальнейшем именно аббаты монастыря Моримон получили право визитации и пастырского попечения над новым духовно-рыцарским союзом, ставшим частью цистерцианского ордена. К обычному уставу ордена было сделано добавление, согласно которому братья ордена могут носить оружие и участвовать в военных действиях. Тринадцать лет спустя, в 1170 г., король Леона Фернандо II даровал грамоту братству рыцарей Касереса, которое затем стало именоваться орден Сантьяго. Основным отличием рыцарей Сантьяго от рыцарей Калатравы были отсутствие связи с каким-либо монашеским орденом и необязательность соблюдения первыми целибата, т. е. они могли иметь жен и детей. В 1176 г. появляются сведения еще об одном духовно-рыцарском ордене – Сан Хулиан дель Перейро, который впоследствии стал именоваться Алькантара, по названию замка-резиденции. Этот орден получил буллу от папы Луция III в 1183 г., которая предписывала братьям-рыцарям принять цистерцианский устав. Отряды орденских рыцарей, хорошо вооруженные и отличавшиеся от прочей части рыцарского войска королевств прекрасной организацией и дисциплиной, стали грозной силой во всех крупных кампаниях конца XII–XIII в. и сыграли огромную роль в дальнейших успехах Реконкисты.

Альфонсо VIII вступил на престол Кастилии в 1158 г., когда ему было 13 лет. Неизбежное при несовершеннолетнем короле регентство стало причиной очень серьезной распри между двумя соперничавшими родами – де Кастро и де Лара. Их столкновения стали поводом для королей Наварры и Леона вмешиваться в кастильские дела и даже занимать пограничные территории. Так, в 1162 г. Фернандо II Леонский вошел в Толедо и затем передал власть над городом и округой своему стороннику Фернандо Родригесу де Кастро.

В 1162 г. Фернандо II стал именовать себя королем Испании, поскольку его политическое влияние распространилось почти на все христианские земли. Помимо части Кастилии с его мнением вынуждены были считаться в Арагонской Короне, юному правителю которой, Альфонсо II, он оказывал покровительство. Однако такое положение сохранялось недолго. Альфонсо VIII, достигнув совершеннолетия, выказал себя решительным правителем и, наведя порядок в своем королевстве, вернул под свою власть все захваченное Фернандо II. С Арагоном у Альфонсо VIII установились на какое-то время дружественные отношения, которые скрепил брак его тетки Санчи Кастильской с Альфонсо II Арагонским.

Немалую роль в решении конфликтов первых лет правления Альфонсо VIII сыграли города. Причину этого можно искать в особенности административного устройства леоно-кастильских территорий этого периода. Суть ее состояла в существовании двух разных систем: в северных землях – в Галисии, в долине Дуэро, Старой Кастилии и Риохе, и в землях центральной Месеты к северу от Тахо. На севере значительной властью обладали графы – вассалы короля, как правило, представители старинных аристократических родов, крупные землевладельцы, обладавшие широкой юрисдикцией на подвластных им территориях и правом содержать собственные военные отряды. Их привилегии подтверждались королевскими пожалованиями и были наследственными. Южнее, на обширных территориях, присоединенных в XI в., сложился иной порядок. Короли, считавшиеся непосредственными сеньорами этих земель, даровали права на них, а также частичную юрисдикцию в первую очередь консехо – городским советам. Кроме того, сеньориальными правами обладали епископы и архиепископы, а также монастыри и рыцарские ордена. Появление здесь традиционного для севера варианта сеньории, связанной с благородными родами, получавшими наследственные права на землю за несение службы короне, относится к более позднему периоду и становится заметным явлением не ранее XIV столетия.

XII век был эпохой, наверное, самого динамичного развития средневековых леоно-кастильских городов: происходили не столько изменения архитектурного и пространственного облика, сколько перемены в жизни горожан. Об этих процессах мы знаем не очень много: есть лишь свидетельства об их результатах. Когда составлялись королевские грамоты, адресованные городам, – фуэро, где фиксировался статус горожан, картина социальной жизни города зачастую уже обладала некоторой определенностью. Самые ранние городские фуэро относятся к X в., а в XII в. их количество значительно выросло, постепенно начинают складываться так называемые семьи фуэро: когда текст привилегии одного города брался за основу при составлении фуэро другого. Они жаловались от имени не только короля, но и других сеньоров – светских или церковных.

Города получали право избирать членов городского совета (консехо), должностных лиц и судей. Каждая городская община имела по отношению к своей сельской округе некоторые права господства, напоминающие власть сеньора.

Христианская часть жителей городов между Дуэро и Тахо состояла из нескольких групп – местных мосарабов, выходцев из леоно-кастильских земель и «франков» – переселенцев из запиренейских стран. Какое-то время каждая из этих групп проживала в городе компактно. Так, в Толедо мосарабы, франки и кастильцы обладали отдельными фуэро.

Горожане – представители благородного сословия – кабальеро и идальго, обычно отличались наибольшей активностью в получении привилегий и их фиксации. Речь шла о праве представителей благородного сословия пользоваться своим особым фуэро, а не городским, о наследственных привилегиях, связанных с податными послаблениями.

Члены городской общины назывались весино (vecino) – житель или сосед. Именно весино был центральной фигурой фуэро, ради блага и мирной жизни которого составлялся этот документ. Чтобы стать полноправным жителем города и членом консехо, нужно было владеть недвижимостью в черте города – участком и домом. Кроме того, весино обязаны были проводить в городе две трети года. Прежде всего, это было необходимо для поддержания обороноспособности города и позволяло быстро собирать ополчение в случае надобности. Городское ополчение состояло из конницы и пехоты. Кабальеро городов, из которых состоял конный отряд – основная ударная сила городских ополчений, получили особое название – кабальеро вильяно (caballero villano). Они сыграли особую роль в развитии Реконкисты, поскольку, помимо участия в крупных военных походах королей осваивали и отстаивали в нередких стычках с соседями-мусульманами земли обширной пограничной территории.

Весино были участниками собраний консехо, могли исполнять городские должности и быть полноценными свидетелями на судебном процессе. Их статус наследовался вместе с имуществом.

Картина городской жизни, безусловно, останется неполной, если мы не коснемся занятий горожан. Основой экономической жизни большинства средневековых леоно-кастильских городов было сельское хозяйство, и большинство их жителей так или иначе были заняты именно сельскохозяйственным трудом – либо земледелием, включая виноградарство и садоводство, либо скотоводством. Обрабатываемые земли находились не только за пределами города, но и внутри городских стен. Владельцы чаще всего сами трудились на них вместе с наемными работниками, но была распространена и сдача в аренду.

Очень многие горожане по роду своих занятий почти не отличались от жителей деревни. И среди ремесленников самыми многочисленными были связанные с сельским хозяйством, в первую очередь с производством и продажей продуктов питания – мясники, мельники, булочники, виноделы, рыбаки. Именно они находились под особым наблюдением городских властей, поскольку производили и продавали важные для жизнеобеспечения продукты.

В зависимости от месторасположения и величины города важную роль играло также производство керамики, которая, наряду с деревом, была основным строительным материалом, ткачество, кожевенное дело, металлообработка, ювелирное дело.

Первым серьезным успехом Альфонсо VIII в войнах с альмохадами стало взятие Куэнки в 1177 г., в котором ему оказал большую помощь Альфонсо II Арагонский. В дальнейшем политическая ситуация на севере и юге полуострова благоприятствовала развитию кастильской экспансии. Во время экспедиции 1182 г. была атакована Кордова и совершен рейд по побережью от Малаги до Альхесираса. В 1185 г. после смерти Фернандо Родригеса де Кастро его сын передал под власть Альфонсо VIII город Трухильо с округой, который его предшественник держал как вассал халифа Йусуфа.

Реконкиста в XII–XIII вв.

Смерть короля Леона Фернандо II позволила Альфонсо VIII утвердиться в качестве самого могущественного правителя полуострова. Чтобы противостоять его влиянию короли Португалии, Леона и Арагона заключили в 1191 г. соглашение в Уэске (так называемая Уэскская лига), приняв на себя обязательство помогать тому, кто будет вести войну с королем Кастилии. Вскоре к этому соглашению присоединился и король Наварры.

Альфонсо IX, новый король Леона, принял участие в Уэскской лиге, движимый горячим желанием отомстить за унижение, которое он пережил в первый же год своего правления. На собрании королевской курии Кастилии 1188 г. в Каррионе он был посвящен в рыцари своим кузеном, королем Альфонсо VIII, и вынужден был поцеловать ему руку как своему сеньору. Альфонсо IX не только не выполнял своих вассальных обязательств, но постоянно выступал против короля Кастилии. После распада Уэскской лиги и крупного поражения Кастилии при Аларкосе он заключил союз против кузена с альмохадским халифом.

При Альфонсо IX в Леоне возникли два учреждения, которым было суждено сыграть не последнюю роль в истории всей Испании. В Саламанке появился университет, впервые упомянутый в королевской грамоте в 1218 г. под названием «studium salamantinum», который в конце века получил от короля и от папы подтверждение своего статуса и привилегий. Другое важное событие произошло в 1188 г.: в Леоне состоялось первое известное по документам собрание кортесов – совещательного совета с участием представителей городов. В Кастилии впервые участие представителей городов в королевском совете зафиксировано в том же году, на собрании курии в Каррионе. С 1250 г. кортесы становятся общими для объединенных королевств Кастилии и Леона. Эти сословно-представительные собрания превратились в один из способов взаимодействия короля с местными властями. Периодом становления института кортесов стал XIII век. Только к концу этого столетия складывается некоторый устойчивый порядок созыва кортесов, определяется состав собрания и круг обсуждаемых проблем, процедура обсуждения. Однако завершается этот процесс становления в XIV в. Поэтому между историками идет давняя дискуссия относительно природы некоторых собраний, созывавшихся королями в XIII в.: могут ли они именоваться кортесами. А про некоторые из них сообщения в источниках настолько противоречивы, что возникают сомнения в их созыве. Кроме того, далеко не от всех подобных собраний остались документально зафиксированные постановления.

Кортесы с их главной функцией – предоставлять советы королю – превращаются в важнейший элемент политического устройства. Испанский политический мыслитель и историк XVI в. Хуан де Мариана утверждал, что у королей было желание иметь просвещенных подданных, поэтому их и привлекали в кортесы. Король являлся главой того единого организма, который он образовывал вместе со всеми жителями королевства. Последних он был обязан любить, чтить и защищать – «каждого в своем сословии, так же как и они его». Король считал, что в кортесах собирались представители всех его подданных.

Кроме периодов регентства право созыва кортесов было исключительной прерогативой короля: он решал, где и с какой целью они будут собираться. Однако на его суждение оказывали влияние и внешние обстоятельства, и ближайшее окружение. Кортесы созывались примерно за две недели, устно или особыми письменными грамотами. Отказ от участия должен был иметь серьезную причину – болезнь, тюремное заключение, путешествие или природные катаклизмы. Существовала практика замены депутатов на других представителей. За факт пренебрежения участием можно было поплатиться всем, что предоставлял в держание король, или – для более низкого слоя – уплатить штраф в 500 мараведи, крупные города могли платить до 1000 мараведи. Подробной повестки дня не было, и у городов не существовало реальной возможности заранее оценить ситуацию и подготовиться к предстоящим заседаниям.

Чаще всего кортесы заседали в Вальядолиде, особенно начина я с XIII в. (14 раз), но были собрания и в других городах – в Бургосе 11 раз, в Севилье и Медина дель Кампо трижды, в Толедо и Мадриде – по два раза. Обычно они проходили во дворце, кафедральном соборе или монастыре. В 1272 г. из-за конфликта со знатью было решено провести кортесы в госпитале при монастыре за стенами Бургоса. Обычно созывы приурочивали к праздникам – чаще всего они приходились на время Пасхи. Главные вопросы решались примерно за неделю, после чего отдельные депутаты могли оставаться, чтобы решать частные проблемы.

Король, вероятно, присутствовал на кортесах лично, как и члены королевской семьи и королевского совета, хотя это не было прописано.

Из духовного сословия присутствовали архиепископы и епископы, главы военных орденов, реже – аббаты. Взаимодействие представителей духовенства с королевской властью предполагало поиск компромисса: король пытался получить больше субсидий от церкви, которая, в свою очередь, нуждалась в защите. А духовные лица, хотя и лояльные обычно по отношению к монарху, стремились свести свои выплаты короне к минимуму.

До середины XIV в. на заседаниях кортесов регистрировалось присутствие высшей знати – ricos hombres. Их было не менее двух десятков человек, включая представителей известных семей. Неясно, считали ли представители знати свое участие в кортесах привилегией и личным правом или они следовали указам короля.

Городское представительство – численно самый большой элемент кортесов – касалось далеко не всех городов. С самого начала существования этого учреждения появилось своеобразное ядро городских советов, представители которых постоянно приглашались в кортесы. К ним относились Самора, Торо, Сория, Вальядолид, Саламанка, Сеговия, Авила, Гвадалахара, Куэнка. Другая подобная группа городов – это были центры королевств (reino), входивших в состав кастильской короны: Бургос, Леон, Толедо, затем Севилья, Кордова, Хаэн, Мурсия.

Обычно депутатов бывало по двое (реже – три – четыре) от города. Это должны были быть честные, богобоязненные, законопослушные и компетентные люди, озабоченные судьбой королевства. До конца XIII в. их называли «добрые люди» (omes bonos, omes valiosos), позже – personeros и procuradores. Они появлялись в кортесах с депутатскими письмами и обладали полными депутатскими полномочиями – plena potestas. Города должны были выплачивать компенсацию своим депутатам за путешествие до Толедо в размере половины мараведи в день. Каждый мог привезти трех животных, а в случае их гибели депутаты могли получить возмещение.

Судя по частым петициям о предоставлении гарантий безопасности, депутаты запрашивали защиты короля на период их присутствия на заседаниях, а также дороги туда и обратно. Начиная с XIII в. за убийство депутата следовало жесточайшее наказание, этому же был посвящен закон Альфонсо XI 1328 г. Городам строго рекомендовалось не отказывать депутатам в размещении, а те в свою очередь были обязаны платить за постой и воздерживаться от воровства. Пленарные заседания заканчивались выражением согласия с принятыми решениями, которые записывались в cuadernos. Их получали города, монастыри, епископы. По окончании заседаний мог состояться торжественный пир.

Горожане, поначалу робкие в присутствии короля, постепенно набирали силу, что видно по их общим и частным петициям, составлявшимся с учетом постановлений предшествующих кортесов. В них содержались попытки снизить чрезвычайное налогообложение или просьбы ограничить пребывание короля или представителей государственной власти в селениях десятью днями, чтобы в последующие дни они сами платили за продукты. Но едва ли применительно к XII–XIII вв. можно говорить собственно об ограничении королевской власти или о народном голосовании по бюджету. Привлечение горожан – административное «удобство», признак парламентаризма, хотя вовсе не сущностный элемент кортесов как парламента в современном смысле. Это скорее лавирование королевской власти ради оптимального – с точки зрения короны – налогообложения и создания буфера в конфликтах со знатью.

Сословия не контактировали между собой, каждое из них использовало кортесы для непосредственного ознакомления короля со своими заботами и для выражения возможного несогласия с королевской политикой. Если петиции горожан рассматривались публично, то петиции духовенства и знати, возможно, обсуждались позже или кулуарно.

Кортесы сыграли важную роль в Кастилии и Арагоне второй половины XIII в. с точки зрения трансформации королевской власти – ухода от старых представлений, основанных на личном характере феодальных связей к новой трактовке: король как гарант порядка для народа. Происходило осознание новой абстракции – государства, чему способствовало обращение короля к прелатам, знати и горожанам с призывом к сотрудничеству в целях общего блага. Кортесы позволяли королю соединить все главные политические элементы страны и испрашивать их поддержки для проведения той политики (в обороне против мавров, законодательной деятельности, экономике, дипломатических вопросах, финансовом обеспечении), которую он считал важной и которая представлялась как служение Богу и всему королевству.

Кортесы Арагона и Каталонии

Организация кортесов в других областях Испании была однотипна с кастильской (с учетом гораздо меньшего размера Каталонии, Валенсии и Арагона, не говоря уже о Наварре), хотя существовали региональные отличия. В Арагоне бароны и рыцари были выделены в отдельное сословие, а на ассамблее 1214 г. в Льейде, провозгласившей Жауме королем, была приглашена небывало большая депутация горожан – «по 10 человек от каждого города». В 1283 г. в Сарагосе была подписана «Privilegio General» (Генеральная привилегия), в которой был оформлен политический и правовой статус сословной ассамблеи и заложен принцип регулярного (раз в год) созыва кортесов, подтверждены обычаи и фуэро, было обеспечено главенство обычного права в судопроизводстве.

Война, начавшаяся между Кастилией и Аль-Андалусом в 1194 г., несколько отличалась от предыдущих кампаний тем, что обе стороны собрали довольно значительные войска, открытое столкновение которых могло привести к решительному перевесу в пользу победителя и серьезным изменениям территориальных границ. Так и произошло в результате битвы при Аларкосе в июле 1195 г. Армия Альфонсо VIII потерпела сокрушительное поражение, сам король едва не погиб в сражении. С 1196 по 1197 г. войска халифа Абу Йусуфа ибн Йакуба аль-Мансура опустошали земли к югу от Тахо, иногда переправлялись на северный берег, овладели многими хорошо укрепленными замками (Каракуэль, Калатрава ла Вьеха, Малагон, Гуадалерса). Даже Толедо несколько раз подвергался осадам, хотя и очень непродолжительным: город всегда удавалось отстоять. С 1197 по 1210 г. в войне наступило затишье – было заключено мирное соглашение, фиксировавшее положение, создавшееся после битвы при Аларкосе, которое затем дважды продлевалось по взаимному согласию.

После поражения при Аларкосе осложнились отношения между Кастилией и другими христианскими королевствами. В союз с альмохадами вступил не только Леон; Санчо VII Сильный, король Наварры, также заключил с аль-Насиром союз против Альфонсо VIII. После нескольких вторжений на территорию друг друга и периода длительного затишья Альфонсо VIII и Санчо VII заключили в 1207 г. перемирие, в котором, однако, не была определена принадлежность спорных областей Алавы и Гипускоа, остававшихся де факто под властью кастильцев. Переговоры проходили при активном участии Хименеса де Рада, доверенного лица Санчо VII, отпрыска благородного наваррского рода, который, выполняя свою дипломатическую миссию, смог войти в ближайшее окружение и кастильского короля, к которому в итоге перешел на службу. В это время Хименес де Рада, изучавший теологию в Париже, уже принял духовный сан и при поддержке Альфонсо VIII стал сначала епископом Осмы, а в 1209 г. – архиепископом Толедо. Хименес де Рада стал не только ближайшим советником Альфонсо VIII, принимавшим личное участие во всех важнейших событиях, но и историографом. Особенно знаменитым стало его сочинение «Об испанских делах» (De rebus Hispaniae).

Более благоприятно для Альфонсо VIII развивались отношения с Арагоном. Там после смерти Альфонсо II, участвовавшего в организации антикастильской Уэскской лиги, на престол взошел его сын Пере II, который приходился кузеном Альфонсо VIII по материнской линии. Его мать, вдовствующая королева Санча, благоволила своему племяннику Альфонсо VIII и смогла настоять на том, чтобы сын отказался от политики своего отца. Арагон выступил совместно с Кастилией против Наварры и стал ее верным союзником в борьбе против альмохадов. Последнее объяснялось еще и тем, что Арагон, в отличие от Леона и Наварры, имел довольно протяженную территорию, пограничную с мусульманами, и усиление их позиций сближало Арагон и Кастилию в деле обороны своих южных рубежей.

Когда в 1210 г. истек срок последнего перемирия между Кастилией и альмохадами, ни одна из сторон не намеревалась возобновлять его, считая свое положение достаточно прочным, чтобы начать военные действия и потеснить противника.

К концу XII в. владения мусульман и христиан приходили в соприкосновение на землях между реками Тахо и Гвадианой на западе и в центре полуострова и к югу от низовьев Эбро и в Иберийских горах на востоке. Собственно, четкой пограничной линии не существовало, здесь были выстроены многочисленные замки, и обладание ими обеспечивало контроль над более или менее обширной округой, переделы которой чаще всего зависели от рельефа. Иногда возникали своего рода анклавы, когда владения христиан оказывались со всех сторон окружены мусульманскими землями. Так, две крепости – Дуэньяс и Сальватьерра, контролировавшие подходы к одному из проходов в горах Сьерра Морена, по которому шел путь в земли Аль-Андалуса, в долину Гвадалквивира, оставались под властью ордена Калатрава и после того, как в 1195 г. главная резиденция ордена – замок Калатрава ла Вьеха, находившийся значительно севернее, был захвачен альмохадами. Собственно, именно в Сальватьерру, самую южную точку христианских владений, изолированную от других земель королевства, была перенесена орденская резиденция. С осады и захвата мусульманами летом 1211 г. этого замка началась война, кульминацией которой стала битва при Лас Навас де Толоса.

Четвертый альмохадский халиф Мухаммад аль-Насир, именовавшийся христианскими авторами Мирамамолин (трансформация титула «амир ал-муминин», повелитель верующих, который носили все халифы альмохадов), в 1210 г. объявил о подготовке джихада и приказал войскам собраться в Марракеше в начале 1211 г. В феврале того же года армия халифа вышла из столицы, а в мае переправилась через Гибралтар и достигла Севильи. Столь медленное перемещение было связано в первую очередь с невероятной по тем временам численностью войска – по современным оценкам около 120 тысяч. В христианских хрониках встречаются цифры 300 и даже 400 тысяч воинов, что является очевидным преувеличением.

Пока мусульмане совершали свой длительный переход, кастильцы, конечно же прекрасно осведомленные о приготовлениях врагов, совершили несколько вторжений на мусульманские территории. Это не были масштабные операции – Альфонсо VIII в сопровождении своего сына и наследника Фернандо во главе небольшой армии, состоявшей в основном из военных отрядов пограничных городов, опустошил земли Баэсы, Андухара, Хаэна и Мурсии, не отваживаясь на длительные осады крепостей. Одновременно с этим ополчение Толедо осуществило успешную экспедицию, завершившуюся взятием замка Гуадалерса.

В качестве ответного шага аль-Насир начал осаду крепости Сальватьерры, где в это время, располагалась главная резиденция рыцарей ордена Калатрава. Осада длилась около двух месяцев – с июля по сентябрь. Пока основная часть альмохадского войска опустошала округу Сальватьерры и вела обстрел укреплений из осадных орудий, другие военные отряды совершили несколько рейдов по землям на южном берегу Тахо. Альфонсо VIII из-за незначительности своей армии не решился прийти на помощь осажденной крепости, опасаясь неминуемого поражения.

Когда защитники Сальватьерры приняли решение сдаться, им была сохранена жизнь и позволено уйти в Кастилию. Аль-Насир оставил многочисленный гарнизон в полуразрушенном замке и вернулся в Севилью. Так завершилась кампания 1211 г.

Взятие Сальватьерры произвело сильное впечатление на христиан всех королевств. Масштабы угрозы, которые исходили от огромного мусульманского войска, самого многочисленного когда-либо собиравшегося на полуострове, теперь обрисовались очень отчетливо. Эта армия не покинула Испанию, а осталась в ожидании весны, чтобы снова перейти в наступление. Было ясно, что для того, чтобы отразить натиск мусульман, требуются экстраординарные усилия. И Альфонсо VIII их предпринял. По всей Кастилии были разосланы послания, где отменялись прежние распоряжения готовить замки к обороне, укрепляя крепостные сооружения, и давались новые, необходимые для организации наступательной экспедиции. Планировалось объединить силы всех действовавших тогда в Испании рыцарских орденов – тамплиеров, госпитальеров, Сантьяго, Калатрава, Сан-Хулиан, отрядов, подчинявшихся вассалам короля, и городских ополчений. Сбор войска был назначен на Пятидесятницу, приходившуюся в 1212 г. на 20 мая, в Толедо.

Альфонсо VIII отправил епископа Сеговии послом к папе Иннокентию III с просьбой о поддержке и получил ее. Папа объявил готовившуюся королем войну крестовым походом, отправил буллы прелатам Франции, чтобы они убеждали рыцарство в своих диоцезах принять крест и отправиться в Испанию.

Архиепископ Толедо Хименес де Рада поехал к французскому королю Филиппу II Августу, чтобы просить его оказать военную помощь Альфонсо VIII. Посланец был встречен при дворе довольно холодно, от участия в крестовом походе король отказался, и его примеру последовало большинство французских рыцарей. Архиепископ, возвращаясь в Испанию, обратился с проповедью крестового похода к рыцарству Прованса. И оно, в отличие от северных соседей, отнеслось к этой идее положительно, многие решили отправиться за Пиренеи воевать с неверными. Был отправлен посланник и в континентальные владения английского короля – в Гасконь и Пуату, где местная знать согласилась участвовать в походе.

С правителями пиренейских королевств также велись переговоры, завершившиеся по-разному. Давний союзник Альфонсо VIII король Арагона Пере II встретился со своим кузеном в Куэнке и клятвенно обещал ему прибыть с армией в назначенный срок в Толедо. Другой кузен кастильского короля – Санчо VII Сильный, король Наварры, первоначально отказался от участия в крестовом походе: у него были дружественные отношения с правителем альмохадов, а кроме того, он рассчитывал в 1212 г. вернуть Алаву и Гипускоа, поскольку срок действия мирного договора 1207 г. с Кастилией заканчивался. Однако под давлением папских посланий Санчо все же передумал и в сопровождении отряда из 200 рыцарей в конце июня присоединился к уже выступившей армии Альфонсо VIII.

Альфонсо IX Леонский потребовал в обмен на свое участие в походе передать ему несколько замков на границе между Леоном и Кастилией. Не получив ответа, он решил не принимать участия в походе, однако позволил всем леонским рыцарям, пожелавшим присоединиться к собиравшейся армии, сделать это.

Король Португалии Афонсу II согласился прийти со своим войском в Толедо, однако осуществить это ему помешали враждебные действия Альфонсо IX, который начал войну против Португалии. Афонсу II был вынужден остаться в своем королевстве, однако он отправил в распоряжение кастильского короля значительное число рыцарей.

К маю 1212 г. в Толедо и его окрестностях собралось огромное крестоносное войско: кастильцы и арагонцы под предводительством своих королей, отряды португальцев, рыцари из Гаскони во главе с архиепископом Бордо, из Пуату и Прованса. Из французских земель прибыли также епископ Нанта и архиепископ Нарбоны. Из Толедо армия христиан двинулась на юг и в конце июня подошла к Калатраве, которую взяло в кольцо осады. В хорошо укрепленной, большой крепости стоял сравнительно малочисленный гарнизон, что и было использовано христианами, которые пошли на приступ одновременно на разных участках. 1 июля осажденные согласились сдаться в обмен на сохранение жизни, им разрешили покинуть замок. А войска христиан двинулись дальше на юг, к перевалу Мурадаль в горах Сьерра Морены, и преодолели его. Ранним утром 16 июля 1212 г. в долине Меса дель Рей в южных предгорьях Сьерра Морены началось важнейшее сражение Реконкисты, продлившееся до конца дня. Христиане одержали в нем безоговорочную победу. Источники дают слишком противоречивые сведения относительно масштабов потерь обеих сторон, поэтому можно лишь говорить, что мусульман пало в сражении несколько десятков тысяч, большинство погибли во время отступления, потери христиан были в несколько раз меньше.

Саркофаг Альфонсо VIII в храме монастыря Лас Уэльгас

Битва при Лас Навас де Толоса не стала окончанием кампании 1212 г. Христиане после краткого отдыха 18 июля двинулись дальше на юг и овладели четырьмя замками, которые позволяли контролировать подходы к перевалу Мурадаль с юга. Мусульмане уже больше никогда не смогли вернуть их и, таким образом, дорога в Аль-Андалус, в долину Гвадалквивира оставалась отныне во власти кастильцев. Затем были завоеваны два города – Баэса и Убеда, которые, однако, были оставлены под управлением мусульманских правителей, признавших свою зависимость от Кастилии.

Наиболее ощутимым для современников и важным последствием этого крестового похода стало расширение приграничной зоны на юг. Хотя отдельные мусульманские отряды еще появлялись в долине Тахо и после 1212 г., но речь уже шла не о захвате и удержании замков, а только о коротких военных экспедициях. Отныне долина Тахо полностью принадлежала христианам. В более отдаленной перспективе стало ясно, что битва при Лас Навас де Толоса была последним крупным сражением для халифата альмохадов, вступившего в эпоху кризиса и внутренних неурядиц, закончившуюся его распадом. Противниками христианских королей с этого времени уже никогда не будет выступать крупное единое мусульманское государство Аль-Андалус, а только правители отдельных эмиратов. Последовавший в 20–60-е годы XIII в. период быстрого завоевания крупнейших мусульманских городов, известный под названием Великая, или Быстрая Реконкиста, стал логичным продолжением этих процессов. В сознании потомков крестовый поход начала XIII в. и битва при Лас Навас де Толоса ознаменовали поворот к военному преобладанию христиан и начало крушения власти мусульман на землях Пиренейского полуострова.

Леоно-Кастильское королевство в XIII – первой половине XIV в.

В первой трети XIII в. произошло окончательное объединение двух корон – Леона и Кастилии под властью одного короля Фернандо III, в дальнейшем они уже никогда не подвергались разделу в результате наследования королевской власти. Королевство как совокупность земель, владения рода, и королевство как институт власти, в рамках которого развиваются отношения монарха и его подданных, постепенно оформились в сознании современников как два разных понятия.

Можно усмотреть некоторую иронию в том, что объединение королевств произошло при сыне и наследнике того короля Леона, который все свое правление упорно отстаивал самостоятельность и обособленность своего королевства, Альфонсо IX. Его брак с дочерью Альфонсо VIII Беренгелой был результатом одного из многих соглашений, заключавшихся между монархами по поводу раздела пограничных территорий. В качестве приданого кастильской принцессы Альфонсо IX получил несколько замков на пограничных землях. Брак просуществовал недолго, с 1197 по 1204 г., когда был расторгнут папой из-за близкого родства супругов (они приходились друг другу дядей и племянницей). Вражда королевств возобновилась и повлияла, как мы видели, на отношение Альфонсо IX к крестовому походу 1212 г. Однако, как выразился один испанский историк, этот матримониальный союз имел необратимые последствия – у четы родился сын, будущий Фернандо III.

Его коронация в Кастилии в 1217 г. стала возможна только благодаря твердой позиции его матери – королевы Беренгелы. Краткое правление Энрике I (1214–1217), в малолетнем возрасте унаследовавшего корону от Альфонсо VIII, было наполнено смутами из-за вражды среди кастильской знати. Этими неурядицами воспользовался король-сосед Альфонсо IX, разжигая вражду и получая за свою поддержку все новые и новые замки от соперничавших аристократических родов. После смерти Энрике I Беренгела сразу отреклась от престола в пользу своего сына и в период до его совершеннолетия старалась сохранять королевство в прежних границах, противодействуя леонской экспансии. Все это завершилось со смертью Альфонсо IX (1230 г.). Хотя он и пытался не допустить своего «кастильского» отпрыска на леонский престол, передав права своим дочерям от первого брака с Терезой Португальской, но сторонники Фернандо в Леоне воспротивились этому. Королевы Тереза и Беренгела, вдова и бывшая супруга Альфонсо IX, подписали договор, в котором объявили недействительным завещание своего мужа, а принцессы Санча и Дульсе отказывались от короны Леона в пользу Фернандо в обмен на компенсацию в виде земельных владений.

С 20-х годов Фернандо III начал активные военные действия против мусульман. Он смог развить успехи своего деда Альфонсо VIII, и именно он завоевал важнейшие центры Аль-Андалуса – Баэсу (1227 г.), Убеду (1233 г.), Кордову (1236 г.), Хаэн (1245 г.), Севилью (1248 г.), воевал против Мурсии. В результате целой череды блестящих побед христианских королей (не только Альфонсо VIII и Фернандо III, но и короля Арагона Жауме I) в первой половине XIII в. на Пиренейском полуострове под властью мусульман остался только Гранадский эмират, просуществовавший до конца XV в.

Первые походы против слабеющих альмохадов и правителей вновь появившихся тайф Фернандо III начал еще как король только Кастилии – атаковал Хаэн и Севилью в середине 20-х годов; самым его крупным завоеванием этого времени стала крепость Баэсы. Новый виток вражды между правителями Аль-Андалуса позволил Фернандо III, уже королю Леоно-Кастильского королевства, в 1233–1235 гг. организовать крупный поход против мусульман. Его поддержали практически все силы, от которых зависело формирование войска, – светские магнаты, духовенство, ордена и городские ополчения. Были завоеваны Убеда, часть территорий вокруг Архоны и Хаэна, крепости Медельин, Аланхе, Санта Крус. Земли, где стояли христианские гарнизоны, все ближе подходили к крупнейшим цитаделям ислама на полуострове – Кордове и Севилье. Осаду Кордовы зимой 1236 г. начал небольшой отряд христиан, которым помогли подойти к городу местные мусульмане. Фернандо III, получив известие об этом, поспешил с войском на юг и присоединился к осаде. Самый влиятельный правитель Аль-Андалуса Ибн Худ отправился было на помощь Кордове, но, дойдя до Эсихи, по неясным причинам решил вернуться в Севилью. Город сопротивлялся полгода – до июня 1236 г. По условиям капитуляции жители могли покинуть город, забрав столько имущества, сколько смогут унести, а тем, кто захочет остаться, гарантировалась личная неприкосновенность и свобода исповедания своей веры. Рассказывая о взятии Кордовы, Хименес де Рада пишет, что король вывез из города колокола церкви Сантьяго де Компостела, снятые во времена походов аль-Мансура и помещенные в Большой мечети как светильники.

В течение нескольких последующих лет многие города долины Гвадалквивира, традиционно связанные с Кордовой, покорились леоно-кастильскому королю.

Затем настала очередь Хаэна и Севильи. В предшествующие десятилетия Фернандо III уже дважды пытался захватить Хаэн, но безрезультатно. На сей раз леоно-кастильские войска подготовились к длительной систематической осаде, которая завершилась долгожданной победой: Хаэн капитулировал после восьми месяцев сопротивления в марте 1246 г.

Операция против Севильи стала самым сложным военным предприятием Фернандо III. Его армия состояла из отрядов, предводительствуемых его сыном Альфонсо, эмиром Гранады Мухаммадом ибн Насром, вассалом Фернандо, а также из рыцарей – вассалов епископов и светских магнатов, орденских войск и городских ополчений. Они опустошили прилежащие к Севилье области, а затем начали осаду. Поскольку Севилья издавна была крупным портом, то действий на суше было недостаточно, необходима была осада с моря. Король поручил Рамону Бонифасу снарядить флот. Впервые после взятия Альмерии с участием флотов Пизы и Генуи, Кастилия вела военные действия на воде: 13 галей подошли к устью Гвадалквивира, потопили стоявшие там суда мусульман и поднялись вверх по течению к городу. Ни один из мусульманских правителей Северной Африки не пришел на помощь оборонявшейся Севилье, которая капитулировала в ноябре 1248 г. Условия капитуляции были такие же, как и при взятии Кордовы: все желающие могли покинуть город с движимым имуществом. Большинство состоятельных и родовитых семей Севильи предпочли переселиться в Тунис.

Правление Фернандо III оказалось в высшей степени удачным в военном отношении – его предки не могли и мечтать о столь значительных территориальных приобретениях, особенно учитывая значение тех городов, которые покорились Фернандо. Он, как и другие короли, участвовавшие в Реконкисте, сумел удачно воспользоваться политическим кризисом альмохадского халифата и тайф. В 1671 г. папа Климент X канонизировал Фернандо III как короля, заботившегося о торжестве христианской веры. В качестве основания для канонизации в Ватикан были представлены свидетельства нетленности тела короля, погребенного в соборе Севильи, а также описания многочисленных чудес, происходивших у его могилы.

После смерти Фернандо III на престол Леоно-Кастильского королевства взошел его сын – Альфонсо X (1252–1284), получивший позже прозвище Мудрый, главным образом благодаря своим широким интересам и познаниям в самых разных областях. Однако он был не таким удачливым политиком и правителем, как его отец. Знаменитый историк XVI в. Хуан де Мариана образно объяснил причины этого: Альфонсо X столь пристально вглядывался в высь небес, что земля ушла у него из-под ног.

В первые годы своего правления Альфонсо развивал политику своего отца, в военных экспедициях которого он неоднократно принимал участие. Он так же проводил и собственные кампании, в частности, взятие Картахены в 1245 г. Король пытался начать военные действия против мусульман в Северной Африке и получил одобрение Римских пап Иннокентия IV (1243–1254) и Александра IV (1254–1261), но предпринятый в 1254–1255 гг. поход оказался неудачным. Действия на полуострове были более успешными: в 1262 г. были завоеваны Ньебла и Кадис. В тот момент, когда король стал добиваться первых успехов в войне в Африке, на юге полуострова, в городах Мурсия и Херес де ла Фронтера в 1264 г. вспыхнуло восстание мудехаров. Основной причиной стали частые нарушения условий капитуляций и притеснения их христианскими поселенцами. Этим воспользовался эмир Гранады, который, получив поддержку из Северной Африки, начал войну против христиан. Альфонсо X в союзе с королем Арагона Жауме I захватил Мурсию и Херес, восстание было подавлено, однако военные действия против мусульман продолжались до 1272 г. Королю Кастилии удалось отторгнуть от Гранадского эмирата новые земли, мусульмане были изгнаны из многих южных районов. Это привело к уменьшению плотности населения, так как христиан, пришедших на эти земли, было немного, и они обычно селились в крупнейших городах долины Гвадалквивира. Таким образом, еще яснее обозначилась вся серьезность и сложность задачи административного, социального и экономического обустройства южных земель.

Альфонсо X пытался решить проблемы управления королевством через создание унифицированной системы норм, регулирующей разные стороны жизни подданных. Среди европейских монархов Средневековья он один из первых осознал необходимость единого и универсального законодательства как важнейшего инструмента реализации власти. Первые попытки унифицировать правовые нормы, применяющиеся в Леоно-Кастильском королевстве, предпринял еще его отец. Он полагал, что это возможно сделать на основе существовавшей практики, когда города и местечки, а также отдельные группы лиц получали от короля подтверждение своих привилегий в виде фуэро: стоит начать выдавать всем фуэро, составленные по единому образцу, и постепенно во всем королевстве сложится общая для всех система норм. Так, большинство завоеванных им крупных городских центров Аль-Андалуса – Кордова, Хаэн, Севилья, получили такие же фуэро, как Толедо. Его особенность заключалась в том, что помимо вопросов, связанных с уплатой податей и организацией обороны, все остальные проблемы и конфликты должны были решаться на основе свода законов вестготских королей, знаменитой «Книги приговоров», именовавшейся теперь «Forum Iudicum». И совершенно закономерно, что в правление Фернандо III был выполнен перевод этого свода на романсе, который постепенно вытеснял латынь из документов королевской канцелярии и судопроизводства. Перевод «Книги приговоров» на романсе получил название «Фуэро Хузго». Считалось, что эти законы, созданные в VII в., вполне пригодны и 600 лет спустя.

Первоначально Альфонсо X действовал по той же логике. Он создает универсальное фуэро – «Фуэро Реаль», которое должны были получить все города королевства. В его тексте отчетливо прослеживается влияние рецепированного юстинианова права. Знатоки римского права уже давно занимали придворные должности и работали в канцеляриях королей Леона и Кастилии, но впервые в «Фуэро Реаль» мы видим прямое влияние римского права на действующие нормы. Альфонсо X на этом не остановился: он задумал создать новый свод, по образцу римских, включающий в себя строго классифицированную и иерархизированную систему норм, регулирующих большинство сторон жизни подданных. Первым таким опытом стал сборник «Зерцало» (Espéculo), но он не был завершен, поскольку король погрузился в перипетии борьбы за императорскую корону. Вскоре он поручил группе юристов работу над новым сводом, который был закончен в середине 60-х годов и получил название «Семь Частей» (Siete Partidas), по числу входящих в него разделов. «Партиды» включали нормы, относящиеся к таким разделам права, которые мы сейчас называем конституционное, гражданское, торговое, уголовное и процессуальное. У нас нет достоверной информации, были ли законы «Партид» введены в действие при Альфонсо X; скорее всего, нет – большинство тех, кто знал о законодательных инициативах короля, относился к ним крайне отрицательно, в них видели прежде всего угрозу древним привилегиям и вольностям. Однако будущее было именно за таким типом правотворчества, который был реализован в «Партидах»: в следующем столетии они стали источником права, официально признанным в королевстве по «Установлениям Алькала» (Ordеnamiento de Alcala) (1348 г.), правда, только третьим по значению после, во-первых, новых королевских законов и, во-вторых, «Фуэро Хузго» и местных фуэро.

Определения статуса разных социальных групп, упоминаниями о которых изобилует текст «Семи Партид», позволяют говорить о том, что к середине XIII в. уже произошло выстраивание социальной структуры, и отчасти – ее иерархизация, позволявшая делать такого рода обобщения, результат своего рода самонаблюдения и саморефлексии социума.

Наиболее ясные, хотя и не исчерпывающие представления у нас есть о благородном сословии. Основные термины, которыми определяются категории благородного сословия, таковы: рико омбре (rico hombre), кабальеро (caballero), идальго (fijodalgo), инфансон (infanzón). Из всех перечисленных, только границы первой очерчены четко: в нее входили представители знатных родов, обладающих титулом и обширными владениями. Наименования кабальеро, идальго и инфансон соотносятся друг с другом по-разному в разных источниках. Термин «кабальеро» обозначал конного воина, рыцаря, он появляется в источниках в X в. Так назвали тех, кто мог нести конную военную службу, т. е. имел достаточно средств, чтобы купить коня и необходимое вооружение. Первоначально получение статуса кабальеро зависело от состоятельности претендента. Кабальеро получали разнообразные привилегии: освобождались от ряда податей, не подвергались телесным наказаниям, штраф за оскорбление или преступление, совершенное против кабальеро, был выше, нежели за те же действия в отношении простых людей. Основной обязанностью кабальеро было несение военной службы, для чего он должен был являться по первому зову своего сеньора, которому приносил оммаж. Кабальеро могли быть одновременно и вассалами и сеньорами.

Термин «идальго» (от исп. fijodalgo, hidalgo) использовался для обозначения людей, происходящих из благородной семьи и наследующих свой особый статус по мужской линии. Если возникала необходимость доказать свою принадлежность к идальго, то требовалось привести пять свидетелей, которые бы подтвердили, что прадед этого человека был идальго. При чем не менее трех человек из свидетелей должны были быть идальго. До появления термина «идальго» в XII в. в близком значении использовалось слово «инфансон». Полагают, что уже с XII в. все кабальеро были идальго. Группа идальго была довольно разнородна, в нее входили как довольно состоятельные землевладельцы, так и те, кто был вынужден лично работать на своей земле.

Все представители благородного сословия получали в той или иной форме ренту со своих владений. В Леоно-Кастильском королевстве существовало четыре вида сеньорий, различавшихся статусом сеньора и объемом его прав и привилегий: первый тип – realengo – земли, принадлежавшие непосредственно королю, где сбор ренты организовывали его представители (мэрино, merino); второй – abadengo – сеньории, принадлежавшие Церкви. В третьем типе сеньории – solariego – владельческие права принадлежали одному светскому сеньору. Таким типом сеньорий обладали обычно ricos hombres. И наконец, четвертый тип именовался behetría. Средний и низший слои благородного сословия – кабальеро и идальго, обычно имели права именно в таких сеньориях.

Если первые три типа сеньорий были распространены в ту эпоху по всей Западной Европе, то бегетрии традиционно трактуются как специфически кастильское явление: сельские общины, имевшие право выбирать сеньора, что нередко сопровождалось вооруженными столкновениями между представителями равных или одного и того же рода. Это нашло отражение и в семантике слова: с течением времени под термином «бегетрия» стала пониматься не древняя привилегия и не социальный институт, а ситуация путаницы и неспокойствия. В современной научной литературе считается, что характерной чертой бегетрии является специфическая организация сеньоральной власти. Бегетрии сформировались в течение XII в., их происхождение связывают с правом вассалов избирать сеньора, который обеспечил бы им лучшую защиту: «и менять его могут… хоть семь раз в день», это право именовалось benefactoria. Речь шла об отношениях протектората, и зависимость носила скорее личный характер, но со временем постепенно власть сеньора стала распространяться на территориальные владения вассалов, вернее, он получал право на долю дохода с этих владений. У бегетрии как правило был не один сеньор, а несколько. Каждый из них обладал долей (divisa) в общем доходе с бегетрии, и поэтому такие сеньоры, составлявшие сообщество, именовались diviseros, дольщики. Но существовал и следующий уровень сеньориальной власти – главный сеньор бегетрии (senior natural), избиравшийся часто из diviseros, также получавший ренту. Финальная стадия развития этого типа сеньории зафиксирована в «Телячьей книге бегетрий» (Libro Beccero de las Behetrías), официальном кадастре королевских сеньориальных прав на кастильской территории, составленном в 1352 г. К этому времени право выбирать и переизбирать сеньора (если он не соответствовал интересам общины) было не более, чем риторическим, а долями в сеньориальных правах на получение ренты владели и ricos hombres, и представители церкви, и консехо (как коллективный сеньор), по объему сеньориальных прав бегетрии все более начинают походить на solariego. Главными сеньорами бегетрий становятся те, кто обладал правом юрисдикции на той или иной территории.

* * *

В 1256 г. ко двору Альфонсо X прибыли послы из Пизы и предложили ему занять вакантный тогда престол Священной Римской империи. В качестве основания для претензий Альфонсо X служило его родство с династией Гогенштауфенов – он был сыном Беатрисы Швабской, внучки Фридриха I Барбароссы. Это стало началом длительного политического процесса, прагматические цели которого были непонятны уже современникам. В 70-е годы недовольство благородного сословия затратами короля на «имперскую идею» и его посягательствами на считавшиеся исконными привилегии сословия вылилось в открытое возмущение. Королю пришлось пойти на ряд уступок. Альфонсо X соперничал в борьбе за императорский престол с Ричардом Корнуэльским, братом английского короля Генриха III, которого поддерживал и римский папа. Чтобы заручиться поддержкой на выборах король Леона и Кастилии посылал дипломатические миссии, деньги и иногда войска в Италию и Германию. И хотя большинство князей-выборщиков высказалось в пользу Альфонсо, Ричард раньше оказался в немецких землях и короновался в Ахене, у могилы Карла Великого. Альфонсо X, так никогда и не добравшийся до Германии, после смерти Ричарда в 1272 г. стал добиваться поддержки папы и коронации в Риме, но тщетно. Папа Григорий X на аудиенции потребовал от прибывшего в Вечный город леоно-кастильского короля отказа от претензий на имперскую корону, которая досталась на новых выборах Рудольфу I Габсбургу. Альфонсо X был вынужден признать свое поражение.

«Труды и дни» селян. Фрески в крипте Колехьята Сан Исидро (Леон)

Самым тяжелым периодом правления Альфонсо стали последние годы – из-за конфликта по поводу престолонаследия с его сыном инфантом Санчо, будущим королем Санчо IV Храбрым. Последний протестовал против намерения отца передать престол одному из отпрысков инфанта Фернандо де ла Серда, старшего брата Санчо, умершего в 1275 г. Протест поддержали многие представители знати, по-прежнему недовольные централизаторской политикой короля. Конфликт вылился в затяжную войну с сыном, на сторону которого помимо аристократии встали и многие городские консехо. Королю остались верны лишь некоторые города – Севилья, Мурсия и Бадахос, ему пришлось отречься от власти, хотя титул короля он сохранил.

Альфонсо X был одним из самых образованных государей своего времени. При нем (предполагается, что и при его непосредственном участии) был составлен целый ряд важнейших текстов, оказавших весьма заметное влияние каждый в своей сфере: две истории – «Всеобщая хроника», посвященная истории Испании, и «Всеобщая история», охватывающая всемирную историю от сотворения мира; «Лапидарий» – трактат-компиляция отрывков из сочинений греческих, арабских и еврейских авторов о связи между небесными телами и земными минералами и их влиянии на человека; «Книга об астрономических знаниях», которая включала использовавшиеся мореплавателями «Альфонсовы таблицы», описывающие положение небесных тел и основанные на переведенных с арабского птолемеевых таблицах; «Книга об играх» (Libro de los juegos), «Кантиги о Деве Марии» (Cantigas de Santa Maria) – собрание песнопений на галисийско-португальском языке в честь Богоматери. Важнейшей чертой большинства трактатов, составляющих круг так называемой альфонсовой литературы, является то, что они были написаны на романсе, который должен был обрести статус языка не только политики и канцелярии, но и придворной культуры и науки, вытеснив латынь.

Испанские средневековые переводы

Еще с XII в. в Толедо разворачивается активная работа по переводу сочинений античных, мусульманских и иудейских авторов на латынь (а позже и на романсе), чему способствовало немалое число хорошо образованных знатоков арабского в этом городе. Из разных частей Европы – из Италии, Англии, Священной Римской империи – сюда прибывали ученые, интересовавшиеся арабскими манускриптами, но не знавшие языка. Работа над переводом обычно осуществлялась в паре: ученый, выбравший текст, и его помощник, владеющий двумя языками. Ученые, имена которых нам часто известны как имена переводчиков, в процессе такой работы изучали арабский язык. Так, Доминго Гундисальво и обращенный иудей Хуан Испанский трудились над переводами Аристотеля, Авиценны, Ибн Габироля. Марк из Толедо переводил Коран и Ибн Тумарта. Этой работе покровительствовал архиепископ Толедо Раймундо (1124–1152). Впоследствии эту группу переводчиков стали именовать Толедской школой переводчиков. Переводческая деятельность продолжалась в Толедо и после смерти Раймундо, вплоть до второй половины XIII в., при поддержке уже не только Церкви, но и леоно-кастильских королей Фернандо III Святого и, главным образом, Альфонсо X Мудрого, который основал также studio для переводов с арабского в Севилье и Мурсии.

После смерти Альфонсо X в Кастилии развернулась длительная борьба за престол, в которой участвовали не только представители благородных родов, поддерживавшие того или иного претендента, но и правители Марокко, к которым обращались за военной поддержкой враждующие стороны, а также консехо, финансовые возможности и ополчения которых были важным ресурсом. Санчо IV (1284–1295) не признал последнего завещания своего отца, по которому он лишался трона, наследником короны объявлялся старший сын Фернандо де ла Серда, а для братьев Санчо создавались два новых королевства: земли Севильи и Бадахоса отходили инфанту Хуану, а Мурсия – Хайме. В результате кровопролитных смут Санчо IV удалось одержать верх над своими противниками и закрепить корону Леоно-Кастильского королевства за собой и своим наследником – Фернандо IV (1295–1312), сохранив при этом территориальную целостность Кастилии.

Однако в первые годы правления Фернандо IV, унаследовавшего трон в возрасте девяти лет, смута возобновилась: в ней участвовали все те же стороны – инфант Альфонсо де ла Серда, двоюродный дед короля Энрике Сенатор, дядя короля инфант Хуан, правители Гранады и Марокко, но теперь к ним присоединились короли Португалии, Арагона и Франции, рассчитывавшие в первую очередь на территориальные приобретения в обмен на свою поддержку того или иного претендента. Интересы Фернандо IV последовательно и успешно отстаивала его мать, Мария де Молина, в результате чего он сохранил трон; с большинством его противников были заключены соглашения, частично удовлетворявшие их амбиции.

Собор в Бургосе – памятник испанской готики

XIII столетие, закончившееся в правление Фернандо IV, стало эпохой бурного развития во многих сферах жизни Леоно-Кастильского королевства: осваивались новые земли, серьезно изменилась демографическая структура (в результате роста иноконфессионального населения), вводились новые политические и правовые порядки. Кроме того, жители полуострова увидели и первые постройки нового стиля, пришедшего из-за Пиренеев, – готики. В Леоно-Кастильском королевстве именно в XIII в. начали строить сразу три больших готических собора – в Толедо, Леоне и Бургосе. Эти здания строились мастерами, прибывшими из Франции, поэтому в них прослеживается немалое сходство архитектурных структур и скульптурного декора с соборами в Амьене и Реймсе.

Сын Фернандо IV, инфант Альфонсо, был провозглашен королем, когда ему не было и полутора лет. Ситуация первых лет правления его отца повторялась: снова у власти оказался совет регентов и возродились претензии на власть других представителей королевского рода. У кастильской знати опять появляется возможность выбирать, кого из представителей королевской семьи и ближайшего окружения поддерживать. В совет регентов вошли бабка короля Мария де Молина, его мать королева Констанса, дяди-инфанты дон Хуан и дон Педро. Вскоре умерла королева-мать и забота о воспитании будущего короля всецело легла на его бабушку. Заботы же об управлении королевством стремились возложить на себя другие члены совета регентов, и не только они. Одним из влиятельнейших магнатов в это время оставался дон Хуан Мануэль. Он стал самым опасным и самым упорным недругом Альфонсо XI: их вражда то затухала, то разгоралась с новой силой. В периоды примирения, когда Хуан Мануэль поддерживал начинания своего сюзерена, король добивался крупных побед в экспедициях против мусульман (битва при Саладо 1340 г., взятие Альхесираса в 1344 г.). Когда дон Хуан Мануэль выступал противником короля, то появлялась угроза нападения соседей – Арагона и Португалии, начиналась смута среди подданных.

Хуан Мануэль – рыцарь-писатель

Хуан Мануэль прославился не только как амбициозный и ловкий политик, но и как талантливый писатель, перу которого принадлежат более 20 произведений. Не все из них сохранились, но те, что известны, вошли в классику испанской литературы. Большинство из них можно определить как морально-дидактические трактаты. «Книга о рыцаре и оруженосце» представляет собой наставление в рыцарской доблести, а также краткий свод знаний о мире, изложенных в форме беседы юного оруженосца и старого рыцаря, удалившегося от мира. Такую же форму Хуан Мануэль использует и в «Книге о сословиях»: юный принц со своим наставником обсуждает примеры поведения людей в разных обстоятельствах, познавая таким образом устройство окружающего мира. Но самым знаменитым произведением Хуана Мануэля стала «Книга примеров графа Луканора и Патронио» – сборник новелл, афоризмов и изречений, почерпнутых из самых разных источников – библейских текстов и исторических трудов, арабских сказок и басен античных авторов. Большинство заимствованных сюжетов «испанизированы»: обстоятельства и персонажи стали близки и понятны потенциальному читателю, а увлекательность рассказа и яркий, образный язык сделали ее успех почти неизбежным. Уже современники высоко ценили это произведение Хуана Мануэля, а впоследствии оно было переведено на европейские языки и стало кладезем сюжетов для многих авторов. Так, считается, что событийная канва сказки Х. К. Андерсена «Голый король» была заимствована именно из «Книги примеров…».

До совершеннолетия короля регенты старались подчинить себе отдельные области королевства, добиваясь признания за собой статуса покровителей этих областей. «Хроника Альфонсо XI» повествует о том, как Хуан Мануэль переезжал из города в город и договаривался с жителями о том, что они переходят под его покровительство. Следствием признания такого покровительства было участие отрядов консехо в военных столкновениях, которые начались между инфантами. В этот период влияние консехо усилилось во многом благодаря расцвету городских эрмандад (букв. братство) – союзов городов, возникавших с целью защиты совместными усилиями в эпоху политических распрей. До и после этого периода существовали также эрмандады, связанные с экономическим регулированием и охраной правопорядка. Пик влияния таких союзов приходится на начало XIV в., когда в 1315 г. возникает генеральная эрмандада, включавшая почти сотню городов Леона, Галисии, Астурии, Кастилии и Эстремадуры. Одной из основных ее задач был контроль над королевскими регентами.

Ситуация в Кастилии стала настолько сложной, что донья Мария де Молина решила прибегнуть к помощи Святого престола: папа Иоанн XXII прислал своего легата, который должен был присутствовать на кортесах в Паленсии, где предполагалось собрать всех участников конфликтов. Мария де Молина и легат отправили письма с приглашением прибыть в Паленсию Хуану Мануэлю. Однако примирения так и не состоялось: королева-бабка скончалась в Вальядолиде, поручив влиятельным людям города заботиться о десятилетнем короле. Следующие четыре года (с 1321 г.), вплоть до совершеннолетия Альфонсо XI (1325–1350), стали временем господства аристократии, когда территория королевства делилась на зоны покровительства. И когда по достижении королем 14 лет регенты сложили свои полномочия, они отнюдь не отказались от той системы властвования, которая сложилась за это время. Переломить ситуацию можно было только жесткими мерами, которые и предпринял молодой король, предварительно заручившись поддержкой представителей консехо. Они на заседании кортесов в Вальядолиде, где произошло провозглашение Альфонсо XI полноправным правителем, поспешили принести ему присягу верности, потеснив, таким образом, своих покровителей. Хуан Мануэль в 1329 г. принес королю оммаж, однако его верность своему сеньору и после этого не была безупречной.

Достигнув некоторого равновесия во внутренних делах королевства, Альфонсо XI направил свои усилия на продолжение Реконкисты и начал готовить совместно с Португалией и Арагоном поход против Гранадского эмирата. Экспедиция 1327 г. оказалась довольно удачной: ряд гранадских пограничных крепостей сдались христианам. Эмир обратился к правителю Марокко Абу ль-Хасану за помощью, в Испанию была отправлена армия, которая после осады смогла захватить Гибралтар, принадлежавший кастильцам с 1309 г.

В конце 30-х годов короли Арагона, Португалии и Леона-Кастилии стали получать донесения о подготовке в Марокко крупной военной экспедиции на Пиренейский полуостров. Монархи решили объединить свои усилия, чтобы противостоять мусульманской армии и попытаться также вытеснить Маринидов из ключевых портов на южном побережье – Альхесираса и Гибралтара, владение которыми обеспечивало им господство над проливом. Решительное сражение между противниками произошло 30 октября 1340 г. на берегах реки Саладо. Христиане одержали блестящую победу. Альфонсо XI, лично участвовавший в сражении, отправил письмо-отчет о нем папе в Авиньон, поскольку тот объявил этот поход христианских королей крестовым, что обеспечило дополнительный приток рыцарей из разных европейских стран.

Вскоре после победы при Саладо, в 1342 г., Альфонсо XI организует осаду Альхесираса с моря и суши. После длительной, почти двухлетней, осады крепость-порт сдалась (1344 г.). С эмирами Марокко и Гранады был заключен мир. Блестящие победы христиан при Саладо и Альхесирасе открывали новые перспективы для территориальных приобретений как на полуострове, так и на противоположном берегу залива. Альфонсо XI даже уведомил папу, что считает завоевание Африки своим неотъемлемым правом. В 1349 г. начинается осада Гибралтара. Однако эпидемия чумы – Черная смерть, охватившая лагерь осаждавших, положила конец осаде: Альфонсо XI заболел и умер в марте 1350 г. Гибралтар остался в руках мусульман.

«Книга об охоте» Альфонсо XI

Альфонсо XI отличался необычайным пристрастием к охоте: большую часть времени, не занятого войной и решением насущных проблем управления королевством, он проводил в горных лесах, охотясь на самую разнообразную дичь, в основном, на крупного зверя – медведей, кабанов. Он даже написал трактат под названием «Книга об охоте (на крупного зверя)». В ней описываются породы охотничьих собак и их выучка, приемы охоты, рассказываются занимательные истории, происходившие на охоте – о долгом преследовании медведей с ночевками зимой в горах, о необычном и даже героическом поведении собак и т. п. Кроме того, здесь подробно описываются области, где лучше всего охотиться: обозначены их границы, особенности рельефа, указывается, в какой сезон и на кого здесь следует ходить. Почетное место среди любимых угодий короля-охотника занимала округа Мадрида, тогда еще небольшого города, пока мало заметного в тени великого и древнего Толедо. Здесь была лучшая охота на медведя – недаром в гербе города издревле фигурирует этот зверь!

Альфонсо XI, правитель энергичный и удачливый, смог не только добиться подчинения мятежных магнатов и нанести серьезные поражения мусульманам, но и провел реформу судопроизводства в Леоно-Кастильском королевстве, утвердив в качестве высшей апелляционной инстанции королевский суд, упорядочив процедуру ведения расследования, дачи свидетельских показаний и вынесения решений. Большинство положений этой реформы было закреплено в специальном своде, опубликованном и вступившем в силу в 1348 г., – так называемых «Установлениях Алькала» (Ordenamiento de Alcala).

Глава 4. Испано-португальские отношения в XII – первой половине XIV в.

Необходимость выделения испано-португальских отношений в качестве отдельной темы обусловлена не только тем, что они были очень важны для обеих сторон, регулярны и долговременны. Португалия выросла из Испании, являясь неотъемлемой частью и Римской Испании, и Вестготского королевства, и Аль-Андалуса, и первых христианских королевств эпохи Реконкисты: историческая память об этом сохранялась в Испании веками. Позже, когда Португалия уже стала самостоятельным королевством, отношения с ней неизменно оставались для Испании приоритетными. Как ни в каком другом случае внутренняя и внешняя политика обеих стран переплетались между собой. Особенно это относится к кастильско-португальским связям, но и отношения с Арагонской Короной были важными для обеих сторон: Арагон и Португалия нередко искали друг у друга помощи против Кастилии.

Земли, составившие ядро Португальского королевства, в VIII–X вв. отвоевывались и обустраивались королями Астурии и Леона. Король Астурии и Леона Альфонсо III (866–910 гг.), продвигаясь на юг, в 878 г. захватил старинный город Коимбру. По его указу заселялись Визеу, Ламегу, Порту; при нем в Браге и других португальских городах были восстановлены епископские кафедры. В ходе становления Леоно-Кастильского королевства Португальское графство, как часть его, территориально сложилось в самодостаточное образование. При короле Фернандо I (1035–1065) Португалия была упомянута наряду с Леоном, Галисией, Астурией – территориями, имевшими статус королевств, несмотря на то, что ее земли управлялись графами, назначаемыми леонскими королями. Около 1093 г. рыцарь Энрике (Анри) Бургундский (1066–1112), прибывший к леонскому двору для борьбы с маврами, получил руку Таразии (Терезы), внебрачной дочери Альфонсо VI (1065–1109), и графство Португальское. Юридические условия, на которых оно было получено, – в приданое, в дар или в ленное владение – неизвестны, так как текст грамоты пожалования не сохранился. Тем не менее, их трактовка вызывала в историографии ожесточенные споры в силу своей политической остроты с точки зрения взаимоотношений с Испанией.

Граф Энрике выполнял свои обязанности вассала по отношению к Альфонсо VI вплоть до смерти сюзерена, но вассалом его наследницы – королевы Урраки (1109–1126) – себя не признал. Позднее на путь открытых военных конфликтов со своей сестрой стала вдова Энрике, Тереза. В ходе внутрикастильских междоусобиц после смерти Альфонсо VI Тереза Португальская приняла титул королевы. После смерти Урраки она попыталась отказаться от выполнения вассальных обязанностей, потерпела поражение в борьбе с Альфонсо VII и вынуждена была подчиниться. Однако ее сын Афонсу Энрикеш (1128–1185) выступил против этой политики, одержал победу в борьбе с Терезой и на 60 лет стал главой Португальского графства.

В 1135 г. Альфонсо VII был провозглашен императором Испании и в 1137 г. заключил с Афонсу мирный договор в Туе, по которому Афонсу признавал вассальное подчинение в обмен на неприкосновенность северных границ Португальского графства. С 1139 г. после победы при Орике Афонсу Энрикеш стал именовать себя королем. Он нарушил договор в Туе и напал на Галисию. Мирного соглашения удалось достичь в 1143 г. в Саморе. Текст этого договора не сохранился, но, вероятно, именно в нем Альфонсо VII, уже будучи императором, признал королевский титул за Афонсу Энрикешем с сохранением вассальной зависимости Португалии. Однако притязания наследников Альфонсо VII на Португалию остались, и договор в Саагуне 1158 г., обозначивший раздел королевства, о ее самостоятельности не упоминал.

В этой ситуации Португалия прибегла к тому, чтобы сменить сеньора и перейти под сюзеренитет папского престола. Попытка имела место сразу после договора в Саморе, где, кстати, папский легат присутствовал на кастильско-португальских переговорах. Когда Афонсу Энрикеш обратился к папе с предложением ленной присяги, папа Луций II (1144–1145) принял ее, но в документах папской канцелярии продолжал именовать Афонсу герцогом. В условиях схизмы борьба за возможных союзников побудила папу Александра III (1159–1181), которого беспокоили имперские притязания Кастилии, издать в 1179 г. буллу, полностью признававшую самостоятельность Португалии и статус королевства за нею. Протест леоно-кастильских послов не возымел успеха.

Это не помешало попытке урегулировать кастильско-португальские отношения путем династических браков: дочь Альфонсо VII была выдана за сына Афонсу Энрикеша – португальского короля Афонсу II (1212–1223). Точно так же Фернандо IV в 1309 г. выдал свою сестру за португальского короля Афонсу IV (1325–1357); в 1328 г. предполагался расстроившийся брак Педру I (1357–1367) с кастильской инфантой Бланкой.

Однако в это время главные усилия Леона, Кастилии и Португалии были направлены на Реконкисту, военные действия в ходе которой служили основой для союзов и совместных выступлений. В битве при Лас Навас де Толоса в 1212 г. участвовали объединенные войска христиан, состоявшие в том числе и из кастильцев, и из португальцев.

Основное содержание кастильско-португальских отношений в XI–XIII вв. составлял процесс отделения Португалии от Леоно-Кастильской монархии. После ряда войн и перемирий к концу XII – началу XIII в. при посредничестве папы между Португалией, Кастилией и Леоном установились мирные отношения. Этот мир просуществовал почти в течение всего XIII в. Реконкиста в Португалии завершилась к середине XIII в. завоеванием южных земель Алгарве, что сделало португальскую политику более независимой. Но успехи в Алгарве, территория которого считалась отдельным королевством, вызвали осложнения в отношениях между Кастилией и Португалией, поскольку его правитель состоял в вассальных отношениях с сыном Фернандо Святого, будущим Альфонсо X Мудрым (1252–1284). Война Португалии с Алгарве нарушала ее союзнические отношения с Кастилией.

При вмешательстве папы Иннокентия IV в 1250 г. был заключен договор, а в январе 1253 г. подписан мир, касавшийся не только владения Алгарве, но и других пограничных вопросов. Конфликта удалось избежать и достичь соглашения уже традиционным путем: португальский король Афонсу III (1210–1279) в 1253 г. вторым браком сочетался с внебрачной дочерью Альфонсо X, которой и отходило королевство Алгарве до тех пор, пока ее первому сыну не исполнится семь лет. Учитывая, что самой Беатрис было всего шесть, окончательный переход Алгарве под власть португальской короны несколько отодвигался. Тем не менее, конфликты по поводу Алгарве не утихли, а наоборот, усилились в 60-е годы XIII в. Любые династические раздоры внутри Португалии с конца XIII в. разворачивались таким образом, что противники короля каждый раз искали и находили опору в среде кастильской аристократии. Пограничные претензии набрали силу и в 1295 г. между Кастилией и Португалией разразилась война. Кастилии пришлось одновременно бороться и с Арагоном, с которым Португалия находилась в союзнических отношениях (впоследствии этот союз станет одним из традиционных для Португалии в конфликтах с Кастилией). По миру, заключенному 12 сентября 1297 г. в Альканьисес, была установлена граница в Алентежу. Договор в Альканьисес был заключен на 40 лет и предусматривал, что кастильский и португальский короли будут, как писал португальский хронист, «истинными друзьями друзей и врагами врагов». Договор был скреплен династическим браком дочери короля Диниша с королем Кастилии Фернандо IV.

Используя прямые вассальные связи с папским престолом, король Португалии стремился уйти из-под влияния Кастилии. С этой целью он обратился к папе Николаю IV с просьбой о предоставлении автономии ордену Сантьяго в Португалии, с тем чтобы рыцари «могли самостоятельно избирать магистра своего ордена, который ни в чем не был бы подвластен магистру Кастилии». Это разрешение было выдано в 1288 г. и вызвало недовольство Кастилии.

Таково было состояние кастильско-португальских отношений к началу XIV в. В первой половине XIV в. в них наметились две тенденции. С одной стороны, Кастилии для военных действий против мавров было необходимо объединение сил. Этой цели служили договор 1304 г., когда Кастилия воспользовалась финансовой и военной помощью Португалии и Арагона в походе против мавров; договор 1329 г. о союзе, мире и согласии. Наиболее успешные совместные действия были предприняты в 1340 г.: объединенные войска разбили мавров при Саладо в Андалусии. Однако подобные союзы не были прочными и сразу же после походов давали трещины. Битва при Сала-до стала фактически последним совместным предприятием.

В кастильско-португальских отношениях с давних времен практиковалась система междинастических браков. Тем не менее заключенный в 1328 г. брак между Альфонсо XI Кастильским и дочерью португальского короля Марией не помешал португальскому королю поддерживать политическую оппозицию зятю, делая ставку на одного из ее вождей, Хуана Мануэля. Намеченный ранее брак кастильской инфанты Бланки и наследника португальского престола Педру расстроился, поскольку королевскому совету и королю Португалии более выгодным представился брак с Констансой Мануэль, рассматривавшейся как «законная наследница престола» Кастилии. Король Кастилии стремился воспрепятствовать этому браку и пытался договориться с Хуаном Мануэлем, предложив ему устроить брак его дочери с сыном короля Наварры, затем задержал Констансу в Кастилии. Разногласия разрешились войной, которая сопровождалась взаимными грабежами, разрушением селений, сожжением оливковых рощ, вырубкой виноградников. С обеих сторон военные действия носили грабительский характер, когда войско, не углубляясь на территорию врага, спешило вернуться назад с добычей. Португальцы на суше нападали на Бадахос и Галисию. Кастильцы предприняли поход в район Элваша и Оливенсы. Флоты действовали в прибрежных районах.

Королю Кастилии пришлось бороться как с внешним врагом, так и с внутренней междоусобицей. Хуан Мануэль и король Португалии выступали совместно. Папа в письме королю Кастилии потребовал от него «прийти к миру с ними любым путем». Папскому послу удалось добиться временного перемирия, но при условии, что Констанса не будет отправлена в Португалию.

Кастилия первоначально заняла жесткую позицию и потребовала передать ей города и замки, отошедшие к Португалии в 1297 г., со всеми доходами, которые с них получили португальские короли начиная с 1297 г., другие города и замки; настаивала на браке инфанта Педру с Бланкой. Характер требований был продиктован военными успехами Кастилии к этому времени и надеждой на покровительство папы. Союз Португалии с Арагоном в 1338 г., усиление внутрикастильских оппозиционных группировок знати наряду с мавританской опасностью заставили Кастилию искать мира с Португалией. «Вечный мир», предусматривавший возвращение всех занятых крепостей, был заключен в Сантарене представителями обоих королевств и затем подписан в Севилье. Этот мир был возобновлен и позже, при восшествии на кастильский престол в 1350 г. Педро Жестокого.

Глава 5. Каталония и Арагон в XI–XIV вв.

[9]

Каталония

Сорокалетнее правление Рамона Беренгера I (1035–1076) позволило укрепить прото-Каталонию, подчинив в той или иной форме все существовавшие здесь графства власти Барселоны. Рамона Беренгера I принято считать основателем принципата – независимого государства, принцепсом, государем которого он именовался теперь в публичных актах. С его правления началась новая эра в истории Каталонии, которой суждено было в XI–XII столетиях сыграть значительную роль в истории полуострова.

Рамон Беренгер преодолел сепаратистские устремления знати и властолюбие своей бабки Эрмесинды, в конце концов отказавшейся от управления страной. Он укрепил позиции Барселонского дома, много сделал для территориального роста графства, покупая феоды в Южной Франции и тесня мусульман на западе и юге.

Благодаря союзу Рамона Беренгера с Арменголем, графом Уржеля, барселонцы смогли направить свои усилия против Бану Худ в Сарагосе, принудить к признанию вассальной зависимости Серданью. В 1050 г. каталонцы овладели Камарасой, тем самым отрезав внутренние графства от границы с исламом. В 1058 г. был освящен новый кафедральный собор в Барселоне – весьма важное событие и с политической точки зрения. Эта дата нередко считается началом бесспорного доминирования Барселоны на всей территории принципата. В 1063 г. Барселона и Уржель подписали договор о взаимном обязательстве защищать оба графства; Уржель, а чуть позже, в 1067 г., – Ампуриас, затем Бесалу и Серданья признали себя вассалами Барселоны. Постепенно в сферу влияния Барселоны попали Рибагорса и Таррагона.

К 1070 г. второй супругой барселонского графа, Альмодис, были приобретены для сына, Рамона Беренгера, наследственные права на графство Каркассон. Тем самым была заложена основа каталонских владений в Окситании. Всего Рамон Беренгер был женат трижды и два раза брал в супруги запиренейских принцесс, увеличивая территории, подвластные Барселоне, за счет окситанских земель.

Династическая и земельная политика барселонского дома требовала больших расходов, которые покрывались прежде всего из тех средств, что поступали в казну в качестве дани от эмиров Льейды, Тортосы, Сарагосы и Дении.

Северо-восточный регион полуострова, развитый и богатый, в том числе благодаря активным контактам с мусульманскими землями, по-прежнему привлекал к себе внимание северных соседей. В 1063 г., после гибели Рамиро I Арагонского под стенами Грауса, папа Александр II принял решение призвать южно-французских рыцарей на помощь, как казалось, умирающему маленькому пиренейскому королевству. Во главе войска встал аквитанский герцог Гийом. Преследуя собственные интересы в этом регионе, к нему присоединился граф Уржеля Арменголь III. Первая их цель – город Барбастро (отвоеванный у мусульман барселонцами) – сдался в августе 1064 г.; мягкие условия капитуляции не были соблюдены победителями, их добыча была огромной. В результате достигнутого компромисса между каталонцами и арагонцами безопасность города была поручена Арменголю, однако сам город входил в состав земель, принадлежавших арагонскому королю Санчо Рамиресу. После ухода завоевателей Барбастро пребывал в плачевном состоянии и не смог выстоять, осажденный эмиром Сарагосы аль-Муктадиром. Арменголь III умер во время осады, весь гарнизон был вырезан мусульманами.

В 1076 г. барселонский граф завещал управление владениями без права их раздела своим сыновьям-близнецам, Рамону Беренгеру II (1076–1082) и Беренгеру Рамону II (1076–1097?). К этому времени южно-французские земли в составе графства были столь же значительны, как и пиренейские.

Отношения между братьями не были сердечными. Они спорили о разделе наследства, в 1078 г. сделали попытку заключить договор, в 1080 г. в конфликт вмешался папа Григорий VII. С его помощью был устроен брак Рамона Беренгера с Матильдой Сицилийской, которая произвела на свет мальчика. Через несколько дней после рождения наследника Рамон Беренгер был убит неизвестными в лесу недалеко от Жироны. Подозрения пали на Беренгера Рамона, прозванного Братоубийцей.

Со смертью старшего из близнецов вспыхнула гражданская война, расколовшая страну и элиту. Кризис был разрешен общими усилиями к 1086 г., чему во многом способствовало стремление сохранить независимость, в том числе и от Кастилии. Обязанности регента были возложены на Братоубийцу, от которого были потребованы гарантии. С 1093 г. Рамон Беренгер III стал участвовать в управлении страной вместе со своим дядей.

В 1096 или 1097 г. Беренгер согласился на судебный поединок, который был устроен при дворе Альфонсо VI и должен был очистить регента от обвинений в тяжком преступлении. Беренгер был побежден и после этого, вероятно, изгнан. По некоторым данным, скончался он в Святой земле.

В конце столетия ситуация на востоке полуострова была трудной. Аль-Мустаин, эмир Сарагосы и аль-Хаджиб, правитель Льейды и Дении, стремились овладеть Валенсией, крупнейшим на Леванте центром, властитель которой, аль-Кадир, был кастильским данником. После поражения кастильцев при Саграхасе оба эмира решили перейти к активным действиям, заручившись поддержкой Беренгера Рамона II, для которого валенсийские земли также представляли жизненный интерес. Однако аль-Кадир попросил помощи у Альфонсо VI, и на выручку валенсийцам отправился Родриго (Руй) Диас, до того обложивший данью эмира Альбаррасина. Летом 1089 г. Родриго без боя принудил Беренгера II отступить, признав, перед ним и аль-Мустаином, что Валенсия будет находиться под верховной властью Кастилии и что отныне аль-Кадиру от имени Альфонсо VI будет оказываться покровительство.

Протекторат Сида над Валенсией, Альбаррасином и Альпуэнте означал установление барьера против альморавидов и выработку новых форм сосуществования между мусульманами и христианами на основе терпимости. Мусульманские авторы единодушно описывают Родриго как деятельного правителя, относившегося с уважением к обычаям своих подданных.

Тем же летом Сид вновь лишился расположения своего государя и был изгнан. Это обстоятельство оставило без юридического основания его претензии на управление валенсийскими землями. Вернувшись в Эльче, он принудил аль-Хаджиба заключить договор и восстановил напротив Дении (на землях аль-Хаджиба, чтобы не пересечься с интересами кастильцев) крепость Ондару, откуда совершал набеги по всему региону.

Беренгер Рамон II видел в присутствии Сида ущерб своим интересам и пригласил всех заинтересованных – Сарагосу, Льейду, Арагон и Кастилию – объединить силы против него. Все, кроме аль-Хаджиба, отказались. Эмир Льейды, полагавшийся на помощь алькайда Мурвьедро, Ибн Лаббуна, надеялся, что ему представился шанс овладеть Валенсией. Однако Братоубийца был разбит Родриго Диасом у Тевара и пленен со многими своими людьми. Эта кампания принесла Сиду огромные деньги (вырученные как выкуп за пленников) и дружбу барселонского графа, с которым в 1090 г. в Дароке был подписан договор, установивший, по мнению Р. Менендеса Пидаля, своего рода раздел: Валенсия – Сиду, а Льейда и среднее течение Эбро – барселонцу.

В последние годы своего правления Беренгер более всего занимался освоением земель у Тортосы и восстановлением кафедры в Таррагоне. 1 июля 1091 г. было совершено торжественное освящение таррагонской кафедры, что превратило Каталонию в самостоятельную церковную провинцию внутри Испании (при сохранении супрематии Толедо).

Беренгеру Рамону II наследовал племянник Рамон Беренгер III (1097–1131), прозванный Великим. Он стал тем графом-принцепсом Каталонии, который придал этому политическому объединению структуру, соответствующую королевству. Была определена территория, закон и система управления, Барселона окончательно превратилась в главный город принципата.

Родство государя с другими графами и брачные союзы способствовали росту Каталонии. В 1111 г. к Барселонскому графству по наследственному праву были присоединены земли Бесалу. В следующем году была восстановлена вассальная зависимость Каркассона от Барселоны. Тогда же Рамон Беренегер, овдовев, заключил брак с Дульсией Провансской, благодаря чему были приобретены графство Провансское, Мийо, Гавалдан и Карлат. В 1117 г. к нему по наследству отошла Серданья, в 1123 г. графство Ампуриас признало его своим сеньором. Рамон Беренгер установил верховную власть Барселоны над всеми графствами, входившими некогда в состав Марки. Так возникло политическое и культурное объединение, известное под именем Каталонии. От Роны до Эбро раскинулось государство, правитель которого не использовал титул короля, многочисленное население которого говорило на окситанском либо старо-каталонском наречии, а земли были богаты. Пиренеи были осью этого сильного объединившегося государства, чья политика во многом проводилась ради выгоды барселонского купечества, ориентированного на средиземноморскую торговлю.

Романская колокольня монастыря Сан Пере де Родес

Зять Родриго Диаса, Рамон Беренгер (он был женат первым браком на дочери Сида Марии), в своих политических планах следовал тому курсу, который был свойственен и знаменитому кастильцу. Однако сначала ему требовалось укрепить свои позиции, ради чего был выстроен замок Ампоста, и налаживались связи с Уржелем, графы которого были тесно связаны с Кастилией и в любой момент могли превратиться в серьезного врага.

Появление на полуострове альморавидов, а затем падение Валенсии самым непосредственным образом коснулось каталонских земель: Барселонское графство оказалось открытым границе с мусульманами, в 1107 или 1108 г. оно сильно пострадало от разрушительного набега сарацин; Уржель лишился Балагера, в 1104 г. альморавиды уже управляли Уржелем от имени малолетнего Арменголя VI. В этих условиях Уржель и Барселона были заинтересованы в укреплении связей.

В июле 1114 г. Рамон овладел Ивисой и высадился на Мальорке. Альморавиды, пытаясь отвлечь графа от предпринятой экспедиции, направили войско к Барселоне, но были разбиты. В это время скончался правитель Мальорки Мубасхир Наср, и Пальма была вынуждена капитулировать. Каталонцы ограничились тем, что заключили договор о мире и сотрудничестве, но не удерживали остров под своей властью, на что им, без сомнения, пока не хватило бы сил.

Альморавиды повторили набег в 1115 г., но были легко побеждены. Теперь Барселонский граф был готов к следующему шагу – сдвинуть границу к Эбро. Полагая, что для этого стоит заручиться поддержкой извне, Рамон Беренгер осуществил поездку в Геную и Пизу, где мог подписать договоры о союзе, кроме того, он был у папы, которому принес присягу верности, что можно было интерпретировать как оммаж. Таким образом он хотел привлечь на полуостров крестоносные силы.

В 1118 г. заботами Рамона Беренгера епископская кафедра в Таррагоне стала рассматриваться как главная для Каталонии и независимая от Нарбоны, что означало разрыв с системой, созданной Каролингами.

Монастырь Монсеррат

В XII в. одним из наиболее знаменитых монастырей Каталонии становится Монсеррат. Еще в раннем Средневековье в горах Монсеррат, недалеко от Барселоны, селились отшельники, возникали небольшие церкви и часовни, с конца IX в. подчиненные монастырю Богородицы в Риполе. К началу X в. одна из них, посвященная Деве Марии, выделялась по своему значению среди прочих. В XI в. на ее основе был создан приорат Риполя, впервые упомянутый как монастырь в 1027 г. Монахи следовали бенедиктинскому уставу. Постройки были исполнены в романском стиле (от того времени сохранился лишь один портал). Обретение в XII в. знаменитой статуи Девы Марии «la Moreneta» («Смуглянка»), выполненной из темного дерева, способствовало притоку паломников и возвышению монастыря.

Однако подлинный расцвет монастырь переживает в XV столетии. В 1409 г. папа Бенедикт XIII сделал Монсеррат самостоятельным аббатством. В 1493 г. он был включен в вальядолидскую конгрегацию св. Бенедикта, что привело к важным переменам и реформам в жизни монастыря. Было восстановлено хозяйство, упорядочены правила жизни монахов и отшельников, начато – еще в XV в. – книгопечатание. В XVI в. здесь велось масштабное строительство (в том числе сохранившегося главного храма в стиле Возрождения с элементами готики). Слава Монсеррата перешагнула границы Испании; в Италии, Центральной Европе, Латинской Америке возникло множество монастырей, посвященных Богоматери Монсерратской. В 1493 г. Колумб назвал в честь нее один из Малых Антильских островов. В XVI–XVIII вв. из стен Монсеррата вышли известные мистики, прелаты, художники, музыканты.

В 1811 г. монастырь был разграблен и до основания разрушен наполеоновскими войсками. С 1844 г. началось восстановление Монсеррата, ставшее важной составной частью так называемого «Каталонского возрождения» (Renaixença catalana). Ход восстановительных работ ускорился после того, как в 1881 г. Богоматерь Монсерратская была объявлена небесной покровительницей Каталонии.

Рамон Беренгер III искал в борьбе с исламом стимул для последующего объединения страны. Он видел путь Каталонии в отвоевании у мусульман Льейды и Тортосы, нижнего течения Эбро, и в продвижении затем по левантийскому побережью. Ориентированность Каталонии на море проявилась уже в походе на Мальорку в 1116 г.

Поскольку позиции на полуострове альморавидов усиливались и грозили власти местных мусульманских правителей, Рамон Беренгер взял эмира Льейды под свое покровительство, подписав с ним договор, тем самым заявив и о претензиях каталонцев на весь этот регион. Арагонский король Альфонсо I Воитель воспринял такой договор как угрозу своим собственным планам и весной 1122 г. установил блокаду вокруг Льейды, что поставило Рамона Беренгера в сложное положение: между арагонским королем, которого вызвались поддержать французские рыцари, и мусульманами, направившими к Льейде свои войска. Он потерпел поражение при Корбинсе в 1124 г.

В 1126 г. Альфонсо и Рамон Беренгер встретились в Каласансе, чтобы впервые договориться о разделе территорий, которые в дальнейшем каждый из них мог отвоевывать у мусульман. Вряд ли, впрочем, речь шла о Льейде и ее округе как сфере влияния Каталонии, скорее всего, Рамон Беренгер выговорил себе заселение Таррагоны.

На протяжении всего периода Рамон Беренгер вел сложную политическую игру со своими французскими соседями, среди которых основным его соперником был граф Тулузский. Стремясь найти ему противовес, Рамон использовал своего зятя Рожера III, графа Фуа, женатого на Химене, внучке Сида.

В 1125 г. Рамон Беренгер принял важное решение о разделе владений барселонского дома на две части между сыновьями-близнецами – Каталония должна была в будущем отойти старшему наследнику, Рамону Беренгеру IV (1131–1162), а провансальские и прочие запиренейские земли – младшему, Беренгеру Рамону. Так возобладала тенденция воспринимать Каталонию как неделимое политическое объединение. Напротив, очевидным образом было невозможно объединить окситанские владения на какой-либо серьезной и устойчивой основе. Рамон Беренгер отказался от создания политического противовеса Французскому королевству.

Рамон Беренегер IV наследовал своему отцу очень молодым. Под его рукой оказались Барселона, Осона, Манреза, Жирона, Бесалу, Вальеспир, Фунуйа, Перапертуза, Серданья, Конфлент, Каркассон и Родес. Во всех имели силу «Барселонские обычаи» (см. ниже) и использовали старо-каталанский язык. Именно Рамон Беренгер много трудился, продолжая дело отца, дабы единство каталонских земель не распалось.

Рамону Беренгеру IV суждено было войти в историю правителем, объединившим арагонскую корону и каталонский скипетр. В 1134 г. умер арагонский король Альфонсо Воитель, и вскоре между арагонским и барселонским домами была заключена династическая уния: барселонский граф брал в жены арагонскую принцессу Петронилу. Эта ситуация поставила молодого графа перед необходимостью урегулировать отношения с папским престолом. Римский понтифик послал на Пиренейский полуостров своего легата, вникавшего во все тонкости, связанные с разрешением непростой ситуации, сложившейся после оглашения завещания Альфонсо Воителя, напрямую затрагивавшего имущественные интересы Рима, и во все проекты династического характера. Папа в целом был склонен одобрить найденный арагонцами способ разрешить конфликт: они видели в Рамоне Беренгере достойного преемника и государя, но оспаривал законнорожденность Петронилы и был крайне недоволен отказом орденов от прав на арагонские земли, которые были отписаны им в завещании Воителя.

16 сентября 1140 г. магистр Ордена госпитальеров полностью и безусловно отказался от претензий Ордена в пользу принцепса. Благородство иоаннитов оказалось для них весьма выгодным – в дальнейшем они играли важную роль на полуострове и обладали в Арагонском королевстве особым влиянием и огромными владениями. Орден тамплиеров, напротив, был склонен торговаться: в ноябре 1143 г. в обмен на их отказ от аллодиальных владений они получили десятину со всего королевства и пятую часть военной добычи в тех кампаниях, которые будут осуществляться с их помощью.

Ситуация окончательно была урегулирована в 1158 г., когда после рождения первенца у Рамона Беренгера и Петронилы папа подписал документ, в котором жаловал барселонцу титул короля. У арагонцев граф заслужил добрую славу благоразумного правителя редких человеческих качеств, что было весьма не просто, учитывая, что ему пришлось осуществить труднейшую задачу – объединить два разных государства так, чтобы одно не подавило другое. Ради этого он, среди прочего, избегал использовать титул короля, которым по праву мог именоваться, предпочитая «princeps Cataloniae» и «princeps et dominator Aragoniae». Его супруга Петронила всегда именовалась королевой.

Одной из важных внешнеполитических задач Рамона Беренгера было решение наваррской проблемы. Гарсия Рамирес, умело лавировавший между кастильским императором и каталонским принцепсом, старался сохранить полученные от Альфонсо VII после смерти Воителя земли, дававшие Наварре выход к границе с мусульманами. Позиция наваррского короля заставила Рамона Беренгера искать союза с Кастилией, и в феврале 1140 г. на продолжительной встрече в Каррионе Альфонсо и Рамон Беренгер договорились о разделе Наварры на три части, две из которых должны были отойти Арагону, а одна – Кастилии. Хотя такой раздел никогда не был осуществлен, война двух держав против Наварры длилась пять лет – до 1145 г., и окончательно решила судьбу этого северного королевства. Кастильские войска заняли Памплону, а Рамон Беренгер разбил наваррцев у местечка Эхеа и изгнал их со своих земель.

Союз Кастилии и Арагона против Наварры не имел прочной основы, между ними по-прежнему существовали серьезные противоречия, и Гарсия Рамирес умело этим воспользовался, пойдя на сближение с Кастилией – планировалось заключить династический брак между его дочерью и наследницей, Бланкой, и наследником кастильского престола. Поскольку оба пребывали в весьма нежном возрасте, пока Альфонсо VII предложил руку своей дочери-бастарды, Урраки, королю Наварры (свадьба состоялась в Леоне 19 июля 1144 г.).

Нейтрализовав Кастилию, Наварра смогла бросить все свои силы против Арагона – речь шла не просто о противостоянии соседей или пограничном конфликте, Наварра стремилась сохранить возможность для расширения своих границ за счет более южных, мусульманских территорий. Однако, несмотря на первые победы, в конечном итоге Гарсии Рамиресу пришлось просить мира. Это означало, прежде всего, что Наварра оставалась запертой во внутренних границах, не имея возможности для дальнейшей экспансии на мусульманских землях. Рамон Беренгер праздновал победу.

По-прежнему для Барселоны важным направлением внешней политики были отношения с мусульманскими соседями. Балеары, как и земли по нижнему течению Эбро, еще не были присоединены Каталонией, но составляли часть ее «сферы влияния». Альмерия, напротив, рассматривалась как относящаяся к сфере интересов Кастилии. Если бы кастильцы ее заняли, это сильно подорвало бы позиции альмохадов. Ибн Марданиш, эмир Мурсии, был не против такого развития событий, поскольку это ослабило бы его африканского соперника и облегчило бы осуществление собственного плана – собрать единое мусульманское королевство из Валенсии и Мурсии.

В 1145 г. Альфонсо VII Кастильский, Гарсия Рамирес, король Наварры, и Рамон Беренгер IV встретились, чтобы окончательно разделить сферы интересов на полуострове и тем самым создать основу для сотрудничества в борьбе с исламом. Император Альфонсо заявил о своих претензиях на Альмерию, перечеркнув тот стратегический план, который был выработан несколькими годами ранее. В походе против Альмерии кроме арагонцев, каталонцев и наваррцев участвовали итальянские корабли, собранные по всем запиренейским владениям иберийских королей, пришел Гильом де Монпелье, вассал Альфонсо, так что завоевание Альмерии можно было назвать предприятием «Imperium hispanicum». Город пал 17 октября 1147 г.

Эта совместная кампания позволила Рамону Беренгеру овладеть Тортосой, окончательно установив свою власть над низовьями Эбро. Ближайшей и важнейшей целью стал захват Льейды, теперь уже со всех сторон окруженной его владениями. Ради того, чтобы обезопасить тыл, Рамон Беренгер выступил инициатором подписания союзного договора с Гарсией Рамиресом (1 июля 1149 г.). Договор фиксировал границы между Наваррой и Арагоном, признавал участие наваррцев в отвоевании южных земель по реке Халон и право их короля на те территории, которые будут ими захвачены, были намечены возможности династических союзов. В октябре 1149 г. Рамон Беренгер овладел Фрагой, Льейдой и Мекиненсой. Отвоеванные земли вошли в патримоний короля, дабы не порождать конфликтов по поводу их раздела между двумя королевствами, объединение которых граф-принцепс-король собирался всячески поддерживать. Внутренней консолидации арагоно-каталонского общества способствовала и булла Анастасия IV от 1154 г., устанавливавшая здесь единую церковную провинцию с кафедрой в Таррагоне.

Тем временем на мусульманских территориях под давлением альмохадов ситуация обострялась. Ибн Марданиш захватил Хаэн и Гранаду и предпочел, ища свою выгоду в новых политических условиях на полуострове, принести вассальную присягу христианскому императору. В 1150 г. в Сале халиф созвал правителей тайф и прочих мелких политических образований, где еще существовала власть мусульман; здесь на альмохадов была возложена миссия восстановления Аль-Андалуса. Это было возвращение к святой войне, мусульмане собирали войско против кастильцев.

Со своей стороны Альфонсо был готов ответить на вызов. Снова короли Кастилии и Арагона встретились, на этот раз в Тудехене (именуется также Тудилен). Незадолго до того скончался Гарсия Рамирес, и обсуждался вопрос о признании королем сына почившего, Санчо VI. Подписанный в Тудехене 27 января 1151 г. договор во многом определил политическую карту Пиренейского полуострова на столетия. Монархи отказались признать законные права наваррского наследника, стремясь вернуться к разделу Наварры, тем более что Альфонсо имел серьезные, хотя и мало обоснованные, виды на Риоху. Владения Ибн Марданиша, то есть Валенсия, Дения и Мурсия, должны были при завоевании отойти Арагону, а все остальные мусульманские территории – достаться Кастилии. Признанные ранее права Наварры на долю в отвоеванных землях теперь не упоминались.

Наваррский наследник Санчо VI, прозванный хронистами Мудрым, 30 января 1151 г. прибыл в Калаорру, куда вернулся кастильский император. Он принес Альфонсо вассальную присягу, по доброй воле отдал Риоху и заключил два брачных соглашения: его сестра Бланка предназначалась в жены кастильскому наследнику Санчо III, сам Санчо Мудрый брал в супруги Санчу, одну из дочерей императора. Брат Санчи, король Леона Фернандо II, затем поддерживал тесные отношения с Наваррой.

Немаловажным направлением внешней политики Рамона Беренгера IV были запиренейские дела, он помогал своему брату, получившему в наследство провансальские земли, а после его смерти стал опекуном малолетнего племянника и, отстаивая интересы Барселонского дома, не раз ходил в поход за Пиренеи. Главным противником Рамона Беренгера здесь был граф Тулузский. Не сделав никаких территориальных приобретений, барселонец в то же время значительно укрепил политическое влияние Каталонии в Южной Франции. Его интересы во многом совпадали с интересами Генриха II Плантагенета, с которым в 1159 г. в Тулузе было достигнуто соглашение о бракосочетании детей, которое, впрочем, не состоялось. Однако с этого момента отношения с Англией стали сердечно-дружественными. В дальнейшем Каталония занимала антифранцузскую позицию, что заставило графа искать дружбы императора Фридриха Барбароссы, а летом 1162 г. Рамон Беренгер предпринял поездку в Италию для встречи с Конрадом Гогенштауфеном. Среди прочего речь шла о Генуе, которая выступала теперь против Валенсии и Мальорки. Во время этого путешествия в Турине 6 августа Рамон Беренгер скончался.

Вдовствующая королева Петронила, государыня Арагона, созвала в Уэске особый Совет, дабы огласить завещание своего супруга: старший сын Рамон, принявший затем имя Альфонсо, получал каталонские графства, младшему сыну Пере в качестве феодов выделялись Безье, Нарбона и Каркассон. Регентом при малолетних детях была назначена королева, которая 18 июня 1164 г. передала трон своему сыну. Арагон и Каталония навсегда объединились в одно государство.

Арагон

К моменту объединения Арагон представлял собой сильное и самостоятельное королевство, мало чем напоминавшее небольшое графство, доставшееся в наследство Рамиро, бастарду Санчо Великого. Со временем Арагон вырос в обширную державу, владевшую морскими путями, горными перевалами, населенную разноязычными народами и игравшую одну из центральных ролей на политической сцене Пиренейского полуострова. Чтобы проследить его путь в истории следует вернуться в XI столетие.

Рамиро (1035–1063) довольно быстро принял титул короля и занялся расширением пределов своих владений. Спор с братом Гарсией не привел арагонца ни к каким земельным приобретениям, зато после кончины младшего брата, Гонсало, ему отошли территории графств Собрарбе и Рибагорса. Рамиро I начал военные действия на востоке, стремясь потеснить мусульманских соседей, но потерпел поражение при осаде Грауса и был убит.

Ему наследовал сын Санчо Рамирес (1063–1094), который продолжил дело отца, овладев Барбастро, Монсоном, Граусом и другими местечками на востоке. После того как Гарсия Наваррский погиб в битве со своим братом Фернандо Кастильским, а преемник и наследник наваррского короля, Санчо IV, был убит собственным братом, бастардом Гарсии, Рамоном, наваррцы не пожелали видеть убийцу королем и, стремясь избежать присоединения к Кастилии, предложили корону Санчо Рамиресу Арагоно-Наваррская уния существовала с 1076 по 1134 г. – при Санчо Рамиресе, Педро I и Альфонсо I.

С присоединением Наварры Санчо Рамирес стал могущественным королем, мечтавшим о завоевании Льейды и Сарагосы. Он помогал Альфонсо VI Кастильскому противостоять Йусуфу ибн Ташфину, в июне 1090 г. предпринявшему поход против Толедо. В ноябре Йусуф объявил войну и занял Тарифу, начав завоевание владений аль-Мутамида, эмира Кордовы. Бессильные противостоять северо-африканскому натиску, все тайфы искали помощи у христианских правителей. Эмир Сарагосы во многом полагался на помощь Сида, особенно чувствуя опасность со стороны Арагона после того, как в 1084 г. Санчо Рамирес стал господином Айербе и Грауса. В 1094 г. король предпринял поход против мусульманской Уэски, но был убит под ее стенами.

Город был взят двумя годами позже его сыном Педро I (1094–1104), которому затем покорились Каласанс и Болеа. Ему наследовал брат Альфонсо I (1104–1134), перед которым стояла та же внешнеполитическая задача. Однако к этому времени альморавиды укрепили свои позиции, заняли Альбаррасин, их влияние распространялось на Сарагосу, а на востоке они подошли к долине Льейды, ключевого для региона города.

Первая половина XII столетия стала эпохой жесткого противостояния мусульманского и христианского миров на полуострове, потребовав от каждой из сторон напряжения сил и консолидации. Именно эти обстоятельства обусловили жизненный путь Альфонсо, возложив на него и арагонский, и кастильский венец.

Он стал королем в 1104 г. лишь благодаря безвременной смерти своего единокровного брата Педро, сын которого тоже погиб. Альфонсо не был ни готов, ни расположен к политическим занятиям. Родившись от второго брака Санчо Рамиреса со знатной дамой Фелисите де Руси из Шампанского дома, он вместе со своим братом Рамиро был воспитан в религиозном духе. Младший, Рамиро, принял монашеский сан, а призванием Альфонсо, старшего, было рыцарское служение Господу. Он был глубоко набожным человеком, до 36 лет хранил безбрачие, слыл храбрецом и умелым военачальником, которого обожали воины. В историю вошел как Альфонсо Воитель – так называли его подданные.

Необходимость противостоять мусульманской опасности объединила Арагон, Барселону и Уржель в политический союз. Кроме того, в июле 1109 г. был заключен брак Альфонсо с Урракой Кастильской, единственной наследницей Альфонсо VI. Это был политический союз, обручивший куртуазную принцессу с рыцарем, посвятившим себя Богу. Однако сложная политическая ситуация в Леоно-Кастильском королевстве и опасность на границе с мусульманами требовали найти достойного правителя и полководца, который мог бы противостоять нависшей угрозе. Таким правителем стал Альфонсо, и под рукой супружеской четы оказались все христианские земли полуострова кроме Каталонии.

Внутренние войны и раздоры в Кастилии совпали с заметной активизацией мусульман. Альморавиды предприняли целую серию разрушительных походов против всех христианских королевств. В 1108–1110 гг. их целью был Толедо и среднее течение Тахо, в 1111 г. они овладели Сантареном, Эворой и Коимброй, в 1113 г. – взяли Кольменар де Ореха и Сориту, разрушили Гвадалахару и дошли до Берланги де Дуэро. Впрочем, несмотря на столь впечатляющие набеги, становилось ясно, что силы альморавидов слабеют. Этим обстоятельством смогли воспользоваться арагонцы и каталонцы. 5 июля 1110 г. Воитель подошел к городу Вальтьерра, мусульмане, старавшиеся отрезать ему отступление, были разбиты. Слава арагонского короля ширилась – он был тем, кто мог победить северо-африканцев. Эта победа была предвестником новой волны христианского наступления.

Только преодолев внутрикастильские распри и установив в стране более или менее прочную власть, Альфонсо смог направить все силы на завоевание земель на правом берегу Эбро, прежде всего Сарагосы, которую мусульмане рассматривали как базу для быстрого и победоносного продвижения против христианских государств.

Колокольня в стиле мудехар в Сарагосе

Альфонсо I начал готовиться к походу против Сарагосы и Льейды. Его планам благоприятствовала слабость Абу Бакра бен Ибрахима, тогдашнего правителя этих земель. По ту сторону Пиренеев Воителю готовы были помогать Сентуло и Гастон Беарнские. Воевать против Льейды решил и Рамон Беренгер III, желавший тем самым не только помочь арагонскому королю, но и заявить права Каталонии на долину Сегре. Всю зиму Альфонсо укреплял свои позиции, а тем временем в Тулузе был созван Синод, который провозгласил новый Крестовый поход. Многие французские рыцари приняли крест, Диего Лопес де Аро привел бискайских воинов, а граф Пальярса – каталонцев.

22 мая 1118 г. осаждавшие начали военные действия, в конце июня взяли Альхаферию – укрепленную резиденцию эмира. Весть об этом печальном для мусульман событии достигла ушей пребывавшего в Гранаде Абд Аллаха бен Маздали, лучшего из военачальников Али бен Йусуфа, посланного спасти Сарагосу. Он сразу же выдвинулся на север, и уже в районе Тарасоны встретился с передовыми войсками арагонцев и обратил их в бегство. В конце сентября ему удалось прорваться в Сарагосу, но осаждавшие не дрогнули. В ноябре с приходом холодов и смертью заболевшего Маздали осажденные пали духом и предложили Альфонсо условия сдачи города, которые тот и принял в весьма благородной манере: мусульмане получали право сохранить свое имущество, веру и даже систему управления, выплачивая обычные налоги; в течение года они могли сохранить дома внутри стен города, но затем должны были переселиться в один из старых кварталов. 18 декабря Альфонсо въехал в Сарагосу, объявив это королевство частью земель Арагона. Покорение христианами Сарагосы, четыре столетия находившейся под властью мусульман, было эпохальным и стратегически важным событием.

Сарагоса

Римская колония Caesaraugusta, получившая имя в честь Октавиана Августа, возникла в 14 г. до н. э. рядом с древним иберским поселением, известным с эпохи бронзы. После реорганизации провинции Испания, произведенной Августом, Сарагоса получила обширные привилегии: например, она обладала правом чеканить монету, ее жители освобождались от налогов. До сих пор в Сарагосе можно видеть римские термы, форум, стены, театр, амфитеатр, речной порт, мост.

Во времена вестготов здесь располагалась епископская кафедра, всегда тесно связанная с монастырем Санта Энграсия с богатейшей библиотекой. В VII в. во многом благодаря деятельности епископов Сарагоса превратилась в важнейший политический и культурный центр монархии наравне с Толедо и Севильей. Сохранились созданные сарагосскими епископами суммы и поэтические произведения, а также их переписка с государями, римским папой, сведения об их участии в Толедских и Сарагосском соборах, поездках в Рим.

С VIII в. город вошел в состав Кордовского эмирата, но, будучи важнейшим центром Верхней марки, всегда обладал известной самостоятельностью. В X в. власть в Сарагосе принадлежала династии мулади, находившейся в родстве с памплонскими Иньигес, – Бану Каси, в XI в. – Бану Худ. Арабские хроники называют город Мадина Альбайда, что значит Белый город, или Саракуста. С упадком Кордовского халифата Сарагоса превратилась в столицу одного из самых крупных и блестящих политических объединений мусульман, Сарагосского эмирата. XI столетие стало временем расцвета, город насчитывал около 25 тыс. жителей и являлся крупнейшим западно-европейским торговым центром. При аль-Муктадире была возведена Альхаферия – крепость и резиденция эмира, которой пользовались затем и Альфонсо Воитель, взявший город в 1118 г., и арагонские монархи, и Католические короли.

После отвоевания Сарагосы христианами сюда переселилось много выходцев из Наварры и Окситании, мосарабов с юга. Мусульманское население или уехало в Валенсию, или постепенно переселилось из города в кварталы, находившиеся за пределами стен. В конце XIII в. за стены, в Новый Иудейский квартал, перебрались и иудеи, которых традиционно было много в Сарагосе. Мечеть сразу по взятии города была превращена в Кафедральный собор, освященный во имя Спасителя; с начала XIII в. там проходили церемонии коронации.

Со смертью Альфонсо Воителя Сарагоса была занята леоно-кастильскими войсками. Недолгое, двухлетнее пребывание под властью Леона оставило по себе память в символе города – геральдическом льве.

Арагонские короли всегда придавали большое значение Сарагосе, которая с начала XIII в. превращается в королевский город с широкими привилегиями, королевским рынком, сложным административным аппаратом, включавшим в себя городских и королевских должностных лиц. При Жауме Справедливом в 1318 г. здесь была основана архиепископская кафедра, а немного позже, в середине XIV в., выстроены новые стены.

Присоединение Сарагосской тайфы к Арагонской Короне было пока еще актом, состоявшимся только юридически. На практике Альфонсо предстояло решить три основных задачи: привести достаточное количество крестьян-христиан, чтобы мусульмане не составляли большинства на этих территориях; овладеть высоким берегом Эбро и подчинить земли в долине реки Халон, традиционно снабжавшие провизией Сарагосу и ее округу. В 1119 г. крестьяне, переселявшиеся на вновь отвоеванные земли, получили широкие налоговые привилегии.

Тогда же Альфонсо взял Туделу, которая приняла те же условия капитуляции, что и Сарагоса. Затем покорились Тарасона и Борха (1124 г.), что означало овладение долиной Эбро, а затем началось и проникновение в земли по реке Халон.

С 1120 г. арагонцы держали в осаде Калатаюд, желая показать, что они не собираются останавливаться на уже занятой территории. Али бен Йусуф, который теперь был в Испании, подавляя первое Кордовское восстание, повелел своему брату Ибрахиму отправиться с войском к Калатаюду и положить конец продвижению христиан. Однако мусульмане потерпели сокрушительное поражение 17 июня 1120 г. Эта победа христиан имела двойное значение. Во-первых, отвоевав Калатаюд и Дароку, арагонцы начали строить опорные укрепленные поселения на пути к Льейде и Валенсии, которые уже не чувствовали себя в безопасности. Во-вторых, сражение при Калатаюде продемонстрировало слабость военной силы альморавидов, на которую долгое время, как на меньшее зло полагались на юге полуострова; теперь стало очевидно, что христианские короли будут продолжать продвижение на мусульманские территории.

Границы Арагона продвинулись сильно на юг за Эбро. В 1125 г. король совершил набег на земли Валенсии, Мурсии, Андалусии. 10 марта 1126 г. Воитель одержал победу при Лусене, достиг побережья Средиземного моря. Его слава росла, его считали непобедимым. Источники сообщают, что он привел с собой 14 тысяч мосарабов, чтобы заселить сарагосские земли. Довольно быстро Альфонсо превзошел своих кастильских родственников: он был повелителем Наварры, Арагона и Сарагосы, объединив три короны.

После заселения тайфы Сарагосы Альфонсо I намеревался овладеть землями Льейды, Фраги и нижним Эбро. Со своей стороны альморавиды укрепили оборону и заключили договор с Каталонией, заплатив за него 12 тыс. динариев. В это время скончался Рамон Беренгер III. Воитель же, повелев выстроить корабли для ведения боя на реке, в конце 1132 г. покорил Мекиненсу, а затем Эскарпе, следующей целью была Фрага, закрывавшая путь на Льейду. Однако альморавиды собрали огромные силы и заставили арагонца снять осаду, он вернулся в Сарагосу больным или раненым в 1134 г. и вскоре умер.

Дважды в течение жизни Альфонсо составлял завещание, и в обоих случаях его воля была неизменной: не имея наследников, так как сыновей у него не было, а брат Рамиро был епископом, король назначал своими преемниками духовно-рыцарские Ордена госпитальеров и храмовников. Завещание отразило глубокую набожность монарха и полное отсутствие чувства политической реальности.

Подобное завещание было невыполнимым. Альфонсо умер 7 сентября 1134 г., а в документах от 8 и 10 сентября в качестве короля уже упоминается его брат Рамиро, до того занимавший видное место в церковной иерархии королевства. Такое решение было продиктовано стремлением предотвратить провозглашение преемником Воителя Гарсии Рамиреса, внука Сида и правнука Гарсии Санчеса, короля Наварры. Тот командовал тремя важными крепостями и располагал большими военными силами.

Рамиро II (1134–1137), поддерживаемый частью знати, спешил представить себя перед арагонцами как легитимного монарха: приехав из Барбастро в Хаку, Рамиро перед собранием знати объявил, что принял корону, думая о благе народа и желая сохранить свободы Церкви. Знать Наварры в свою очередь отвергла его как короля и признала своим повелителем Гарсию Рамиреса, чем арагоно-наваррская уния и завершилась. На все отвоеванные Воителем земли и зависимую тайфу Сафадолы предъявил права сын Урраки Альфонсо VII, в декабре 1134 г. при полной пассивности горожан, больше опасавшихся мусульман, взявший Сарагосу. Видимо, Тарасона, Калатаюд и Дарока тоже признали королем Альфонсо VII.

К лету 1136 г. ситуация изменилась, поскольку Рамиро удалось путем сложных переговоров добиться права сложить с себя сан и заключить брак (первое время не признававшийся римским престолом) с Инес де Пуатье. От этого союза родилась Петронила, ставшая наследницей Арагона. В то же время госпитальеры и тамплиеры пришли к заключению, что не смогут принять на себя ответственность за корону и предпочтут получить возмещение и гарантию права продолжать войну против ислама, свои права они передали графу Барселонскому Рамону Беренгеру IV, который обещал выплатить достойную компенсацию. Кроме того, было заключено брачное соглашение между 24-летним Рамоном Беренгером IV и Петронилой, которой к тому времени едва исполнился год. Такой брак позволял арагонцам обрести зрелого монарха, не обремененного церковными обязанностями. 13 ноября 1137 г. спустя три месяца после свадьбы дочери, Рамиро II отрекся от престола в пользу своего зятя и вернулся в монастырь. По заключенному между Рамиро и Рамоном Беренгером соглашению, барселонец должен был править Арагоном даже в том случае, если бы его супруга умерла, не оставив потомства. Спустя двадцать лет Петронила подарила Арагону наследника.

Арагонская Корона

Благодаря унии Арагона и Каталонии на Пиренейском полуострове появилось сильное и обширное государство, получившее имя Арагонская Корона. В его состав в разное время входили разные территории и на разном праве, имевшие различный статус вплоть до самоуправления и обладания собственными кортесами, как это было в принципате Каталония или в королевстве Валенсия. Королевство Мальорка и итальянские владения Арагонской Короны то передавались младшей ветви королевского дома, то возвращались под руку арагонского монарха. Высшей властью над всеми землями признавалась власть арагонского государя. Объединенные ресурсы Короны, с одной стороны, способствовали укреплению христиан на побережье Средиземного моря, с другой, создали значительный противовес притязаниям на гегемонию в регионе леоно-кастильских монархов.

Взаимная заинтересованность и одновременно соперничество Арагонской Короны и Леоно-Кастильского королевства проходят через XII–XIV столетия, определяя политику крупнейших игроков пиренейской политики и влияя на политические симпатии их партнеров.

Первый король Арагона и Каталонии, Рамон Беренгер, предпочтя родовому отчему имени имя арагонского деда, в большей степени вписывавшееся в пиренейскую традицию, вошел в историю как Альфонсо (для арагонцев – второй, для каталонцев – первый) и будущее своей державы связывал, прежде всего, с запиренейскими делами. В 1167 г. после смерти кузена из дома графов Барселонских в соответствии с договорами, заключенными его отцом с германским императором, он унаследовал Прованс, в 1172 – Руссильон, в 1187 г. ему принесли вассальную присягу Беарн и Бигор, что означало господство над значительной частью Южной Франции.

В 1173 г. Альфонсо II, прозванный Целомудренным, достиг совершеннолетия. К этому времени он был королем Арагона, графом Барселонским и маркизом Прованса. Благодаря дружбе и поддержке Генриха Английского был подписан выгодный для Арагона договор с графом Тулузским: за 31 тыс. серебряных марок граф отказывался от всех своих прав на Арль, Прованс, Мило, Жеводан и Карлат. Не удивительно, что король видел свою основную цель в объединении земель по побережью Средиземного моря – от Роны до Сегуры – и мало интересовался внутрипиренейскими делами. Альфонсо II предпринял поход в мурсийские земли, желая обложить это королевство данью. Отвоевал Каспе и Альбаррасин и основал город Теруэль (1170 г.).

В то же время середина XII в. на Пиренейском полуострове была отмечена активизацией Наварры – с большими потерями для Альфонсо VIII. Наваррцы заняли Логроньо, Энтрену, Наваррете, Аусехо, Аутоль, Ресу, Дуранго, Алаву, Краньон, Сересо и Бривьеску. В 1167 г. Наварра зафиксировала свои завоевания в договоре с Кастилией, а год спустя Санчо VI подписал соглашение с Альфонсо II Арагонским о мире на 20 лет и об участии Наварры в Реконкисте с правом сохранения за собой части отвоеванных территорий. Между Арагоном и Наваррой надолго установились теплые отношения.

С другой стороны, выбирая союзников на полуострове, арагонец был склонен к крепким связям и с Кастилией. В 1177 г. Альфонсо Кастильский и Альфонсо Арагонский решили совместно предпринять поход против Куэнки, которая сдалась после тяжелой девятимесячной осады. Кастильский король, признавая оказанную ему помощь, позволил арагонским монархам впредь не приносить вассальную присягу за Сарагосское королевство (порядок, введенный кастильцами после смерти Альфонсо Воителя).

В 1179 г. оба короля встретились в Касоле, где был подписан новый договор о разделе сфер влияния: были установлены южные границы между Биаром и Хативой, что оставляло Мурсию за Кастилией. Занятый окситанским проектом, Альфонсо Целомудренный подписал невыгодный для Арагона договор. Его двор был устроен на лангедокский манер: король перенес свою столицу в Перпиньян, был окружен трубадурами, пользовался расположением сеньоров Прованса, Фуа, Бигора, Каркассона, Нима и Беарна.

Тем временем ситуация на юге Франции менялась: скончался английский монарх Генрих II, традиционно поддерживавший Арагон, ширилось движение альбигойцев, все более заметным становилось вмешательство в дела этого региона Генуи, интересы которой естественно пересекались с интересами Каталонии, не желавшей видеть республику на Балеарах. Имелись и серьезные внутренние противоречия в рамках арагонского государства между высокоразвитой торговлей и остававшимся сеньориальным общественным укладом.

Альфонсо II скончался в 1196 г. в Перпиньяне, оставив своему наследнику Пере II (1196–1213) неспокойное королевство. Французская знать воевала за свою независимость, а французский король стремился к распространению власти Капетингов на юг. В этой ситуации Пере удалось укрепить свои позиции и расширить арагонские владения в результате брака с Марией, наследницей Монпелье (1204 г.). Он также присоединил земли графства Уржель (1205 г.).

В 1198 г. в очередной раз было достигнуто соглашение между Кастилией и Арагоном о разделе Наварры, которой удалось договориться с арагонским королем, но в результате кастильского вторжения Наварра лишилась Алавы и Гипускоа. Присоединение Страны Басков к кастильской короне отрезало Наварру от кантабрийского побережья, оставив без выхода к морю.

Пере II, ища поддержки и союзников для похода на Балеарские острова, в 1204 г. осуществил поездку в Рим, где принял корону из рук понтифика, обязался защищать католическую веру и принес вассальную присягу папе. Арагон и Каталония были переданы им в качестве феодов Риму и облагались определенным побором за высокое покровительство. Пере принял титул Католического короля. Поддержка римского престола была необходима королю в его противостоянии Тулузе и в претензиях на Мальорку. Со своей стороны Пере обещал со всем рвением защищать церковь от ереси. Этот акт, совершенно не вписывавшийся в арагонские или каталонские традиции, был встречен с возмущением знатью и городами. Однако король не пожелал уступить им, возможно, рассчитывая на помощь папы в разрешении южно-французской ситуации. Его надеждам не суждено было оправдаться: альбигойская война (1209 г.) только усугубила его положение. В 1212 г. он участвовал в знаменитой битве при Лас Навас де Толоса.

Прошло чуть больше года, и Пере II Католик, герой великой битвы с мусульманами, погиб под стенами Мюре, защищая еретиков от крестоносца Симона де Монфора. Этот факт сам по себе парадоксален, ибо Пере II был безгранично предан не только вере, но и папе Иннокентию III. На деле король оказался перед очень сложным выбором: исполнить свое обещание папе или же защитить своих вассалов, сеньоров Окситании, моливших о помощи в их противостоянии разрушительному вторжению с севера. Пока он медлил, Симон де Монфор взял Безье и Каркассон. Все дипломатические усилия Тулузского графа, зятя арагонского короля, и Пере не имели успеха. Последней попыткой если не спасти существующий политический порядок в Окситании, то хотя бы сохранить каталонское влияние в регионе и жизнь своих вассалов, было соглашение Пере Католика с Симоном де Монфором о браке арагонского наследника Жауме и дочери крестоносца (1211 г.). Однако ничто уже не могло остановить крестоносцев, чувствовавших близкую окончательную победу. В феврале 1213 г. Пере II вошел в Тулузу, со всех сторон обложенную противником. Раймунд VI, тулузцы, графы Фуа и Комменжа и Гастон Беарнский вверили королю свою судьбу, принеся вассальную присягу. Католик объявил войну, не имея ни единого шанса без помощи от Каталонии.

Окситанская мечта, рожденная еще Рамоном Беренгером, погибла вместе с королем Арагона. И хотя в Южную Францию пытались посылать войска в поддержку окситанских сеньоров и арагонского влияния, со временем от этой политики пришлось отказаться, в том числе, и под давлением Рима. Наступала эпоха испанизации Арагонской Короны. Теперь казались ошибкой соглашения в Тудехене и Касоле, которые оставляли Арагону для продвижения на мусульманские земли слишком мало пространства, а Валенсия и Мальорка стали главной целью каталонской экспансии.

Пере II оставил арагонцам и каталонцам пустую казну и малолетнего короля-сироту, находившегося в руках Симона де Монфора. Потребовалось просить папу о помощи, чтобы вернуть наследника его подданным. Арагонская и каталонская знать, собравшись на ассамблею в 1214 г., определила порядок управления страной. Символичным оказалось имя нового короля – Жауме (Иаков), данное в честь апостола Иакова, и бывшее новым для династии.

Достигший к 1218 г. совершеннолетия Жауме I (1213–1276) столкнулся с оппозицией знати, желавшей ограничить его полномочия и возможности. Перед лицом внутренней войны Жауме понимал, что только большое общее предприятие за пределами страны позволит преодолеть раскол. В 1225 г. завершилось действие перемирия с мусульманами, что развязало молодому королю руки: он осадил Пеньисколу и действовал в округе Теруэля. Война дала Жауме самое главное, в чем он нуждался, – войско. Правитель Валенсии Саад Абу Саид обязался выплачивать дань как вассал. Затем, получив поддержку каталонцев, Жауме подчинил восставшие Сарагосу, Уэску и Хаку. Наконец, 22 марта 1227 г. было подписано соглашение с аббатом Монтеарагона, братом Пере II и главным противником короля. Победа монарха над знатью была прежде всего достижением Каталонии, которая, лишившись Окситании, теперь все свои надежды связывала с Арагонской Короной и, действительно, быстро превратилась в основной ее центр.

В интересах Каталонии в 1227 г. иностранным судам было запрещено брать грузы в Барселоне для перевозки в Сеуту, Александрию и Сирию. На следующий год Жауме распорядился занять Уржель, откликнувшись на призыв о помощи его правительницы, дочери Арменголя VIII, чьи права были попраны теткой и ее мужем.

Главным вознаграждением Каталонии за верность было покорение Балеарских островов, на которых барселонцы получили неоспоримые привилегии. На Кортесах в Барселоне в 1228 г. было принято решение о начале военной кампании. Каталония бросилась в это предприятие с энтузиазмом и огромным флотом в 150 кораблей. Арагон оставался в стороне, хотя многие вассалы короля приняли в походе участие. После осады с суши и моря, 31 декабря 1229 г. Пальма де Мальорка сдалась. Жауме даровал барселонцам свободу торговать на всем острове, марсельцы получили 300 домов в Пальме и шестую часть в Инке (была занята в 1230 г.). На Мальорке был введен каталанский язык и «Обычаи». В 1231 г. Жауме снова отправился на Мальорку подчинить еще не покорившиеся районы и без сопротивления овладел Меноркой. В 1235 г. архиепископ Таррагоны Гильерм де Монтгри завоевал Ивису. Особого внимания и присутствия короля потребовал вопрос о разделе земель между мусульманским и прибывшим христианским населением. Средства на эти предприятия давали города, сеньоры и духовенство Каталонии и Южной Франции.

Жауме Завоеватель присоединил к своим землям не только Балеарские острова – в 1237 г. он начал кампанию против валенсийского эмира. Постепенно подчинив важнейшие опорные пункты, он подошел к городу Валенсия, который сдался ему в сентябре 1238 г. Затем король подчинил себе Хативу, Альсиру и другие города и местечки эмирата. Жауме, поклявшийся в начале похода перед войсками, что не оставит валенсийской земли, пока город не станет его, придал покоренным территориям статус отдельного королевства. Как и при завоевании Мальорки, каталонцы пользовались особыми привилегиями, на валенсийских землях был введен каталанский язык. В 1240 г. Жауме пожаловал Валенсии «Новое Фуэро» вместо действовавшего поначалу «Фуэро Арагона». Корона Арагона представляла собой теперь объединение четырех политических общностей – трех королевств и одного принципата.

С успехами кастильцев в Мурсии возникла обширная пограничная территория от Ла Манчи до Средиземного моря, где между Кастилией и Арагоном неизбежно возникали трения. Вскоре после покорения города Мурсия и ее округи кастильцы вошли в Могенте и Энгеру, намереваясь овладеть Хативой, что не входило в планы Жауме, который вторгся на земли, отведенные в качестве сферы влияния Кастилии. В результате этого столкновения было подписано новое соглашение в Альмисре в 1244 г., зафиксировавшее новую границу между королевствами и очень выгодное Кастилии: Арагон не мог продвигаться южнее Биара. К концу года отведенные Жауме земли были подчинены Арагоном.

В 1265 г. Жауме Завоеватель предпринял поход против мурсийского эмирата, взял Эльче, Аликанте, а в 1266 г. Мурсию. Король переселил сюда каталонских поселенцев и распределил землю между арагонскими и каталонскими сеньорами, участвовавшими в завоевании, после этого он признал мурсийскую территорию подвластной своему тестю, Альфонсо X Кастильскому, что соответствовало альмисрским договоренностям.

В правление Жауме Завоевателя была предпринята попытка возобновить унию Наварры и Арагона. В 1231 г. постаревший и не имевший сыновей король Наварры Санчо VII подписал с Жауме I договор, по которому наваррская корона передавалась арагонскому королю. За время почти сорокалетнего правления Санчо Сильного королевство существенно изменилось.

Потеряв кантабрийские земли, оно приобрело сеньории Тарте, Аргамунт, Остабат – по ту строну гор, и старалось через Гасконь получить выход к морю. Санчо добился, чтобы папская канцелярия признала за ним титул короля, в чем со времен смерти Альфонсо Воителя и расторжения Арагоно-Наваррской унии наваррским правителям отказывалось. Санчо основал Виану, принял городское право для Памплоны и издал множество фуэро и поселенных грамот, кроме того, он был удивительно богат.

Наварра вынуждена была выбирать сильного патрона, и Арагон традиционно был ей ближе всего по интересам, Кастилия и французские сеньоры казались старому королю неприемлемой альтернативой. Его плану не суждено было сбыться. После его кончины в 1234 г. наваррская знать предпочла обратиться с предложением о короне к зятю Санчо VII шампанскому графу Теобальду, женатому на дочери короля Бланке. Все дворяне, присягнувшие Жауме, были изгнаны. Далекая власть шампанского графа, мало интересовавшегося небольшим королевством за Пиренеями, была гораздо выгоднее для местной знати, усилившейся и взявшей в свои руки управление Наваррой. Здесь в мирной форме удалось достичь того, к чему стремилась арагонская аристократия, навязавшая Жауме войну. В 1237 г. при поддержке папы Григория IX была создана комиссия из 30 человек, дабы в сотрудничестве с королем и курией было составлено новое фуэро, определявшее законы королевства и порядок престолонаследия.

В 1258 г. Жауме подписал договор в Корбейле, определявший границы с Францией, по существу отказавшись из-за сложных политических условий от всех запиренейских владений, кроме Монпелье, Серданьи и Руссильона. Одновременно состоялись переговоры о бракосочетании арагонской принцессы Изабеллы с Филиппом, наследником Людовика Святого. Интересы Арагонской Короны, состоявшей из наследственных и завоеванных владений, которые никогда не рассматривались как неделимое целое, лежали уже вне французских территорий.

Жауме I, стремившийся упрочить объединение Арагона и Каталонии, по существу заложил основы конфедеративного устройства Арагонской Короны. При нем был принят (кортесы в Уэске, 1247 г.) обширный правовой свод «Фуэро Арагона», а «Барселонские обычаи» распространены во всех каталонских графствах.

Барселона в XIII–XIV вв.

По меркам того времени Барселона была очень большим городом, который постоянно нуждался в усовершенствовании системы управления. Уже при Рамоне Беренгере I стали складываться «Барселонские обычаи» (Usatges de Barcelona), в основу которых легло обычное право этих земель. Окончательно они были приняты и распространены на все каталонские графства уже в правление Жауме Завоевателя. Обычаи постепенно вытеснили римское право и «Фуэро Хузго», использовавшиеся в судебной практике в раннем Средневековье. Как и всякое записанное обычное право, «Обычаи» регулировали широкий спектр социальных отношений. Из них мы узнаем об иерархии сословия сеньоров и их взаимоотношениях с графской, а затем королевской властью, о наличие «дурных обычаев» подробнее см. с. 346), которые ложились на сервов, об оформлении зависимости крестьян в Каталонии (т. н. ременс) и о многом другом.

Город управлялся вегером (викарием), которому помогал байл, и Советом нобилей (Consell de ple). В середине XIII в. эта система была изменена. Теперь назначалось четыре вегера, которые работали с восемью советниками и советом, поначалу насчитывавшим 200 человек, но вскоре преобразованным в Совет ста (Consell de Cent). Совет имел право чеканить монету и назначать консулов, своих представителей в других государствах.

Тогда же был создан Морской совет (Consolat de Mar), в который входили корабельщики и торговцы. Совет регулировал морскую торговлю и жизнь порта, руководствуясь торговым правом, нормы которого были собраны в XIV в. в «Книгу Морского совета» (Llibre del Consolat de Mar). Книга послужила основой для торгового морского права всего Средиземноморья и является первым известным кодексом такого рода.

В середине XIV в. в Барселоне обосновался Женералитет, как к тому времени стали именовать Генеральную Депутацию, что свидетельствует о высокой роли города как политического центра всей Каталонии. В 1401 г. здесь был создан первый в Европе публичный банк (Taula de Canvi de Barcelona).

До сих пор можно видеть Большой Королевский дворец, Дворец Женералитета, Лонжу – место встречи и сделок торговцев, выстроенную по инициативе Пере Церемонного и Совета Ста, Ратушу (Casa de la Ciudad) и другие публичные здания, в основе своей готические.

С середины XIV в. Барселона переживает тяжелый демографический кризис, вызванный эпидемиями чумы, неурожайными годами, которые уменьшили население в 10 раз. Серьезный ущерб был нанесен и традиционной морской торговле, на которой зиждилось все экономическое процветание города. Пиратство, потом появление в Средиземном море турок нанесли ему непоправимый удар. Последовавшее затем открытие новых морских путей, переориентация властей на итальянские дела при Альфонсо Великодушном, крестьянские восстания и войны второй половины XV в. усугубили кризис. Замирение с королем Хуаном II в 1472 г. уже не могло вернуть Барселоне былого величия. Тем не менее, и в последующие столетия она оставалась одним из важнейших центров объединенной Испании.

Упорядочение и в известном смысле унификация права учитывали своеобразие завоеванных территорий. Так, королевству Валенсия были пожалованы «Фуэро Валенсии». За годы малолетства Жауме курия превратилась в настоящий совет правительства, на котором присутствовало и третье сословие. Генеральные собрания такой курии уже представляли собой настоящие кортесы, вотировавшие налоги и принимавшие петиции, обладавшие судебными функциями. В 1244 г. кортесы Арагона и Каталонии были разделены. Свое сословное представительство получила позже и Валенсия. С 1265 г. особое значение приобрела должность Главного Хустисьи, арбитра в делах между королем и знатью. Вскоре оформилась и Главная Депутация, действовавшая как контролирующий орган между сессиями кортесов.

Покорение Балеарских островов и династический брак наследника престола с Констанцией Сицилийской заложили основы будущего господства Короны на Средиземном море. Жауме сделал очень много для подавления сепаратистских настроений знати и укрепления королевской власти, усиления Короны на полуострове, обустройства завоеванных территорий, включая покровительство иудеям и сарацинам, для упорядочения королевских финансов, в частности введя патримониальный порядок на завоеванных территориях, и для сохранения независимости королевства от Рима.

Жауме I был создателем «Книги деяний» – первой большой хроники, составленной на каталанском языке в жанре автобиографии. Книга, наполненная рассказами о великих завоеваниях, о кортесах, верных вассалах предназначалась для чтения вслух при дворе в назидание потомкам.

Король умер в походе против восставших валенсийских мавров. Он разделил земли между сыновьями, оставив Балеары и южно-французские земли второму сыну, Жауме. Арагон, Каталония и Валенсия отошли его первенцу, уже при жизни отца активно участвовавшему в управлении государством, – Пере III (1276–1285).

Первым актом короля стало провозглашение независимости Арагонской короны от власти папы. Король чувствовал себя уверенно и более не нуждался в поддержке слабевшей римской кафедры.

Правление Пере началось с внутренних смут, вызванных стремлением арагонской и каталонской знати к активному участию в политической жизни и сепаратистскими устремлениями Уржеля и Фуа. Конец распрям, войнам и восстаниям положила коронация Пере III, а затем подписание договора между обоими сыновьями Жауме Завоевателя, состоявшееся 20 января 1279 г. Согласно этому документу, Пере признал законность раздела королевства, завещанного отцом. Жауме, со своей стороны, согласился с тем, что Руссильон и Монпелье (отошедшие ему вместе с Мальоркой) даже с точки зрения юридической и финансовой являются частями Каталонии, и принес арагонскому королю вассальную присягу. После этого в июле 1280 г. восстание знати было подавлено, Пере III простил всех, сразу обозначив общую цель – Сицилию. Арагонский король был женат на Констанции, наследнице сицилийского правителя Манфреда Гогенштауфена, что давало ему повод к претензиям на эти территории и столкнуло его с Карлом Анжуйским, за спиной которого стоял римский престол.

Король Жауме I Завоеватель

Продвижению Арагона в Средиземноморье способствовала в 1277 г. кончина тунисского эмира, признавшего ранее сюзеренитет арагонского короля. Поскольку преемник эмира отказался от принесения вассальной присяги, Пере III направил в Тунис военную экспедицию в 1280 г. и обратился в Рим с просьбой об объявлении Крестового похода против Туниса. Ему было отказано. Несмотря на это арагонский король продолжал готовить флот и войско к походу и вскоре вышел из Каталонии с флотом в 140 кораблей. В 1282 г. он взял алжирский город Алькойль, ставший основным форпостом Короны в Северной Африке. Планы монарха были скорректированы начавшимся восстанием на Сицилии. Уже во время военных действий в Тунисе король получил известие о восстании и принял сицилийское посольство с предложением короны.

Многие арагонские знатные люди покинули короля, вернувшись домой, поскольку считали, что такой вопрос должен решаться на кортесах. Однако король по-прежнему рассчитывал на Каталонию – сицилийский поход по средствам и целям снова был прежде всего каталонским предприятием. 30 августа Пере достиг Трапани, а отсюда по суше дошел до Палермо, где и короновался. Вскоре его власть была распространена на Реджо и Семинару, в 1283 г. – на Мальту; анжуйские войска, терпя поражения, отступали. 22 апреля 1283 г. на Сицилию прибыла Констанция, супруга короля и владетельница острова. Она объявила о переходе прав на остров ко второму сыну, Жауме. Первенец венценосной четы, Альфонсо, должен был наследовать Арагонскую Корону.

Тем временем в Арагоне Альфонсо ждал отца с плохими новостями. Страна стояла на пороге войны с Францией. Папа Мартин IV сначала отлучил Пере от церкви, а затем низложил его и 21 марта 1283 г. объявил о передаче Арагонской Короны французскому принцу Карлу Валуа (племяннику Пере по матери Изабелле Арагонской). Отлучение освобождало всех подданных короля от присяги верности, чем не преминул воспользоваться брат Пере, Жауме. Когда французский король и Карл Анжуйский начали стягивать силы против Пере III, Жауме разрешил им проход через свои земли и признал Филиппа III Смелого сеньором графства Монпелье. Имея за спиной взбудораженную знать, недовольство которой вылилось в Тарасонские и Барселонские кортесы (сентябрь и декабрь 1283 г.), потребовавшие от королевской власти уступок в пользу полномочий сословно-представительных органов, Пере подписал два документа: Главную Привилегию и установление «Один раз в год». Согласно последнему каталонские кортесы должны были собираться каждый год, объединяя все три сословия. Подтверждались муниципальные и торговые свободы. Никакое законодательное решение не могло быть принято без кортесов, хотя и не требовалось учитывать мнение большинства, подтверждались феодальные права знати.

Однако вскоре расстановка сил на международной арене сильно изменилась. В июне 1284 г. Карл Салернский, сын Карла Анжуйского и правитель Неаполя, потерпел от арагонцев поражение на море и был пленен. Карл Анжуйский умер в январе 1285 г. Позиция Арагона, подкрепленная союзом с Кастилией и Англией, стала сильнее и с дипломатической точки зрения.

В то же время войско, собранное в Тулузе под знаком Креста, было огромным (200 тыс. человек, согласно сведениям хрониста Берната Десклота); Жауме, брат короля, выступил на стороне французов и в апреле, бежав от настигавшего его Пере к Филиппу III, передал тому все замки, которыми владел. После долгой осады героически сопротивлявшейся Жироны, французам удалось взять этот первый для них каталонский город. Карл Валуа был коронован арагонской короной. Оборона Жироны дала время подойти каталонским морским силам. Французский флот был разбит, что лишило крестоносцев поставок продовольствия и подкрепления. Филипп просил о перемирии, чтобы иметь возможность отступить за Пиренеи, но арагонец отказал, и 1 октября 1285 г. французы потерпели сокрушительное поражение. 5 октября в Перпиньяне скончался французский монарх, а его наследник Филипп Красивый не был склонен продолжать поход. Спустя 11 дней Пере III мог объявить об освобождении всей каталонской территории и присоединении Руссильона.

После этого было снаряжено две экспедиции – на Мальорку и против Санчо IV, в решительный момент оставившего соседа без помощи. Пальма де Мальорка сдалась спустя восемь дней, и все земли непокорного вассала были присоединены к Каталонии. Дабы избежать нежелательной реакции римской курии Пере распорядился о передаче Сицилии Святому Престолу. Он скончался еще до того, как Альфонсо, наследник, вернулся из похода на Мальорку. Его распоряжение о Сицилии не было принято во внимание.

Пере III был одним из первых европейских монархов, открыто вставших на защиту национальных интересов своего королевства в противоборстве с Римом. Благодаря его политике гегемония в Западном Средиземноморье постепенно стала переходить к Арагонскому дому.

Альфонсо III (1285–1291) нужно было укрепить границы, разрешить конфликт с Францией, добиться признания статуса Балеарских островов, пересмотреть невыгодный Арагону договор с Кастилией в Альмисре, поскольку король стремился к разделу Мурсии. Нельзя было забывать и о Сицилии, которая была унаследована Жауме, братом Альфонсо, что также требовало признания (там до 1288 г. продолжались военные действия). В 1288 г. папа признал права Арагона на Мальорку и Руссильон. Для разрешения сложной международной ситуации, в которой столкнулись интересы многих европейских держав, Альфонсо выступил с инициативой созыва широкой конференции под председательством английского короля – Эдуард I предложил быть посредником в переговорах – и под эгидой римского престола с целью замирения всех сторон. Это предприятие не было абсолютно успешным, поскольку арагонский король явно не рассчитал свои силы и требовал слишком много. Например, отношения с Кастилией улучшить не удалось, ее правитель Санчо IV был настроен против дружбы с Арагонской Короной, предпочитая союз с Францией. Никакие интриги Альфонсо III не могли изменить положения: и Кастилия, и Арагон очевидным образом сталкивались в своих интересах на землях Мурсии.

В феврале 1291 г. статус и единство земель Арагонской Короны, включая острова, получили международное признание в Тарасконе, куда съехались и папские легаты, и английские послы. Альфонсо III скончался 18 июня 1291 г., вверив королевство своему младшему брату, королю Сицилии, Жауме II (1291–1327).

Жауме II прибыл в Барселону 13 августа 1291 г. Он отказался передать права на Сицилию своему брату Фадрике и был преисполнен намерения исправить ошибки Альфонсо, резко изменив внешнеполитический курс. Именно поэтому арагонцы участвовали в походе кастильцев против Тарифы. Дружеские отношения с Кастилией были закреплены союзным договором в Монтеагудо (15 сентября) и браком арагонского короля и кастильской инфанты Изабеллы (29 сентября в Сории и Калатаюде пышно отпраздновали свадьбу и альянс). Важным пунктом договора был вопрос о разделе африканских земель в случае их завоевания: Кастилия получала Марокко, а Арагон – земли к востоку от Мулуя.

Однако внешнеполитической линии Жауме предстояло совершить решительный поворот. 1295 г. был годом сближения с Анжуйским домом и Римским престолом в ущерб отношениям с Кастилией – тогда был подписан договор в Ананьи. Ради этого Жауме пришлось расторгнуть брак с супругой и отказать в помощи брату Фадрике, не признавшему договор и вскоре при поддержке народа короновавшемуся Сицилийской короной. По договору в Ананьи, Жауме II отказался от прав на Сицилию, Мальорка приобрела вновь статус вассала Арагонской Короны, были отпущены из Арагона сыновья Карла II Анжуйского, отданные им в заложники. Зато Жауме приобретал богатое приданое Бланки Анжуйской и возможность присоединения земель Корсики и Сардинии.

Победы арагонского оружия на Корсике и Сардинии (1299 г.), а затем каталонская помощь, даже вопреки воле Жауме, королю Фадрике (1299 и 1300 г.) привели к укреплению каталонцев в регионе и к подписанию нового соглашения в Кальтабеллоте 19 августа 1302 г., по которому была признана независимость Сицилии (до 1409 г. принадлежит младшей ветви арагонского дома).

В 1298 г. Жауме II, находясь в состоянии войны с Кастилией, начал завоевание Мурсии, которая покорилась ему довольно быстро, будучи населенной по большей части арагонцами и каталонцами. Только Аликанте и Эльче потребовали специальных усилий – штурма и осады соответственно. В 1300 г. сдалась Лорка, крепости Алькала и Мула пока оставались кастильскими. Дону Хуану Мануэлю пришлось жениться на дочери Жауме II, чтобы вернуть себе земли Эльче, Моновара и Санта Полы – теперь уже в качестве вассала арагонской короны. В 1304 г. между Кастилией и Арагоном был подписан мир. Северная часть Мурсии была признана арагонской. В 1309 г. в Алькале было принято решение о совместных действиях против мусульман, в это время предпринимавших рейды по суше и с моря против Кревильенте, Аликанте, Хавеа и Дении.

В этом же году Жауме осадил Альмерию. Общие усилия кастильцев, арагонцев и марокканцев привели к падению Сеуты, которой к тому моменту владела Гранада.

Жауме II упорно расширял пределы своих владений. В то время «каталонская империя» господствовала на Средиземном море. Самым важным деянием этого короля считается завоевание Сардинии, что требовало не только военных ресурсов, но и дипломатической подготовки. Остров, поделенный на четыре области и находившийся под протекторатом Пизы и Генуи, был завоеван каталонцами. В 1324 г. они под водительством наследного принца Альфонсо одержали победы на суше и на море. Сюда переселилось много каталонцев, но на протяжении XIV и XV вв. ситуация здесь оставалась неспокойной.

Жауме, судя по всему, поддерживал и знаменитое предприятие каталонцев – Компанию. В 1302 г. военачальник Рожер де Флор во главе наемного войска отправился в Византию, чтобы оказать помощь императору Андронику II в борьбе против турок. Действия наемников были успешны, однако усиление каталонцев вызвало опасения наследника и соправителя Андроника II, Михаила IX, который приказал убить Рожера и его ближайших сподвижников (1305 г.). От последовавшей «каталонской мести» Византия пострадала едва ли не больше, чем от турок. Затем наемники поступили на службу к герцогу Афин, но когда тот не выплатил им жалованье, восстали и в 1311 г. разбили его войска. Затем они захватили герцогство, объявив себя вассалами короля Арагона; их потомки удерживали его до 1387/88 г.

С упразднением Ордена тамплиеров Арагон получил часть их имущества, а также большую долю того, что в Валенсии имели госпитальеры – все было передано основанному в 1317 г. Ордену Монтеса, исключительно арагонскому, которому была препоручена защита королевства и укрепление южных границ. При Жауме в Сарагосе появилась архиепископская кафедра.

Второй сын короля и будущий преемник, Альфонсо, был женат на племяннице графа Уржеля – Арменголя X, умершего в 1314 г., после чего графство унаследовал Альфонсо, ставший в 1319 г. наследником трона (старший сын Жауме II, инфант Жауме, отказался от притязаний на трон, предпочтя духовную карьеру). В том же году король Жауме Справедливый издал указ, согласно которому королевства Арагон и Валенсия, а также графство Барселонское объявлялись нераздельными коронными владениями.

Правление Жауме, пришедшееся на рубеж XIII–XIV вв., было сопряжено с многочисленными сложностями и прежде всего с общеевропейским кризисом XIV столетия, вызванными демографическими, и политическими причинами. Для Арагонской Короны наступила эпоха глубоких внутренних конфликтов власти и знати, масштабных войн с соседями-кастильцами, ибо кризис обнажил общие для всего региона проблемы; в то же время каталонцы вступили на Сардинию, достигли Афин и Пелопоннеса, их суда бросали якорь в Золотом Роге, а в Александрии был основан консолат, просуществовавший до конца Средневековья.

В 1327 г. арагонским королем стал Альфонсо IV (1327–1336), прозванный Кротким, женатый на уржельской принцессе Тересе де Энтенса, что сблизило знаменитого своей победой на Сардинии короля с каталонской знатью. В 1329 г. овдовевший монарх женился на сестре кастильского короля Альфонсо XI – Леонор. Тогда же начались волнения на Сардинии, которые быстро вылились в настоящую войну Каталонии и Генуи, длившуюся более полутора веков и сопровождавшуюся заключением различных договоров. Эта война принесла больше потерь Каталонии, Альфонсо пытался склонить к миру папу и Геную, но не преуспел. В 1336 г. он скончался, имея трех детей от первого и двух – от второго брака, что не замедлило расколоть знать на две партии. Противостояние было тем сильнее, что в 1328 г. Альфонсо под давлением валенсийцев отказался от своего намерения поделить владения короны между сыновьями и подтвердил Ордонанс Жауме II о неделимости Арагона, Каталонии, Валенсии и вассальных Балеар и пиренейских графств.

Пере IV (1336–1387), прозванный Церемонным, короновался в Сарагосе в 1336 г. На время его царствования пришелся взлет каталонской экспансии на Средиземном море, а Арагонская Корона, во многом благодаря особо пристальному отношению короля к праву, оформилась в объединение государств. Поначалу Пере предстояло восстановить единство королевства и усилить собственную власть, затем в 1343 г. к Каталонии были присоединены в результате военных кампаний Мальорка и Руссильон, до того, как правило, отдававшиеся младшей ветви королевского рода. Перпиньян, столичный город Руссильона, по инициативе Пере IV превратился по существу во вторую столицу королевства.

Государь провел административную реформу, издав в 1344 г. ордонанс, регламентировавший управление его домом, канцелярией и капеллой. По королевскому распоряжению был составлен и ордонанс, описывавший порядок коронации арагонских королей. (Он учитывал новое ordo, фактически введенное отцом короля, который, вразрез с установленным до того из Рима порядком, принял от церковных иерархов лишь помазание, корону же возлагал на главу сам.) На документах сохранилась правка, которую монарх вносил красными чернилами – свидетельство его высокой юридической культуры и личной заинтересованности в упорядочивании права, за что, вкупе с его любовью к изящной словесности, он и был прозван Церемонным.

Монастырь Поблет

Пере Церемонный распорядился возвести в монастыре Поблет королевский пантеон и усыпальницу для почивших членов знатных родов. Эта обитель возникла в середине XII в., когда Рамон Беренгер IV пожаловал французским цистерцианцам земли для обустройства монастыря в честь Девы Марии. В XIV в. аббатство превратилось в важнейший политический и культурный центр. Вплоть до пресечения арагонского королевского дома монархи погребались именно здесь. Сюда же были перенесены останки Жауме Завоевателя, первоначально упокоившегося в Валенсии.

Монастырь владел обширными землями и сильно разросся в XIV–XV вв. Монастырские постройки образовывали три самостоятельных части, сообщающиеся воротами. Арагонские короли и знать часто возводили здесь новые часовни, украшали ворота, благоустраивали помещения. Пере Церемонный укрепил монастырь стенами с 12 башнями и Королевскими воротами. Мартин I возвел дворец, носящий его имя, – шедевр светской готической архитектуры. Альфонсо V Великодушный после взятия Неаполя повелел выстроить в Поблете часовню. Царствующие особы и члены королевской фамилии часто и подолгу жили в монастыре, здесь сложился особый церемониал встречи государей. В начале XVI в. Дамиан Формент, один из лучших ренессансных скульпторов Арагонской Короны, создал в церкви Св. Марии знаменитый резной алтарь из алебастра. Золотые ворота Поблета были украшены по желанию Филиппа II.

Долго не имея наследника, король принял декрет о признании своей старшей дочери Констанцы наследницей, что вызвало недовольство среди знати и привело к новой затяжной войне, потребовавшей от короля и храбрости и хитрости, а от сопротивлявшихся его власти в Валенсии единства. В 1348 г. противостояние, полное драматических поворотов, включая побег монарха из плена, завершилось победой короля, а в 1349 г. Пере, овдовевший во второй раз, женился на Элеоноре Сицилийской, внучке Фадрике II; от этого брака родился долгожданный наследник Жоан.

Не менее драматичной была война с Генуей, поводом к которой послужила непокорная Сардиния (1351–1355). Победа арагонского оружия и подписание мира, и даже изгнание всех жителей из Альджеро, не принесли успокоения надолго. Новые восстания вспыхнули в 1358 и 1368 гг., когда арагонский монарх был уже слишком занят пиренейскими делами.

Арагонская Корона в XIV–XV вв.

В 1377 г. после смерти своего дяди Фадрике III Сицилийского, не имевшего детей, Пере IV был признан королем Сицилии и получил Афины и Неопатрию.

Внутренние смуты в Кастилии не могли не коснуться Арагона, где традиционно искали поддержки кастильские мятежники. Интересы двух пиренейских держав пересекались и на Средиземном море: Кастилия поддерживала Геную, Арагон был ее смертельным врагом, а в целом речь шла о доминировании на морских путях и в торговле. Снова обострились споры об Аликанте и Ориуэле, которые Пере IV полагал арагонскими. В 1356 г. Педро I Кастильский овладел этими городами, начав войну. Перемирие, к которому стремился Пере IV, не разрешило конфликта. В 1358 г. Педро I возобновил военные действия, взяв Гуардамар, и его флот совершил нападения на Барселону, Ивису, Тортосу и Кальпе. Попытки Арагона исправить ситуацию в 1360 г. привели к поражению его союзника Энрике Трастамарского. Новое перемирие было столь же бесплодным. В 1362 г. кастильский король в союзе с наваррским королем вновь напали на Арагон. Пере IV в это время отбивал атаки графа Арманьяка в Перпиньяне. За месяц кастильцы взяли Альхаму, Арису и Атеку, затем Калатаюд и угрожали Сарагосе. Арагонец, опасавшийся, кроме прочего, усиления брата Фернандо, лишенный в этот момент поддержки каталонцев, не мог добыть средств для войны. В 1363 г. кастильцы уже атаковали Валенсию. Присутствие в кастильском войске наваррцев, португальцев и гранадцев – важная черта этой третьей войны. Арагон искал мира, который был подписан в Мурвьедро 2 июля 1363 г.: Калатаюд, Тарасона и Теруэль отходили Кастилии как приданое Жоаны, дочери Пере IV, выходившей замуж за Педро I. Часть Валенсии, занятая кастильцами, оставлялась в качестве приданого за Исабелью, дочерью Педро I, которая выходила за Альфонсо Арагонского. Однако Педро I не собирался соблюдать этот договор. В 1364 г. была осаждена Валенсия. Но Пере Церемонному удалось заручиться поддержкой наваррского и французского монархов, он освободил Валенсию и вернул Хихону, Айору, Кастельфабиб и Лирию. В 1365 г. Энрике Трастамарский взял Мурвьедро. Затем при поддержке созданного арагонским королем совместного с французами и англичанами войска были легко возвращены Магальон, Борха и Тарасона. В марте 1366 г. большое войско Энрике Трастамарского и арагонцев, пройдя по территории Наварры, вторглось в Кастилию. Успех, сопутствовавший Энрике, был выгоден и Арагону, вернувшему таким образом себе все потерянные земли без официальных военных действий. А вот поражение графа Трастамары при Нахере заставило Пере IV срочно укреплять союз с Англией, боясь продвижения ее войск на свои земли. Изменение позиции англичан, предложивших в Барселоне выступить посредниками между двумя правителями и выведших свои войска из Испании, повлекло за собой в конечном итоге триумфальное возвращение Энрике в Кастилию в 1367 г. и дипломатическую победу Арагона.

Долгое правление Пере IV было омрачено глубоким кризисом, который к 80-м годам коснулся и внутриарагонских дел и Средиземноморья: Каталония теряла свои позиции на море, где появились турки, в 1381 г. рухнул Барселонский банк, страна испытывала экономические трудности. Не было единства и в королевской семье – в 1377 г. Пере IV сочетался браком со своей давней возлюбленной Сибилой де Фортиа, а ее коронация вызвала сильный протест у инфантов Жоана и Мартина. Позиции Барселоны были подорваны кризисом. На первое место внутри Арагонской Короны постепенно выдвинулась Сарагоса, росло и влияние Валенсии, которой в скором времени предстояло занять лидирующее положение в сообществе государств, объединенных арагонской короной.

5 января 1387 г. Пере Церемонный скончался, на престол взошел его сын Жоан I, правивший до 1396 г. Ему наследовал его брат Мартин (1396–1410).

На протяжении XII–XIV столетий с объединением арагонских и каталонских земель, присоединением Сарагосского и Валенсийского эмиратов, Балеарских островов и южно-итальянских территорий Арагонская Корона постепенно превращалась в своеобразную средневековую конфедерацию. Она состояла из нескольких политических образований, обладавших высокой степенью самостоятельности и самобытной системой внутреннего управления. Если для большинства пиренейских монархов этого времени длинные титулы были данью Реконкисте и способом подчеркнуть свой статус, то для арагонских государей – королей Арагона, принцепсов Каталонии, королей Валенсии и т. д. – перечень отражал реальное строение подвластного им государственного тела. К XV столетию такая политическая организация была закреплена юридически в королевских законах и постановлениях кортесов.

В позднее Средневековье Арагонская Корона вступала могущественной, обширной державой, и, хотя господство на торговых путях Средиземноморья отходило в прошлое, ее внутренние ресурсы и положение на международной арене по-прежнему обеспечивали ей высокий политический вес в Европе и на Пиренейском полуострове.

Конец XIV – начало XV в. ознаменовались серьезным внутренним кризисом, связанным, прежде всего, с перестройкой экономической конъюнктуры. Обнажились социально-экономические проблемы, вызванные неравномерным развитием различных территорий, входивших в Корону, со специфической политикой арагонских королей, нередко оставлявших в небрежении насущные проблемы иберийских территорий, лишь используя их ресурсы для реализации амбициозных планов на итальянских землях, что приводило к еще большему дисбалансу. Возникавшие сложности во многом решались в то время при помощи политических инструментов, к которым следует отнести передачу власти династии Трастамара (см. Раздел, главы 1, 3). Созданная этим могущественным аристократическим кланом система политической власти способствовала сохранению единого Арагонского государства и его еще большему естественному включению в родовые, политические и экономические связи со всеми прочими пиренейскими государствами. Среди таких политических инструментов стоит назвать и заключение династической унии Арагона с Кастилией, ибо этот союз также рассматривался как самый надежный и очевидный способ приумножить могущество.

Культура Каталонии и Арагона в XI–XIV вв.

Объединение Арагона и Каталонии в середине XII в. имело принципиальное значение для культуры. Барселонские графы и арагонские короли активно способствовали развитию науки и образования, стремились к унификации правовых норм всех земель. В это время активно переводятся различные арабские и античные сочинения об астрономии, астрологии, алгебре и геометрии, создаются навигационные и картографические школы (например, в Барселоне и на Мальорке), появляются научные трактаты (например, «О музыке» Рамона Льюля). Особую роль в XII–XIV вв. играли монаршие дворы (в Сарагосе, Барселоне, Валенсии, Перпиньяне, а в XV в. и в Неаполе), ставшие подлинными центрами культуры: при них жили и творили крупные поэты, писатели и мыслители.

В эту эпоху быстро развивалось образование, пользовавшееся покровительством королей. Расширилась сеть городских школ, в которых большое внимание уделялось таким дисциплинам, как арифметика и геометрия. Появились первые университеты. Еще в 1245 г. в. Жауме I хотел создать в завоеванной им Валенсии высшую школу и получил на это благословение от папы Иннокентия IV, однако ввиду различных обстоятельств этот проект не был воплощен в жизнь. Через полвека, в 1300 г. был основан первый на территории Арагонской Короны университет в Льейде, созданный во многом по образцу университета в Болонье, с факультетами теологии, медицины, гражданского и канонического права, а также семи свободных искусств. Вокруг университета сформировался целый студенческий квартал, привлекавший молодых людей со всего королевства и других государств. Кроме того, именно в Льейде находилось производство таких необходимых университету вещей, как пергамен и бумага, а также существовал крупный центр по переписке книг. Профессора и студенты создали особую корпорацию, поддерживаемую как королем, так и местными властями, со своими святыми-покровителями и приходской церковью Святого Мартина. В XIV в. возникли также университеты в Перпиньяне и Уэске (основаны знаменитым религиозным мыслителем Франсеском Эшименисом), в XV в. – в Барселоне, Валенсии и Жироне. Особо интересен центр по изучению арабского языка и восточной культуры, созданный Рамоном Льюлем на Мальорке (начало XIV в.).

Готический собор в Барселоне

Начиная с XIII в. каталанский язык, в то время не имевший больших расхождений с провансальским, постепенно укрепляет свои позиции, особенно в хронистике. Первые большие историографические труды на каталанском языке появляются во второй половине XIII – начале XIV в.: «Книга деяний» Жауме Завоевателя, хроники Берната Десклота и Рамона Мунтанера. Последней хроникой каталонского Средневековья является хроника, составленная при Пере IV Церемонном (1336–1387). Тем не менее, провансальский еще долго остается языком придворной культуры и куртуазной литературы. На протяжении почти всего XIV в. имеет место соперничество поэтов и писателей «Провансальской школы» и приверженцев местных национальных традиций. Лишь к концу века наблюдается определенный синтез национальных мотивов и куртуазных провансальских традиций, послуживший основой для поэтов XV в. В конце правления Пере IV Церемонного начинается бурная переводческая деятельность, с других языков на каталанский переводятся наиболее известные и снискавшие славу сочинения, этот язык вытесняет провансальский из художественной литературы, а латынь – из канцелярского обихода.

Рамон Льюль

Особняком в истории каталонской культуры стоит творчество выдающегося философа, теолога и писателя Рамона Льюля (ок. 1232–1315/1316). В молодости он служил при дворе инфанта Жауме на Мальорке, однако затем порвал с куртуазной жизнью и обратился к изучению философии и наук. За несколько лет он изучил едва ли не все известные в то время науки, философию и теологию (в т. ч. мусульманскую и иудейскую), выучил латынь и арабский. Поставив главной целью своей жизни проповедь христианского учения среди мусульман и иудеев («мирный крестовый поход»), написание философских полемических трудов для опровержения «заблуждений неверных», а также создание миссионерских центров, Льюль одним из первых высказал идею о том, что для полноценных контактов с представителями других религий и культур нужно знать их язык и традиции. Для достижения поставленных целей он не раз просил поддержки у многих монархов Западной Европы и Византии, и даже у мусульманских правителей Северной Африки, однако чаще всего получал отказ; его поддерживал лишь узкий круг единомышленников. Во время одной из проповедей в Тунисе он подвергся нападению тех, кого пытался обратить в христианство, и вскоре умер.

Льюль – автор более 300 философских, прозаических и поэтических произведений. Как философа его очень занимала идея взаимного дополнения разума и веры. В поэмах «Разочарование» и «Песнь Рамона» отражена борьба двух начал в душе человека – пассивного смирения и решимости действовать. Льюлю принадлежит первый опыт создания романа на каталанском языке («Книга об Эвасте и Бланкерне»), и он по праву считается одним из создателей современного каталанского литературного языка. На каталанском написана и его «Книга о рыцарском ордене» (1275 г.), ставшая своего рода пособием по рыцарству. Она пользовалась общеевропейской известностью и стала, в частности, одним из основных источников «Книги о рыцаре и оруженосце» младшего современника Льюля, аристократа и писателя дона Хуана Мануэля.

В XII–XIV вв. развиваются различные жанры литературы. Общая с Провансом рыцарская или куртуазная литературная традиция, поэзия трубадуров, воспевающая идеалы доблести, отваги, служения королю и прекрасной даме достигла в Арагонской Короне подлинного расцвета. Каталонские и валенсийские поэты разрабатывали различные формы и сюжеты, в чем-то схожие с провансальскими, в чем-то совершенно оригинальные. Среди жанров наиболее популярными были песня любовного содержания, рассказ о любви рыцаря к пастушке, политическая сатира, полемический диалог, элегия памяти умершего или погибшего сеньора или друга. Среди «рыцарских» поэтов (хугларов) Арагонской Короны можно выделить Беренгера де Палоль (сер. 12), Гильема де Кабестань (1160–1220); Гильема де Бергеда (1140–1203) с его сатирическими стихотворениями; Рамона Видаля де Бесалу (начало XIII в.), который написал множество произведений т. н. нарративной поэзии, в которых обличались ревность и невежество, а также одну из первых каталонских поэтик «Правила сочинять стихи». Одним из самых известных поэтов второй половины XIV в. был Ансельм Турмеда («Книга добрых увещеваний», «Строфы о смуте в королевстве Мальорка», «Спор с ослом»), который на волне итальянских ренессансных влияний в своих произведениях явно иронично описывал невежество клира и монашества, противопоставляя им культуру гуманизма.

В XI–XII вв. на северо-востоке Пиренейского полуострова доминирует романский стиль в архитектуре (с характерными массивными стенами, полукруглыми арками и цилиндрическими сводами), скульптуре и живописи. Среди наиболее ярких примеров романской архитектуры выделяются цистерцианский монастырь Поблет, бенедиктинские – Монсеррат, Сан Пере де Родес. Примечательны также романские монастыри Сан Пау дель Камп и Сан Пере де лас Пуэльяс (ныне – в центре Барселоны), собор Св. Марии в Уржеле, Старый собор в Льейде, множество замков в разных частях Короны, арабские бани в Жироне.

В XIII–XV вв. на территории Арагонской Короны получает распространение готический стиль с некоторыми местными особенностями (предпочтение подковообразных и полукруглых арок стрельчатым, горизонтальных форм – вертикальным, незначительное использование техники витража, оригинальные восьмиугольные колонны). До наших дней дошло много готических светских построек (замки, дворцы, готический квартал в Барселоне). Среди церковных построек в готическом стиле примечательны кафедральные соборы в Барселоне, Жироне, Перпиньяне, клуатр собора Сан Пере в Вике, отдельные строения монастыря Поблет, монастырь Св. Августина в Барселоне.

Готическая живопись в Арагонской Короне широко представлена книжными миниатюрами и коврами (например, миниатюры к Библии из епископства Вик середины XIII в., творчество миниатюристов Рамона Десторрентса, «иллюминированные» ковры Бласко де Граньен), росписями стен и алтарей (Пере Серра и Луис Борраса, алтарь Св. Духа в соборе г. Манреса, 1394 г.; Герау Женер, алтарь Мадонны и св. Варфоломея в соборе Барселоны, 1401 г.).

Глава 6. Три веры

Непосредственное соседство и взаимодействие в средневековой Испании христианства, ислама и иудаизма породило совершенно особую культуру. Ее наивысшие достижения в области философии, науки, словесности и искусства удивляют, восхищают, интригуют и одновременно вызывают недоумение: как все эти столь разнообразные и разнородные традиции могли уживаться рядом столь долгое время? Возможно, чтобы лучше понять феномен культурного синтеза в средневековой Испании, следует обратиться к истории тех общин, для которых взаимодействие конфессиональных, политических и культурных традиций было реальностью повседневной жизни. Речь пойдет о мусульманах, христианах и иудеях, живших в условиях политического господства представителей иной конфессии. Социальный опыт этих общин лежал в основе той культуры, которая сегодня представляется столь же прекрасной, сколь и загадочной.

Мосарабы

Так принято называть тех христиан, которые после мусульманского завоевания в начале VIII в. не покинули подвластных иноверцам земель. Слово «мосараб» происходит от арабского причастия must᾿arab, означающего «арабизированный». Впервые это слово зафиксировано в документах архива Леонского собора за 1024 г. и 1026 г. Употребляется оно только христианскими авторами и только в документах, составленных на латыни или романсе. Мусульмане именовали эту группу иначе – римляне, христиане, зимми, неарабы.

История возникновения слова «мосараб» окутана тайной. Очевидно, что оно вышло из арабоязычной среды, может быть, так в просторечии называли мусульмане своих соседей-христиан, акцентируя их принадлежность к собственной культуре. Менее вероятно, что это было самоназванием. Так или иначе, если мы будем строго следовать данным письменных источников, то увидим, что «христиане», «люди книги», «неарабы» превращаются в «арабизированных», когда в результате Реконкисты попадают под власть королей-единоверцев. Именно с этого момента их официальным названием, употребляемым в документах, становится слово «мосарабы».

Часть христиан обратилась в ислам и с течением времени полностью ассимилировалась, а те, кто сохранили веру предков, получили в Аль-Андалусе особый социально-правовой статус. Положение «народов книги» или «народов договора», к которым относились христиане и иудеи, регламентировалось шариатом: они должны были платить поземельную (харадж) и подушную (джизья) подати. В случае возникновения конфликта между христианином (или иудеем) и мусульманином дело разбиралось в мусульманском суде. Во внутреннюю жизнь общин иноверцев мусульманские власти обычно не вмешивались, оставляя власть в них, в том числе и судебную, в руках органов самоуправления общины. Мосарабам было разрешено отправление своего культа. Существовали лишь ограничения относительно публичности тех или иных религиозных действ (например, звон колоколов или крестный ход были запрещены) и строительства новых церквей и синагог. Однако эти ограничения в разные периоды соблюдались с различной степенью строгости.

Численность христианского населения, как и характер его расселения в разные периоды господства мусульман, по-видимому, значительно менялись, однако в историографии нет единого мнения по этим вопросам, и состояние источников не позволяет надеяться, что когда-нибудь ученым удастся прийти к согласию. Единственное, что более или менее не вызывает споров, это общая оценка характера расселения христиан: они проживали как в городах, так и в сельской местности, образуя компактные поселения и кварталы (Гранада, Гуадикс, Малага, Ньебла, Валенсия), а иногда свободно селясь среди мусульман (Севилья, Кордова, Мерида, Толедо).

В самом кратком виде историю христианской общины на мусульманских территориях можно представить следующим образом. До середины IX в. положение христиан было довольно стабильным, они тесно контактировали с мусульманами и испытывали значительное влияние их культуры и языка. Процесс арабизации христиан Аль-Андалуса последовательно описать невозможно, нам известны лишь отдельные эпизоды, на основании которых можно строить некоторые гипотезы о том, когда андалусские христиане действительно стали мосарабами, т. е. арабизированными. Ключевым моментом признается IX в., прежде всего годы правления эмиров Абд ар-Рахмана II и Мухаммада I. Проникновение арабской культуры, прежде всего языка, в христианский обиход стало настолько интенсивным, что возникают опасения за судьбу собственной, латиноязычной традиции, которая непосредственным образом связана с вероисповеданием. Альваро Кордовский, теолог и поэт IX в., жаловался, что многие юноши-христиане не только прекрасно говорили на арабском, но и сочиняли стихи по всем законам арабской метрики нередко лучше самих арабов, при этом совершенно не зная латыни. Усиливаются эти опасения и активным развитием исламизации населения Аль-Андалуса к этому времени. Особенно это ощущалось, по-видимому, в крупных городах.

Как своеобразная реакция на эти процессы в Кордове в 50–60-х годах развивалось движение добровольных мучеников. Его инициаторы, среди которых наиболее известен св. Евлогий, автор жизнеописаний кордовских мучеников, а также прославляющих их гимнов, проповедовали сознательное принесение себя в жертву во имя восстановления чистоты христианской веры. Публично объявляя Мухаммада лжепророком, а ислам – лжеучением, они добивались таким образом принятия мученической смерти. При подобных обстоятельствах были казнены более 50 человек. Большинство из них были впоследствии канонизированы (св. Евлогий, св. Альваро, св. Перфект, св. Флора и др.). Движение оставалось локальным, охватив только Кордову (хотя о единичных случаях мученичества есть упоминания и в других городах), и вызвало неоднозначную реакцию в самой христианской общине. На Кордовском соборе 852 г. все ранее погибшие были объявлены святыми, но добровольные мученичества были запрещены, что, однако, не возымело действия.

Следствием кордовского движения стало то, что положение христиан, особенно духовенства и монахов, осложнилось. Возможно, что именно поэтому на вторую половину IX в. приходится пик их эмиграции в северные христианские королевства. Там эмигрировавшие общины получали землю для поселения: так были основаны монастыри Саагун (конец X в.), Сан Мигель де Эскалада и Сан Мартин де Кастаньеда (начало X в.) в Леоне.

Впоследствии, несмотря на стабилизацию положения христианской общины при Абд-ар-Рахмане III (912–929 гг.), эмиграционное движение не прекращалось, хотя и не было массовым.

С появлением на Пиренейском полуострове альморавидов (конец XI в.) ситуация резко изменилась. Будучи крайне ортодоксальными последователями Пророка, они вели политику, нацеленную на сокращение, а в конечном счете и полное уничтожение христианского населения в Аль-Андалусе. Надо заметить, что к столь резкому изменению политики в отношении христиан привело также и успешное развитие Реконкисты. Итогом гонений и погромов (Гранада, 1099 г., монастырь Сан Висенте де Куэрво, конец XI в.), массовых переселений христиан, как в северные королевства (1102 г., 1125–1126 гг.), так и в Африку (осуществлялись мусульманскими властями в 1106, 1126, 1138 гг.) стало резкое сокращение христианского населения на мусульманских территориях к началу правления альмохадов (40-е годы XII в.). После прихода последних отношение к христианам стало еще жестче. Вследствие этого к середине XIII в. в мусульманских государствах христиан фактически не осталось, по крайней мере, нет никаких упоминаний о существовании христианских общин в многочисленных городах и их округе, отвоеванных христианскими королями в этот период. В Гранадском эмирате было некоторое количество христиан, но их нельзя назвать мосарабами – это были либо купцы, либо пленники, обращенные в рабов.

Св. Евлогий

Евлогий родился в Кордове ок. 800 г. в состоятельной и благополучной христианской семье, в которой был одним из троих сыновей. Сначала Евлогий обучался в школе при базилике св. Зоила, а затем стал учеником священника Спераиндео, популярного среди кордовских христиан наставника в вере и науках. Тогда же он познакомился с Альваро, который стал его верным другом и биографом (его перу принадлежит «Vita vel passio beatissimi martiris Eulogii»), благодаря которому нам известны обстоятельства жизни Евлогия. В конце 40-х годов Евлогий совершил путешествие на север полуострова, в его планах было пересечь Пиренеи и побывать во франкских землях, однако обстоятельства принудили его отказаться от этих намерений. Вместо этого он побывал в Памплоне, проехал по многим монастырям и повсюду собирал книги с неизвестными в Аль-Андалусе сочинениями латинских авторов. Возвращаясь домой, Евлогий некоторое время провел в Толедо. С 850 г. в Кордове разворачиваются драматические события, связанные с началом движения добровольных мучеников. Евлогия нельзя назвать главой и вдохновителем этого движения, но вскоре после его начала он принимает решение выступить в защиту его участников. По всей видимости, это послужило причиной его тюремного заключения, где он начал работать над своей «Памятной книгой святых» (Memoriale Sanctorum), посвященной жизни и обстоятельствам мученической смерти своих единоверцев-современников. Тогда же он писал письма-наставления двум другим узницам-христианкам Флоре и Марии, которые вскоре были казнены. После освобождения из тюрьмы Евлогий продолжил свои писательские труды и создал «Восхваление святых мучеников», а затем еще несколько гимнов, посвященных участникам кордовского движения. В 858 г. Евлогий был избран на епископскую кафедру Толедо, однако по не совсем понятным причинам не смог занять ее. Вскоре он снова был схвачен и предстал перед судом: поводом послужило его участие в судьбе Леокриции, девушки из мусульманской семьи, тайно крестившейся и сбежавшей из дома, чтобы постричься в монахини. Евлогий помог ей укрыться от преследователей, однако в конце концов оба они оказались в тюрьме. Теперь Евлогий повторил путь всех тех, о ком столько написал и кого прославлял. Он публично провозгласил хулу на пророка Мухаммада и начал проповедь христианской веры, за что и был обезглавлен в 859 г. Евлогия похоронили в церкви св. Зоила, а в правление Альфонсо III его останки вместе с мощами св. Леокадии были перенесены в собор Овьедо. Тогда же на север попали рукописи сочинений Евлогия, которые оставались в безвестности до XVI в., когда их издал историк Амбросио де Моралес.

Историки и искусствоведы часто подчеркивают посредническую роль мосарабов: благодаря им в северных христианских королевствах появились некоторые элементы мусульманской культуры в архитектуре и искусстве и многочисленные лексические заимствования из арабского в романсе, но не только. Образованные мосарабы стали хранителями традиций поздневестготской культуры, а также восточнохристианской, с которой они контактировали благодаря тому, что некоторые провинции Византии, как и Испания, были частью арабской империи. Так называемые мосарабские рукописи, хотя большинство из них созданы в леонских скрипториях (Антифонарий собора в Леоне XI в., Беат из Табара X в.), являются копиями более ранних манускриптов, привезенных монахами и священниками, эмигрантами из Аль-Андалуса. Они отличаются особым стилем письма (его принято называть вестготским) и миниатюр, в которых отмечают влияние иудейской традиции иллюстрирования Ветхого Завета и иллюстраций к научным трактатам античности, отдельные мусульманские элементы.

Мосарабский монастырь Сан Мигель де Эскалада (пров. Леон)

В архитектуре основным, но не единственным элементом, перенятым мосарабами у мусульман, стала подковообразная арка. Одним из самых ранних примеров ее использования в архитектуре христианского храма в Испании является церковь Санта Мария в Мельке. Прежде она считалась постройкой вестготских времен, но сейчас исследователи считают временем ее строительства вторую четверть VIII в., т. е. время, когда мусульмане только-только устанавливали свою власть на землях Пиренейского полуострова. С X в. подковообразная арка стал широко использоваться и в архитектуре леонских церквей.

Мудехары

История мудехаров, т. е. мусульман, проживавших на христианских территориях, начинается приблизительно с X в., когда в королевствах на Пиренейском полуострове появляются так называемые мудехарские альхамы (общины), просуществовавшие вплоть до эдиктов о принудительном крещении мавров XV–XVI вв. Сам термин «мудехар» происходит от арабского слова mudayyan, т. е. «тот, кто платит налог»; он использовался в кастильской и арагонской королевской документации для обозначения мусульманских подданных. Кроме того, христианские источники называют их также сарацинами и маврами.

Существенной частью населения мудехары становятся в XI в. Они живут и в городах, и в сельской местности. В основном мусульмане были крестьянами, занимались сельскохозяйственной деятельностью; в городах их было значительно меньше. Особенно много мудехаров было в Арагоне, благодаря политике арагонских королей, даровавших им широкие фуэро и привилегии, ставшие впоследствии образцом и для кастильской короны. Жили мудехары в Льейде, Тарасоне, Уэске, Туделе, Калатаюде, Дароке, Теруэле, Сарагосе и других арагонских городах.

С успехами Реконкисты в XIII в. численность мудехаров под властью христианских королей быстро растет. Отвоеванные у мавров земли и города как правило сохраняли большую часть мусульманского населения. Бежали на юг полуострова и в Африку только самые влиятельные и богатые мавры, как, например, было после взятия Толедо в 1085 г. Короли, понимая экономическое значение альхам для государства, всячески старались сохранить старое население, вернуть бежавших во время военных действий, привлечь новых поселенцев, чему служили и новые привилегии. Изгнание мусульман с их земель в это время было бы тем более невыгодным мероприятием, что все попытки привлечь на отвоеванные земли достаточное число христиан потерпели крах. Так, Жауме I Завоеватель, рассчитывавший после взятия королевства Валенсия в 1245 г. заселить ее христианами, ожидал прибытия сюда около 100 тыс. человек. Однако к 1275 г. переселилось только 30 тыс. христиан, к тому же отдавая предпочтение городам и пренебрегая сельской местностью. Так и сложилось, что именно мудехарское население обеспечивало процветание этих богатейших и столь важных для короны земель в последующие за Реконкистой столетия.

Мудехарские альхамы существовали не только на отвоеванном юге. Во многих северных городах полуострова в XIII–XIV вв. возникают или разрастаются, укрепляясь, морерии – мусульманские кварталы. Мусульмане жили даже в Наваррском королевстве, в это время впрямую не участвовавшем в Реконкисте. Здесь, правда, подавляющая часть мавров селилась в Памплоне.

По своему размеру и числу живущих в них мудехаров альхамы очень различались. Во второй половине XIII–XIV вв. самыми крупными были общины юга (Андалусии, Мурсии, Валенсии) и Арагона. К концу XV в. картина несколько изменилась в результате королевской политики, которая с XIV в. была направлена на ослабление мусульманского элемента на юге. Это было связано с антикоролевскими выступлениями мудехаров Мурсии. Кроме того, южные земли сильно страдали из-за военных действий, что приводило к упадку отдельных альхам. Об этом неоднократно сообщается в королевских грамотах, повествующих об уходе мусульманского населения в другие земли из-за бедствий войны, o многих смертях и запустении морерий. В 1399 г. альхама Алаканта сообщает о сокращении количества мудехарских хозяйств с 200 до 15–20, что было связано с высокими сеньориальными поборами. Южные альхамы страдали и из-за экстраординарных королевских поборов.

Неудивительно, что к 1495 г. в Севилье и Кордове насчитывается только по 45 хозяйств мудехаров, в Толедо – 43. Зато в других городах, в том числе и в северных, морерии значительно больше – и потому, что они способны воспроизводить себя, и потому, что они подпитываются иммиграцией из южных городов. Так, в том же 1495 г. в Авиле значится 251 домохозяйство мусульман, в Вальядолиде – 103. При учете меньших размеров северных городов роль морерий тем более велика. В Арагоне средний размер морерии для этого времени – 500 домов. В Сарагосе альхама достигала 3968 домохозяйств, в Калатаюде – 1027.

К сожалению не сохранилось сколько-нибудь надежных источников для определения численности мудехарского населения и динамики его развития для XIV в. Исключение, пожалуй, составляют лишь данные по налогам – поголовному и на кур – за 1315, 1355 и 1366 гг. Эти данные и материалы королевских грамот были обработаны М. Т. Феррер и Майол по альхамам Эльче, Эльды, Новельды и Аспе, Ориолы, Кревильенте и Алаканта (исследовательница сразу оговаривается, что цифры этих налогов относятся далеко не ко всем пунктам, населенным сарацинами, и далеко не ко всему XIV в.). В 1315 г. в Эльче проживало около 2100–2454 жителей-сарацин; в Эльде – 1200–1260; в Новельде – 840–900; в Аспе – 630–660. В 1355 г. население Эльды сократилось до 830 сарацин; население Новельды увеличилось до 953 человек, а Аспе – до 1168. В 1366 г. (после начала войны с Кастилией) наблюдается повсеместное сокращение мусульманского населения: в Эльде – до 351 жителя, в Новельде – до 408, в Аспе – до 624. Сарацинское население Кревильенте по разным данным к середине XV в. составляло от 250 до 351 человека. М. Т. Феррер и Майол отмечает, что такая разница в цифрах заставляет задуматься над данными непоголовного налога, которого могли избегать целые категории населения, и склоняется в пользу второй цифры.

В Алаканте к 1316 г. насчитывалось, видимо, около 255 жителей-сарацин. Материал королевских грамот в свою очередь свидетельствует о постоянном сокращении мусульманского населения Алаканта. В документе от 1399 г. говорится о 15–20 домохозяйствах мавров, т. е. о 52–70 жителях, в то время как документ от 1402 г. упоминает 8 или 10 домохозяйств – 28 или 35 жителей. Примерно такая же картина складывается в Ориуэле, где к XV в. альхама просто сходит на нет. В 1431 г. Ориуэла полу чает королевскую лицензию на восстановление морерии, но к 1446 г. работы так и не были начаты, и королевские сарацины не были поселены.

В целом, мы можем лишь строить предположения относительно того, какой была численность мусульманского населения после завоевания и какой из многочисленных факторов оказал наиболее существенное влияние на его рост или сокращение в дальнейшем. Известно, что на протяжении всего периода происходила эмиграция мудехаров в мусульманские земли. В XIV в. сарацины также стали эмигрировать из Арагона в Кастилию, в более благоприятные для себя условия: там налоги были ниже, и мудехары пользовались бо́льшим весом в обществе. Эмиграция иногда охватывала целые деревни или большие группы людей, о чем свидетельствуют королевские грамоты. Сарацины, продавая земли, дома и лавки, уходили целыми семьями, со всем движимым имуществом.

С другой стороны, если не считать некоторых репрессивных мер, предпринятых в Арагоне и Кастилии в связи с восстаниями мудехаров, королевская политика в течение XIII–XIV вв. отличалась большой терпимостью, что могло только способствовать росту населения.

В пользу того, что мудехары все-таки были значительной частью населения королевства Арагон, говорит тот факт, что королевская власть неизменно проявляет заботу о сохранении и благополучии альхам, подчеркивая свою заинтересованность в них.

Внимание короны к сарацинам объясняется также уже упоминавшимися экономическими интересами. Мудехары, становясь подданными христианских королей, облагались налогами, которые поступали непосредственно в казну. При разделе вновь завоеванных южных территорий Жауме I действовал как единоличный владелец, верховный собственник, даруя земли на условиях личного пожалования и ограничивая обычные для Арагона привилегии сеньоров. Здесь же важно отметить, что мудехарские налоги являлись важной статьей дохода короны. Ф. Х. Гарсиа Марко считает, что мудехары как вассалы короны занимали ключевые позиции в поддержании политической системы Арагона, являясь основным источником ренты. Помимо ординарных налогов (в разных землях они были в известной степени различными, что объясняется во многом поступательностью Реконкисты), мудехарские альхамы облагались единовременными поборами на ведение войны, коронацию, бракосочетание в королевской семье и т. д.

В качестве иллюстрации можно привести данные о субсидиях альхам арагонской короне в первой половине XIV в. Различные суммы были выплачены на: завоевание Альмерии (1309–1311 гг.); покупку графства Уржель (1317, 1318 и 1320 гг.); кампанию с Мальоркой (1319 г.); завоевание Сардинии (1322, 1323 гг.); завоевание Корсики (1322 г.); войны с Гранадой (1333, 1334, 1336 гг.); войну с королем Мальорки (1342–1344 гг.); войну против Марокко (1342 г.); присоединение Руссильона (1344 г.) и подчинение Сардинии (1344 г.); а также на бракосочетания инфант Констанции и Изабеллы. Поборы были наложены на 14 альхам Арагона, 16 – Валенсии и 4 – Каталонии.

Таким образом, мудехары (подчинявшиеся непосредственно короне) были той группой населения, которая обеспечивала многочисленные королевские расходы. Это, как уже отмечалось, заставляло королевскую власть всеми способами привлекать мудехарское население на свою землю и не допускать эмиграции. Короли щедро раздавали уехавшим сарацинам разрешения на возвращение в королевство. В 1296 г., когда шло завоевание Мурсии и прилегающих к ней территорий, Жауме II пожаловал маврам Албатерры, Коша, Кревильенте, Эльче, Эльды и Новельды и всем сарацинам королевства Мурсия грамоты на возвращение на их прежние места жительства, чтобы «могли жить и возделывать хлеб в безопасности и уверенно».

Позднее, в XIV в., короли не предпринимали никаких запретительных мер, даже если возвращались сарацины, тайно ушедшие вместе с гранадскими войсками, совершавшими набеги на юг королевства. В 60–70-е годы XIV в. были составлены грамоты о возвращении сарацин, уведенных в плен или ушедших по собственному желанию в Кастилию.

Королевская власть очень дорожила высококвалифицированными ремесленниками-мусульманами. Арагонские города вообще славились мастерами-мудехарами, которые продолжали заниматься своими традиционными ремеслами. Мудехары владели самыми разными профессиями: были башмачниками, кожевенниками, мясниками, ткачами, гончарами и т. д. Но особенно ценились оружейники, мебельщики, каменщики, кузнецы, красильщики, медики и специалисты по осадным машинам.

Мудехары также традиционно занимались системой водоснабжения. В XV в. мудехары назначаются в первые городские пожарные службы. Мусульманские альхамы также участвовали во всех мероприятиях, связанных с благоустройством и защитой городов и местечек.

Будучи подданными короля, мудехары платили налог не только деньгами, но и кровью. Они обязаны были являться на королевскую службу по приказу короля. Для современной историографии мавр, носящий оружие и сражающийся в христианском королевском войске, уже не является странной и неуместной фигурой: мусульманское население имело право обладать оружием и было обязано служить королю.

В 1296 и 1298 гг. Жауме II неоднократно рассылает приказы о призыве сарацин на помощь королевскому войску, осаждавшему в этот момент Альхаму. Заинтересованность короля в мусульманах объяснялась их знаниями в области осадных машин. Именно поэтому король повелевает, чтобы из 11 мест все сарацины были отправлены на помощь при осаде и доставили с собой осадные орудия. Король угрожал телесными и имущественными наказаниями всем сарацинам – мастерам по баллистам в случае, если они отказывались прибыть со своими машинами. Мавры, кроме того, снабжали королевское войско продовольствием и тягловым скотом.

Кроме участия в военных действиях, сарацины должны были также по приказу короля нести службу охраны, сопровождая королевских чиновников.

Мудехары привлекались королевской властью (в силу своих навыков и умений) и к иным работам. Так, сохранилась грамота Пере Церемонного, которая имеет целью разыскать кого-то, кто смог бы перевести письма, полученные от правителя Тлемсена. В еще одной грамоте, вышедшей из канцелярии того же короля, говорится о восстановлении его дворца в Уэске, которым занимались мавры. Мастерство мудехаров-строителей славилось по всей Испании, и возведенные ими постройки свидетельствуют о творческом развитии традиций мусульманского зодчества. Этот стиль получил название мудехар.

Башня над средокрестием собора в Тарасоне в стиле мудехар

Как видим, мудехары являлись весьма значительной группой населения; в то же время их этническая и конфессиональная обособленность ставила перед завоевателями-христианами задачу создания законодательных механизмов управления. Если до XII в. мудехарские общины существуют в христианских королевствах на тех же правах автономии, на каких традиционно существовали христиане и иудеи в восточных землях и городах, то с XIII в. активно проявляется стремление королевской власти выработать собственные нормы правового регулирования положения мудехаров.

Начало этому, как уже было сказано, положили арагонские короли, создав такие фуэро, как, например, фуэро Туделы (1115–1122 гг.) или Калатаюда (1120 г.). По фуэро Туделы мудехарам предоставлялись следующие привилегии: быть судимыми только собственными алькайдами, судьями и альгвасилами; сохранять свою мечеть; не отбывать военной службы; за насилия, учиненные над сарацинами, христиане карались по условиям этого же фуэро. Аналогичные свободы даровались маврам по фуэро Калатаюда. В нем, кроме того, им гарантировалась свобода торговли и указывалось, что мудехарская альхама имеет право устанавливать размер выкупа с лиц, совершивших убийство члена мудехарской общины. То же фуэро объявляло мавров, евреев и христиан равными перед законом. В сфере уголовного права равенство подобного рода подтверждается в фуэро Теруэля (1176 г.) и Дароки (1129 г.).

Нередко в основу фуэро ложились или попросту их замещали капитуляции, которые составлялись представителями альхамы и королевской власти при отвоевания того или иного местечка, города. Текст капитуляций мог варьировать, что было связано прежде всего с условиями сдачи. Однако постепенно вырабатывается своего рода формула капитуляций, просуществовавшая вплоть до взятия Гранады в 1492 г.

В конце XV в. в ходе завоевания Гранадского эмирата Католические короли также жаловали привилегии, опираясь на традиционные уже к тому времени тексты, бравшие в свою очередь за основу капитуляции арагонских, каталонских и валенсийских городов. Однако это уже было чистой проформой, тем более что гранадские города редко сдавались без боя и осады. Тем не менее, их мусульманам гарантировались личная свобода и право отправления культа, неприкосновенность жилища и уважение собственности.

Положение и нормы поведения мудехаров регулировались, кроме того, королевскими постановлениями и решениями кортесов. Нередко они шли вразрез с зафиксированным в фуэро обычаем. Как правило, подобные ордонансы имели так называемый ограничительный характер (особенно активно их стали принимать в XIV в.), поскольку они были призваны урезать свободы и привилегии мусульманского населения внутри христианского государства.

Королевская власть предоставляла мудехарским альхамам полную автономию и обязывалась соблюдать их права: отправление мусульманского культа, управление по своим законам и обычаям, свобода передвижения, включая право менять место жительства и право эмигрировать из страны, безопасность личности и имущества, свобода торговли, наличие собственной системы образования, наследования и т. д. Мудехары сохраняли свои мечети, школы, кладбища, имели своих муниципальных должностных лиц.

Функции должностных лиц мусульманской общины варьировали в зависимости от ее положения в королевстве, размера, позиций в городе. Чаще всего главной фигурой в администрации мусульманской альхамы был кади, кроме того, существовала должность главного кади королевства. Все кади назначались королем, обычно пожизненно, но с правом смещения. Кади мог быть и судьей, и главой местной общинной администрации. В крупных городах он занимался судебными гражданскими делами, а уголовные дела мог разбирать в присутствии байла и аламина, последний, кстати, в некоторых случаях также мог возглавлять мусульманскую администрацию. Аламин отвечал за соблюдение королевских прав и привилегий мусульман в альхаме. Его полномочия бывали очень широкими. В целом, состав и полномочия должностных лиц зависели от конкретного места и его истории. Кроме того, королевская власть также обладала юрисдикцией в альхамах и осуществляла ее через байла, сальмедину, альмотасена.

Еврейская культура в Испании

Про культуру евреев в вестготской Испании практически ничего не известно; принято считать, что, поскольку иудаизм регулярно оказывался подпольной религией и еврейский образ жизни тщательно скрывался, то соответствующая интеллектуальная деятельность и творчество сошли на нет. К тому же прекратились контакты с другими еврейскими общинами, и в этой атмосфере изоляции и гонений уровень иудейского образования существенно упал; возможно, впрочем, что и до того иберийские евреи не отличались большой ученостью. Так или иначе, вплоть до X в. они однозначно проигрывали своим восточным и итальянским соплеменникам.

Ситуация начала меняться с VIII в., когда испанские евреи оказались под исламской властью с ее лояльным отношением к их вероисповеданию. Кроме того, Испания стала частью огромной мусульманской империи, а испанские евреи – частью обширной восточной еврейской диаспоры с ее крупными интеллектуальными центрами в Палестине и Ираке (Вавилонии). Попав в этот контекст, испанские евреи наладили тесный контакт с вавилонской общиной, став практически ее культурной провинцией, в отличие от еврейства Италии, Германии и Франции, ориентировавшегося на Палестину. Из Вавилонии был заимствован весь культурный багаж: арамейский язык как язык высокой культуры, литургические тексты и тексты правовые, прежде всего – Вавилонский Талмуд, основа средневекового еврейского права (галахи). Посылая в вавилонские академии разнообразные юридические вопросы, испанские евреи получали ответы – responsa (самостоятельный и широко распространенный жанр еврейской правовой литературы); со временем переписка изменила свой характер, вопросы становились все более изощренными, а ответы – более пространными и уважительными. Постепенно в Испании сформировалась собственная ученая среда: открылись дома учения и академии и исчезла необходимость ездить учиться в Багдад, появились ученые высокого уровня и были составлены свои кодексы законов. В X в. связи испанского еврейства с иракским центром ослабели: достигнув определенного уровня в талмудической учености, а также экономического и политического процветания, андалусийская община перестала посылать вопросы, сопровождаемые денежными подношениями, в Багдад и стала ориентироваться на кордовский центр, развиваемый неусыпным попечением придворных евреев, которые стремились обеспечить политическую и культурную самостоятельность своей общины. Этот процесс шел параллельно утверждению независимости пиренейского исламского государства от аббасидского Багдада, кульминацией которого стало провозглашение Кордовского эмирата халифатом.

До X в. интеллектуальные интересы испанского еврейства были сосредоточенье исключительно в области религиозного законодательства. Это объяснялось, с одной стороны, необходимостью укрепления собственной религиозной доктрины с целью противостояния исламу и распространенному в Испании еврейскому сектантству (караимству); с другой стороны, в этом проявилось следование моделям мусульманской культуры, которая в тот период еще не развила других направлений. Авторы галахических сочинений с IX в. переходят с арамейского и иврита на арабский; арабское, а сквозь него и античное влияние прослеживается в организации материала и стилистике изложения. К X в. культурные горизонты пиренейских мусульман, а вслед за ними и евреев, расширяются; наступает так называемый «золотой век» еврейской культуры в Андалусии, в ходе которого складывается иудео-арабская традиция, или сефардский культурный тип, отличающийся от культуры ашкеназских евреев во Франции и Германии.

Основным каналом культурного влияния был язык. Арабский заменил евреям арамейский в качестве и разговорного, и литературного языка: поэтические и прозаические, научные и галахические тексты писались на арабском. Некоторые авторы (Маймонид, Иегуда Га-Леви) сокрушались по поводу использования «служанки» (арабского), а не «госпожи» (иврита), но языковая ситуация оставалась таковой на протяжении веков. Соответственно, имела место рецепция арабской терминологии, практики цитирования поэзии в серьезных трудах, литературных приемов и т. п.

Еврейская культура «золотого века» развивала те же области, что и путеводная для нее арабская культура: уже упоминавшееся законотворчество, библейскую экзегезу (в которой доминировало рационалистическое толкование, исходящее из презумпции аллегоричности библейского нарратива) и выросшую из того же рационалистического подхода религиозную философию, естественные и точные науки (медицину, геометрию, астрономию), ивритское языкознание и поэзию – на арабском и иврите. Поэзия является, пожалуй, самым широко известным достижением испано-еврейской культуры, символом ее «золотого века». Соответствующая среда была сформирована придворными евреями (Хасдаем ибн Шапрутом, Шмуэлем Га-Нагидом), которые занимались меценатством, и в частности, держали в своем окружении поэтов для воспевания собственных достоинств и свершений – по примеру арабских правителей и вельмож. Начиная с первого поколения андалусийских еврейских поэтов – Менахема бен Сарука и Дунаша бен Лабрата, которым покровительствовал Хасдай, и их учеников – в ивритскую поэзию внедрялись арабские эталоны: жанровые, метрические и тропические. Эта же специфика присуща и творчеству великих еврейских поэтов следующих поколений: Шломо ибн Габиролю, Моше ибн Эзре, Иегуде Га-Леви и др. В отличие от палестино-вавилонских поэтов и наследовавших им ашкеназов, испанские авторы не ограничивались литургической поэзией с ее строго определенным набором тем (восхваление Всевышнего, раскаяние в собственных грехах, оплакивание бедствий народа Израиля, упование на скорый приход Мессии), но культивировали всевозможные секулярные жанры с их гедонистическими мотивами, чуждыми еврейской религиозной традиции (застольные песни, оды, военные песни, любовную лирику и т. д.). При этом сильное религиозное и национальное чувство также присутствует в их текстах, где зачастую отражается неразрешимый конфликт между счастливым, благополучным «изгнанием» в процветающей Андалусии и тоской по «разрытому лисами» Сиону и разрушенному Храму.

Иегуда Га-Леви

Гениальный поэт, чье творчество считается апогеем «золотого века» испано-еврейской культуры, Иегуда Га-Леви (ок. 1075–1141) стал одним из самых известных представителей тех «потерянных поколений», чье благополучное существование в мусульманской Андалусии оборвалось с берберскими нашествиями XI–XII вв., а последующие годы были проведены в утомительных странствиях по христианской Испании или мусульманской Африке. До вторжения альморавидов Га-Леви жил в Гранаде, где получил типичное для еврейской андалусийской элиты образование – и арабское, и талмудическое, и вошел в избранный круг интеллектуалов – поэтов и философов, медиков и астрономов. Бежав из Гранады, он скитался по христианскому северу, потом осел в Толедо, где занимался врачебной практикой, но после убийства своего покровителя покинул Толедо и вновь начал странствовать. Поэзия Га-Леви (сохранилось более 800 его стихотворений) посвящена двум основным темам: страданиям изгнанников, обреченных на опасные скитания между христианами и мусульманами, Эдомом и Ишмаэлем, и тоске по Земле обетованной; недаром самые известные его поэтические циклы называются «Песни изгнания» и «Песни Сиона» («Сиониды»). Из последних нельзя не процитировать знаменитую элегию «Сердце мое на Востоке»:

Сердце мое на Востоке заброшено, я же на Западе сам.

Как же отдаться могу наслаждениям, пышным беспечным пирам?

Как я обеты исполню священные? Думы и боль об одном:

Край мой во власти Эдома жестокого, я же в чужбине рабом.

Слаще мне блеска и неги Испании груды руин и камней

Храма далекого, храма сожженного бедной отчизны моей…

(Пер. Л. Яффе)

За год до смерти поэт решился исполнить свое страстное желание и уехать в Святую землю и, распрощавшись с родными и друзьями, отплыл в Александрию. Скорее всего, Га-Леви умер в Египте, не дождавшись отплытия корабля в Палестину. Согласно же легенде, поэт достиг Иерусалима, но когда он целовал камни Святого города, распевая свою элегию «Сион, неужто ты не спросишь о судьбах узников твоих…», его затоптал конь сарацина.

Если светская поэзия стала самым прославленным явлением (но не уникальным – аналогичное наблюдалось в период расцвета итальянской еврейской культуры), то философия была наиболее важным и характерным культурным достижением испанских евреев, своего рода «сефардским брендом». Сефардская философская мысль не была оригинальна, но она искусно и систематически развивала и разрабатывала уже готовые концепции, адаптировала их к еврейской традиции. Ее зарождение связано с рецепцией античных философских учений через арабские переводы: сефарды забыли, как талмудические мудрецы предостерегали от «эллинской мудрости», которую позволительно изучать только тогда, когда «ни день, ни ночь». Испано-еврейская философия началась с неоплатонизма (Бахия ибн Пакуда, Шломо ибн Габироль, Авраам ибн Эзра), продолжилась эклектизмом и достигла апогея в аристотелизме (Авраам ибн Дауд, Маймонид). Наиболее авторитетным и знаменитым сефардским, если не вообще еврейским, трудом по религиозной философии является «Путеводитель заблудших» (или «Наставник растерянных», 1190 г.) Маймонида (1138–1204) – рационалистическая интерпретация иудаизма, попытка изложить доктрину иудаизма в перипатетических терминах, основанная на предположении, что аристотелевские концепции физики и метафизики уже заложены в Торе, и нужно только извлечь их оттуда путем аллегорического толкования. Маймонид и его последователи ориентировались на интеллектуальную элиту, читателей, «образованных в логике и физике», и видели господство интеллекта во всем: в устройстве мира, в отношениях человека с Богом, в соблюдении заповедей и т. д. Учение Маймонида оказало значительное влияние не только на еврейскую, но и на христианскую схоластическую мысль, в частности, на Альберта Великого, Фому Аквинского и Майстера Экхарта. Что касается еврейских последователей Маймонида, то в XIII в. они концентрировались в Провансе; там переводились сочинения Маймонида с арабского на иврит, создавались словари философских терминов по его трудам и т. п. В Испании собственная философская школа возродилась только в XIV в.; ее представители (Ниссим Жеронди, Моше Нарбони, Йосеф Каспи, Профиат Дюран, Шем Тов бен Шем Тов и др.) следовали учению Маймонида и писали комментарии на его сочинения.

Подход Маймонида вызвал также бурную критику, в первую очередь, со стороны ашкеназских талмудистов. С перемещением основной массы испанских евреев в христианскую Испанию наладились новые контакты – не с восточными, а с западными, франко-германскими еврейскими общинами. Испанские студенты ездили учиться во французские йешивы и, возвращаясь, становились носителями и проповедниками ашкеназского иудаизма; также в Испанию мигрировали германские раввины, спасавшиеся от погромов на родине. В результате в Сефараде сформировался мощный лагерь антимаймонистов, которые полагали, что Маймонид отдает предпочтение разуму перед верой и пытается рационализировать Тору, которая есть божественная сфера, человеческому интеллекту неподвластная, и видели в его учении угрозу ортодоксальному иудаизму. Кроме того, проашкеназская партия и поддержавшие ее средние и бедные слои испано-еврейского общества критиковали тех, кто придерживался наследия иудео-арабской культуры, прежде всего сефардскую элиту, за приверженность арабскому языку, наукам и светскому образу жизни и пренебрежение ивритом, законами иудаизма (прежде всего, введенным в Ашкеназе, но не утвердившемся в Сефараде запретом на поли– и бигамию) и собственной общиной. Оппоненты называли эту арабизированную прослойку богачей и интеллектуалов «исмаилитами Сарагосы», «высокомерными Барселоны» и т. п. Этот конфликт, имевший несколько измерений: религиозное, культурное, этическое и социальное, – в науке оценивался по-разному. Еврейская классическая историография видит в нем противостояние просвещенных сефардов, наследников «золотого века», протекавшего под покровительством исламских властей, – обскурантам и фанатикам ашкеназам, прозябающим под христианским гнетом. Иерусалимская «жалобная школа», напротив, противопоставляет ашкеназскому «чистому» иудаизму сефардский ассимиляционизм и видит в «высокомерных Барселоны» первых кандидатов на крещение во время погромов 1391 г. Современные оценки более осторожны и лишь подчеркивают аутентичный характер иудео-арабской традиции и импортированный – восторжествовавшего в результате талмудизма и нравственного ригоризма.

Полемика, выражавшаяся по большей части в обмене эпиграммами и письмами между двумя лагерями, имела две основные кульминации. В 1232 г. антимаймонисты, ради такого случая обратившиеся за помощью к доминиканцам, устроили в Южной Франции (в Монпелье) сожжение двух главных трудов Маймонида: философского («Путеводитель заблудших») и галахического («Повторение Закона»). Второй кульминацией было издание в 1305 г. Шломо бен Адретом, влиятельным барселонским раввином, двух постановлений, запрещающих изучение философии и других наук, кроме медицины, студентами, не достигшими 25-летнего возраста, и аллегорическое толкование Торы в целом. Вследствие утверждения этих запретов, сефардская философская школа хотя и осталась, но навсегда потеряла перспективы массового развития и господства в сефардском образовании. Наоборот, в Испании наблюдалось развитие талмудической казуистики и йешив, число которых достигло максимума к моменту изгнания.

В среде антимаймонистов в XIII в. зародилось движение мистиков, или каббалистов (Тодрос Абулафия, Йосеф Гикатила, Моше де Леон и др.). Каббала (ивр. «полученное», «предание»), исследуя те же понятия, что и философия, развивала теософско-теургическое направление в противовес рационалистическому и ортодоксальную, даже эзотерическую, традицию в противовес арабизированности и прочим влияниям извне. Помимо собственно мистической составляющей испанскую каббалу отличала очень существенная морализаторская направленность – критика секулярности и распущенности, адресованная прежде всего придворному классу. Самым значительным произведением в испанской каббале, да и вообще во всем корпусе еврейской мистической литературы, стала «Книга сияния» (Сефер Га-Зогар, или просто Зогар), приписываемая древнему мудрецу, но в действительности составленная кастильским каббалистом Моше де Леоном в 1280-х годах. Будучи мистическим комментарием к Торе, Зогар содержит также дидактические пассажи, осуждающие, в частности, полигамию и богатство и призывающие к строгому соблюдению заповедей и даже аскетизму. В сочетании мистицизма, аскетической и эсхатологической направленности этой книги принято усматривать параллель появившимся в тот же период францисканским учениям.

* * *

В пиренейских королевствах бытовало несколько терминов, обозначающих разные аспекты существования еврейской общины: альхама (aljama) – административная единица с точки зрения внешнего, королевского законодательства; кегила – административная единица согласно еврейскому праву, галахе; кагал – население общины, демографический базис кегилы (иногда также – общее собрание всех членов общины); худерия, каль (judería, call) – топографический базис кегилы, еврейский квартал. Понятия альхамы и кегилы необязательно совпадали: согласно галахе, любые десять мужчин могли объединиться и объявить себя кегилой, но королевская администрация не сочла бы это объединение альхамой – статус альхамы получали только достаточно крупные общины.

Еврейский квартал Жироны

Если мелкие общины зависели от более крупной общины, альхамы, чье руководство несло ответственность за взимание налогов со всех кегилот ее податного округа, а заодно временами и вмешивалось в их суд и управление, то собственно альхамы были единицами независимыми и автономными. Сефарды за все время своего проживания на Пиренейском полуострове так и не создали сколько-нибудь стабильной надобщинной организации, которая могла бы поддерживать постоянство межобщинных связей, регулировать внутриобщинное законодательство и управление, а главное – служить выразителем и защитником еврейских интересов во властных структурах. Подобная сеть не была создана в силу ряда причин: во-первых, государственная децентрализованность (политическая раздробленность Аль-Андалуса (с XI в.) и христианских королевств) препятствовала еврейской централизации; во-вторых, в ситуации относительного благополучия потребность в политическом единении не ощущалась; в-третьих, функцию политического лобби осуществлял не постоянный орган, а отдельные лица: номинальный глава еврейской общины королевства – «раввин двора» (rab de la corte) и прочие придворные евреи. Попытки объединения предпринимались лишь в периоды ухудшения взаимоотношений с христианским населением и ослабления поддержки властей, в связи с какими-либо эксцессами вроде наветов или погромов. Так, в 1354 г. в Барселоне был проведен съезд арагонских общин с целью создания общей казны для организации финансового воздействия на короля и папу римского; в 1432 г. аналогичный съезд кастильских общин собрался в Вальядолиде. Но регулярным это начинание так и не стало.

В сфере управления и суда альхамы были вполне самодостаточны. У каждой альхамы имелись свои установления, утвержденные королем, которые определяли правила выборов и систему управления. До XIII в. в испанских общинах доминировала олигархическая система. Власть находилась в руках у ограниченного круга семей, чьи представители, претендующие на руководство общиной, сочетали в себе три наиболее престижные в еврейском социуме характеристики: родовитость, ученость и богатство. Избираемые с учетом высокого имущественного ценза чиновники, именуемые аделантадо (adelantados), или берурим, или мукадемим, имели право оставаться на своем посту на второй срок, а иногда даже пожизненно или же, уходя с поста, назначать себе преемника.

Во второй половине XIII в. эта система претерпела существенные изменения в связи с появлением в еврейских общинах, ранее разделенных лишь на элиту и бедноту, среднего класса: зажиточных ремесленников, торговцев, врачей и иных профессионалов. Средний класс объединился с низшим в целях противостояния верхушке – придворным евреям и крупным купцам. Этот конфликт был социальным аспектом того глобального размежевания в сефардской среде, культурным аспектом которого была полемика вокруг наследия Маймонида. Бедные и средние слои еврейского общества, зачастую воодушевленные проашкеназским раввинатом, выступили против элиты, критикуя ее за светский образ жизни, арабизированность или испанизированность, отход от традиции, незнание иврита, несоблюдение заповедей и, конечно, за монополизацию власти в общинах. Особое недовольство общины вызывала практика евреев, так или иначе аффилированных при дворе, добиваться у короля снижения или даже освобождения от налогов и от обязанности занимать какие-либо общинные должности. Поскольку община должна была поставлять в казну фиксированную сумму, налоговое бремя, снятое с одного ее члена, перераспределялось среди остальных, и во многих общинах были изданы законы, запрещающие отдельным членам общины просить короля об индивидуальных налоговых льготах и прочих привилегиях и зачастую направленные на пресечение самостоятельных контактов с королем. Кроме того, запрещалось выходить из-под юрисдикци общины: «ни один [еврей] не имеет права освобождать себя от приказаний и решений общества».

К началу XIV в. среднему классу, заручившемуся поддержкой короля, во многих общинах удалось подорвать власть верхушки. За эту поддержку, однако, общины заплатили увеличением вмешательства короны в свою автономию. Сформировалась более демократическая система управления, при которой главным органом стал большой Совет (Йеца, Concilio, Concejo), составленный поровну из представителей трех «сословий» и осуществляющий контроль над исполнительной властью, т. е. коллегией чиновников. Эта коллегия тоже представляла теперь интересы всех трех слоев населения. Чиновники потеряли право назначать себе преемников и переизбираться на второй срок. Выборы в большинстве альхам были всеобщими и прямыми и устраивались в синагоге на Новый год. Исполнительная власть контролировала большинство сфер общинной жизни: сбор внутренних и внешних налогов, соблюдение галахических норм, назначение судей. В крупных общинах существовал религиозный суд (бет дин) и светский суд; также можно было обращаться в общегородской суд, но эта практика осуждалась еврейскими властями. В сложных ситуациях можно было апеллировать в королевский суд, но в таких случаях казна получала половину от любого наложенного штрафа. Штраф был самой распространенной мерой наказания; более суровыми наказаниями являлись конфискация собственности и херем – «отлучение от синагоги» или полное изгнание из общины. Кроме того, испанские альхамы – единственные во всей диаспоре – обладали уголовной юрисдикцией, что давало им право присуждать телесные наказания (порка, увеченье) и даже проговаривать к высшей мере наказания (казни). С XIV в. это право, рассматриваемое как крупная судебная привилегия, стало постепенно отниматься у альхам – сначала в Арагоне, а затем и в Кастилии. Помимо судей, коллегия чиновников назначала также общинных служащих, которым платили из общинной казны: синагогальных служек, канторов и проповедников, писцов, резчиков, учителей, врачей (в том числе делающих обрезание) и привратников, охраняющих худерию.

В испанских альхамах – по сравнению с более бедными французскими и германскими общинами – были особенно хорошо развиты службы социальной помощи. Как правило, в этой сфере доминировала частная инициатива, и общинное руководство участвовало только в качестве богатых донаторов. В большинстве общин функционировали благотворительные общества, или братства (хавурот), причем каждое занималось своей конкретной задачей: сбором одежды для неимущих, выдачей замуж бесприданниц, помощью больным, погребением бедных и одиноких членов общины. Инструментом социальной взаимопомощи служили также цеха, объединяющие именно бедных ремесленников. Традиции социальной благотворительности пережили изгнание из Испании и аналогичные хавурот функционировали в сефардской диаспоре.

* * *

Еврейские кварталы (худерии) изначально находились внутри городских стен, а со времен мусульманского завоевания, когда христианское население в массовом порядке покидало свои дома и бежало на север, – даже в самом центре города, около кафедрального собора (а впоследствии – мечети) и рыночной площади. Если худерия разрасталась, к ней могли добавляться дополнительные улицы или квартальчики, уже не в столь престижном районе города, а иногда и вне городских стен (так, в Барселоне были Большая и Малая худерии). Тем не менее, еврейские кварталы постоянно страдали от перенаселенности, даже богатые жители не имели возможности расширять свои дома. Сравнительно с христианской частью города дома были высокие, в несколько этажей, и зачастую два дома на противоположных сторонах улицы соединялись между собой. Несмотря на тесноту, во многих домах по арабской традиции сохранялись внутренние дворики с садиками.

Поначалу худерии были вполне открытыми и полноправными городскими кварталами. Они либо не окружались стеной, либо в стене было достаточно ворот, к тому же постоянно открытых. Имели место постоянные контакты с христианской частью города; многие еврейские торговцы и ремесленники держали свои лавки и мастерские вне худерии, а некоторые христиане, наоборот, открывали свое дело в еврейском квартале. Но постепенно, с XIV в., началась сегрегация еврейских общин, вызванная как необходимостью защиты от пасхальных и иных погромов, так и законами о сегрегации (apartamiento). Худерии смещались из центра города на его окраину, количество ворот сокращалось, и все чаще (ночью, в христианские праздники, по воскресеньям) они бывали закрыты; евреям сначала запретили ночевать в своих домах и лавках за пределами худерии, а потом и владеть ими, и вообще свобода передвижения евреев по христианской части города была минимизирована.

В худерии, помимо собственно жилых домов, обязательно было несколько мест, необходимых для религиозной повседневной жизни общины: синагога, школа и – в некоторых крупных общинах – высшая школа (йешива), купальня для ритуальных омовений (миква), кладбище, скотобойня, пекарня. Миквы были во всех общинах, даже самых маленьких, – у реки или на крышах домов, где в специальные резервуары собирали дождевую воду. В больших худериях были свои бани, жители же мелких кварталов пользовались общегородской баней, в расписании пользования которой выделялись дни для евреев и мудехаров. Свои скотобойни и пекарни также были только в больших общинах, могущих себе позволить платить за это ежегодный налог в казну; прочие пользовались общегородскими заведениями.

Главным центром общинной жизни была синагога. Вопреки запрету на строительство нехристианских культовых сооружений, новые синагоги возводились – самовольно или по специальным королевским привилегиям. Спонсорами постройки выступали богатые, в особенности придворные евреи, и их имена указывались в благодарственных надписях (одна из таковых сохранилась в синагоге Дель Трансито в Толедо, построенной на средства придворного еврея Шмуэля Га-Леви Абулафии). В крупных общинах было несколько синагог: общая Большая синагога (Synagoga mayor), а также частные домашние синагоги и синагоги братств или землячеств. В Большой синагоге помимо ежедневных, субботних и праздничных служб, а иногда и трапез, и религиозных церемоний (обрезания, обручения), происходила также вся гражданская и административная жизнь общины. Там проводили выборы чиновников и назначение общинных служащих, заседал Совет и коллегия аделантадо, зачитывали все постановления коллегии и королевские указы, приносили клятвы на Торе, провозглашали херемы, объявляли сделки по купле-продаже, чтобы выявить возможные препятствия к их законному осуществлению, во дворе синагоги собирали налоги.

Испанские синагоги состояли из двух основных частей – собственно молитвенного зала и двора, где осуществлялась финансовая и общественная деятельность; женская часть (пристройка или отдельное здание) имелась не во всех синагогах. Выстроены они были, как правило, в мудехарском стиле, с такими неизменными элементами, как арки, колонны, резьба по камню. Интерьер сефардских синагог отличало расположение скамей для прихожан вдоль всех четырех стен, а возвышение, с которого кантор ведет службу и на котором стоит стол для чтения свитка Торы, находилось в центре зала. С момента строительства синагоги места на скамьях распределялись либо между семьями, либо между всеми членами общины мужского пола, а иногда выкупались в полную собственность. В последнем случае часто происходила торговля и спекуляция местами, их закладывали, дарили, передавали по наследству. Богатые люди из соображений престижа и вложения средств покупали хорошие места в разных синагогах, не используя их, а бедные, наоборот, зачастую владели вдвоем одним местом, пользуясь им по очереди, и это совместное владение порождало конфликты, которые разрешались только в суде.

Синагога Санта Мария ла Бланка в Толедо

Интерьер испанских синагог и особенно синагогальная утварь известны нам лишь по немногочисленным книжным миниатюрам, которые, в частности, не дают ответа на вопрос о том, как хранились свитки Торы – самый сакральный предмет в синагоге и главное достояние еврейской общины: в матерчатых чехлах (меилим), как в сефардских синагогах после изгнания из Испании, или в деревянных кованых футлярах, или ларях (тиким), как в восточных еврейских общинах. В иллюминированных сефардских манускриптах изображены и тиким, и меилим. Возможно, эти варианты украшения и хранения Торы в Сефараде в какой-то момент сменили друг друга, подтверждением чему служит легенда о чудесном спасении еврейской общины Сарагосы от неминуемой гибели. Во время ежегодной ярмарки, когда в город приезжал король, евреи выходили его приветствовать и в знак особого почтения выносили самое дорогое, что у них было, – свитки Торы в деревянных футлярах. Но однажды они решили, что приветствовать Торой, даденной Царем Небесным, царя земного – это святотатство, и стали выносить пустые футляры. Эта хитрость долгое время оставалась незамеченной, пока один придворный конверсо ее не выдал. Король решил проверить его слова и раскрыть футляры во время праздничной церемонии, а в случае обмана – изгнать всех евреев из королевства. Однако ночью синагогальному служке явился пророк Илия и приказал вставить свитки Торы в футляры. Церемония прошла гладко, король был доволен своими верными еврейскими подданными, а доносчика-конверсо казнил. Однако с тех пор испанские евреи хранили свитки в матерчатых чехлах, под которыми невозможно было скрыть пустоту.

Раздел 4. Христианские королевства Испании в XIV–XV вв.

[10]

Глава 1. Кастилия во второй половине XIV – середине XV в.

Династия Трастамара: новое и старое

В Кастилии, как и всюду в Европе, середина XIV в. стала временем тяжелых испытаний и важных перемен. Население пиренейских королевств резко сократилось в результате «Черной смерти» – эпидемии чумы, опустошавшей Европу в 1347–1352 гг. По всей Испании вымирали целые кварталы в городах, пустели деревни. В некоторых местах умерло до ¾ населения, так что некому было возделывать поля. В этих условиях резко возросла стоимость рабочих рук.

Сеньоры пытались сохранить свои доходы на прежнем уровне за счет вовлечения в торговлю, получения своего рода компенсации от королевской власти в виде публичных должностей, пенсий, пожалования новых земель, но прежде всего – за счет усиления давления на крестьян. С одной стороны, стремясь сохранить свои доходы, они вспоминают о давно забытых повинностях, с другой – все чаще прибегают к краткосрочной аренде; обновляя ее условия при перезаключении договоров, сеньоры могли приспосабливаться к изменениям рыночной конъюнктуры. Прежние общественные отношения сильно трансформировались, социальная напряженность заметно возросла, насилие было нормой жизни. Участился разбой на дорогах; соперничество аристократических кланов часто перерастало в открытые вооруженные столкновения, в которых гибли в основном не рыцари, а крестьяне и горожане, разрушались не только замки, но и селения и города. К этому надо прибавить продолжавшееся соперничество Кастилии с Арагоном и Португалией, а также втягивание Пиренейских стран в Столетнюю войну, причем вмешательство Англии и Франции самым непосредственным образом влияло на ход событий.

В Кастилии 1369–1516 гг. обычно выделяют как отдельный период ее истории – время правления династии Трастамара. Однако годы правления Католических королей Фернандо и Изабеллы (1474–1516), хотя они и принадлежали к этой же династии, традиционно рассматриваются как самостоятельный этап, весьма отличный от предыдущего и во многих отношениях заложивший основы развития страны в последующие столетия.

Приход к власти новой династии, принесший с собой значительные перемены (иногда историки называют их даже «Трастамарской революцией»), был обусловлен событиями правления Педро I (1350–1369), вошедшего в историю как Педро Жестокий (el Cruel), хотя известен он и под другим прозвищем – Справедливый (el Justiciero). Любопытно, что в это время в Арагоне правил Пере IV, а в Португалии – Педру, причем к обоим иногда тоже иногда применялось прозвище Жестокий Но насколько оно было оправдано по отношению к королю Кастилии?

Педро, сын Альфонсо XI и Марии Португальской, вступил на престол, когда ему еще не исполнилось и 16 лет, после внезапной смерти от чумы его отца. Король Альфонсо имел многолетнюю счастливую связь с севильской аристократкой Леонор де Гусман, родившей ему пять сыновей, причем близнецы Энрике и Фадрике были старше законного наследника. Альфонсо даровал своим незаконным отпрыскам высокие титулы и огромные владения: старший, Энрике, получил титул графа Трастамара (от которого и произошло название основанной им династии), а Фадрике стал магистром ордена Сантьяго. Естественно, Педро ненавидел своих единокровных братьев и их мать, опасаясь, что власть и ресурсы, которыми располагали бастарды, могут представлять серьезную угрозу для его власти. Уже в 1351 г. Леонор была схвачена и через несколько дней убита. Немедленно последовал разрыв с бастардами, которых поддерживала часть кастильской знати, тем более что король сделал своим главным советником знатного португальца Жоана Афонсу де Албуркерке, который был его воспитателем.

В 1351 г. в Бургосе вспыхнули волнения из-за решения короля собрать с города не вотированный кортесами налог; во время них был убит сборщик налогов. Король в ответ казнил одного из зачинщиков, знатного аристократа Гарсиласо де ла Вега и нескольких его сподвижников. Эта казнь вызвала недовольство, а затем и волнения как на севере, так и на юге страны. На юге восстал один из крупнейших аристократов Андалусии, Алонсо Фернандес Коронель, а в Астурии старший из бастардов, Энрике, укреплял свои замки, то ли опасаясь королевских преследований, то ли сам собираясь восстать против законного короля. К этому добавлялись почти постоянные трения с Арагоном, периодически перераставшие в военные столкновения. Поскольку в обеих странах правили короли с одинаковым именем, борьба между ними получила у историков название Войны двух Педро (1356–1369 гг.). С 1358 г. вражда с Арагоном приобретает новую окраску, поскольку именно с арагонской территории в пределы Кастилии вторгается мятежный бастард Энрике, покинувший Кастилию еще в 1354 г. Год за годом Педро сражался с истинными и мнимыми врагами, но суровые расправы порождали всё новые бунты.

В последовавших событиях важную роль сыграла многолетняя связь Педро с Марией де Падилья, придворной дамой жены своего советника Албукерке Изабел де Менезеш. Из всех своих походов Педро возвращался именно к ней, она родила ему сына и дочерей. Король стал назначать родственников Марии на важные должности, что вызывало недовольство других претендентов. И знать, и простой народ все более склонны были считать, что именно Мария де Падилья толкает короля на безумные и кровавые решения. Наконец, возникли осложнения в отношениях с Францией, едва заключив столь важный с дипломатической точки зрения брак с французской принцессой Бланкой Бурбонской, Педро через считанные дни после свадьбы оставил двор и уехал к Марии, поскольку узнал, что обещанное за невестой богатое приданое выплачено не будет. Через год он объявил союз юридически недействительным и отправил Бланку в заточение, заключив новый брак – с Хуаной де Кастро, которую, однако, он тоже вскоре оставил. Последствия столь странного для монарха поведения не заставили себя ждать и оказались очень тяжелыми не только для короля, но и для всей страны. Начались дипломатические осложнения с Францией, поведение Педро осудил папа римский, росло недовольство знати, которое теперь разделял и прежде поддерживавший короля линьяж Кастро. От короля требовали примирения с Бланкой Бурбонской, разрыва с любовницей и отмены пожалований ее родственникам, но он ответил новыми расправами. Один из бастардов, Фадрике, был по приказу короля схвачен и убит, другие бежали за пределы королевства.

Надгробная статуя Педро I

В 1358 г. бастард Энрике, опираясь на помощь Арагона, вторгся в Кастилию. Сначала он действовал успешно, но в 1360 г. был разбит и бежал в Наварру. Между тем подозрительность короля всё возрастала, за победой над Энрике последовали новые казни, не миновавшие и ближайших соратников. В 1361 г. умерла в заточении Бланка Бурбонская; некоторые современники утверждали, что она была отравлена по приказу короля.

В 1366 г. бастард Энрике, прежде выступавший лишь как мятежный вассал (и оправдывавший свой поведение тем, что он восстал против короля-тирана, попирающего божественные и человеческие установления), выдвинул претензии на кастильский трон. К тому времени непредсказуемые репрессии Педро отвратили от него многих сторонников из числа знати, а бесконечные и не всегда удачные войны, требовавшие больших денежных субсидий, лишили его опоры в городах. Энрике вторгся на территорию Кастилии, 16 марта 1366 г. короновался в Калаорре, а в мае того же года вступил в Толедо. Педро бежал в Аквитанию, чтобы искать помощи у Эдуарда Черного принца – знаменитого английского военачальника, сына и наследника короля Эдуарда III, находившегося там со своими войсками. Педро заключил с англичанами договор, сделав им серьезные экономические и территориальные уступки. В начале 1367 г. он вернулся в Кастилию вместе с войсками англичан и наваррцев. В сражении под Нахерой Энрике был разбит, многие его соратники попали в плен, однако сам он спасся и не сложил оружия. На его сторону переходили всё новые города, и фактически в стране оказалось два государя. Черный принц, недовольный тем, что Педро не собирался выполнять условия соглашения, оставил Кастилию, Энрике же получил подкрепление из Франции во главе с другим прославленным полководцем того времени – Бертраном Дюгекленом. Новая битва между братьями-соперниками произошла в 1369 г. недалеко от Монтьеля. На этот раз Педро потерпел поражение и отступил в свой замок, который был сразу же осажден войском Энрике. Втайне от своего соперника Педро пытался вступить в переговоры с Дюгекленом, чтобы тот выпустил его из замка, но Дюгеклен, изъявив притворное согласие, заманил короля в свой шатер, куда ворвался Энрике. В поединке с братом Педро был убит.

Оценивая противостояние двух братьев, следует учесть, что королю Педро довелось взойти на трон в годы кризиса, серьезно усугубившего и без того непростую ситуацию. Примем во внимание и то, что король несомненно отличался не только военным талантом и решительностью, но и широтой взглядов и тонким вкусом: его дворец в Алькасаре Севильи свидетельствует о симпатии к стилю мудехар, а покровительство евреям разительно контрастирует с политикой первых правителей династии Трастамара. Показательно, что на стороне Энрике в большей мере выступали земельная аристократия, клир и духовно-рыцарские ордена, а в территориальном плане – внутренние, относительно более отсталые области, в то время как Педро поддерживали наиболее динамичные элементы общества, связанные с международной торговлей; он находил опору в таких быстро развивавшихся, открытых торговле и внешним влияниям городах, как Севилья, Бургос или Ла Корунья. Наконец, нельзя забывать и о том, что львиная доля известий о жестокостях короля восходит к его политическим противникам, одержавшим победу ценой мятежа и еще очень долгое время нуждавшимся в легитимации; им было не просто выгодно, а прямо-таки необходимо представить поверженного монарха кровожадным тираном, заслуживающим смещения и смерти. Впрочем, жестокие расправы, конечно же, имели место – как у очень многих правителей того времени.

Взошедший на престол Энрике II (1369–1379) смог захватить и удержать трон лишь благодаря поддержке значительной части кастильской знати и потому должен был разделить с ней обретенные им экономические ресурсы, политическую и судебную власть – не случайно он известен под прозвищем Милостивый (el de las Mercedes). Ему приходилось балансировать между могущественными общественными группами, некоторые из которых были едва ли не столь же влиятельными, как и королевский дом, и очень скоро он вынужден был расстаться со значительной частью тех ресурсов, которые самыми суровыми методами пытался сосредоточить в своих руках его предшественник.

В борьбе за королевские милости, за право участвовать в делах управления соперничали равно влиятельные группы. Это соперничество концентрировалось в Королевском совете, члены которого имели важную привилегию – право говорить непосредственно с королем. И способность в ходе обсуждения обосновать свою точку зрения и убедить в ней слушателей ценились очень высоко.

В то же время, сами обстоятельства прихода к власти нового монарха – мятеж против законного правителя, гражданская война и братоубийство – поставили перед ним и его приверженцами задачу легитимации их власти, обоснования оправданности и законности их действий. Это потребовало от защитников победившей династии обновления логических и риторических приемов, которые переставали быть лишь предметом отвлеченного интереса и начинали непосредственно влиять на политику. Теперь кастильские интеллектуалы несколько иначе, не так, как прежде, пытались определить природу государства и королевской власти, объяснить происходившие на их глазах изменения.

В каком-то смысле новатором оказался и сам Энрике II, который, придя к власти в результате мятежа, отчетливо осознавал, что худшая угроза монархии – в самой королевской семье, и хотел найти противовес своей многочисленной родне, передав часть властных полномочий двум влиятельным общественным группам – кабальеро и летрадо. Словом «летрадо» в Испании называли лиц с университетским образованием, обычно незнатного происхождения. Часто обязанные своей карьерой королевской власти, они готовы были верно ей служить, не забывая, впрочем, и о собственных интересах; применительно к другим странам эту группу часто называют легистами.

Своим родственникам – братьям и племянникам – Энрике II даровал обширные владения, только им он жаловал титулы графов и герцогов, они получили и два высших военных поста. Но зато он оговорил, что все их владения, титулы и должности не являются наследственными и после смерти тех, кому они пожалованы, подлежат возвращению короне. Более того, он не доверил своим родственникам ни одного важного политико-административного поста. Две высшие должности политического характера и все должности в рамках местного управления были отданы кабальеро; правда, титулов в то время они не приобрели, зато получили земли, в том числе из королевского патримония.

Многие земли и доходы, полученные в те времена представителями знати, вскоре превратились в майораты. Институт майората, в основе которого лежал принцип передачи старшему из наследников почти всего отцовского имущества или по крайней мере его большей части, в XIV–XV вв. постепенно распространялся все шире. Короли жаловали представителям высшей знати привилегию основать майорат и тем самым закрепляли за ними соответствующие земли: если прежде земли легко и часто переходили из рук в руки, то продать, заложить или обменять имущество, входившее в состав майората, можно было только по особому королевскому разрешению, которое монархи давали лишь в исключительных случаях.

Распространение института майората неразрывно связано с другим важным новшеством того времени. Речь идет о процессе, который видный испанский историк Сальвадор де Моксо назвал сменой старой знати новой знатью. Суть этого явления заключалась в том, что те аристократические роды, которые господствовали в Кастилии в XII–XIII вв., в XIV в. в большинстве своем пресеклись: одни погибли в войнах с мусульманами или португальцами, других выкосила чума, третьи стали жертвами репрессий короля Педро. Лишь сравнительно немногие древние аристократические роды, такие как Гусман, Манрике или Мендоса, выжили и сохранили прежнее влияние, да и то чаще их младшие ветви. Образовавшийся социальный вакуум немедленно был заполнен новой знатью, состоявшей частично из возвысившихся местных кабальеро, частично из эмигрировавшей в Кастилию иностранной знати (особенно из Португалии, но также и из Арагона, Наварры. Франции). В результате в конце XIV–XV вв. на авансцене социально-политической жизни оказалось несколько десятков родовитых семей, возвысившихся в основном уже при новой династии. Именно они стали ее главной опорой, что не мешало многим из них периодически пытаться навязать монархам свою волю и свою модель государства. Новая знать продолжала господствовать в стране еще примерно в течение двух столетий; это такие роды, как Пачеко, Суньига, Веласко, Альварес де Толедо и многие другие. Все они в XV–XVI вв. получили от королевской власти титулы герцогов, маркизов или графов. Среди дворцов, замков, монастырей, капелл в соборах, которые можно видеть и сегодня, значительная часть была построена или основана именно ими.

Фактически новая знать приобретала не только земли, но и судебную и военную власть на местном уровне. Однако и ее власть, в свою очередь, уравновешивала оформившаяся как раз в это время королевская аудиенсия – судебный орган, где господствовали летрадо.

И в XIV, и в XV в. кабальеро и летрадо играли ту роль, которую определила им королевская власть: одни служили трону на военном поприще, другие – на судебно-административном, но обе группы поддерживали монархов в их борьбе с родственниками. Однако очень скоро обозначились различия в социально-политических взглядах этих групп. Кабальеро, неизменно оставаясь воинами, претендовали на участие в светском управлении и были пропитаны духом аристократизма. Летрадо развивали теорию, помещавшую короля во главе организованной свыше и всегда неизменной пирамиды институтов, управляемых должностными лицами, происхождение и индивидуальный облик которых не имели значения, важны были лишь преданность монарху и профессиональная компетентность.

* * *

Энрике II, отняв трон у своего единокровного брата, приобрел трудное наследство. Несмотря на все расправы Педро, многие города и аристократы долго хранили ему верность, и новый монарх, в свою очередь, вынужден был прибегнуть к жестоким расправам. Энрике пришлось вести борьбу с Португалией и одновременно с Наваррой. Он послал эскадру к берегам Гиени на помощь Франции, которая нанесла поражение англичанам. Англия представляла в это время большую опасность для нового короля, поскольку два сына английского короля Эдуарда III – герцог Ланкастерский и герцог Йоркский – были женаты на дочерях короля Педро и Марии де Падилья – Констансе и Изабелле, причем герцог Ланкастерский с одобрения своего отца провозгласил себя королем Кастилии, и лишь морские победы Энрике и его вторжение в Аквитанию заставили англичан умерить аппетиты.

Только к концу правления Энрике были урегулированы отношения с Португалией и Арагоном; мир был заключен и с Наваррой, так что в стране наступил период относительного спокойствия – впрочем, кратковременный и весьма неполный, поскольку Энрике и его ближайшие потомки, в отличие от Педро, отнюдь не благоволили евреям; начались их преследования, а потом и погромы.

Энрике наследовал его сын Хуан I (1379–1390), который в целом продолжал политику своего отца. Возобновилась война с Португалией, но вскоре был вновь заключен мир. Намечался брак португальской инфанты Беатриш с сыном Хуана. Однако после того как король овдовел, он предпочел сам жениться на Беатриш, причем с важным условием: если король Португалии Фернанду I умрет, не оставив наследников мужского пола, престол должен перейти к Беатриш, что предполагало последующее слияние двух пиренейских государств под эгидой Кастилии. Однако в Португалии существовала мощная оппозиция этому плану. Во главе ее после смерти Фернанду встал незаконный сын покойного короля ависский магистр Жоан; вторгшиеся в Португалию кастильские войска были в 1385 г. разбиты под Алжубарротой. Сам король тогда спасся, но многие его ближайшие соратники погибли или попали в плен. Одновременно, опираясь на поддержку Португалии, возобновил свои претензии на кастильский трон герцог Ланкастерский. Хуан I, не желая вступать в войну, заключил с ним союз, устроив брак его дочери от брака с дочерью Педро I со своим сыном инфантом Энрике, наследником престола. Молодые супруги получили титул принцев Астурийских, который с тех пор носили наследники кастильского престола. Таким образом, соединились потомки двух враждовавших между собой братьев – Педро и Энрике, и династия Трастамара была хотя бы отчасти узаконена.

В момент смерти Хуана I его старший сын, наследовавший ему под именем Энрике III (1390–1406), был еще ребенком. Такие ситуации всегда сопровождались в Кастилии, да и не только в Кастилии, усилением высшей знати и ослаблением королевской власти. Так случилось и в данном случае: регенты больше заботились о собственных выгодах, чем о пользе королевства. Однако король, не отличавшийся крепким здоровьем и вошедший в историю с прозвищем Болезненный (el Doliente), обладал сильной волей и умом. В 14 лет он объявил себя совершеннолетним. Энрике сразу же лишил знать ряда чрезмерных привилегий, которые она узурпировала в годы его малолетства в ущерб казне, некоторых покарал, многих заставил вернуть в казну захваченные ими статьи доходов и имущество. В возобновившейся войне с Португалией Энрике быстро вернул под власть Кастилии захваченный было португальцами Бадахос; его флот успешно действовал и против португальцев, и против мусульманских пиратов из Африки. В его правление было начато присоединение к Кастилии Канарских островов, завершенное спустя столетие, при Католических королях. Показателем возросшего международного авторитета Кастилии стало предпринятое Энрике III посольство к Тамерлану (1403–1406 гг.), во главе которого был поставлен Руй Гонсалес де Клавихо.

Посольство к Тамерлану

Отправление посольства к Тимуру, которого европейцы называли Тамерланом, вскоре после его победы над Баязидом при Анкаре было связано со стремлением Энрике III, как и некоторых других европейских монархов, найти в Тимуре потенциального союзника против турок. Посольство возглавил кастильский аристократ Руй Гонсалес де Клавихо (ум. в 1412 г.). Во время пребывания посольства в Самарканде Тимур, готовившийся в это время к походу на Китай, умер, и существенных практических результатов эта дипломатическая миссия не имела. Зато описание путешествия, составленное главой посольства на основе дневниковых записей (возможно, при участии монаха Алонсо Паэса де Санта Мария), было опубликовано в 1582 г. и вызвало большой интерес читателей, поскольку содержало экзотические эпизоды, описания флоры и фауны увиденных путешественниками стран, нравов и обычаев населявших их народов. Книга Гонсалеса де Клавихо, с одной стороны, хорошо вписывается в обстановку возросшего интереса к далеким странам в преддверии эпохи Великих географических открытий, с другой – остается важнейшим источником по истории Передней и особенно Средней Азии начала XV в.; описания самого Тимура и его столицы – Самарканда – приобрели хрестоматийную известность. Эта книга, как и чуть более поздние «Странствия» Перо Тафура, считается классикой литературы путешествий XV в.

Энрике III умер, когда его наследнику Хуану II не было и двух лет. Стране вновь угрожал период анархии, произвола знати и войны всех против всех, который, однако, удалось по крайней мере отсрочить благодаря личным качествам регента. Им стал младший брат покойного короля инфант Фернандо, который несколько позже за отвоевание им у мусульман города Антекера (1410 г.) получил прозвище Антекерского.

Хуан II, Альваро де Луна и арагонские инфанты

Политическую историю Кастилии на протяжении большей части XV в. часто описывают как «борьбу королевской власти с мятежной знатью». Такое определение на первый взгляд очевидно, но нуждается в уточнениях. Все масштабные внутриполитические конфликты с участием короля и знати обязательно сопровождались конфликтами внутри королевской семьи: между братьями, отцом и сыном, дядей и племянником и т. д. Такого рода столкновения в королевской семье были одной из политических констант средневековой Кастилии: вспомним борьбу Альфонсо X против его сына Санчо, Альфонсо XI против его дяди Хуана Мануэля, Педро против Энрике; Хуан I держал в заточении и изгонял своего кузена и своего сводного брата. Для XV в. то же самое можно сказать о правлении Хуана II и Энрике IV, да и Изабелла пришла к власти, оттеснив собственную племянницу. Аристократы столь же неизбежно раскалывались на две или три партии. Близкие по происхождению и статусу своих членов, они и вели себя в политике примерно одинаково, и говорить о «монархической» и «аристократической» партиях нет оснований: противостоявшие друг другу партии были в равной степени – ситуативно – «монархическими» и «аристократическими».

В 1412 г., после того как в 1410 г. умер последний представитель древней арагонской династии Мартин I, новым королем Арагона был избран дядя Хуана II Кастильского, Фернандо Антекерский, почитавшийся кастильской знатью как образец рыцарства. Это событие, вошедшее в испанскую историю под названием «соглашение в Каспе», сыграло огромную роль не только в арагонской, но и в кастильской истории. Фернандо Антекерский, будучи регентом при малолетнем кастильском короле Хуане II, хотя никогда не пытался свергнуть или иным образом устранить малолетнего племянника (что по нормам того времени явно свидетельствует в его пользу), однако в полной мере воспользовался данными ему полномочиями, чтобы наделить своих сыновей Альфонсо, Энрике, Хуана, Санчо и Педро обширными владениями и огромной властью. Старший, Альфонсо, должен был унаследовать необозримые владения отца в Кастилии; второй, Хуан, стал сеньором нескольких богатых кастильских городов (в том числе Медины дель Кампо с ее уже тогда знаменитыми ярмарками) и герцогом Пеньяфьель, и к тому же женился на наследнице Наваррского королевства; третий, Энрике, стал магистром Сантьяго в 1409 г. и сеньором Альбукерке и других земель; четвертый, Санчо, получил сан магистра Алькантары в 1408 г. в возрасте всего лишь восьми лет. Став после избрания их отца на трон арагонскими инфантами, они надеялись сохранить и даже приумножить свои владения и власть в Кастилии. С ними почти всю свою жизнь боролся фаворит Хуана II коннетабль Кастилии дон Альваро де Луна (1390?–1453), умный, целеустремленный и энергичный политик, на долгие годы подчинивший слабовольного короля своей власти.

Два аристократа при дворе Хуана II

Яркой фигурой и при дворе, и в интеллектуальной жизни Кастилии первой трети XV в. был Энрике де Вильена, известный также как Энрике де Арагон и маркиз Вильена (1384?–1434). Потомок и кастильских, и арагонских королей, блестящий придворный, оставивший двор и закончивший дни в опале, ученый-эрудит, знаток многих языков, увлекавшийся магией, Вильена был при дворе Хуана II своего рода «белой вороной». Экстравагантность поведения и занятия оккультными науками уже при жизни принесли маркизу репутацию чернокнижника, заключившего сделку с дьяволом. О широте интересов Вильены говорят его сочинения: «Трактат об Астрологии», «Трактат о проказе», «Трактат об искусстве разрезать [пищу]», посвященный гастрономии и правилам прислуживания за столом, «Искусство слагать стихи» – первая дошедшая до нас кастильская поэтика, аллегорико-мифологический трактат «Двенадцать подвигов Геркулеса». Он впервые перевел на кастильский «Божественную комедию» Данте и «Энеиду» Вергилия. Позже, в XVII в. Вильена-маг станет героем произведений таких авторов, как Лопе де Вега и Хуан Руис де Аларкон.

«Ученейшим человеком нынешнего времени» называл Вильену Иньиго Лопес де Мендоса маркиз Сантильяна (1398–1458), который, в отличие от Вильены, интересен скорее как воплощение общего правила, чем как исключение. Знатный аристократ, он добился того, что его род вышел на первые роли в политической жизни Кастилии; проявил себя и на полях сражений. Однако, по словам современника, «оружие не мешало его ученым занятиям, а ученые занятия – оружию». Он собрал великолепную библиотеку, состав которой свидетельствует об интересе владельца к античности и Ренессансу; заказывал переводы античных текстов. Сантильяна отличался необычным для аристократа интересом к народному творчеству, он собрал и прокомментировал множество пословиц и поговорок, положив начало испанской фольклористике и заслужив прозвище «маркиз поговорок». Современники высоко ценили его талант, познания, и изящество стиля. Первым в Испании он стал писать сонеты. В историю литературы Сантильяна вошел как фигура переходная от Средневековья к Возрождению.

Политическая ситуация в стране быстро менялась, союзы возникали и распадались; чтобы достичь могущества и влияния, необходимых для расширения, сохранения либо восстановления родовых владений и привилегий, многие аристократы регулярно заключали и нарушали соглашения, предоставляя свою помощь то одной, то другой стороне и отказывая в ней, пока не будут удовлетворены их требования. Для многих правилом стало выжидать и присоединяться к той партии, которой их поддержка обеспечит победу.

В своем поведении аристократы не только руководствовались соображениями сиюминутной выгоды, но и следовали давним традициям кастильской политической теории и практики. Эти традиции предполагали, с одной стороны, достаточно прочные позиции монарха. С другой стороны, акцентировалась его обязанность управлять страной справедливо и не передавать всей полноты власти фавориту (который считался приемлемым лишь как помощник короля в делах управления), а также сотрудничать со знатью и делить с ней власть (а тем самым и богатства). Оттеснение знати от власти представлялось тиранией, и именно в ней обвиняли дона Альваро.

Аристократы того времени чувствовали себя неразрывно связанными с королевской династией. Но, хотя они были верны ей как некоему идеалу, быстро менявшаяся ситуация при дворе, прихоти монархов и постоянное соперничество в среде знати делали выбор затруднительным даже для самого лояльного подданного.

Кастильские короли династии Трастамара обычно жили недолго: до Фернандо и Изабеллы в среднем 38 лет. Поэтому из первых четырех правителей династии Трастамара двое вступили на престол несовершеннолетними, так что государство долгое время управлялось опекунами; к тому же Хуан II, а вслед за ним и Энрике IV оказались слабыми правителями, контролируемыми своими фаворитами. Но быть может главной причиной политической нестабильности в Кастилии первой половины XV в. стало именно разделение династии Трастамара на две ветви: ведь Фернандо, став королем Арагона, не отказался от своих кастильских владений. А когда после его смерти Хуан II и его фаворит попытались вернуть их, инфанты использовали Арагон как базу для борьбы с Кастилией.

Таким образом, на протяжении нескольких десятилетий XV в. кастильским аристократам приходилось выбирать между слабым кастильским королем из династии Трастамара и сильным арагонским из той же династии. Причем Альфонсо V Арагонский (1416–1458) успешно покорил Неаполь, приближаясь к идеалу монарха, в то время как Хуан Кастильский, пассивный в военных делах, не раз уклонялся от выполнении своих королевских обязанностей, передав почти всю полноту власти фавориту. Так что это был и выбор между честолюбивым и авторитарным фаворитом кастильского короля и ненасытными сыновьями арагонского. Аристократы поддерживали ту или другую партию в зависимости от сулимых выгод. Примерно половина аристократических родов всегда была на стороне короны, однако ни постоянной «партии знати», ни постоянной «партии короля» не существовало, состав обеих групп постоянно менялся. Многие магнаты готовы были терпеть Альваро де Луна как противовес влиянию арагонских инфантов, но были недовольны, что он узурпировал власть у короля и использовал ее, чтобы обогащать одних аристократов за счет других.

Незаконный отпрыск знатного арагонского рода, Альваро де Луна в 1420–1453 гг. подолгу фактически правил страной. Он сосредоточил в своих руках огромные богатства и владения, титулы графа Сан-Эстебан де Гормас и коннетабл я Кастилии (с 1423 г.), магистра ордена Сантьяго (с 1445 г.). На протяжении четверти века борьба коннетабля с арагонскими инфантами шла с переменным успехом, дважды (в 1427 и 1439 гг.) врагам Альваро де Луна удавалось удалить его от двора. Правда, конец 20-х – начало 30-х годов XV в. были в Кастилии относительно спокойными, что позволило в 1431 г. предпринять военные действия против Гранады, увенчавшиеся важной победой при Ла Игеруэле. Однако в 1440-е годы борьба между Альваро де Луна и инфантом Хуаном (к тому времени давно уже королем Наварры) возобновилась, а 19 мая 1445 г. королевская партия (или, вернее, партия Альваро де Луна) разбила своих противников в битве при Ольмедо. Правда, эта победа оказалась пирровой: после нее против коннетабля объединилась кастильская знать, которую поддержали наследник трона инфант Энрике и жена короля Изабелла Португальская. После долгих колебаний Хуан II согласился на арест и казнь Альваро де Луна, обвиненного в том, что он околдовал короля. Казнь фаворита произвела глубокое впечатление на современников, поскольку, во-первых, король предал смерти того, кто с детства был его другом, и, во-вторых, впервые со времен Педро Жестокого кастильский монарх приказал обезглавить своего вассала. Сам король умер в следующем, 1454 г.

Гробница короля Хуана II в монастыре Картуха де Мирафлорес под Бургосом

Яркая личность и трагическая судьба Альваро де Луны стали фактом не только испанской истории, но и культуры. Она словно иллюстрировала представления о всевластии фортуны. Ему посвящены пьесы Тирсо де Молина и романсы, его имя фигурирует в произведениях Хорхе Манрике, маркиза Сантильяны, Сервантеса.

Кабальеро и летрадо в интеллектуальной культуре Кастилии

Одна из отличительных черт кастильской культуры XV в. – соперничество и полемика между кабальеро и летрадо, между «оружием» и «словесностью» (armas и letras). Это соперничество, однако, не стоит понимать в том смысле, что в Кастилии XV в. аристократы, чьим главным занятием была война, противостояли раннеренессансным ценностям и вообще духовной культуре, воплощенным исключительно в деятельности летрадо. На деле обе группы принадлежали к одному сословию – благородному, но кабальеро защищали совместимость armas и letras, причем действительно удачно их сочетали, в то время как летрадо подчеркивали, что letras не слишком соответствуют военным занятиям, и им должны предаваться наиболее искушенные в латыни – т. е. они сами. Кабальеро подтверждали свои утверждения собственными биографиями: большинство поэтов, историков, библиофилов и переводчиков в Кастилии XV в. принадлежали как раз к числу кабальеро, а не летрадо. Строго говоря, сочетание военных занятий и литературного творчества характерно для кастильского общества на протяжении нескольких столетий, в то время как противостояние armas и letras не было традиционным в кастильской литературе. Эта антиномия, выдвинутая лишь в 20-е годы XV в., пожалуй, наиболее рельефно прослеживается в творчестве двух ее представителей, воплощавших в чем-то сходные, а в чем-то противостоявшие друг другу тенденции. Это Педро Лопес де Айала, более известный как канцлер Айала (1332–1407), и его младший современник Алонсо де Картахена (1384–1456). который и был главным рупором идеи несовместимости armas и letras.

Айала, политический деятель, дипломат, историк, писатель и поэт, родился в одной из самых знатных семей Страны Басков. Первоначально его готовили для церковной карьеры, и он получил прекрасное образование. В 1353 г. Лопес де Айала поступил на службу к Педро Жестокому, и таким образом началась его военная карьера. Он долго хранил верность королю, но во время войны с Энрике Трастамарским, пока Педро находился во Франции, перешел на сторону его противника. В битве при Нахере Айала попал в плен к союзникам Педро – англичанам; по истечении шести месяцев он был выкуплен своей семьей. Взяв верх над своим противником, Энрике II щедро наградил Айалу, пожаловав ему земли и титулы.

Лопес де Айала был искусным дипломатом и сумел войти в доверие к королям династии Трастамара, став советником сначала Энрике II, а потом и Хуана I. Последний подтвердил все пожалования своего отца и добавил к ним новые. Показательно, что злосчастное для кастильцев сражение при Алжубарроте (1385 г.) Хуан I дал вопреки мнению Айалы. Сам Айала попал тогда в плен к португальцам и находился на чужбине до 1388 г., пока его не выкупили за огромную сумму в 30 тыс. золотых доблей. Снова оказавшись при кастильском дворе, Айала стал членом регентского совета при малолетнем Энрике III. Влияние и могущество Айалы все возрастало, в 1398 г. Энрике III назначил его канцлером Кастилии. В последние годы своей жизни Айала продолжал заниматься государственными делами, но не меньше внимания уделял литературной деятельности, которая развивалась в различных направлениях: поэзия, история и переводы.

Главное поэтическое произведение Айалы – «Придворный рифмоплет». Начинает он с рассказа о своих недостатках, чтобы потом перейти к анализу пороков современного ему общества. Он касается всех социальных слоев, не забывая и об обитателях дворцов; осуждает коррупцию и злоупотребления в церковной и государственной иерархии, отмечает кризисные явления, критикует, иронизирует, наставляет.

Широко известны переводы Айалы с латыни на кастельяно: «Об утешении философией» Боэция, «О высшем благе» Исидора Севильского, «О злоключениях знаменитых мужей» Боккаччо, I, II и IV Декады Тита Ливия.

Лопес де Айала – один из лучших прозаиков и самый проницательный историк той эпохи. Он оставил после себя хроники всех королей, которым служил: Педро I, Энрике II, Хуана I и частично Энрике III (до 1396 г.); в общей сложности описанные им события охватывают почти 50 лет (1350–1395). Айала уже не просто хронист, а именно историк, превосходно подготовленный, критически отбирающий материал для повествования и реалистичный. Не ограничиваясь простым описанием событий, он стремится проникнуть в их суть, а огромный литературный талант автора делает чтение его хроник очень увлекательным. Обычно бесстрастный в повествовании, Айала, однако, пристрастен и даже откровенно враждебен по отношению к Педро I, которому он когда-то изменил и с которым сражался. В результате именно созданный Айалой портрет свергнутого короля заложил основы мифа о крайней жестокости Педро. Хроники Айалы еще долго служили образцами для исторических сочинений.

Совсем иным был жизненный путь Алонсо де Картахена. Крупнейший испанский латинист, переводчик, дипломат, епископ Бургоса (с 1435 г.), он родился в семье обращенного в христианство иудея Пабло де Санта Мария, также долгое время бывшего епископом Бургоса. Он получил блестящее образование, приобрел видное положение при королевском дворе. Картахена был послом в Риме, и его деятельность в этом качестве высоко оценил один из самых знаменитых «ренессансных пап» – Пий II. Как представитель Хуана II в 1434 г. он выступил с речью на Базельском соборе, в которой доказывал превосходство кастильской монархии над английской, объясняя это более древним происхождением первой и возложенной на кастильских монархов миссией по избавлению христианского мира от неверных; на вершине иерархической пирамиды он помещает папу Римского, чуть ниже – императора, а потом королей, и первым среди них называется король Кастилии. Картахена был защитником сильной королевской власти и высказывался против излишних притязаний знати на власть.

Картахена организовал школу, в которой особое внимание уделялось древним языкам; из нее вышел, например, знаменитый латинист Алонсо де Паленсия. Сам Картахена прославился своими переводами Цицерона, Сенеки, Боккаччо. Его предисловия к ним носят скорее гуманистический характер, нежели схоластический, и в целом его можно считать проводником гуманистического влияния в Испании.

Оба автора, воплощавшие противостояние armas и letras, аристократ Айала и летрадо Картахена, по-разному смотрели на королевскую власть и на роль в делах управления тех социальных групп, которые они представляли. Но широта интересов, глубокое знание античности, знакомство с работами итальянских гуманистов позволяют рассматривать обе эти фигуры как непосредственных предшественников культуры Возрождения в Кастилии.

Глава 2. Предвестия перемен: Кастилия в годы правления Энрике IV

Начало правления

После смерти Хуана II кастильский трон занимает его сын Энрике IV (1454–1474). Этот монарх получил самые нелестные характеристики на страницах хроник современников: он безволен, нерешителен, уступчив, легко поддается влиянию, непоследователен и, проведя молодость в погоне за удовольствиями, совершенно не склонен к государственной деятельности. Авторы критикуют даже его внешний вид – манеру одеваться «как мориск», намекают на его нетрадиционную ориентацию, а хронист Альфонсо де Паленсия и вовсе делает фигуру Энрике IV антитезой образу идеального монарха. Даже учитывая нередко пропагандисткую направленность хроник, основным объектом внимания которых были Католические короли, следует признать, что во многом современники были правы – в период правления Энрике IV внутренние проблемы достигли, возможно, наивысшей остроты. Все же, следует отметить, что предпринимались попытки стабилизировать ситуацию, приносившие, правда, кратковременный успех, а идеями, которые королю так и не удалось воплотить в жизнь из-за сильного внутреннего сопротивления и недостаточной твердости характера, воспользовались его более удачливые преемники.

Первые годы правления Энрике IV характеризуются относительным внутренним спокойствием, связанным с завершением гражданской войны. Корона пытается закрепить свой успех: отменяет репрессивные меры предыдущего периода, освобождает представителей знати, в предшествующие годы оказавшихся в заключении, подписывает договор с Арагоном. Не столь сильно давала о себе знать нехватка денег, во многом благодаря тому, что корона пользовалась всеми выгодами управления доходами орденов Сантьяго и Алькантара. Общий язык со знатью по-прежнему удается находить при помощи пожалований земель, титулов, привилегий, рент. Король идет на уступки, пытается лавировать, создавая себе опору, но в результате получает только еще более обогатившуюся оппозицию.

Сразу по вступлении на трон Энрике пришлось решать внешнеполитические вопросы. Ориентиры короля во внешней политике были предсказуемы – нацеленность на альянс с Португалией и Францией и поддержание мирных отношений с Арагоном. Последнее оказалось наиболее сложной задачей, так как росло напряжение между Энрике IV и Хуаном II Наваррским, будущим королем Арагона. Кастильский монарх поддерживал сына Хуана II, Карлоса, принца Вианы в борьбе за власть в Наварре. И несмотря на мирные переговоры с Хуаном II в 1457 г. (в Альфаро), в дальнейшем непростые отношения с арагонским престолом вновь дадут о себе знать – в период гражданской войны в Кастилии Хуан II будет оказывать поддержку восставшим против Энрике IV грандам.

Союз с Португалией Энрике скрепил брачными узами. Матримониальная политика короля отражала внешнеполитическую линию Кастилии. Брак Энрике с Бланкой Наваррской (1440), дочерью Хуана II, был признан несостоятельным, и после его аннулирования Энрике снова женился. Второй супругой Энрике в 1455 г. стала Хуана Португальская, сестра короля Афонсу V. Только спустя семь лет после вступления в брак королева родила дочь. Но поскольку Энрике подозревали в неспособности иметь детей, а королеву – в связи с фаворитом короля Бельтраном де Ла Куэва, отцовство вызывало сомнения у многих подданных. Король вошел в историю как Энрике Бессильный (Impotente), а инфанта Хуана получила прозвище Бельтранеха по имени ее возможного отца.

Брак с Хуаной Португальской был заключен в южном городе Кордова, поскольку Энрике планировал начать войну с Гранадой, продолжив тем самым отвоевание полуострова. Король выбрал удачную для этого момента тактику – он намеревался брать Гранадский эмират «измором», т. е. вымотать противника долгим противостоянием, истощая его ресурсы и поддерживая внутренние распри. Позднее схожим образом будут действовать и Католические короли. Но просчет Энрике был в том, что для такого важного предприятия требовались не только немалые средства, коими корона не обладала, но и внутренний порядок в государстве, который позволил бы монарху сосредоточиться на военных действиях. Кроме того, подобная тактика ведения войны – стремление избежать крупных сражений, ограничиваясь незначительными столкновениями, – не оправдывала ожиданий слишком многих заинтересованных лиц, поскольку армия привыкла действовать с помощью оружия и искать славы на поле боя, а знать – получать ощутимую выгоду после крупных побед. Гранадская кампания, в ходе которой были взяты Эстепона и Химена де ла Фронтера, растянулась на несколько лет и закончилась мирными переговорами в 1459 г. Выбранная королем тактика оправдывала себя: устав от натиска со стороны кастильцев, жители сами покидали города. В 1462 г. кастильскими силами были отвоеваны такие стратегически важные пункты, как Гибралтар и Арчидона. В дальнейшем, вплоть до начала 80-х годов, на пограничных территориях довольно часто происходили столкновения между силами эмира и кастильцев.

Период правления Энрике IV – это время расцвета фаворитизма. Не успела закончиться история с Альваро де Луна, как новый фаворит занял его место: на протяжении более двух лет Кастилией практически единовластно правил Хуан Пачеко, маркиз Вильена.

Хуан Пачеко, фаворит Энрике IV

Хуан Пачеко (1319/21–1474) – личность неоднозначная, но, без сомнения, яркая. Он появился на свет в знатной семье португальского происхождения, карьеру начал в качестве пажа инфанта Энрике. Современники отмечают, что юноши были очень близки, доказательством расположения кастильского наследника стал титул маркиза Вильены, дарованный ему королем Хуаном II по просьбе Энрике. Титул жаловался вместе с землями, которые частично были владениями Арагонской Короны. Позже опасения за сохранность маркизата стали одной из причин негативного отношения его обладателя к браку Изабеллы и Фернандо. Возвышение Хуана Пачеко связано с годами правления Энрике IV, который назначил его своим майордомом. По выражению одного из хронистов, Энрике IV сделал Пачеко из обычного небогатого рыцаря «самым могущественным и богатым в своих королевствах». Пожалования короля были очень щедрыми даже после того, как маркиз выступил против него в гражданской войне. В результате обширные земли Хуана Пачеко представляли собой огромное владение, занимающее площадь более 25 тыс. кв. км, где проживало около 150 тыс. «вассалов». Кроме того, в 1467 г. маркиз получает сан магистра ордена Сантьяго. Поэт Хорхе Манрике в своих произведениях сравнивает могущество Хуана Пачеко и его брата Педро Хирона с королевским.

Энрике IV на миниатюре того времени

Современники писали о Хуане Пачеко как о человеке, обладавшем всеми необходимыми для политика качествами: проницательностью, благоразумием, осмотрительностью и терпением. В то же время он был скрытен, изворотлив и способен на любые действия ради достижения собственного благополучия. Маркиз был трижды женат и имел 19 детей, включая внебрачных. Самым известным его сыном стал Диего Лопес Пачеко – один из основных представителей и руководителей антикоролевской лиги, сложившейся после смерти Энрике IV.

Хуан Пачеко не смог полностью устранить своего соперника – другого королевского фаворита Бельтрана де Ла Куэва, хотя на время сумел значительно уменьшить его влияние на короля. Ревностно Пачеко относился и к представителям семьи Мендоса, близким к королю. Соперничество королевских придворных, стремящихся удовлетворить свои амбиции и возросшие аппетиты, осложняло и без того непростую ситуацию в королевстве. Свобода действий, которой располагали по очереди королевские фавориты, напоминала положение Альваро де Луна при Хуане II.

Во внутренней политике Энрике IV в целом придерживался той же линии, что и его предшественники. Королю не удалось покончить с внутренними беспорядками; лишь на время подавив внутреннее сопротивление, он попытался провести в жизнь ряд непопулярных мер, которые очень скоро вызвали новую волну недовольства разных социальных сил. Энрике IV, стараясь избежать все возраставшего контроля со стороны высшей знати королевства, не единожды назначал на должности, в том числе церковные, людей, интересных и выгодных именно короне, причем часто ими были выходцы далеко не из самых могущественных семей. Так, Бельтран де Ла Куэва был сыном рехидора Убеды; он возвысился именно благодаря пожалованиям Энрике IV, от которого получил сан магистра ордена Сантьяго (1462/1463), графства Ледесма и Уэльма, герцогство Альбукерке. Несколько раз он женился на представительницах влиятельнейших семей королевства. Мигель Лукас де Ирансо, входивший в состав Королевского совета, а в 1458 г. ставший коннетаблем Кастилии, родился в небогатой семье и ко двору Энрике IV попал из свиты Хуана Пачеко. В ближайшем окружении монарха некоторое время находился и Диего Ариас Да́вила – выходец из семьи иудеев, конверсо, который при помощи Альваро де Луна оказался в окружении графа Сифуэнтеса, а затем при королевском дворе. Энрике IV пожаловал Диего Ариасу высокую должность главного контадора.

В 1459 г. была предпринята попытка реформировать Королевский совет, изменив его состав в пользу летрадо. По замыслу короля, в совет должны были войти 2 прелата, 2 кабальеро и 8 летрадо. Но на деле изменить состав и функции совета удалось лишь преемникам Энрике IV.

Кроме того, корона предпринимала попытки подсчитать и взыскать присваиваемые знатью на протяжении многих лет суммы от сбора налогов. Клир был также недоволен взиманием с церкви крупных субсидий. Всеобщее негодование вызывал рост налогов: потерпев неудачу пополнить казну за счет магнатов, корона пыталась справиться с дефицитом с помощью налогового нажима на города, что приводило к восстаниям. Негативную ответную реакцию порождала также не раз практиковавшаяся порча монеты. Непоследовательность и нерешительность, отличавшие действия Энрике IV, выдавали его неспособность к управлению государством и подрывали авторитет короля в глазах подданных.

Недовольство политикой короны вылилось в образование антикоролевской лиги, в состав которой вошли представители самых могущественных кланов королевства. Провозглашая своей целью восстановление порядка в государстве, участники лиги на самом деле стремились защитить и по возможности преумножить свои владения. Лига начала складываться в конце 50-х гг., а окончательно оформилась к середине 60-х. Уже в мае 1460 г. на встрече в Алькале де Энарес была выработана предварительная программа действий. Первоначально идейным лидером оппозиции стал архиепископ толедский Альфонсо Каррильо, позднее к нему примкнул его племянник фаворит короля Хуан Пачеко, который никак не мог добиться от Энрике сана магистра ордена Сантьяго и опасался, что этот лакомый кусок достанется Бельтрану де Ла Куэва. О своей поддержке заявил и арагонский король Хуан II, желавший восстановить влияние Арагонской Короны на кастильские дела и регулярно получавший обещания со стороны оппозиции. Участники лиги вели переговоры с Энрике IV. Близкие к королю Бельтран де Ла Куэва и Педро Гонсалес де Мендоса выступали против переговоров с лигерами и за прекращение политики пожалований. Но в этот период начинают проявляться не самые лучшие личные качества Энрике IV, который имел обыкновение впадать в депрессию и забывать о своей роли в государстве, отстраняясь от дел. Поэтому Хуану Пачеко не составило труда убедить его в необходимости заключить договор с оппозицией (август 1461 г.).

После смерти Карлоса де Виана (1461 г.) династия Трастамара была представлена тремя возможными наследниками – кастильскими инфантами Альфонсо и Изабеллой, сводными братом и сестрой Энрике IV, и сыном Хуана II Арагонского Фернандо. Последний был провозглашен наследником Арагонской Короны (Каталаюд, 1461 г.). С именем малолетнего инфанта Альфонсо оппозиция связывала свои надежды установить в будущем контроль над короной. Ситуация резко меняется с рождением инфанты Хуаны в 1462 г. – Альфонсо и Изабелла автоматически исключаются из числа претендентов на кастильский трон, что поставило под угрозу выполнение плана оппозиции. Участники антикоролевской лиги находят следующий выход: они объявляют и настаивают на том, что Хуана не может быть дочерью Энрике IV, а потому не имеет права ему наследовать. Вопрос, был ли Энрике отцом Хуаны, до сих пор остается открытым. Хроники, авторами которых являлись современники событий, в подавляющем большинстве своем настаивают на неспособности Энрике иметь детей. Однако кастильские хроники создавались во времена Католических королей Фернандо и Изабеллы, к которым авторы были настроены весьма лояльно, поэтому их точка зрения относительно рождения Хуаны предсказуема и должна подвергаться серьезным сомнениям. На сегодняшний день нет ни одного документального свидетельства в пользу отцовства Бельтрана де Ла Куэва. Но сложившиеся на тот момент обстоятельства давали оппозиции повод надеяться на успех. Часть высшей знати королевства, в том числе маркиз Вильена, снова вступила в переговоры.

Вероломство ищущих личной выгоды королевских приспешников и слабость характера монарха во всей полноте проявились во время каталонского восстания. Каталонская Депутация, «выбирая» себе правителя взамен неугодного им Хуана II Арагонского, в 1462 г. предложила корону Энрике IV. Согласившись, Энрике отправил силы на помощь восставшим. Однако король снова строил неосуществимые планы, так как он не только не был способен при необходимости действовать решительно, но и переоценивал экономические возможности Кастилии. Оппозиционно настроенная знать не была заинтересована ни в усилении Энрике за счет Каталонии, ни в осложнении отношений с Хуаном II, поэтому Альфонсо Каррильо и маркиз Вильена вели переговоры за спиной короля. Они убедили Энрике отказать в помощи Каталонии, ссылаясь на возможные осложнения в отношениях с Францией. Это позволило французскому королю заключить выгодный для него пакт. По условиям Арбитражной сентенции (Байона, 23 апреля 1463 г.), кастильский король отказывался от притязаний на Каталонию, а в качестве компенсации получал часть наваррской земли (Эстелья). Но на деле никакой компенсации не последовало. После личной встречи с французским королем Людовиком XI Энрике понял, что был предан членами лиги, которые вели двойную игру. Крайне возмущенный, он снова призывает к себе Бельтрана де Ла Куэва и Педро Гонсалеса де Мендоса.

Гражданская война

Вторая половина правления Энрике IV, стремительно терявшего авторитет среди подданных, была крайне неудачной. Уже проявились все недостатки проводимой королем политики, и аристократия, привыкшая добиваться своего посредством военных действий, вновь восстала против короны. Состав лиги определился к 1464 г., во главе оппозиции, включавшей влиятельнейших грандов королевства, стояли Хуан Пачеко, его брат Педро Хирон, магистр Калатравы, и его дядя архиепископ толедский Альфонсо Каррильо. Лигу по-прежнему поддерживал арагонский король. Трудно переоценить мощь оппозиции: владения мятежников занимали существенную часть королевства и, проходя через центр, граничили с Португалией и Арагоном. Лига представляла реальную силу, а те магнаты, что не вошли в ее состав, заняли выжидательную позицию. Их невмешательство покупалось короной хаотичными пожалованиями земель, рент, должностей (особенно с 1464 г.). На стороне Энрике тем временем оставались верные ему семьи Мендоса, Альба и др., но и они не были довольны действиями и нерешительностью короля.

Согласно манифесту, оглашенному в сентябре 1464 г. в Бургосе, обвинения и требования мятежных грандов сводились к следующему. Энрике IV вменяли в вину несоблюдение интересов аристократии и отстранение ее от власти в угоду лицам более низкого происхождения; порчу монеты, несправедливое распределение налогов; излишнюю лояльность по отношению к иноверцам – иудеям и мусульманам. Участники лиги требовали признать наследником кастильского престола малолетнего инфанта Альфонсо, отстранить от власти Бельтрана де Ла Куэва и т. п. Энрике IV, как и ранее, склонен был скорее к ведению переговоров, нежели к решительным действиям. И он идет на уступки: в октябре 1464 г. признает наследником инфанта Альфонсо, хотя и с условием, что тот женится на своей племяннице Хуане, и отдаляет от двора Бельтрана де Ла Куэва. Таким образом, корона капитулировала перед мятежной аристократией.

В следующем году в Медине дель Кампо участники лиги составляют сентенцию, принятие которой окончательно ослабило бы королевскую власть и поставило ее под постоянный контроль аристократии. Этот интересный документ из 29 пунктов содержит программу преобразований, составленную при участии представителей городов. Некоторые из ее пунктов – требования, не раз звучавшие на заседаниях кортесов. Преамбула сентенции указывает на необходимость заботиться о католической вере (борьба с ересями и проч.) и призывает отдалить от королевского двора иноверцев. Авторы сентенции требуют предоставления знати личной неприкосновенности и настаивают на создании особого комитета, члены которого (из числа мятежников) занимались бы решением дел, касающихся дворянства и духовенства. Без согласия этого органа король не мог бы заключать представителей знати под стражу. Лигеры планировали проведение денежной реформы, изменение состава и функций некоторых органов власти. Городам, имеющим представительство в кортесах, предоставлялась свобода в выборе прокурадоров. Кроме того, согласно арбитражной сентенции, сокращалась личная охрана короля.

Энрике, в свойственной ему манере, сперва склонялся к принятию сентенции, но вскоре аннулировал ее и начал готовиться к военным действиям – Кастилия вновь вступила в гражданскую войну. Пытаясь справиться с беспорядками в королевстве, король восстановил Генеральную эрмандаду Кастилии (1465 г.). Но поскольку в деятельности эрмандады знать усматривала угрозу своим интересам, она была упразднена уже в 1469 г. В 1473 г., эрмандада снова была воссоздана по причине множившихся правонарушений. У Энрике IV не было ни средств, ни характера, чтобы контролировать и направлять деятельность этого органа, однако позднее его идеей воспользуются Католические короли, создавая собственную Генеральную («Святую») эрмандаду.

В июне 1465 г. участники лиги объявили о свержении Энрике IV и провозгласили королем малолетнего инфанта Альфонсо.

На следующий же день уже от имени нового монарха составляется письмо, в котором впервые открыто утверждается, что инфанта Хуана не является дочерью Энрике. В государстве, где одновременно действовали два монарха, воцарилась анархия. В состав лиги вступают все новые участники, самыми преданными ей городами стали Бургос, Толедо, Вальядолид и др. Такая популярность лиги – результат действий короля и его фаворитов: чрезмерное налоговое бремя, порча монеты, неспособность справиться с множившимися беспорядками на местах. Однако противостояние затягивалось, и преимущество лиги становилось все менее очевидным, в то время как Энрике продолжал избегать решительных сражений. Но битва все-таки произошла в 1467 г. при Ольмедо и закончилась победой королевских войск. И снова, вместо того, чтобы воспользоваться успехом, Энрике идет на переговоры, чем разочаровывает своих сторонников.

«Авильский фарс»

Члены лиги устроили в Авиле театрализованную детронизацию (1465 г.), получившую в научной литературе название «Авильский фарс». Рядом со знаменитыми древними стенами города Авила на открытом пространстве был сооружен деревянный помост, чтобы все желающие могли наблюдать за происходящим. На помост водрузили королевский трон, а на него – траурно одетую статую-куклу со всеми необходимыми символами власти (короной, скипетром, шпагой), похожую, по утверждению хрониста Диего де Валера, на Энрике IV. Затем перед статуей зачитали предъявляемое обвинение: были озвучены жалобы и претензии, перечислены преступления, совершенные королем, описано бедственное положение Кастилии, в котором она оказалась по его вине. После оглашения этого перечня примас Кастилии Альфонсо Каррильо сорвал со статуи корону. Затем граф Пласенсия выхватил из рук куклы шпагу, а граф Бенавенте – скипетр. Наконец, Диего Лопес де Суньига сбросил куклу с трона. Все это происходило, по словам Валеры, под театральные причитания и плач собравшихся людей. Но грусть тут же уступила место радости, как только на сцену взошел новый король – 11-летний брат уже низложенного Энрике IV, принимавший имя Альфонсо XII.

Неожиданная смерть инфанта Альфонсо в 1468 г. помешала выполнению планов мятежников. Некоторое время участники лиги пребывали в нерешительности, поскольку инфанта Изабелла, которой предложили «наследовать» Альфонсо, отказалась короноваться при жизни Энрике. Изабелла, 17-летняя девушка, твердый характер которой уже начал проявляться, ясно дала понять, что не пойдет против воли брата и займет престол только законным путем. Уже тогда у мятежников начали закрадываться сомнения, что инфанта оправдает их надежды на подконтрольную королевскую власть. Тем временем король соглашается на заключение перемирия и признает Изабеллу своей наследницей. В сентябре 1468 г. в местечке Торос де Гисандо, где встретились Энрике, Изабелла и их сторонники, был подписан договор. По его условиям, война прекращалась, участники лиги подчинялись Энрике, инфанта Изабелла провозглашалась законной наследницей кастильской короны, ей отдавался Астурийский принципат.

Стены Авилы, у которых был разыгран «Авильский фарс»

Брак Изабеллы и Фернандо

После того как Изабелла стала наследницей кастильского престола, вопрос о ее замужестве приобрел особую важность. Согласно договоренности, достигнутой в Гисандо, Изабелле для заключения брака требовалось предварительное согласие короля и трех аристократов, в числе которых – Хуан Пачеко. Ранее маркиз Вильена планировал устроить брак инфанты с одним из мятежников – магистром Калатравы Педро Хироном, но тот скончался в 1466 г. Энрике, подбирая жениха сестре, вел переговоры сначала с герцогом Гиеньским, братом французского короля, а после – с овдовевшим португальским монархом Афонсу V; этот вариант одобрял и маркиз Вильена. Кандидатура Афонсу V устраивала Энрике больше всего, так как он вынашивал планы объединения двух королевств, тем самым создавая противовес намерениям арагонского монарха усилить свое влияние в Кастилии. Но Изабелла предпочла сделать самостоятельный выбор. Взвесив все «за» и «против», она венчается со своим кузеном наследником Арагонской Короны Фернандо, брак с которым ей давно предлагал дальновидный Хуан II. Изабелла была молода, но мудра, она предвидела преимущества унии двух пиренейских государств. Бракосочетание состоялось в 1469 г. в Вальядолиде, активнейшую роль в его подготовке сыграл Альфонсо Каррильо. О венчании знал лишь узкий круг лиц, поскольку Изабелла сознательно шла против желания брата и вразрез с устремлениями основной части участников лиги. Недовольный Энрике аннулировал договор, подписанный в Гисандо, и вновь объявил Хуану наследницей (1470 г.). На этот раз его поддержал и маркиз Вильена, который снова изменил свое мнение – теперь он был готов защищать права инфанты Хуаны и подыскивал ей супруга. В рядах участников лиги появились разногласия, так как Альфонсо Каррильо оставался рядом с Изабеллой и Фернандо. На стороне последних оказалась и семья Мендоса, и некоторые другие знатные роды королевства.

Своим преемникам Энрике оставил государство в плачевном состоянии. Королевские финансы были истощены – много денежных средств ушло на войны, а поиски постоянных источников пополнения казны потерпели неудачу. Земельные пожалования, практиковавшиеся особенно часто начиная с 1464 г., резко сократили королевский домен, зато усилили могущество многих знатных семей, число которых возросло благодаря благосклонности короля к выходцам из небогатых родов. Города страдали от произвола знати, которая старалась подчинить их себе, захватывая и самовольно распределяя ключевые должности, узурпируя земли городской округи. Хронисты этого времени часто пишут о «тирании» в городах, процветающем воровстве и злоупотреблениях властей на местах. Привычными стали междоусобицы, множились внутригородские конфликты между представителями разных линьяжей. Так, в Севилье в начале 70-х годов соперничество между герцогом Медина Сидония и маркизом Кадис и их сторонниками вылилось в настоящую войну. Конфликт вышел за рамки города и приобрел общеандалусские масштабы. Политическая нестабильность усугублялась неурожаями, частыми в последние годы правления Энрике IV. На демографической ситуации Кастилии в XV в., в целом стабильной, негативно отражались вспышки эпидемии чумы, особенно сильные в середине 60-х годов. Прогресс в экономическом развитии, наметившийся в стране с начала века, в годы Энрике IV несколько замедлился, однако внешняя торговля процветала.

Не была решена денежная проблема – имела хождение порченая монета, число монетных дворов при Энрике IV резко увеличилось. Наконец, росла враждебность по отношению к иноверцам и конверсо, что находило отражение и в требованиях антикоролевской лиги.

Сеньориальный произвол, постоянные беспорядки, неурожаи – все это стало причиной масштабного восстания в Галисии (1467–69), известного как «вторая (также – великая) война ирмандиньо» (от галис. «irmandade» – «братство»). Число восставших составило около 80 тыс. человек, в основном это были крестьяне, но также и горожане и некоторые представители знати и клира. Восстание, в ходе которого было разрушено более 100 замков, было подавлено высшей знатью Галисии.

Результаты внешнеполитической деятельности Энрике также не были успешными. Наметился разлад в отношениях с Францией: если в начале правления Энрике IV пролонгирует традиционный союзный договор, то его встреча с Людовиком XI в 1463 г., по свидетельству современников, не удовлетворила обе стороны. Португалия, с которой монарх стремился поддерживать дружественные отношения, теперь также имела претензии: Афонсу потерял возможность воцариться в Кастилии, так как несмотря на обещания со стороны Энрике его брак с инфантой Изабеллой не состоялся. Наконец, так и не было осуществлено завоевание Гранады.

Глава 3. Арагонская Корона в XV в.

[11]

Новый король Арагона, Мартин Гуманист (1396–1410), как называли его хронисты за интерес к филологии, вернул Сарагосе статус столичного города. Ее расположение недалеко от границ с Наваррой и Кастилией отвечало и внешнеполитическим интересам: в 1397 г. был оформлен союз с Энрике III Кастильским и Карлом III Наваррским в поддержку папы (также испанского происхождения). Отношения с Энрике, который приходился Мартину племянником, вообще были сердечными, так же как и с Карлом: сын Мартина был женат на его дочери Бланке Наваррской, которая со временем стала наследницей престола. Не были забыты и интересы на Средиземном море.

Мартин был болезненным и мягким человеком, поддерживавшим самые теплые отношения со своими родственниками; он тяжело пережил утрату жены и единственного сына. За неимением прямого наследника на трон могли претендовать трое: Жауме Уржельский, правнук Альфонсо IV, Людовик Анжуйский, внук Жоана I по матери, и Фернандо Антекерский, внук Пере IV тоже по материнской линии. Каждый из них обладал средствами и военной силой для борьбы за власть, которая, кроме прочего, грозила расколоть Арагонскую Корону на составные части, чего король хотел избежать. В последние месяцы своей жизни Мартин созвал совет юристов, которые должны были, изучив права всех претендентов, назвать преемника, а королевства обязались чтить выработанное решение. Но король скончался 31 мая 1410 г., так и не назначив наследника.

По инициативе Барселоны был собран парламент, на котором расматривались права претендентов; предполагалось, что этот орган станет постоянным и в нем будут присутствовать и представители от Арагона и Валенсии. Вскоре каждая из враждующих партий обзавелась своим парламентом, и все королевство раскололось, грозя низвергнуться в войну. Понимая это, арагонцы и каталонцы при помощи и вмешательстве папы Бенедикта XIII стремились прийти к соглашению. Самым неспокойным королевством была разделенная на два лагеря Валенсия. Сардиния и Сицилия объявили о готовности принять королем того, кто будет назначен в Каспе, что предписывала и папская булла.

28 июня 1412 г. собравшиеся в Каспе представители практически единодушно признали, что самым полезным на троне будет Фернандо Трастамарский (с 1406 г. регент Кастилии): с этим были согласны и каталонцы и валенсийсцы, видевшие для себя немалые выгоды в избрании королем того, кто обладал огромной экономической властью и ресурсами в Медине дель Кампо с ее знаменитыми ярмарками.

10 февраля 1414 г. Фернандо короновался в Сарагосе и сразу назначил своим преемником старшего сына Альфонсо. Политическая ситуация на полуострове во многом определялась в это время гегемонией младшей ветви Трастамара (см. гл. 1).

Во внешней политике государь многое сделал для своих подданных-каталонцев, стремившихся восстановить господство на Средиземном море. В 1412 г. Бенедикт XIII пожаловал Короне королевства Корсику, Сардинию и Сицилию. Договоры с Египтом, Фесом и Генуей вдохнули новую жизнь в каталонскую торговлю на пути от Балеарских островов до Александрии, где было восстановлено консульство. Конечно, одни политические меры не могли вывести Каталонию из глубокого структурного кризиса, но дали ей передышку.

Фернандо умер 1 апреля 1416 г. Наследовавший ему Альфонсо V (1416–1458), занимавшийся управлением королевства и раньше, отозвал своего брата Хуана из Италии, переговоры о бракосочетании того с неаполитанской принцессой были прекращены, теперь обсуждался союз с Бланкой Наваррской. Хуану предстояло заняться отношениями с Кастилией, а все средиземноморские владения Короны старший брат брал под свою руку. Альфонсо был поглощен итальянскими планами и просил кортесы о субсидиях. В ответ те вновь начали говорить о необходимости регулярного созыва представительного органа, требовать отчетности королевского Совета перед кортесами, независимости суда от короля, права аннулировать те королевские решения, которые шли вразрез с Барселонскими обычаями или действовавшими законами Каталонии. В гневе король покинул и заседание кортесов, и страну (1420 г.), все свои надежды возлагая на победоносную кампанию в Италии.

Довольно быстро ему удалось установить мир на Сардинии, купив у виконта Нарбоны его права. Затем он отправился на Корсику, которую был вынужден покинуть под давлением генуэзцев и в связи с новостями, приходившими из Неаполя, где партия Джованны (Иоанны) II поддерживала его как возможного короля в противовес Людовику Анжуйскому. Приняв ее приглашение явиться с войском, Альфонсо 5 июля 1421 г. прибыл в Неаполь, в октябре наголову разбил генуэзский флот и утвердился в городе. Папа Мартин V подтвердил своей буллой его наследственные права. Однако именно в этот победоносный момент стали очевидны сложности, прежде всего экономического свойства. Королева Мария сообщала своему супругу о нежелании кортесов давать субсидии, из Кастилии шли тревожные известия о смуте, а ренты, получаемые с кастильских владений, были основой власти и военных предприятий сыновей Фернандо I.

Многие современники видели в Альфонсо Великодушном пример идеального государя

Альфонсо пришлось вмешиваться в кастильские усобицы арагонских инфантов, но после заключения соглашения в Махано (июнь 1430 г.) их положение существенно ухудшилось, а вопрос о рентах и доходах, «заблокированных» фаворитом кастильского короля доном Альваро де Луна, так и остался нерешенным.

Не менее сложной для Альфонсо V была ситуация в Каталонии, все сильнее погружавшейся в экономический кризис; никакие реформы власти не могли ей помочь. Примечательно, что в торговле с Гранадой – одним из крупнейших игроков в средиземноморской торговле – традиционно поддерживавшейся короной, все больше на передний план выступали валенсийцы, вытесняя барселонцев. Собственно политика Арагона в отношении Гранадского эмирата была ориентирована прежде всего на обеспечение интересов Валенсии, ее купечества и элиты.

Убегая от испанских проблем, король препоручил королевство своей супруге королеве Марии и 29 мая 1432 г. отбыл в Италию, чтобы никогда больше не вернуться. Он не отказывался от Арагонской Короны и в течение 30 лет правил страной через своих представителей. Его пиренейские подданные чувствовали себя тем более покинутыми, чем громче была слава их государя в Италии.

В 1434 г. скончался Людовик Анжуйский, а в 1435 г. и Джованна II. Война в Италии возобновилась. Пытаясь овладеть неаполитанским троном, арагонский король потерпел сокрушительное поражение в битве при Понце: он сам и инфанты Хуан и Энрике были взяты в плен генуэзцами и выданы миланскому герцогу Филиппо Марии Висконти, который в то время был также сеньором Генуи. За них был назначен выкуп в 30 тыс. флоринов. Будучи в плену, Альфонсо заключил с герцогом секретный договор о разделе сфер влияния в регионе – Милан искал господства в Северной части полуострова, а Неаполь стремился доминировать на юге и в морской торговле. Милан признавал Альфонсо королем Неаполитанского королевства.

В 1436 г. Альфонсо назначил своим представителем в Арагоне брата Хуана Наваррского, отстранив от дел королеву Марию. Жизнь в Италии – с гуманистами и кондотьерами, великими проектами и мечтами о величии, без кортесов, третьего сословия и отчетов о каждом потраченном суэльдо – была ближе и понятней монарху, который намеревался использовать ресурсы своего королевства для итальянских планов. В 1442 г. после осады Альфонсо взял Неаполь и занялся исключительно итальянскими делами. Наследником королевства Неаполитанского он провозгласил своего бастарда Ферранте (до 1501 г. власть в Неаполе передавалась по этой линии). В 1447 г. арагонец получил в наследство Миланское герцогство. Позиции Короны в Италии усилились.

Хуан, взяв в Испании бразды правления в свои руки, первым делом заключил мир с Кастилией, во многом поступившись интересами семьи в плане сохранения рент: король Наварры ежегодно получал 31 500, дон Энрике – 20 000, а дон Педро – 5000 флоринов; никаких извинений, возмещений или возвращения владений арагонских инфантов не последовало – это был пик власти дона Альваро де Луна. В то же время Хуан Наваррский не унывал, ибо планировалось бракосочетание его дочери Бланки с кастильским наследником Энрике, что давало надежду вернуть утраченное.

В 1441 г. скончалась Бланка Наваррская и королем Наварры стал Хуан, делегировавший свои полномочия единственному сыну Карлу, признанному наваррцами наследником сразу после его рождения, который, впрочем, по распоряжению почившей королевы, не имел права на королевский титул при жизни своего отца. Карл был единственным наследником-мужчиной Арагонских инфантов. Только в 1443 г. Хуан снова вступил в брак – с Хуаной Энрикес, от которого родился Фернандо, будущий король Католик.

С середины 40-х годов инфанты постепенно теряли свои позиции и влияние. После смерти Леонор, королевы Португалии, и Марии, королевы Кастилии, исчезли последние опоры того здания, которое выстроили Трастамара. 19 мая 1445 г. в битве при Ольмедо надежды инфантов были уничтожены, их эпоха ушла в прошлое.

В 1454 г. не стало кастильского короля Хуана II, его наследник Энрике IV сразу заключил мир с королем Наварры и правителем Арагона Хуаном II: он обещал выплачивать по четыре с половиной тысячи мараведи ежегодно в обмен на все старые владения Арагонских инфантов, включая Медину дель Кампо и ее ярмарки. В 1455 г. Хуан лишил наследственных прав на престол своих старших детей – Карла и Бланку – и объявил наследницей наваррского престола Леонор, третью дочь, вышедшую замуж за Гастона де Фуа (до 1512 г. Наваррой правил дом Фуа). Оставленный всеми, Карл отправился за поддержкой к дяде – в Неаполь, ибо Альфонсо в тот момент был старшим в роду. Альфонсо направил к брату послов, выговоривших Карлу наследственные права на наваррский престол.

В 1458 г. Альфонсо V умер, оставив брату Хуану итальянские мечты, от которых тот был далек, и испорченные из-за войны с Генуей отношения с Францией. Хуан без осложнений стал королем всех земель, входивших в Арагонскую Корону. Это, впрочем, не улучшило его отношений с сыном Карлом. Поначалу тот даже получил от отца пост его заместителя в Каталонии, но после того как обнаружились секретные переговоры принца с королем Энрике IV о заключении брака с кастильской инфантой Изабеллой (будущая Католическая королева), он был схвачен и обвинен в измене. Это обострило противостояние партий в Наварре. Сторонники Карла призвали кастильцев: те ввели войска на территорию Наварры и расположили их на границе с Арагоном. Каталонский парламент также принадлежал в большинстве своем к сторонникам принца и потребовал его немедленного освобождения. Кризис был разрешен в 1461 г. заключением соглашения в Вильяфранке. Согласно этому документу, король не мог больше появляться в пределах Принципата без приглашения Депутации (была создана при Кортесах еще в конце XIII в., в нее входили представители сословий, осуществлявшие контроль за выполнением решений и за судьбой вотированных субсидий). Карл, носивший титул принца Вианы, был назначен управлять Каталонией с соблюдением всех законов и обычаев.

Энрике IV собирался продолжить войну против Хуана II ради освобождения наваррских земель для принца. Однако в сентябре 1461 г. Карл скончался от хронического заболевания легких. Наследником и королевским заместителем в Каталонии был объявлен малолетний инфант Фернандо, прибывший туда в сопровождении матери. Хуана Энрикес старалась восстановить здесь партию сторонников королевской власти, но страна уже стояла на пороге войны: крестьяне вооружались, одна из оппозиционных партий объявила в феврале 1462 г. всеобщий призыв против восставших крестьян, были схвачены руководители противоборствующей партии. Так началось каталонское восстание, по сути являвшееся восстанием привилегированных слоев общества – знати и патрициев. Вооруженное противостояние длилось 12 лет.

Эти события так или иначе были связаны с глубоким экономическим кризисом, который переживала Каталония, до сих пор бывшая финансовым и экономическим двигателем полуострова. Неблагоприятная конъюнктура на Средиземном море практически парализовала каталонскую торговлю, особенно то ее направление, которое было связано со специями. Барселона испытала сильнейшее влияние кризиса, поскольку ее устройство было во многом подобно устройству итальянских городов, она нуждалась в финансовых резервах и в постепенной адаптации к новым запросам, связанным с кредитами и обменом. Без Барселоны, несмотря на усиление Валенсии, Арагонская Корона слабела. Неспособность первых Трастамара вывести Каталонию из кризиса объясняет и появление местной оппозиции.

Не менее сложной была ситуация в аграрном секторе: с XIV в. местная знать всячески препятствовала освобождению крестьянства, настаивая на сохранении старых обычаев, что в XV в. приводило к оттоку населения на юг, весьма неблагоприятно сказывавшемуся на экономике в условиях демографического спада, вызванного в том числе и эпидемиями XIV в. (они особенно свирепствовали в Каталонии). Каталонские крестьяне объединялись в союзы, целью которых была отмена «дурных обычаев». Вплоть до XV в. многие крестьяне несли бремя повинностей, выплат и «дурных обычаев», что и послужило причиной их активного участия в войне, разгоревшейся между короной и различными городскими олигархическими партиями.

«Дурные обычаи»

В целом социальное положение крестьянства Арагонской Короны было очень разным. Например, на севере в горных районах сохранялись свободы, а в Каталонии существовал довольно обременительный сеньориальный режим, в XIII в. приведший к складыванию тяжелой формы зависимости ременс от своих господ. Ременсы (зависимые крестьяне, имевшие право выкупить себя; от кат. remensa – выкуп) подчинялись целому ряду обычаев, которые, со временем трансформируясь и переосмысляясь, получили название «дурных». К «дурным обычаям» относятся: ременса – выкуп, который крестьянин платил при переходе к другому сеньору; интенсиа – передача сеньору лучшей головы скота наследниками крестьянина, не оставившего завещания; кугусия – право сеньора на часть имущества крестьянина, жена которого была уличена в супружеской измене; экзоркия – право сеньора на вымороченное крестьянское имущество; арсиа – штраф в случае пожара в усадьбе крестьянина; фирма де эсполифор сада – взнос, выплачиваемый сеньору при заключении брака крестьянином. Иногда среди «дурных обычаев» называют право первой ночи. Сведений о нем для классического Средневековья сохранилось очень мало, а в XIV–XV вв. оно, скорее всего, если и существовало, то заменялось символической церемонией. «Дурные обычаи» были отменены Фернандо Католиком по Гуадалупской сентенции 1486 г.

Первым признаком кризиса стало падение между 1381 и 1383 гг. барселонского и жеронского банков, выдававших кредиты короне, которые не были возвращены. Каса де Гуальбес продержалась до 1406 г., но тоже рухнула. Арагонские короли обратились за займами к итальянцам, чем только усугубили ситуацию и недовольство каталонцев. В то же время назревал социальный конфликт, вызванный усилением нескольких семей патрициата, что в конечном итоге раскололо общество на две партии, по-разному видевшие управление городами.

Старому, практически слепому королю ничего не оставалось, как принять помощь от Людовика XI, требовавшего взамен отречения от наваррского трона Бланки (в пользу своего вассала Фуа) и перехода под свою руку Серданьи и Руссильона. У Хуана не было выбора: надо было вызволять запертых восставшими в Жироне супругу и сына. 23 июля 1462 г. они были освобождены французскими войсками, в тот же день король одержал победу у Рубината. Союз с Францией оказался очень полезен Арагону еще и тем, что спас его от амбициозных планов Энрике IV, уже готовившего вторжение с моря – через Барселону, и с суши. Впрочем, это не помешало Хуану сразу после завершения каталонской войны приняться за отвоевание Руссильона, что ввергло Арагон в войну с Францией.

Вооруженное сопротивление Каталонии продлилось до 1472 г. За время войны соперничавшие олигархические группировки вручали корону Барселонского графства то Энрике Кастильскому, то Педру Португальскому, то Рене Анжуйскому – последнее было прямым предательством каталонских интересов (ибо каталонцы издревле соперничали с анжуйцами), демонстрирующим степень безнадежности политической ситуации. Восстание завершилось примирением с королем и полной амнистией участникам, вновь принесшим присягу на верность Хуану II.

Позднеготическая Лонха Валенсии – свидетельница экономического процветания города

Тем временем события в Кастилии выдвинули на первый план вопрос о том, кто будет супругом принцессы Изабеллы. Хуан II приложил все усилия к тому, чтобы им стал его наследник Фернандо, перед которым в случае успеха открывалась перспектива объединить две короны. Стремление к заключению династических браков между наследниками кастильского и арагонского престолов прослеживается в политике обоих государств на протяжении практически всего XV столетия, что, по всей вероятности, отвечало общим интересам и отражало определенную тенденцию в политическом развитии полуострова.

Изабелла также склонялась к браку с Фернандо, о чем сообщала через послов арагонскому королю, и отклонила как не соответствующий интересам королевства брак с португальским монархом. 7 марта 1469 г. Фернандо признал абсолютные права своей будущей супруги на Кастилию, а 10 октября был представлен невесте. 18 октября они поженились. Под властью двух венценосцев были объединены всё наследство и обе ветви династии Трастамара.

В 1474 г. Изабелла вступила на кастильский престол, а в 1479 г. на 81 году жизни скончался Хуан II Арагонский и Фернандо наследовал Арагонскую Корону. Личная уния королей объединяла Кастилию, Арагон, Валенсию, Каталонию, Мальорку, Сардинию и Сицилию и означала решительное изменение расстановки сил в Европе. Гранада и Наварра чувствовали в ней для себя опасность. Подданные королей по большей части отнеслись к унии с одобрением: она была шагом вперед, дававшим большую свободу во внутренней торговле и делавшим Испанию сильнее на рубежах.

Католические короли по существу стали королями всей Испании, но никогда не использовали такой титул. Однако в любом случае в 1479 г. родилось новое государство – компромисс между стремлением к объединению и признанием разнообразной множественности, которая и ранее была присуща Арагонской Короне. Каждое из политических объединений, входивших в ее состав, – Каталония, Арагон, Валенсия, Мальорка и Сардиния, обладало своей собственной судебной и административной системой. Это устройство отличало Арагонскую Корону от всех прочих пиренейских государств. Кастилия была инкорпорирована в эту систему, где каждое королевство сохраняло свои традиционные институты. Однако важно было не то, чтобы монета, внешняя политика или органы центральной власти были унифицированы, а то, что только за Короной признавалось право создавать новые законы или институты. История благоприятствовала углублению объединения.

* * *

XV столетие принято считать «золотым веком» культуры Арагонской Короны. Двор Альфонсо V Великодушного в Неаполе был одним из ведущих центров итальянского гуманизма, и испанские владения Альфонсо также были открыты новым идеям и художественным веяниям. Сюда попадали произведения античных и ренессансных авторов, которым подражали и на основе которых создавали свои оригинальные произведения местные писатели. Распространению новых философских и научных идей способствовало и появление книгопечатания: первые типографии были основаны в Сарагосе в 1473 и 1475 гг. выходцами из Саксонии Генрихом Ботелем, Георгом фон Хольцем и Иоганном План-ком; примерно тогда же печатные станки заработали в Барселоне и Валенсии. Среди первых печатных книг выделяются трактаты Аристотеля и свод арагонских фуэро.

Важнейшим явлением в литературе стран Арагонской Короны в XV в. было взаимодействие и синтез собственных традиций и итальянского гуманизма. На каталанский язык переводятся произведения Тита Ливия, Цицерона, Сенеки, Данте (первая часть его «Божественной комедии» была переведена в 1429 г. барселонским поэтом Андреу Фебре), Петрарки, Боккаччо и др. Итальянская поэзия становится образцом для каталонских поэтов. В творчестве Андреу Фебре наблюдается стремление к преодолению дуализма между божественным и земным за счет возвеличивания мирского. Жорди де Сан Жорди использовал любимый прием Петрарки – антитезу – для передачи диалектики любовных чувств.

Крупнейшим валенсийским мастером поэзии считается Аузиас Марк (1393–1459), чье творчество послужило образцом для многих испанских авторов последующего времени, включая Хуана Боскана и Гарсиласо де ла Вега, и дало им основание называть поэта «Божественным». В циклах его стихов «Песни о любви», «Назидательные песни», «Песни о смерти», отличающихся тонким психологизмом, представлены глубокие переживания человеческой души, проблема выбора между земной и божественной любовью. Автор приходит к неутешительным выводам: любовь божественная, духовная возможна лишь после окончания земного пути любимой, ее утраты. Однако и в этом случае все же есть сомнение: не станут ли его воспоминания о земных минутах счастья с любимой причиной ее посмертных мук? Беспощадный самоанализ, метания между плотским и божественным наполняют поэму «Духовная песнь», в центре которой – человек.

Каталонская и валенсийская проза XV в. представлена именами Берната Медже, Жауме Роча и Жоанота Мартуреля, произведения которых создавались под влиянием рыцарских романов, поэзии трубадуров, сочинений Петрарки и Боккаччо. В них осуждаются пороки, прославляется служение Богу, сеньору и Прекрасной даме, борьба с неверными, появляются элементы плутовского и сатирического романа, особенно популярного в Испании в XVI–XVII вв. Крупнейшим каталонским писателем XV в. был Жоанот Мартурель (1413?–1468). Выходец из знатного валенсийского рода, рыцарь, всегда готовый сражаться на поединках и турнирах, он прославился рыцарским романом «Тирант Белый», который был начат в 1460 г., а впервые издан в 1490 г. Это новаторское произведение, открывающее новый этап в развитии как рыцарского романа, так и жанра романа в целом. Автор опирался и на современную ему итальянскую ренессансную литературу, и на античную традицию. Многие черты «Тиранта Белого» свидетельствуют о влиянии на него идей Возрождения. В романе не только подводится итог предшествующим классическим образцам жанра, но и предвосхищаются многие художественные открытия Сервантеса, который был хорошо знаком с книгой Мартуреля.

Яркой страницей истории испанского искусства была каталонская живопись XV в. Ее наиболее значительные мастера – Бернат Мартурель, Жауме Угет и Бартоломе Бермехо.

Бернат Мартурель (ок. 1400–1452) считается наиболее значительным каталонским мастером второй четверти XV в. Период творческой активности Мартуреля (1427–1452) связан с Барселоной, где он имел большую мастерскую; кроме ретабло[12], мастерская исполняла также эскизы витражей, скульптуры, тканей, мебели. Мартурель выполнял по всей Каталонии заказы ремесленных и купеческих корпораций, церквей и монастырей, городских властей и королевского дома. Хотя его авторство точно документировано только в отношении алтаря св. Петра для замка Пуболь (1437–1442 гг.; ныне в музее собора Жироны), но в силу стилистического сходства ему приписываются также ретабло св. Георгия, «Преображение» и некоторые другие. Мартурель испытал определенное франко-фламандское влияние; его творчество в основном укладывается в рамки интернациональной готики, но отличается заметным интересом к человеческой индивидуальности, стремлением к объемности фигур, изображением среды.

Картина Паоло да Сан Леокадио «Мадонна кавалера ордена Монтесы» (1473–1476) – один из первых образцов искусства Ренессанса, созданных в Испании

Жауме Угет (ок. 1414/1415–1492) в 1435–1445 гг. работал в Сарагосе, затем в Таррагоне, а с 1448 г. в Барселоне, где имел большую мастерскую. Как и Мартурель, влияние которого он испытал, Угет прославился монументальными алтарями-ретабло; среди наиболее известных – «Алтарь Коннетабля Португальского» (1464–1466 гг., капелла Санта Агата, Барселона) и «Алтарь святых Абдона и Сенена» (1460 г., церковь Сан Пере, Терраса). Для творчества Угета характерно мастерское изображение человеческих переживаний; в трактовке многих своих образов художник был близок к Возрождению, но все же остался на почве Средневековья. Хотя в произведениях Угета пространство трехмерно, но отсутствует линейная перспектива, нередко используется золотой фон.

Одним из наиболее заметных мастеров испано-фламандского стиля в землях Арагонской Короны был Бартоломе́ Бермехо (вторая четверть XV в. – 1500?). В молодости он долгое время жил во Фландрии, а по возвращении работал в Арагоне, возможно, некоторое время в Валенсии, затем в Барселоне. Наиболее известные произведения Бермехо – «Святой Доминик де Силос на троне» (1474–1477 гг.) и «Оплакивание», написанное по заказу каноника Деспла для собора Барселоны (1490 г.). Фламандское влияние проявилось в его творчестве в интересе к интерьерам, в реалистичных портретных характеристиках, в умении видеть и изображать природу.

Подлинным основоположником Ренессанса в испанской живописи стал итальянец Паоло да Сан Леокадио, известный в Испании как Пабло де Сан Леокадо (1447–1519). В 1472 г. он был приглашен в Валенсию, чтобы участвовать в росписи главной капеллы городского собора. По завершении работ Сан Леокадо навсегда остался в Испании. Его стиль, сочетавший знание всех новейших достижений итальянского Ренессанса с сохранением элементов готического стиля и учетом местных валенсийских традиций («Мадонна кавалера ордена Монтесы», Мадрид, Прадо), оказался созвучен вкусам заказчиков и уже в конце XV в. стал главенствующим в валенсийской школе. Несмотря на итальянское происхождение Сан Леокадо создал оригинальный испанский вариант раннеренессансной живописи и оказал воздействие на очень многих мастеров.

Династическая уния между Кастилией и Арагоном, завершение Реконкисты и Великие географические открытия вызвали резкое изменение ориентиров. В развитии культуры стран Арагонской Короны начиналась новая эпоха.

* * *

В целом история Арагона и Каталонии, а затем Арагонской Короны представляет собой замечательный пример самобытного развития средневекового государства и общества, покоившихся на частном праве и патримониальном порядке. Нередко говорят о негативных последствиях для государственного строительства и для поступательного развития экономики сеньориального уклада в хозяйстве и в обществе. Опыт северо-восточных земель Пиренейского полуострова свидетельствует о наличии внутри такой системы уже в ранний период осознанных и отлаженных механизмов регулирования отношений и во власти и в поземельных отношениях, обеспечивавших бесконфликтное воспроизводство порядка и поддержание единства региона, части которого были связаны общими интересами.

Политическое устройство Арагонской Короны как композитарной монархии в классический и поздний периоды лучше всего отвечало исконно средневековым представлениям о свободах и привилегиях земель. Опыт Арагона продемонстрировал, каким плодотворным и стойким может быть политический организм, сеньориальный по своей природе и именно в силу такой природы обладающий ресурсами и политическими средствами управления при соблюдении автономии уже сложившихся к моменту объединения в единое государство его самобытных частей. Упадок сеньориального порядка явился одной из принципиальных причин политической несостоятельности арагонской модели в рамках объединенной Испании.

История Арагонской Короны интересна еще и тем особым местом, которое ей довелось занимать в истории средневековой Западной Европы. Земли Арагонской Короны – с ее горными проходами за Пиренеи и крупнейшими левантийскими портами – связывали друг с другом Францию, Африку, Южную Италию, Восточное Средиземноморье, Гранадский эмират. Это была поистине средневековая средиземноморская держава, столичными городами которой были Барселона, Сарагоса, Перпиньян, Неаполь; держава, монархи которой мыслили не полуостровными масштабами, а масштабами всего Средиземноморья, где жители северных и южных отрогов Пиренеев привыкли к единому укладу и обладали общими интересами, где Окситания, Сардиния, Сицилия и Неаполь «соседствовали» с Валенсией, Мурсией и Северной Африкой.

Глава 4. Испано-португальские отношения в середине XIV–XV вв.

На взаимоотношения Кастилии и Португалии в XIV–XV вв. влияли два ряда событий: междоусобная борьба в Кастилии и Столетняя война. Борьба между Педро Жестоким и его сводным братом Энрике Трастамара (позже ставшим королем Кастилии Энрике II), начавшаяся еще в 50-е годы XIV в., особой остроты достигла в начале 60-х годов, когда в нее втянулись Арагон, Франция и Англия, стремившиеся использовать претендентов на кастильский престол как союзников в англо-французском конфликте. После поражения Педро Жестокого Энрике II обратился к королю Португалии с предложениями мира. В 1366 г. был заключен договор о мире, согласии и дружбе, подтвержденный его преемником Фернанду.

Однако когда Англия пришла на помощь Педро Жестокому и войска «Черного принца» высадились в Кастилии, Фернанду согласился на союз с Педро и подписал с ним мирный договор. В 1369 г. Педро Жестокий, покинутый англичанами и теснимый Энрике, был убит. Кастильские города, поддерживавшие при жизни Педро, желая получить покровительство, обратились к португальскому королю Фернанду с просьбой ввести свои войска. Это были Кармона, Самора, Сьюдад Родриго, Алькантара, Туй, Байона, Луго и др. Поддержка противников Энрике Трастамара и выказанная Фернанду заинтересованность в кастильском престоле завязали новый узел противоречий и обострили отношения между двумя странами.

Фернанду начал дипломатическую подготовку войны и в 1369 г. заключил мир и соглашение о войне против всех, кто поддерживал Энрике II, с эмиром Гранады. Наряду с этим Фернанду принял меры для заключения антикастильского военного союза с Арагоном. В письмах, направленных кастильским городам, Фернанду утверждал, что «по смерти короля Педро… он по праву наследник королевств Кастилии и Леона и их истинный господин». В Саморе, Туе, Миранде, Ла-Корунье Фернанду назначил своих казначеев и должностных лиц и приказал чеканить там золотые и серебряные монеты со своими знаками. Оренсе, Сантьяго и другим городам он предоставил большие привилегии.

Формально Фернанду обосновывал свои претензии на кастильский престол тем, что является правнуком короля Санчо IV Кастильского и внуком его дочери Беатрис. В 1369 г. он начал войну, двинув в Галисию войска сушей и восемь галер морем, чтобы захватить города, которые еще не перешли на его сторону. Энрике II, узнав о действиях Фернанду, направил свои войска в Португалию, вступил в ее пределы, взял Брагу, осадил Гимарайнш; не сумев захватить его, занял Брагансу и Миранду. Фернанду пришлось срочно, оставив в Галисии гарнизоны, возвращаться в Португалию. Кастильские войска отвлекло лишь нападение гранадского эмира.

Еще в начале войны Фернанду блокировал Севилью с моря. Севилья понесла большие убытки из-за блокады, однако после 21 месяца военных действий положение складывалось не в пользу Португалии. Энрике захватил ряд португальских городов. В это время папа Григорий XI прислал легатов с требованием заключить мир, что и было достигнуто в Алкутиме в 1371 г. Военного союза не предполагалось, но оговаривалось, что король Португалии должен поддерживать французского короля Карла как союзника Кастилии. Одновременно заключался брачный договор между Фернанду и дочерью Энрике, причем мятежные города Сьюдад Родриго, Монтеррей и ряд других отходили Португалии.

Эта первая кастильско-португальская война второй половины XIV в. открыла череду конфликтов между соседними странами.

Договор с Португалией оказался недолговечным: Фернанду задумал отказаться от предполагавшегося брака с дочерью Энрике II и жениться на Леонор Телеш, супруге своего вассала. В связи с этим состоялся пересмотр договора в Алкутиме, и города, переданные Португалии в качестве приданого за инфантой, должны были быть возвращены Кастилии с отказом от всяких прав на них.

Стремясь найти противовес Франции, которая поддерживала Кастилию, португальский король в 1372 г. заключил договор с герцогом Ланкастерским, предлагавшийся последним еще в 1367 г. Возникшие трения усугубились неожиданным вторжением в Галисию португальских войск и захватом Вианы. Попытки переговоров, предпринятые Энрике, не привели к нужному результату. Находившиеся в Кастилии португальские эмигранты, в том числе Дьогу Лопеш Пашеку, толкали Энрике на военные действия. Он выступил в Португалию в сентябре 1372 г., взял Алмейду, Пиньел, Линьяреш, Визеу, Коимбру и двинулся на Лиссабон.

При посредничестве папы была сделана попытка восстановить мир на полуострове. Папский легат в переговорах с королем Португалии апеллировал к опасности, грозящей со стороны неверных при раздорах между христианскими государями. В 1373 г. в Сантарене был заключен «вечный мир» между странами. Договор включал и прощение политических противников. В залог Кастилия получила на три года город Визеу, ряд замков и заложников. В целом договор свидетельствовал о значительном перевесе сил в пользу Кастилии.

До 1376 г. Португалия не решалась нарушать мирные отношения с Кастилией. Более того, была достигнута договоренность еще об одном браке: между незаконным сыном Энрике, Фадрике, и дочерью Фернанду, Беатриш. Это устраивало и Кастилию, и Португалию, ибо подобный брак минимально влиял на внутрипортугальские дела. Но в 1379 г. Энрике II умер, и его сын Хуан попытался по-иному решить вопрос о союзе с Португалией. Было решено заключить брак между Беатриш и сыном Хуана, наследником кастильского трона будущим Энрике III. Суть предложения состояла в том, что по смерти одного из королей соседствующих стран второй наследовал бы корону почившего, а Энрике и Беатриш впоследствии фактически объединили бы Португалию и Кастилию.

В 1381 г. началась третья война с Португалией. На первом же этапе войны Кастилия захватила весь военный флот Португалии. 19 июля 1381 г., когда в Лиссабон прибыли 3 тыс. англичан, было заключено соглашение о бракосочетании малолетней наследницы португальского престола Беатриш с сыном графа Кембриджского Эдвардом, с условием, что после смерти Фернанду они наследуют королевство. Кастильцы осадили Лиссабон; в свою очередь португальские войска совершили набег на кастильские города и земли. Вмешательство англичан в кастильско-португальские отношения вызвало крайнее недовольство обеих стран. Третья война продлилась недолго, завершившись соглашением, одна из глав которого предполагала брак Беатриш со вторым сыном короля Кастилии. Этот брак устраивал Португалию, так как кастильский инфант, женившись на Беатриш, становился королем Португалии без присоединения ее к Кастилии, что неизбежно последовало бы при браке с наследником престола.

Однако и этому не суждено было сбыться. Умерла супруга короля Кастилии. Нелюбимая в стране королева Португалии Леонор, учитывая, что Фернанду был тяжело болен, стала ориентироваться на Кастилию. Договор о браке Беатриш снова аннулировали, с тем чтобы теперь выдать ее за самого Хуана, короля Кастилии. Это решение утвердил договор в Салватерре 1383 г. В нем рассматривались различные варианты наследования и занятия португальского престола, однако в целом прослеживается заинтересованность Кастилии в поглощении Португалии, хотя португальская сторона пыталась оговорить свою автономию. По смерти Фернанду Хуан фактически становился королем Португалии. Этот договор явился, пожалуй, высшим достижением кастильских королей в их притязаниях на португальский трон в XIV в.

Битва при Алжубарроте

Когда в ходе острого социально-политического кризиса и тяжелой гражданской войны Бургундская династия в Португалии сменилась Ависской, законные притязания Кастилии стали восприниматься португальцами как посягательство на независимость страны. Новый король в этих обстоятельствах был избран в первую очередь в качестве защитника страны. Эта ситуация неминуемо вела к военному конфликту между двумя странами. Знаменитая битва при Алжубарроте в 1385 г. между португальцами во главе с королем Жоаном I и кастильскими войсками во главе с королем Хуаном I, причем последние действовали в союзе с португальскими противниками Жоана I, фактически зафиксировала самостоятельность Португалии на все время правления Ависской династии, сняв вопрос об объединении двух стран на этом этапе.

* * *

В развитии кастильско-португальских отношений в XIV в. можно выделить два этапа: до начала Столетней войны и во время нее. В первой половине XIV в. основой разногласий и конфликтов между двумя государствами служат чисто феодальные претензии на города и земли, на связанные с обладанием ими источники доходов. Поскольку все они имеют захватнический характер, они возникают с чрезвычайной легкостью; поводом могут стать и случайные инциденты, и личные амбиции, и династические интересы. В этих феодальных войнах принимает участие прежде всего и преимущественно дворянство. Поэтому они подчас невелики по числу участников, а по характеру военных действий ближе всего к набегам. В это время еще сохраняется борьба с маврами как основа для совместных военных предприятий Кастилии и Португалии. Но конфликт по поводу земель Алгарве постепенно снизил заинтересованность Португалии в продолжении Реконкисты.

Во второй половине XIV в., с началом Столетней войны, противоречия между странами не снялись, а, напротив, приобрели еще большую остроту по многим причинам. В связи с широкими возможностями использования англо-французского соперничества в собственных интересах возникла практика союзов с одной из основных воюющих держав. Острота конфликтов усугублялась нестабильностью внутреннего политического положения в обоих королевствах.

Борьба за политическую гегемонию в этот период выливается в попытки уже не только захватить земли, но и присоединить страну целиком. Это характерно для политики Фернанду в первые годы правления; более агрессивной становится и внешняя политика Кастилии после укрепления на ее престоле Энрике II Трастамара. Война служит средством политической консолидации королевства, направляя воинственность знати вовне.

Сложность взаимоотношений определялась не только и, пожалуй, не столько личными симпатиями и антипатиями королей, сколько подогревалась и поддерживалась их экономическими интересами и интересами торговых слоев крупнейших городов Кастилии и Португалии. В то же время в Кастилии память о Португальском графстве как части Леоно-Кастильского королевства была еще жива. Поэтому у кастильских монархов всегда существовало идеологическое обоснование отношения к Португалии как к «непокорному вассалу».

Во второй половине XIV в. страны Пиренейского полуострова оказались вовлеченными в общеевропейскую систему международных союзов (в том виде, в каком она присуща эпохе Средневековья). Англия и Франция стремились сделать Арагон, Кастилию и Португалию своими активными союзниками. Однако все Пиренейские страны использовали эти союзы для разрешения собственных противоречий.

Динамика развития отношений Португалии и Кастилии в XIII–XIV вв. показывает переход от чисто феодальных войн – за право сюзеренитета, земли, подданных – к конфликтам, окрашенным стремлением к политической и экономической гегемонии на полуострове.

Новый этап испано-португальских отношений начался в последней четверти XV в. и ознаменовался самой, пожалуй, масштабной попыткой Португалии вмешаться во внутреннюю борьбу в Кастилии; в случае ее успеха возникала династическая уния Португалии и Кастилии при главенстве португальской стороны, однако она потерпела поражение и вынуждена была отказаться от своих притязаний. Отдельный аспект в истории испано-португальских отношений этого времени составило соперничество между Кастилией и Португалией за влияние в Атлантике, начавшееся еще в XIV в. Впоследствии оно еще более усилилось из-за соперничества двух крупных торговых центров – Севильи и Лиссабона. Складывание двух колониальных империй – португальской и, после открытия Христофором Колумбом Америки в 1492 г., испанской – придало этой стороне взаимоотношений особую остроту и глобальный масштаб. Тордесильясский договор 1494 г. на время урегулировал назревавший конфликт с Португалией за влияние в Атлантике, однако уже в начале XVI в. к нему добавилось соперничество в Индийском и на западных окраинах Тихого океанов (подробнее об испано-португальских отношениях этого периода см. в ч. 3).

Глава 5. Евреи и конверсо в христианской Испании (XIII–XV вв.)

Евреи в христианских землях во время Реконкисты – как «военной», так и «медленной» – обладали довольно высоким юридическим статусом и рядом экономических и социальных привилегий, поскольку рассматривались городскими властями, а особенно монархами как ценнейший агент колонизации вновь отвоеванных земель. Хотя в христианской Испании еще оставались сельские еврейские общины, большая часть еврейского населения переместилась в города и внесла значительный вклад в городскую экономику. Фуэро XIII–XIV вв. фиксируют заметное еврейское присутствие в жизни города и различные экономические (беспошлинное участие в ярмарках и др.) и юридические (амнистия за все преступления, совершенные до переселения в данный город) привилегии, призванные стимулировать приток евреев в города. Покровительственное отношение к евреям декларируется также в королевском законодательстве – как в отдельных указах, так и в кодексах, прежде всего в своде «Семь партид», составленном в Кастилии при Альфонсо X Мудром в 1256–1263 гг. Помимо общих гражданских прав (защиты личности, собственности и свободы отправления культа), королевские законы предоставляют евреям некоторые льготы: среди прочего, высокий процент при кредитовании (33,3 %), возможность жаловаться в королевский суд на должников и пользоваться услугами особых королевских чиновников (porteros de los judios), которые помогали евреям-ростовщикам собирать проценты и долги, забирая определенную комиссию в казну. После III Латеранского собора (1179 г.) ростовщичество по ряду причин было запрещено христианам, по всей Европе оно становилось все более частым занятием среди евреев, превращая их в своеобразную гильдию ростовщиков. Кроме того, королевские законы расширяли права еврейских общин, альхам, предоставляя им гражданскую и религиозную автономию и уголовную юрисдикцию. Этому противились городские власти, стремившиеся подчинить себе еврейские общины, но интересы короны возобладали. В Испании, как и в других европейских странах, с XII в. утверждается юридическая доктрина «еврейского рабства» (servitus judaeorum), согласно которой евреи являлись «рабами казны» и были связаны с монархом особыми узами, подразумевающими, с одной стороны, защиту и покровительство, с другой – преданность и финансовые выплаты. Одним из аспектов этих финансовых отношений было то, что треть компенсации за преступление против еврея неизменно отходила королю, и еврейские общины платили налоги в королевскую казну, а не в городскую. Однако взгляды другого института, а именно церкви, на положение евреев монарх не мог игнорировать так же, как интересы городов, и канонические постановления о сегрегации, apartamiento (запрет мыться в бане с христианами и держать рабов-христиан, предписание носить отличительный еврейский знак на одежде и т. п.) вошли в королевское законодательство.

В христианских королевствах продолжалась андалусийская традиция еврейского присутствия при дворе. Евреи занимали следующие должности: альфакима, совмещающего функции медика (королевской семьи), писца, переводчика и личного секретаря короля, посланника к иностранным дворам, конфидента и советника короля или королевы/наследника; бальи, управляющего королевским доменом или же представляющего короля в муниципалитете того или иного крупного города; альмохарифа – сборщика (откупщика) налогов. В Каталонии и Арагоне эти должности на протяжении веков занимали представители семейств Шешет-Перфект, Бенвенисте, Де Порта, Альконстантини и Де Кавальерия, в Кастилии – Шошан, Альгвадес, Шем Тов, Абулафия, Абраванель и др. Важное место в бюрократии евреи получили благодаря своей преданности королю и образованности, профессиональным навыкам (прежде всего, знанию языков), а также неконфликтным отношениям с мусульманами и связям с евреями, живущими в мусульманских государствах (в Гранадском эмирате и в Африке). Никакая другая группа (знать, духовенство, горожане) не могла похвастать всеми этими достоинствами. Тем не менее, под давлением церкви, знати и кортесов с конца XIII в. в Арагоне и уже в XV в. в Кастилии происходит ограничение, а затем и ликвидации присутствия евреев в правительственной элите. Этот процесс сопровождался и другими изменениями.

Ухудшение юридического и экономического положения испанского еврейства началось в Короне Арагона в середине XIII в. под влиянием событий за Пиренеями, прежде всего Парижского диспута 1240 г., первого официального диспута-судилища в истории средневековой иудео-христианской полемики, за которым последовало осуждение и сожжение рукописей Талмуда. В Арагоне, вследствие введения в 1238 г. постоянно действующей инквизиции и деятельности нищенствующих орденов, активизировалась антииудейская политика церкви, и в 1263 г. был устроен Барселонский диспут, во многом аналогичный Парижскому. Как и в Париже, истцом выступал крещеный еврей, до смены веры успевший получить еврейское образование и способный дискутировать на высоком уровне, используя аргументы противника, т. е. цитируя постбиблейскую раввинистическую литературу (Талмуд и мидраши). Оппонентом этого конверсо, Пабло Кристиани, был приглашен крупный арагонский талмудист и мистик Нахманид из Жироны. Диспут проходил в течение четырех дней в королевском дворце в Барселоне, в присутствии короля Жауме I и ведущих арагонских доминиканцев и францисканцев. Сохранилось два документа о Барселонском диспуте – отчет Нахманида, написанный на каталанском, и краткий латинский конспект, – которые несколько противоречат друг другу. Дискутировались вопросы о мессианстве Иисуса и его богочеловеческой природе, а также о том, что Ветхий Завет, со всеми его заповедями и представлением об избранности народа Израиля, в мессианские времена, наступившие после прихода Иисуса, уже недействителен. В целом диспут проходил в гораздо более мирной обстановке, нежели диспут в Париже; выступление Нахманида было высоко оценено королем: еврейский мудрец получил вознаграждение и был отпущен в свой родной город, что позволило ему счесть себя победителем.

Однако не менее важными, чем роль Нахманида, были сопутствующие обстоятельства и последствия Барселонского диспута. Диспут был не закончен, но прерван, по всей видимости, из-за того, что власти опасались народных волнений. Доминиканская агитация в то время привела к росту христианского фанатизма и антиеврейских настроений, выражавшихся в агрессивных действиях, прежде всего – пасхальных погромах в Страстную неделю, а также в наветах: в 1250 г. в Арагоне прозвучало первое на Пиренейском полуострове обвинение евреев в ритуальном убийстве. Вскоре после диспута началось ужесточение еврейской политики арагонской короны и церкви. Король Жауме I издал два указа: один, призванный облегчить миссионерскую деятельность, позволял доминиканцам читать проповеди в синагогах и обязывал евреев приходить на эти проповеди; второй предписывал евреям изъять из Талмуда все места, содержащие хулу на Иисуса и Деву Марию, которые им должны были указать доминиканцы. Студенты доминиканских школ, претендующие на квалификацию полемиста (licentia disputandi), изучали иврит и арамейский и читали раввинистическую литературу, которая рассматривалась теперь не как безусловное зло, подлежащее сожжению, а как инструмент полемики. Испанские богословы были особенно искусны в христологической интерпретации еврейских текстов; так, каталонский доминиканец Рамон Марти (Раймунд Мартин) писал в своем знаменитом полемическом труде «Клинок веры» (Pugio fidei, ок. 1280 г.): «Традиции, которые нашел я в Талмуде и мидрашах, я с радостью извлек, как жемчужины из кучи навоза… Мы не отвергаем такие традиции, а используем их… ибо нет ничего полезнее их, дабы ниспровергнуть дерзость евреев… Что может больше порадовать христианина, чем если он сможет выбить меч из руки врага, а затем отсечь еретику голову его же мечом, как Юдифь убила Олоферна клинком, который украла у него?»

В дополнение к миссионерской и полемической деятельности мендикантов развила антиеврейскую деятельность и инквизиция. В 1265–1266 гг. именитым евреям Арагона были предъявлены обвинения в осквернении распятия и прочих богохульствах, в 1267 г. инквизиторы грозили наказанием Нахманиду за хуление христианской веры на Барселонском диспуте (вероятно, вследствие этого он эмигрировал в Палестину), а кроме того, было получено папское согласие на инквизиционное преследование втайне иудействующих конверсо и евреев, проповедующих христианам свою веру.

Королевская власть в Арагоне и, в меньшей степени, в Кастилии была склонна идти на уступки церкви, городам и кортесам, поощряя миссионерскую деятельность доминиканцев, внедряя канонические сегрегационные нормы и вводя антиростовщическое законодательство (снижение процентных ставок, аннулирование долгов), поскольку Реконкиста и колонизация угасали и заинтересованность в евреях как в посредниках в отношениях с мусульманами и новопоселенцами падала. Корона теперь старалась получать со своих «рабов» финансовую прибыль, конфискуя долги евреям в пользу казны, вводя штрафы за нарушения антиростовщических и прочих законов и повышая налоговое бремя.

Второй этап ухудшения положения евреев начался во второй четверти XIV в., после Крестового похода французских «пастушков» против Гранады (1320 г.), когда по дороге была устроена резня евреев в Тулузе и в некоторых арагонских городах. Вслед за этим в начале 1320-х годов распространялись наветы о еврейском (совместно с гранадскими и марокканскими маврами или же с французскими прокаженными) заговоре с целью отравления колодцев и наведении порчи на христиан. Эти наветы получили поддержку городских властей, издавна недовольных еврейской автономией и конкуренцией в ремесле и торговле, и вызвали судебные разбирательства и погромы. После следующей волны погромов 1348–1349 гг., вызванных эпидемией чумы (Черной смертью), еврейские общины Арагона, Каталонии, Валенсии и Мальорки устроили съезд своих представителей в Барселоне с намерением объединиться и вместе искать заступничества у короля и папы, однако их усилия не возымели долговременного действия.

В 1391 г. по Кастилии, где как раз начался период регентства и королевская власть, главный защитник евреев от нападок церкви и агрессии общества, была слаба, а затем и по Арагону прокатилась мощнейшая волна еврейских погромов, ознаменовавшая самый серьезный кризис в жизни испанского еврейства. Этот год принято считать переломным в средневековой истории сефардов, аналогично 1096 г. в истории ашкеназов, когда крестоносцы устроили первые серийные погромы в рейнских общинах. Одним из показателей сравнительного благополучия пиренейских евреев является трехвековой разрыв между этими датами. Имели место не просто погромы, а восстания крестьян и городских низов, аналогичные восстаниям тех же лет во Франции, Англии и Священной Римской империи. Агрессия повстанцев была умело канализирована церковными проповедями и действиями городских властей против еврейских кварталов, и в течение нескольких месяцев в пиренейских общинах – от Андалусии до Балеарских островов – происходили убийства и насильственные обращения, поджоги и изнасилования, продажа евреев в рабство маврам, превращение синагог в церкви и т. п. Королевские прокламации с запретом погромов и приказом вешать погромщиков и действия военных отрядов, зачастую профинансированных придворными евреями, долго не давали результата – в некоторых районах правительство не могло установить контроль над ситуацией вплоть до 1392 г., а спорадические погромы, вдохновленные соответствующими проповедями, продолжались до второй декады XV в. В ходе этих событий многие испанские евреи приняли мученическую смерть, другие бежали (в мусульманскую Северную Африку и даже в Палестину), значительная часть приняла крещение. Соотношение между мученичеством за веру и отречением от нее было в пользу последнего, что отличалось от поведения ашкеназов в аналогичных ситуациях и дало пищу для осуждения сефардского ассимиляционизма (см. главу «Три веры»).

В XV в. наметившиеся ранее тенденции усугубились. Число евреев в арагонской придворной элите продолжало сокращаться, а 20-месячный диспут в Тортосе в 1413–1414 гг. оказался значительно ухудшенной версией Барселонского диспута: он повлек массовые крещения как простых евреев, так и элиты, и в конце концов раввины прекратили защиту, чтобы отправиться по домам и спасти свои общины от полного распада. В обоих королевствах продолжало развиваться сегрегационное и дискриминационное законодательство (Прагматика королевы Каталины, Законы Вальядолида и др.), которое предписывало изоляцию евреев в их кварталах (гетто), урезало автономию общин (в частности, лишило их уголовной юрисдикции) и вводило жесткий надзор королевских чиновников, запрещало целый ряд занятий, включая ростовщичество, обработку земли, сбор налогов и административные должности; некоторые из этих запретов снимались, а потом вводились вновь.

* * *

Массовые крещения 1390–1400-х годов привели к появлению в испанских королевствах многочисленной группы крещеных евреев (конверсо, «обращенных»). На протяжении XV в. одна из них продолжила сохранять связи со своими бывшими единоверцами, другие – интегрировались в христианское общество. Тайная приверженность части конверсо иудаизму послужит причиной для введения в Кастилии инквизиции и поводом для изгнания евреев из Испании (см. главу «Евреи, конверсо и инквизиция в Испании (конец XV–XVI в.)»).

Конверсо были в Испании еще в вестготскую эпоху, и в последующие века продолжали появляться в индивидуальном порядке, но временем возникновения конверсо как многочисленной и стабильной субконфессиональной группы в испанском обществе считается период погромов и законодательных ужесточений 1391–1412 гг. Ее численность в разных источниках колеблется от нескольких десятков до нескольких сот тысяч; по всей видимости, конверсо, также именуемые маранами и новыми христианами, составили не меньше половины еврейского населения Испании.

Пабло де Санта Мария

Шломо Га-Леви, он же – Пабло де Санта Мария, или Пабло Бургосский (ок. 1351–1435) – представитель конверсо первой волны, принявших христианство во время погромов 1391 г., и пример чрезвычайно успешной ассимиляции и совершенно звездной карьеры в церкви и при дворе. Родом из знатной еврейской семьи, из которой на протяжении многих поколений выходили финансисты и иные королевские чиновники, Шломо получил традиционное еврейское образование в йешиве, но изучал также латынь и схоластику. В молодом возрасте (до 30 лет) он был назначен главным раввином Бургоса.

Во время или вскоре после погромов 1391 г. бургосский раввин решил перейти в христианство и был с должной пышностью и оглаской крещен в кафедральном соборе, сразу после чего отбыл в Париж учиться теологии. Ввиду огромного пропагандистского значения его фигуры и его выдающихся талантов Пабло снискал покровительство как авиньонского папы, так и кастильского короля. Со временем он получил ряд престижных церковных назначений, пока в 1415 г. не стал архиепископом своего родного города. Кроме того, король поручил ему быть хранителем королевской печати, а затем канцлером королевства и членом регентского совета, равно как и наставником инфанта.

Как до обращения в христианство, так и после он был активным полемистом: сначала защищал иудаизм от христианских нападок и осуждал ренегатов, потом – наоборот. В частности, им было написан «Диалог Павла с Савлом против иудеев», важное сочинение для последующей иудео-христианской полемики. Ему же приписывается авторство проекта Прагматики доньи Каталины (1412 г.), документа, содержащего сегрегационные и дискриминационные меры против иудеев и призванного принудить их к массовому обращению в христианство. Примечательно, что его бывший друг, а затем ярый оппонент Йегошуа Га-Лорки, пламенно осуждавший его за переход в христианство, вскоре последовал примеру Пабло и даже – уже под именем Херонимо до Санта Фе – проводил знаменитый диспут с иудеями в Тортосе.

На протяжении XV в. эта группа росла, демонстрировала быструю социальную вертикальную мобильность, профессиональным и матримониальным путем внедряясь в первое и второе сословия и даже в испанскую аристократию: согласно генеалогическим трактатам XVI–XVII вв., к этому времени не осталось ни одного знатного рода в Кастилии или Арагоне, свободного от примеси еврейской крови, включая арагонскую королевскую династию. Сферы деятельности мараны во многом унаследовали у евреев (торговля, администрация и финансы: откуп и сбор налогов, управление сеньориальными и коронными землями и т. п.), но также проникли в институты, куда евреям вход был воспрещен или ограничен: в церковную иерархию, суды, университеты, придворную среду. Конверсо составили значительную часть испанской интеллектуальной и бюрократической элиты, и, согласно исторической школе, определяющей иберийскую историю как результат взаимодействия трех этносов, религий и культур (Америко Кастро и его последователи), именно они создали ряд важнейших испанских институтов, культурных феноменов и ментальных установок: налоговую систему и инквизицию, медицину и лирическую поэзию, религиозную мистику и университетский гуманизм, бурлескную литературу и жанры пасторального романа и пикарески, доктрину «чистоты крови» и «драму чести».

Яркий пример важности конверсо в испанской культуре XV в. – Хуан Альфонсо де Баэна (1365–1435), конверсо родом из Кордовы, писец, чиновник и придворный поэт при королях Энрике III и Хуане II. Он известен прежде всего как составитель поэтического сборника (Cancionero de Baena), одного из первых и важнейших среди больших кастильских кансьонеро. Большинство поэтов, чьи произведения вошли в «Кансьонеро Баэны», также были конверсо или даже иудеями, и в результате «Кансьонеро», изобилующее еврейскими аллюзиями, элементами ивритской лексики и иудео-христианской полемики, является одним из лучших источников, отразивших ментальность конверсо XV в. и их место в придворной культуре. Между выпрашиванием денег, должностей и прочих милостей у короля и сеньоров и восхвалением своих патронов придворные поэты устраивают поэтические дуэли, осыпая друг друга градом язвительных намеков, изящных оскорблений да и просто брани, с целью как принизить конкурентов, так и повеселить монарха. Дуэлянты припоминают друг другу разные грехи, в том числе приверженность иудаизму или даже религиозный эклектизм:

Он приказывает, чтобы крест положили

ему в ноги; представьте, какое безумие;

Коран, глупую писанину, —

на грудь отступнику;

Тору, его жизнь и свет,

ему в изголовье…

(Пер. Г. Зелениной)

Не менее часты намеки на разнообразные криптоиудейские практики: «тайные трапезы», отказ от сала, несоблюдение Великого поста, эндогамные браки и пожертвования на нужды синагоги. Наиболее же популярными приемами этой вульгарной бурлескной поэзии были прямые указания на еврейское происхождение оппонента («сын еврейки», «низкий грязный еврей»), особенности его внешности и физиологии: «безобразный», «кастрат» (намек на обрезание). Так в середине XV в. цвет придворных хугларов и буффонов развлекали короля и знать подобными поэтическими перебранками, пересыпанными к тому же еврейскими словечками (Адонай, Талмуд, цдака, тфила, когеним и др.)

«Старые христиане» негативно отреагировали на столь блестящий карьерный рост новой группы. На уровне городского населения реакция приняла традиционную форму погромов (начиная с толедского погрома 1449 г.), на уровне правового сознания – была сформулирована доктрина «чистоты крови» (limpieza/pureza de sangre) и стали регулярно издаваться Статуты чистоты крови, по которым лица еврейского происхождения теряли право занимать общественные должности (в судах и муниципалитетах), вступать в монашеские ордена и церковную иерархию, учиться в университетах. Для всех этих видов деятельности требовались доказательства чистоты крови (pruebas de limpieza), которые зачастую фальсифицировались. На рубеже XVI–XVII вв. в испанском языке появилось слово «раса» (raza), причем в однозначно негативном значении еврейской и арабской рас. Эту эпоху следует считать временем, когда средневековая дискриминация и вообще деление человечества по конфессиональному признаку начинает сменяться этнической дискриминацией.

Религиозные преследования конверсо также имели место и были гораздо разрушительнее для этой группы, чем политика «чистоты крови». Новых христиан обвиняли в тайной приверженности иудаизму, криптоиудаизме. В правление Фернандо и Изабеллы для борьбы с этим явлением была создана инквизиция, и до XVII в. абсолютное большинство ее «клиентов» составляли именно крещеные евреи.

Часть III. Испания в начале нового времени

Раздел 1. Испания в конце XV – начале XVI века

[13]

Глава 1. Объединение пиренейских королевств: эпоха Фернандо и Изабеллы

Принято считать, что период правления Изабеллы I Кастильской и Фернандо II Арагонского начался в декабре 1474 г. (коронация Изабеллы), а завершился в январе 1516 г. (смерть Фернандо). Он ознаменовался важнейшими изменениями едва ли не во всех сферах жизни страны. Более того, именно с этого времени, впервые с эпохи вестготов, мы можем говорить об Испании как об определенном целом, а не просто как о сумме нескольких королевств Пиренейского полуострова. Номинально монархи по-прежнему носили титулы королей Кастилии, Арагона, Наварры и т. д., а титул короля Испании, отражающий реальные успехи централизации, официально появился лишь в начале XVIII в. Однако решающий шаг в этом направлении был сделан именно в конце XV в. Именно в те десятилетия были заложены основы испанской колониальной империи, Испания начала играть как никогда большую роль в истории Европы и всего мира, в стране возникла и утвердилась культура Возрождения.

Изабелла и Фернандо вошли в историю как Католические короли. Хотя такой титул они получили от папы Александра VI – за заботу о чистоте католической веры – лишь в 1496 г., однако историки используют его по отношению к этим монархам применительно ко всему их правлению. Позже этим титулом пользовались и их преемники.

Приход к власти. Война за кастильское наследство

На момент смерти короля Кастилии Энрике IV вопрос о порядке наследования не был разрешен, поскольку он не оставил завещания, а при жизни признавал наследницей то единокровную сестру Изабеллу, то дочь – инфанту Хуану. Спустя два дня после кончины брата Изабелла после традиционных поминальных обрядов была провозглашена королевой Кастилии. Случилось это в Сеговии 13 декабря 1474 г., когда ее супруг Фернандо, наследник Арагонской короны, находился в Сарагосе. Изабелла действовала, ссылаясь на договор, заключенный в Гисандо, и была признана королевой многими городами, а также большей частью высшей знати Кастилии. В январе 1475 г. в Сеговии короновался спешно прибывший Фернандо. Так начался один из самых важных и интересных периодов испанской истории.

Молодые короли Фернандо и Изабелла были почти ровесниками. По свидетельству современников, Изабелла I Кастильская (1451–1504) обладала привлекательной внешностью и поистине королевским характером: она была умна, решительна, энергична, религиозна и властолюбива. Эти качества были свойственны и Фернандо (1452–1516). С 1468 г. он носил титул короля Сицилии, с 1474 – короля Кастилии (под именем Фернандо V), а с 1479, после смерти своего отца Хуана II – короля Арагона (под именем Фернандо II). С юных лет он воспитывался на поле боя, приобретая бесценный опыт в военном деле. После смерти инфанта Альфонсо он стал единственным наследником мужского пола из династии Трастамара и формально также мог претендовать на кастильскую корону. Приход к власти Фернандо, инфанта Арагонской Короны, поставил во главу угла вопрос о его правах на управление королевством. Вопрос был разрешен принятием так называемой Арбитражной сентенции (Сеговия, январь 1475 г.). Документ, определявший порядок управления государством и разграничивавший права супругов, был подготовлен кардиналом Мендосой и архиепископом Толедским Альфонсо Каррильо. Сентенция преследовала также цель устранить причину возможных разногласий между супругами и повод для недовольства части знати, опасавшейся распространения арагонского влияния в Кастилии. Согласно договору, Изабелла и Фернандо должны были действовать совместно или по отдельности (в отсутствие одного из супругов), когда речь шла о налогах, отправлении правосудия, а также о назначении коррехидоров; от имени королевы раздавались должности и делались пожалования. Особо оговаривался вопрос о титулатуре: имя Фернандо предшествовало имени Изабеллы, но в перечне королевств, подвластных монархам, Кастилия и Леон шли на первом месте. Сентенция содержала базовые принципы управления монархией и не касалась таких важных уже в начале правления королей вопросов, как внешняя политика, ведение войны и экстраординарное налогообложение. На тот момент документ устроил обе стороны, и, приняв его, короли приступили к решению внутригосударственных проблем, которых к 1475 г. накопилось множество.

В наследство от предыдущего правления Изабелла и Фернандо получили опустевшую казну, раздаренный королевский домен, непрекращающиеся локальные междоусобицы. Но основной проблемой в первые годы стало наличие серьезной оппозиции в лице представителей кастильской аристократии, которая не только привыкла к самостоятельности и подконтрольной королевской власти, но и оставляла за собой право выбора наследника престола. Исправить положение, а в дальнейшем – гарантировать стабильность могла только сильная центральная власть, на построение которой были нацелены монархи. Они нашли поддержку в лице могущественных кастильских семей – Мендоса, Манрике, Веласко и др., которых устраивала перспектива иметь гаранта своего положения. Надо отметить, что в общем и целом короли продолжили политику своего предшественника в отношении знати, желая видеть в ней союзника и опору, однако устраняли крайности: например, владения и титулы, приобретенные против закона, подлежали возврату короне.

Последнее не могло не вызвать недовольства, и против идеи сильной центральной власти выступили представители традиционно оппозиционных короне семей: Пачеко – теперь уже в лице сына Хуана Пачеко – Диего Пачеко, маркиза Вильены, и Суньига. Вновь образуется лига, в которую чуть позднее вступает изначально поддерживавший монархов примас Кастилии Альфонсо Каррильо, внося в копилку мятежников состояние семьи Каррильо-Акунья, не говоря уже об огромных ресурсах архиепископства Толедского. Участники лиги обращаются к королю Португалии Афонсу V и договариваются с ним о военном вторжении на территорию Кастильской короны, предлагая ему встать во главе государства в качестве супруга инфанты Хуаны, дочери Энрике IV, законной, по утверждению легистов, наследницы престола. Португальский король, который не так давно упустил возможность заключить брак с Изабеллой, шел на это предприятие, надеясь на поддержку Франции, а также зная о мощи кастильских грандов. Участники лиги обещают Афонсу V также помощь со стороны аристократов юга страны, но те в итоге занимают выжидательную позицию, намереваясь встать на сторону победителя. Налицо была разобщенность самого могущественного социального слоя королевства.

Не желая доводить дело до военных действий, корона пытается решить проблемы путем переговоров, но весной 1475 г. Афонсу V входит в Кастилию и направляется на север в сторону Бургоса, крепость которого была держанием мятежного герцога Аревало. Так конфликт короны и знати перешел в стадию вооруженного столкновения с участием сил иностранного государства, и началась новая гражданская война. В мае Афонсу V достигает Пласенсии, где Хуану провозглашают королевой Кастилии (25 мая), и через Бехар идет к Аревало. Первая фаза войны проходит с явным преимуществом португальско-кастильских сил: они берут города Торо и Самора, что становится существенной потерей для Изабеллы и Фернандо; признают королевой Хуану и города долины Дуэро. Войско Афонсу V превосходило по организованности и вооружению армию кастильских королей. В нем уже нашла применение артиллерия, а отряды отличались сплоченностью – в противоположность разношерстной армии молодых монархов. К тому же кастильская корона постоянно нуждалась в средствах на поддержание войска и продолжение войны: для этих целей приходилось вводить новые налоги, делать займы и даже использовать сокровища церкви. Потерпев первую неудачу в стремлении решить исход войны одним сражением, Фернандо меняет тактику. Опираясь на силы верных ему магнатов, он решает рассредоточить свое войско и оцепить армию противника, чтобы не дать ему и далее объединяться с кастильскими отрядами. Тогда же начинается подготовка к созданию испанской артиллерии и появляется идея воссоздать Эрмандаду. И если первое требовало времени, то решение о восстановлении Эрмандады было принято на кортесах в Мадригале уже в 1476 г.

Тем временем Афонсу V ведет переговоры с французским королем Людовиком XI о совместных действиях и оказывается перед необходимостью ждать его помощи до весны 1476 г. Находясь уже на территории Кастилии, португальский монарх обнаруживает, что, несмотря на щедрые обещания с его стороны, он может рассчитывать на поддержку весьма ограниченного числа грандов. Многие из потенциальных союзников предпочли сохранить нейтралитет или выступили на стороне Изабеллы и Фернандо. После того как Афонсу V не удается взять г. Бальтанас, он отступает к Аревало, оставляя идею войти в Бургос, хотя до него оставалось всего 60 км. Отступление вызывает недовольство мятежников, уже частично потерявших свои владения. Поскольку надежды на португальскую помощь начинают рассеиваться, а возможность победы Фернандо и Изабеллы становится все более очевидной, участники антикоролевской лиги соглашаются на переговоры относительно возвращения на службу к монархам.

Монастырь Сан Хуан де Лос Рейес в Толедо – памятник победы над португальцами при Торо

Удача теперь сопутствовала молодым государям: Фернандо взял Самору, затем капитулировал Бургос. Битва при Торо, закончившаяся в военном отношении скорее ничьей, чем решительной победой Фернандо, стала победой в моральном плане: она показала, что португальский король вряд ли способен одолеть силы противника и обеспечить лигерам те выгоды, на которые они рассчитывали.

Сражение при Торо

Битва при Торо, ставшая решающей в войне 1475–1479 гг., состоялась в холодный пасмурный день 1 марта 1476 г. Рано утром Афонсу V, свернув лагерь под Саморой, направился к Торо. Он надеялся, что темнота и частично разрушенный мост через реку Дуэро помогут ему избежать преследования и прибыть в Торо, не вступая в бой с кастильскими силами. Однако Фернандо был настроен на битву, и ему удалось ее навязать. Днем кастильская армия настигла растянувшиеся в пути силы Афонсу V, армии выстроились в долине Дуэро и начался бой, проходивший по классической средневековой схеме. Главную роль здесь сыграла кавалерия, пехота осталась на втором плане, а артиллерия применения не нашла. Фернандо во главе королевских сил находился в центре; на правом фланге, самом слабом у кастильцев, расположились пехота и замыкавшие ее ряды всадников; на левом в три корпуса стояли превосходно вооруженные рыцари под командованием дяди короля адмирала Альфонсо Энрикеса, кардинала Мендосы и герцога Альбы. Основные силы противника также расположились по левому флангу под началом принца Жоана, а по правому флангу – кастильские отряды во главе с Альфонсо Каррильо. Битву начал кастильский авангард. Португальцы, изначально занявшие оборонительные позиции, ответили мощным ударом, отбив атаку кастильцев. После недолгой паузы в бой вступила кавалерия под началом кардинала Мендосы, которому его сан не помешал лично возглавить атаку. Его примеру последовал весь левый фланг. Это был тяжелый и жестокий бой, проходивший с переменным успехом, во многом за висевшим от личностных качеств и рыцарского мастерства сражавшихся. Непогода – холод и ливень – лишь добавляла драматизма. Битва продолжалась три часа и закончилась с заходом солнца. Афонсу V, армия которого понесла значительные потери, не смог достичь своих целей и удалился в Кастронуньо, оставив принца Жоана приводить в порядок войско. В честь победы при Торо был возведен один из красивейших монастырей Испании – Сан Хуан де лос Рейес в Толедо.

Основные военные действия завершились взятием Торо в октябре 1476 г., и с этого момента война переходит в новую фазу: несмотря на формальное участие в ней Людовика XI, она ограничивается отдельными столкновениями на пограничных территориях. К вопросу о кастильском троне, который фактически был решен с отказом от борьбы мятежной аристократии, примешивался спор относительно торговых территорий в Атлантике.

Освободившись от необходимости вести масштабные боевые действия, короли приступили к наведению порядка внутри страны. Прежде всего необходимо было прийти к соглашению с участниками антикоролевской лиги. Итогом переговоров стало подписание соглашений-пактов с наиболее могущественными родами. Подобные документы – обычная практика для этого периода, они заключались с влиятельными семьями королевства на протяжении почти всего времени правления королей и служили гарантией стабильности положения обеих сторон. Первые пакты появились уже в 1476 г. (с представителями семей Манрике, Суньига, Портокарреро, Понсе де Леон), а наиболее сложной стала подготовка договоров с архиепископом Толедским и маркизом Вильеной. По отношению к мятежникам не применялись жесткие репрессивные меры, короне нужен был союз с богатейшими людьми государства, поэтому из их владений изымалось только то, что монархи считали приобретенным незаконно (это коснулось прежде всего земель Пачеко и Суньига), но короли находили способы компенсировать потери аристократов. Они связывали мятежников брачными узами с преданными короне семьями, тем самым привязывая своих прежних противников к престолу.

Монархи шли на уступки в переговорах с высшей знатью, но в своих действиях по умиротворению страны были подчас настолько решительны и непреклонны, что не оставляли грандам надежды на сохранение прежнего контроля над управлением государством. Весной 1477 г. Изабелла отправляется на юг страны – в Эстремадуру и Андалусию, наиболее беспокойные области, в которых практически автономно правила окрепшая за годы безвластия аристократия. Королева ставит под свой контроль управление крупными городами, вмешиваясь в распределение должностей, возвращает некоторые земли короне, решает спорные вопросы, примиряя грандов между собой. Более решительно короли действуют позднее в Галисии, где для подавления сопротивления и с целью устрашения сравнивают с лицом земли множество крепостей.

В одно из столкновений короны и центробежных сил вновь вмешивается португальский король, получивший в 1477 г. папское разрешение на брак с Хуаной. Только после того, как в 1479 г. его отряды, посланные на помощь сторонникам Хуаны, терпят поражение при Ла Альбуэре, начинаются переговоры о мире. 4 сентября 1479 г. в Алкасоваше был заключен мирный договор, по условиям которого Афонсо V отказывался от притязаний на кастильский престол. Хуана, по причине отозванного папой разрешения уже переставшая быть супругой Афонсу, предложенному ей браку с кастильским инфантом предпочла монастырь. Короли объявили о прощении мятежников и о возвращении конфискованных у них во время войны земель.

В том же 1479 г. Фернандо наследует Арагонскую Корону, и уния с Кастилией становится фактом. С этого момента Изабелла и Фернандо – короли Кастилии и Леона, Арагона, Валенсии, Каталонии, Сардинии, Мальорки и Сицилии, обширного государства, появление которого способно было нарушить сложившийся баланс сил в Европе. Это событие хотя и положило начало долгому и трудному процессу фактического объединения страны, но на тот момент не внесло существенных изменений во внутреннюю жизнь каждой из составных частей будущей Испании. Не было создано общегосударственных органов управления: властные институты, сформированные или подвергавшиеся реформированию в отдельных королевствах, были как и прежде независимы друг от друга, хотя и приобретали некоторые общие черты. Короли везде проводили схожую политику, но если в Кастилии активное сопротивление усилению королевской власти было подавлено в самом начале правления, то Фернандо и позднее встречал в своих владениях серьезный отпор (особенно в Каталонии). Центром нового государства и объектом более пристального внимания монархов стала Кастилия, оттеснившая Арагонскую Корону на второй план. Это и понятно: и по территории, и по численности населения, и по материальным ресурсам она значительно превосходила Арагонскую Корону даже со всеми ее итальянскими владениями.

В 1481 г. был принят аналогичный Арбитражной сентенции документ, который наделял Изабеллу теми же правами на управление Арагоном, что получил Фернандо в Кастилии. Однако в реальности участие Фернандо в жизни Кастилии было гораздо более ощутимым, чем роль Изабеллы в делах Арагона, в которые она почти не вмешивалась.

Несмотря на то, что определение «Испания» уже появляется на страницах сочинений современников, этот термин пока не употреблялся для обозначения государства Католических королей. Рано говорить и о существовании «испанской нации» (хотя термин встречается в документах на протяжении всего XV в.).

Эпоха преобразований

Короли подавили, насколько это было возможно, сопротивление центробежных сил и положили конец эпохе гражданских войн. Тем самым они создали благоприятные условия для осуществления преобразований. Внутренняя политика Изабеллы и Фернандо может быть охарактеризована как начало процесса конституирования государства Нового времени – монархии с сильной центральной властью, промежуточного этапа между государством Средних веков и абсолютной монархией. Опорой этой власти должна была стать хорошо разработанная система подконтрольных короне институтов, существовавших ранее, но обновленных в соответствии с требованиями времени. Объединенное брачной унией государство получило новую форму и начало обретать новое содержание. Основные линии внутренней политики молодых монархов прослеживались уже в решениях первых и самых важных кортесов государства.

На кортесах в Мадригале в 1476 г. обсуждались два важнейших вопроса – королевские финансы и восстановление и улучшение функционирования Генеральной (или Святой) эрмандады в целях обеспечения порядка на местах. Последняя была воссоздана по образцу эрмандады 1473 г. В каждом, даже небольшом, населенном пункте, теперь должны были избираться по два алькальда эрмандады. Число вооруженных рыцарей и пехотинцев, которые составили отряды эрмандады (квадрильи), иными словами, – внутреннюю армию, зависело от населенности и благосостояния жителей. Вернувшись к идее эрмандады, короли потеснили знать на местах, о чем свидетельствует ее скорая негативная реакция.

С целью объявить инфанта Хуана наследником в 1480 г. были созваны кортесы в Толедо. Решения, принятые тогда, стали отправной точкой в преобразовании государства. Они оформлялись не в виде петиций, как обычно, а в виде документа, названного «Всеобщим постановлением». Были инициированы меры по оздоровлению денежной системы и восстановлению курса монет. Заявлялось о необходимости устранить любые препятствия на пути торговых отношений Кастилии и Арагона. Принимались меры против незаконных захватов земель. Подвергались значительной реорганизации Королевский совет и Канцелярия (Аудиенция). Вносились изменения в порядок назначения на должности, изменялось и их количество. Было объявлено о сокращении государственных рент (хурос)[14], полученных от короны частными лицами после 1464 г. Кортесы в Толедо выявили намерение королевской власти затронуть реформами разные стороны жизни государства, постепенно обретающего внутренний порядок.

С той же целью – объявить наследником Арагонской Короны инфанта Хуана – созываются кортесы в Калатаюде, Барселоне и Валенсии (1481 г.). В Каталонии был выработан ряд решений, направленных на восстановление региона после гражданской войны, а также принята так называемая «Конституция соблюдения», которая гарантировала соблюдение обеими сторонами законов под контролем Аудиенции. Фернандо предложил свой арбитраж в деле возврата конфискованного во время войны имущества.

Срочного вмешательства короны требовала ситуация, сложившаяся в отношениях между сеньорами и крестьянами в Каталонии и Арагоне. В Каталонии, где около 50 тыс. ременсов не имели личной свободы, постоянными были восстания, которые с новой силой вспыхнули после кортесов 1481 г., подтвердивших «дурные обычаи». Король Фернандо был избран третейским судьей в конфликте между крестьянами и сеньорами и 21 апреля 1486 г., находясь в монастыре Санта Мария де Гуадалупе (пров. Эстремадура), подписал так называемую Гуадалупскую сентенцию (исп. sentencia – приговор, решение), по которой ременсы освобождались от личной зависимости, а «дурные обычаи» отменялись. Сентенция стала компромиссной мерой, так как личную свободу крестьяне могли обрести лишь за денежный выкуп: 60 солидов с держания или ежегодный платеж в размере 3 солидов. Однако крестьяне получили полную свободу передвижения и право распоряжаться своим движимым имуществом, а уголовная юрисдикция над ними перешла от сеньоров к королевской власти. Крестьяне могли свободно уходить от сеньора с движимым имуществом, покупать на свои средства землю, однако ряд сеньориальных платежей сохранялся. Крестьянские волнения продолжались, хотя и в меньшем масштабе, и после принятия сентенции, поэтому король в 1493 г. издал дополнения и разъяснения к ее тексту. Гуадалупская сентенция является единственным актом в средневековой Европе, формально отменившим личную зависимость крестьян в масштабе целой страны.

Испания в 1479 г.

В Арагонском королевстве ситуация оказалась наиболее сложной, и традиционные тяжелые формы сеньориального режима сохранились, вызывая в конце XV – начале XVI в. вспышки народного гнева. Корона оказалась неспособной разрешить ситуацию, а могущество высшей знати (среди которой выделялись такие линьяжи, как Урреа, Луна, Абарка, Эредиа и др.) оставалось неоспоримым.

* * *

В период правления Изабеллы и Фернандо значительные изменения претерпевает система центрального управления. Короли стараются сосредоточить в своих руках все бразды правления путем реформирования уже имевшихся органов власти и создания новых институтов.

Серьезные перемены ждали Королевский совет. Уже в 1480 г. изменяется его состав: теперь в нем на постоянной основе заседают и имеют право голоса президент-прелат (им стал кардинал Мендоса), три советника из кабальеро и 8–9 летрадо. Дозволялось присутствие на заседаниях других советников (представители высшей знати), но их участие не было обязательным и не имело существенного значения, поскольку решение выносилось постоянными членами совета. В итоге, хотя аристократия из совета выведена не была, с ее решительным преобладанием в этом органе власти было покончено. Важным нововведением был принцип формирования совета: выбиравший ранее сам себя совет теперь состоял из назначенных королями членов. В первоначальный состав совета вошли близкие и верные короне летрадо, с помощью которых разрабатывались и принимались важнейшие для государства решения. Должности были сменяемы, действовал принцип ротации. Если советнику не было положено в данный момент исполнять свои обязанности, он не мог даже присутствовать на заседаниях. Но в том случае, если этим советником был архиепископ, епископ, герцог, граф, маркиз или магистр ордена, допускалось его присутствие без права голоса. Своими постановлениями корона регламентировала порядок заседаний и вынесения решений. В ситуациях, когда мнения советников по какому-либо вопросу разделялись, решающий голос оставался за короной. Новый совет был результатом «усмирения» аристократии королевства и демонстрировал ее подчиненное положение по отношению к короне.

Совет действовал от имени королей, был с ними в постоянном контакте, поскольку, как и прежде, всюду за ними следовал. Он функционировал как высший судебный орган по уголовным делам, а также готовил решения по внутри– и внешнеполитическим вопросам. Благодаря перераспределению функций между королем и советом монархам удалось взять в свои руки решение таких важных вопросов, как осуществление пожалований, управление армией, назначение на должности и т. д. Королевский совет Кастилии послужил образцом при создании новых институтов: Высшего совета по делам инквизиции, Совета эрмандады, Совета по делам духовно-рыцарских орденов, Совета по делам Индий.

В Арагонской Короне сложилась иная ситуация. Несмотря на то, что органы управления были схожи с кастильскими, полномочия между королем и знатью распределялись иначе. Одним из важнейших нововведений Фернандо стало создание в 1494 г. Совета по делам Арагона (или Арагонского совета). До этого момента вопросами, связанными с Арагоном, занималась одна из палат кастильского совета. Совет по делам Арагона был связующим звеном между Фернандо и королевствами в периоды его отсутствия. Его возглавил вице-канцлер Альфонсо де Ла Кабальериа, а в состав вошли по два регента от Каталонии, Валенсии и Арагона, несколько секретарей и главный казначей. Совет был, как и в Кастилии, высшим судебным органом, а также помогал королю управлять Арагонской Короной, не прибегая к созыву соответствующих органов королевств. Но в реальности совет занимался скорее делами Валенсии и Мальорки, так как Арагон и Каталония твердо отстаивали свое право на самостоятельное внутреннее управление. По этой причине роль совета снижалась практически исключительно до судебного органа.

Преобразована была напрямую связанная с Королевским советом Канцелярия, высший судебный орган Кастилии по гражданским и уголовным делам (ее не следует смешивать с канцелярией как учреждением государственного делопроизводства во главе с канцлером, которая постепенно утратила свое прежнее значение с развитием института королевских секретарей). К началу правления Католических королей Канцелярия обрела свое постоянное местопребывание в Вальядолиде, в доме семьи Виверо, где в 1469 г. поженились Фернандо и Изабелла.

Уже с 1480 г. растет число должностных лиц Канцелярии; возглавлял ее прелат-президент. Ключевыми фигурами были судьи-оидоры (от исп. oir – слушать), число которых в конце концов достигло 16. Они назначались короной, и лишь на определенный срок. Сначала оидоры рассматривали в апелляционной инстанции гражданские и имущественные иски, а в первой инстанции – иски на сумму не менее 3 тыс. мараведи, но со временем их полномочия расширяются, и в Канцелярию попадают все более разнообразные дела. Благодаря этому корона приобретает возможность контролировать рассмотрение важных для себя дел, обещающих королям некую выгоду, связанную, к примеру, с последующим взиманием штрафов или конфискацией земельных владений.

В конечном счете в составе Канцелярии выделились несколько палат: четыре палаты, занимавшиеся гражданскими делами, палата по уголовным делам, палата по делам идальго и палата по делам Страны Басков. Персонал Канцелярии, помимо оидоров, составляли алькальды по уголовным делам, алькальды по делам идальго, прокурадоры-фискалы и главный судья Бискайи, а также альгвасилы, заключавшие преступников под стражу, нотарии, писцы, привратники и т. д.

Поскольку в Канцелярию стали поступать дела со всего королевства, что не всегда было удобно для тяжущихся (из-за расстояний и трат на дорогу) и для судебной палаты, обремененной множеством дел, было принято решение о создании второй Канцелярии – в Сьюдад Реале (1494 г.). Она имела такую же структуру, что и Вальядолидский суд, но с меньшим числом оидоров. В 1505 г. из Сьюдад Реаля Канцелярия была перенесена в Гранаду, а территориальным разграничителем компетенции двух органов стала река Тахо. Хотя формально канцелярии были равноправны, фактически вальядолидская, обслуживавшая бо́льшую и более престижную территорию, считалась более важной; перевод чиновника из Гранады на ту же должность в Вальядолид считался повышением по службе.

Галисия по причине своей удаленности от обеих канцелярий имела свой собственный судебный орган, именовавшийся аудиенсией и подчиненный Вальядолидской канцелярии. Еще одна аудиенсия, сосредоточившая в своих руках высшую судебную власть над значительной частью Андалусии, была расположена в Севилье; от нее зависела аудиенсия более низкого ранга, ведавшая Канарскими островами. Аудиенсии не только имели меньшие масштабы, но и обладали несколько иной структурой, чем канцелярии. Они зависели от соответствующих губернаторов и генерал-капитанов, а ключевые должностные лица именовались в них не оидорами, а главными алькальдами.

В государствах Арагонской Короны Фернандо, проводивший схожую с кастильской политику, также произвел обновление судебных органов. Королевская аудиенция Каталонии состояла с 1493 г. из 8 докторов, с 1512 – из 12, в Арагоне насчитывалось 5 докторов.

Попытки королей контролировать все сферы жизни государства приводили к усложнению бюрократического аппарата: создавались новые должности, уточнялись и расширялись функции уже существующих. Большое значение при Фернандо и Изабелле приобрел институт королевских секретарей. Их обязанности формально определялись ордонансом 1476 г., но документы не отражают реальной власти и влияния, которыми обладали эти чиновники, будучи доверенными лицами короны. Среди известных и влиятельных секретарей Католических королей были, например, Эрнандо де Сафра, который занимался устройством Гранады после завоевания, Франсиско Рамирес де Мадрид, принимавший активное участие в военных делах, Мигель Перес де Альмасан, пользовавшийся особым доверием Фернандо в годы регентства и др.

Короли вели активную законотворческую работу, фиксируя каждое изменение и выпуская в большом количестве распоряжения, указы, инструкции, уставы, прагматики и проч. Желая создать единый свод, короли поручили Альфонсо Диасу де Монтальво изучить и систематизировать все действующие законы. Результатом его работы стало появление «Королевских ордонансов Кастилии», известных также как «Кодекс Монтальво». В кодекс вошли решения кортесов (с 1348 г.), королевские распоряжения (со времен Альфонсо X Мудрого) и более ранние документы. Довольно быстро обнаружились существенные недостатки проведенной кодификации, что в дальнейшем привело к пересмотру составленного свода.

Одним из результатов законотворческой деятельности Католических королей стали так называемые «Законы Торо», оглашенные на кортесах в 1505 г. 83 включенных в кодекс закона относились к гражданскому праву и призваны были упорядочить, снять противоречия и дополнить существующие нормы. Важнейшие из них регулировали процесс наследования имущества, в частности, сделав возможным гораздо более широкое, чем прежде, распространение института майората.

* * *

Бедственное финансовое положение, в котором оказалась корона в результате действий Хуана II и Энрике IV, требовала немедленного и решительного вмешательства. Одним из способов пополнить казну стало возвращение раздаренных королями или узурпированных знатью доходных статей: существенная часть налогов не поступала королям, а оставалась в руках знати. Разработкой ряда мер по урезанию хурос занимался духовник королевы Эрнандо де Талавера. По результатам его расследования правомерности получения хурос начиная с 1464 г., короли возвратили в казну часть из них (на сумму более 30 млн мараведи). Другая часть была признана приобретенной законно, что подтверждалось письменно – в декларациях о хурос. Надо заметить, что монархи снова лавировали: серьезных потерь аристократия не понесла, к тому же корона при необходимости находила способ их компенсировать. Более существенной была утрата той решающей политической роли, которую знать прежде играла в городах и Королевском совете.

После того как Фернандо стал магистром трех крупнейших кастильских духовно-рыцарских орденов (Калатравы в 1487 г., Алькантары в 1492 г. и Сантьяго в 1493 г.), доходы от их владений также пополнили казну. Переход права на управление орденами к короне, с одной стороны, лишил аристократию этой привилегии, с другой – устранил одну из причин вечного соперничества ее представителей. Сан магистра превращал его обладателей в серьезных соперников, в которых корона, конечно же, не нуждалась.

Католические короли провели ряд мер, направленных на оздоровление финансового состояния королевств. В 1476 г. произошли изменения в счетных палатах: сокращалось число главных контадоров, которыми становились представители верных короне семей. Отдельным документом устанавливался порядок отправления обязанностей налоговых чиновников. Важную роль в сборе и вотировании налогов, особенно в годы Гранадской войны, играла эрмандада. Ничего принципиально нового Католические короли не привнесли, но им удалось несколько упорядочить поступления в казну, наладить систему сбора налогов. Обладая необходимыми для проведения важных мероприятий средствами, корона становилась менее зависимой от могущества высшей знати и городов.

* * *

Население королевств оставалось в основной своей массе сельским, крупных городов было всего несколько. Важнейшими городами тогда считались Валенсия с населением от 40 до 75 тыс. человек (1483 г.), Севилья (ок. 40 тыс. чел. в 1492 г.), Барселона (40 тыс. чел. в 1516 г.), Толедо (38 тыс. к 1530 г.), Вальядолид (32 тыс.) и др. Быстро развивались города, где была налажена торговля, связанная в это время с доступом к морю и основным водным артериям полуострова. Города поменьше жили за счет использования земель округи, которые часто становились предметом ожесточенных споров с сеньорами. Кроме того, проблемой городов были вечные конфликты группировок знати – за те же земли, должности и т. д. Добившись успеха в деле умиротворения страны в целом, короли начали наводить порядок на местах. Корона активно участвовала в жизни городов, желая поставить их под свой контроль, а также положить конец междоусобицам. Положения городов касались некоторые распоряжения кортесов Толедо (1480 г.). Например, корона решительно вмешалась в споры между городами и сеньорами о незаконно занятых последними городских землях. Во многие города направлялись специальные судьи для установления факта узурпации. Инициировались судебные процессы о возврате земель городской округи, но они длились годами, и иногда момент решения намеренно отодвигался – из-за неготовности короны потерять расположение той или иной семьи. И хотя во многих случаях такие меры были успешными, процессы практически прекратились после смерти королевы.

Изабелла Кастильская

Чтобы лучше контролировать города короли назначали верных им людей коррехидорами. Последние играли важную роль в жизни города в этот период. Существовавший с XIV в. институт преобразовывается: коррехидоры посылаются во все крупные и средние города и сменяются теперь ежегодно. Хотя последнее условие часто не соблюдалось, и в должности коррехидора одни и те же люди могли утверждаться по несколько лет подряд. В развитии этого института при Католических королях четко прослеживаются несколько периодов. В 1475–1484 гг. назначение коррехидоров инициировалось не только короной, но и самими жителями, уставшими от городских войн. После того, как борьба городских группировок во многих городах практически прекратилась, наступил мирный период, который был отмечен союзом коррехидоров и членов местного управления (1485–1494). С 1495 г. начинается новый виток напряженности, чаще всего связанный с желанием городской олигархии вернуть власть в свои руки. Для контроля за коррехидорами корона назначала специальных судей-ревизоров, которые исследовали результаты деятельности коррехидоров на предмет нарушений.

Обязанности коррехидоров, получавших солидное жалование, были определены распоряжениями 1480, 1493 и 1500 гг.: их задачей было устранение нарушений закона в городах, а также обеспечение их функционирования в интересах короны. Коррехидоры возглавляли заседания городского совета – Аюнтамьенто. Таким образом корона пыталась регулировать деятельность рехидоров, которые могли без должного усердия исполнять свои обязанности. В случае неповиновения дело доходило до одновременного снятия всех рехидоров с должности, как это случилось в Мадриде, где рехидоры редко посещали заседания совета, из-за чего городские дела толком не обсуждались. В результате после нескольких предупредительных распоряжений в 1490 г. все рехидоры города были отстранены от должности и восстановлены в ней лишь спустя два года.

Вмешательство короны в местное управление не ограничивалось отправкой коррехидоров. Католические короли расширили бюрократический аппарат на местах: в городах появлялись новые должностные лица. В том случае, если городской алькальд не справлялся со своими обязанностями и не мог разрешить спорное дело, ему в помощь направлялись специальные следователи (pesquesidores especiales). Упоминаются в распоряжениях также инспекторы (veedores) и ревизоры (visitadores), которые выполняли надзирательные функции в отношении некоторых должностных лиц, а также занимались изучением отчетов о городских землях и рассмотрением вопросов о размежевании территорий.

Иначе дела обстояли в городах Арагонской Короны. Фернандо стремился придерживаться той же политической линии, что и в Кастилии, но встречал на своем пути немало сложностей. Городские советы являли собой настолько замкнутые, независимые от центральной власти органы, что практически не предоставляли короне возможности для серьезного вмешательства. Но Фернандо умело пользовался борьбой городских группировок, чтобы в конечном итоге наказать неугодных ему персонажей, и всегда имел верных людей в консехо. Он пытался контролировать состав советов, изменяя баланс в свою пользу и мешая свободным действиям городского патрициата. В еще совсем недавно непокорной Барселоне король существенно изменил порядок избрания должностных лиц, а в 1491 г. и вовсе сам назначил членов совета. Для осуществления судебных функций Фернандо назначил во все города прокурадоров-фискалов и создал должности судебных заседателей (асесорес).

Некоторые изменения произошли в функционировании кортесов в Кастилии. Они собирались всего несколько раз, важнейшими из них считаются кортесы 1476 и 1480 гг., после которых последовала длинная пауза, и следующее собрание состоялось только в 1498 г. (Толедо). Возможно, такой перерыв объясняется существованием и активными действиями эрмандады, деятельность которой помогала монархам вникать в дела государства на местах. После завоевания Гранады количество городов, имеющих голос в кортесах, возросло с 17 до 18. Корона посредством коррехидоров часто напрямую влияла на выбор прокурадоров и, кроме того, не имела законодательно закрепленного обязательства следовать решениям кортесов, поэтому они не представляли для нее какой-либо серьезной угрозы. После 1480 г. кортесы созывались по сути лишь для принятия присяги наследнику, а не ради обсуждения каких-либо важных вопросов, в результате перестали составляться сборники петиций.

В странах Арагонской Короны кортесы созывались примерно с той же частотой, что и ранее: каждые два – три года. Только в Арагоне за интересующий нас период кортесы заседали 11 раз. Не претерпел изменений их состав: дворянство всех уровней, клир, города. Самые важные кортесы этого периода состоялись в Барселоне (1481 г.), Тарасоне-Ориуэле (1484–1488 гг.) и Монсоне (1510 г.). И в Арагоне, и в Каталонии, кортесы были структурой, с помощью которой сеньоры и городские олигархии в целях защиты своих интересов пытались противодействовать усилению королевской власти. На заседаниях король оставался без поддержки – его ближайшие советники не имели доступа на заседания или не были арагонцами. Таким образом, кортесы Арагонской Короны обладали куда большей политической силой, чем кастильские. Фернандо кардинально не изменил положение дел, но предпринял меры, которые обеспечивали лучшее взаимопонимание между короной и кортесами, проводя в Депутации своих людей.

Органом контроля за порядком на местах продолжала оставаться Святая эрмандада. В нее вступили практически все провинции, причем в первую очередь короли заботились о том, чтобы в состав эрмандады вошли самые беспокойные области (Бискайя, Гипускоа). Воссоздание эрмандады было негативно встречено верхушкой знати, видевшей в ней угрозу своему могуществу. Действие эрмандады требовало периодического продления, и в 1479 г. корона столкнулась с необходимостью преодолевать недовольство даже лояльно настроенных к королевской власти семей. Руководство эрмандадой осуществлялось самими королями, вскоре из регулярных хунт вырос подотчетный королям Совет эрмандады, во главе которого встал назначаемый короной президент. Формально функции эрмандады заключались в наведении порядка на местах, в ее компетенции были случаи разбоя, убийства, богохульство, оскорбления, нарушения прав собственности и т. п. Через эрмандады был организован также сбор части налогов. С помощью хорошо организованных, но не всегда действовавших в рамках закона отрядов эрмандады короли эффективно боролись с проявлениями сепаратизма, а также с армиями португальского и французских королей во время войны за наследство. Сыграв заметную роль в Гранадской войне, эрмандада была распущена в 1498 г., в том числе – по причине бесконечных жалоб представителей знати и даже городов, и короли возобновили созыв кортесов.

Святая эрмандада Арагонской Короны со схожими с кастильской структурой и функциями была создана в 1487 г. по инициативе г. Уэска. Ее полномочия распространялись на все муниципии короны. Во главе организации стояли назначаемые королем президент и главный судья (последний выбирался королем из представленных ему кандидатур). Как и в Кастилии, просуществовала она недолго и спустя пять лет была упразднена на кортесах в Тарасоне. Восстановленная через несколько лет, арагонская эрмандада прекратила свое существование в 1510 г.

* * *

В правление Католических королей произошли изменения в организации испанской Церкви. В 1486 г. папа Римский Иннокентий VIII пожаловал Фернандо и Изабелле право королевского патроната над католической Церковью на Канарских островах. Кафедра епископства Рубикон была переведена в Лас Пальмас на острове Гран Канария, а само епископство вошло в состав Севильского архиепископства. В 1492 г. Валенсия получила статус архиепископства, которому теперь подчинялись епископства Картахена и Мальорка. В конце 1492 г., почти сразу после завоевания Гранадского эмирата, архиепископством стала и Гранада, которой были подчинены епископства Гуадикс и Альмерия. В то же время епископство Малага вошло в состав Севильского архиепископства.

В 1478 г. на церковной ассамблее в Севилье были приняты решения о реформе католической Церкви в Кастилии и Арагоне; эти меры усиливали зависимость Церкви от королевской власти. Были определены нормы назначения епископов (право назначать епископов оставалось за папой Римским, но он должен был выбрать из кандидатов, предложенных испанским монархом), требовалось присутствие епископов в диоцезах, были установлены меры против недостойных служителей Церкви. Тем не менее, образ жизни католических прелатов был далек от идеала: так, архиепископы Толедо, Севильи и Сантьяго в это время вели вполне светский образ жизни, имели любовниц и незаконных детей, о карьере которых всячески заботились.

«Прекрасный грех кардинала»

Особенно ярким примером такого прелата может служить кардинал Мендоса. С одной стороны, он был убежденным сторонником церковных реформ, стремясь обеспечить для короны контроль над назначением на церковные должности и в то же время поднять образовательный уровень и улучшить моральный облик духовенства. Среди тех, кого он поддерживал, было множество людей высокой нравственности (в том числе Франсиско Хименес де Сиснерос, который продолжил начатую им реформу церкви). С другой стороны, сам Мендоса вел отнюдь не аскетический образ жизни, а его усилия по приумножению своих богатств, не совсем обычные для прелата столь высокого уровня, были вызваны не только любовью к роскоши и меценатству, но и тем, что у кардинала были внебрачные дети, которых он стремился наделить состоянием.

Еще в молодости он встретился при дворе с некой португальской дамой, которую современники прозвали «прекрасный грех кардинала». Она родила ему двух сыновей, а позже от связи с другой знатной дамой у него появился и третий сын. Мендоса, используя свое влияние в государственных делах, сделал все возможное, чтобы узаконить своих детей, получить необходимое для духовного лица разрешение составить в их пользу завещание, собрать для них владения и ренты и, наконец, добиться разрешения монархов основать в их пользу майораты. Венцом его усилий стало пожалование в 1492 г. его первенцу, Родриго Диасу де Мендоса, титула маркиза Сенете, который поставил его вровень с самыми могущественными испанскими аристократами.

Само по себе наличие бастардов у духовных и светских князей было в это время скорее нормой, чем исключением, однако впечатляет масштаб усилий, которые кардинал предпринимал для обеспечения будущего своих детей. Он не просто сумел узаконить своих детей и обеспечить им хорошие условия для начала карьеры, но смог двоих из них ввести в узкий круг самых богатых и даже титулованных светских сеньоров Кастилии.

Представители католического духовенства в Испании в это время были широко вовлечены в дела управления государством, король и королева доверяли им больше, чем светской знати. Огромную роль в государственных делах играли королевские духовники (Диего де Деса, Эрнандо де Талавера и др.). Ближайшим сподвижником Католических королей был архиепископ Толедо кардинал Педро Гонсалес де Мендоса, который пользовался таким влиянием, что иногда его называли «третьим королем Испании». Его преемник в качестве архиепископа Толедо кардинал Франсиско Хименес де Сиснерос, который в 1507 г. возглавил также и испанскую инквизицию, дважды выполнял обязанности регента Кастилии: после смерти Филиппа I и после смерти Фернандо.

Гранадская война

С XIII в., которым датируются главные успехи Реконкисты, ее завершение рассматривалось как приоритетная задача внешней политики Кастилии. А в контексте гибели Византии (1453 г.), когда Османская империя продолжила успешное наступление на Балканах и в Средиземноморье, само существование на территории Пиренейского полуострова мусульманского государства – Гранадского эмирата – выглядело все более опасным. Поэтому почти сразу же после завершения гражданской войны и умиротворения страны Фернандо и Изабелла начали войну против Гранады. Хотя силы сторон были неравны, Гранадская война (1482–1492) оказалась долгой и тяжелой, и не случайно кастильские хроники авторов, которые были современниками событий, важнейшим предприятием Католических королей считают именно Гранадскую войну – завершающий этап Реконкисты.

Два хрониста Католических королей

Среди хроник авторов-современников Католических королей наиболее известны сочинения секретаря и доверенного лица королей Фернандо дель Пульгара (до 1430–1492/1493) и приближенного Фернандо, дипломата Альфонсо де Паленсии (1423–1492). Их хроники создавались практически одновременно и заканчивались событиями Гранадской войны, но они достаточно сильно отличаются: авторы, исходя из личных симпатий, по-разному преподносят одни и те же события.

Хроника Пульгара изначально задумывалась как официальная, материалы для нее приходили от самой Изабеллы, что наложило отпечаток на повествование. Одна из основных идей хроники заключалась в том, что Изабелла и Фернандо – законные наследники кастильского престола, и все принятые ими меры осуществляются по воле Всевышнего и во благо государства. Но если оставить в стороне пропагандистские мотивы Пульгара, то его хроника – прекрасный источник по истории эпохи Католических королей благодаря детальному рассказу автора, старающегося быть объективным. Его главные герои – Изабелла и кардинал Мендоса, который во многом был идеалом Пульгара.

Менее сдержан в изложении событий Паленсия: морализаторские отступления и резкие высказывания сильно отличают его хронику от аналогов. Как и Пульгар, он критикует поступки Энрике IV, но делает это в менее лестных выражениях. Проарагонски настроенный, Паленсия уделяет больше внимания Фернандо, подчеркивая, что руководить государством – дело не женское, поэтому Изабелла не всегда права в своих действиях. В отличие от Пульгара, осуждавшего выступивших против королей грандов, Паленсия находит оправдание одному из них – архиепископу Толедскому, к окружению которого он был близок. Предвзятость автора очевидна, но и в этом случае мы имеем дело с развернутым, насыщенным деталями, интересным повествованием.

Поводом к началу военных действий послужил захват г. Саары гранадским эмиром Абу’ль-Хасаном (конец 1481 г.). Кастильцы под руководством маркиза Кадиса Родриго Понсе де Леон ответили взятием важного стратегического пункта – г. Альхамы (начало 1482 г.), а чуть позднее отразили попытку его отвоевания.

Надгробие Мартина Васкеса де Арсе, знатного юноши из Сигуэнсы, погибшего на Гранадской войне

Надеяться на благоприятный исход предприятия королям позволяли как минимум два обстоятельства. Во-первых, спокойствие, хотя и относительное, в королевствах как результат активной деятельности в начале правления давало возможность сосредоточиться на военных действиях без ущерба для внутренних дел. А во-вторых, испанские монархи к началу 80-х годов обладали значительной и неуклонно возраставшей военной мощью. За годы войны заметно выросла численность армии: если в первых кампаниях принимали участие от 6 до 10 тыс. кавалеристов и от 10 до 16 тыс. пехотинцев, то к 1486 г. войско насчитывало уже ок. 12 тыс. и ок. 40 тыс. человек соответственно. Произошли изменения в вооружении и тактике: много внимания уделялось развитию артиллерии, которая в Гранадской войне играла решающую роль при осаде крепостей, позволяя относительно быстро достигнуть цели. Изменилось соотношение кавалерии и пехоты в испанском войске. Кавалерия, отлично подходящая для сражений на открытых пространствах, в Гранадской войне уступала по значимости более пригодной при осаде крепостей пехоте. Расходы на содержание войска увеличились, так как применение артиллерии требовало прокладывания дорог, наведения мостов и т. п. и наличия при армии людей, которые все это обеспечивали. Финансирование такого дорогого предприятия, каким стала Гранадская война, производилось за счет экстраординарного налогообложения, займов, средств городов. Города, в первую очередь андалусские, сыграли важнейшую роль в поддержании войска: выполняя регулярные королевские распоряжения, горожане отправляли на юг обозы с провиантом и тягловой силой. Налаженное финансирование позволило увеличить длительность кампаний до 8 месяцев в год.

Задачу завоевания Гранадского эмирата облегчили раздоры между эмиром и его сыновьями, поднявшими восстание. Один из них, Боабдиль, был провозглашен эмиром, и в итоге с христианским войском сражались две армии – Боабдиля и Абу’ль-Хасана, его отца. Сочтя момент удачным, кастильцы отправились в сторону Малаги, но были разгромлены под Ахаркией. В битве при Лусене в 1483 г. войско Фернандо взяло реванш, а Боабдиль был пленен. Католические короли решили воспользоваться разногласиями в стане противника и признали Боабдиля эмиром Гранады. Короли заключили с ним союзный договор и отпустили на свободу.

Боабдиль вручает Фернандо Католическому ключ от Гранады

Разобщенные, мусульмане не могли оказать должного сопротивления армии Фернандо, и тот одерживал все новые победы. В ходе кампании 1484 г. были заняты Алора и Сетениль, в 1485 г. – Ронда и Камбиль, в 1486 г. – Лоха и другие важные крепости. Заключается новый договор с Боабдилем, который предполагал передачу Гранады Фернандо. Несмотря на то, что Боабдиль, следуя условиям договора, облегчает Фернандо продвижение по эмирату, тот в нарушение того же договора начинает овладевать городами, подвластными самому Боабдилю. После сложной трехмесячной осады была взята Малага (1487 г.), жители которой (12–15 тыс. человек) оказались перед необходимостью выкупать свою свободу. В последующие два года Фернандо удается завоевать ряд городов на востоке эмирата (в их числе – Басу, выдержавшую осаду в 6 месяцев) и приблизиться к Гранаде. Короли ожидали добровольной сдачи Гранады во исполнение условий договора с Боабдилем, однако столкнулись с серьезным сопротивлением со стороны жителей, вынудившим организовать осаду города. В 1491 г. королевские силы окружили город, отрезав к нему все подступы. Когда ресурсы города были на исходе, Боабдиль вступил в тайные переговоры с христианами, результатом которых стало подписание капитуляций (25 ноября 1491 г.), призванных успокоить гранадцев. 2 января 1492 г. Католические короли вошли в Альгамбру.

Заключенный при сдаче Гранады договор предусматривал неприкосновенность личности и имущества жителей покоренной территории и гарантировал им право на отправление культа. Управление отвоеванной территорией было организовано по образцу остальных областей государства. Гранадское королевство, бывший эмират (хотя христиане использовали одно и то же слово reino для обозначения и вновь образованного королевства, и эмирата), стало отдельной составной частью Кастилии. Его первым генерал-капитаном, сосредоточившим в своих руках административную и военную власть, стал опытный воин и дипломат граф Тендилья, отличавшийся религиозной терпимостью по отношению к мусульманам. Тем не менее, в последующие годы отмечается отток мусульманского населения с южной части полуострова. Им на смену семьями приезжали христиане, которых корона привлекала выгодными условиями проживания (освобождение от налогов и т. д.).

На территории Гранадского королевства были созданы новые диоцезы, а духовник и советник Изабеллы Эрнандо де Талавера стал первым архиепископом Гранады. Талавера известен толерантностью по отношению к мусульманам, а теперь уже – мудехарам. Его политика, направленная на распространение католической веры и ускорение ассимиляции, отличалась стремлением избежать столкновений. Он рекомендовал клиру учить арабский язык, для чего распорядился опубликовать испанско-арабскую грамматику и словарь, а также перевести на арабский катехизис (в сокращенной форме) и Евангелия.

Атмосфера относительной толерантности сохранялась до конца столетия, но после королевского визита в Гранаду в 1499 г. картина резко изменилась: контроль над ситуацией был отдан в руки будущего кардинала Хименеса де Сиснероса, сторонника жестких мер по отношению к иноверцам. Целью конфессиональной политики, проводимой под его руководством, была быстрая христианизация территории, в ходе которой мечети порой превращались в церкви, а религиозные книги мусульман публично сжигались. Реакция мусульманского населения, расценившего действия власти как нарушение капитуляции 1492 г., не заставила себя ждать: на рубеже веков вспыхнул ряд восстаний на юге. После подавления восстания в Альбайсине (пров. Гранада, 1499 г.) мятежники получили возможность избежать наказания, приняв христианство. За короткое время крестились более 9 тыс. мусульман. Волнения охватили и соседние территории: на протяжении следующих двух лет восставали мудехары Альпухарры, Серрании де Ронда, Вильялуэнги. В столкновениях с мудехарами погибли герой Гранадской войны Альфонсо де Агилар и королевский секретарь Рамирес де Мадрид «Артиллерист». Наконец, вооруженное сопротивление было подавлено, и королевским указом от 11 февраля 1502 г. мудехары были поставлены перед выбором: либо в короткие сроки принять христианство, либо покинуть пределы государства. Большинство мусульман предпочло остаться, но многие мориски, а именно так стали называть недавних мудехаров, втайне сохраняли веру и обычаи своих отцов. Указ 1502 г. относился к мудехарам не только Гранады, но и всей Кастилии, и с этого момента все подданные Кастильской короны официально могли быть только католиками. Аналогичный указ для стран Арагонской Короны, где мудехаров было очень много, был издан несколько позже, в 1525 г.

* * *

Успехи монархов в военных кампаниях были бы невозможны без серьезных изменений, произошедших в этот период в армии, необходимость которых обнаружила себя уже в годы гражданской войны, когда войско королей уступало армии противника. Считается, что в завоевании Гранады в последний раз участвовала армия со средневековой организацией. Но уже тогда войско христиан отвечало требованиям времени. Нашла свое применение артиллерия (к концу войны насчитывалось уже ок. 200 орудий), активно развивалась военная логистика, впервые был организован военный госпиталь.

Но нерешенной оставалась главная проблема войска: оно состояло из отдельных отрядов (знати, духовно-рыцарских орденов, дворян, горожан), комплектовавшихся на различной основе, по-разному вооруженных и обученных. Монархи вынашивали идею создания постоянной профессиональной армии на службе у короны, которая была бы пригодна для действий как внутри страны, так и за ее пределами. Преобразования начались в 1493 г., когда была создана постоянная королевская «Старая гвардия», или «Кастильская гвардия» (Guardias viejas, Guardias de Castilla), численностью 2500 всадников, впоследствии составившая основу испанской армии. Гвардия дополнялась резервным войском, созываемым по необходимости. Ордонансом 1503 г. с автономным комплектованием армии были покончено, и хотя войско продолжало оставаться разнородным, корона взяла в свои руки его формирование и управление им. Ордонанс затрагивал такие вопросы, как жалование, размещение на время мобилизации, снабжение, дисциплина, вооружение.

Были внесены кардинальные изменения в структуру армии, которая теперь состояла из полков (coronelia, escuadrón) и рот (capitanía, compañía): в ротах было по 500 человек, а в полку – по 12 рот. В каждом армейском подразделении пехотный полк дополнялся конным отрядом (600 всадников) и артиллерией (64 орудия). Изменилась и номенклатура: теперь армейскими единицами руководили полковники, капитаны и т. д. Большой вклад в разработку нового облика армии внесли опытные военачальники Гонсало Фернандес де Кордова и Гонсало де Айора. В результате проведенной реформы в распоряжении королей оказалось новое войско, которое состояло из тяжело– и легковооруженной кавалерии, уставной инфантерии по швейцарской модели, легкой и тяжелой артиллерии.

Большое значение придавалось развитию артиллерии. Уже в 1477 г. короли поручили производство артиллерийских орудий Франсиско Рамиресу де Мадрид, прозванному «Артиллеристом» (el Artillero). Под его руководством и с помощью инженеров из Италии, Фландрии и Германии была создана артиллерия, сыгравшая важнейшую роль в войне с Гранадой. Артиллерийский парк располагался в Басе (позже – в Малаге) и в Медине дель Кампо, его обслуживало ок. 146 специалистов (на 1504 г.).

С объединением Кастилии и Арагонской Короны, государство почти со всех сторон оказывается окруженным морем, что требовало развития морского дела. Но это пока не привело к существенному увеличению численности флота. Во время Гранадской войны на основе временного контракта использовались андалусские, баскские и кантабрийские корабли. Новый этап в развитии флота наступил с началом эпохи Великих географических открытий.

Колумб и Католические короли: У истоков открытия Америки

В 1485 г. в Испанию прибыл из Португалии никому тогда не известный генуэзский моряк Христофор Колумб (1451–1506). Его отношения с королевской четой и ее окружением – одна из самых интересных страниц в летописи открытия Америки, но они не менее важны и с точки зрения истории Испании, показывая на конкретном (и, естественно, максимально изученном) примере, как действовали пружины власти, каков был механизм принятия важнейших решений, как эти решения удалось воплотить в жизнь.

Иностранное происхождение Колумба и его скромный социальный статус сводили к минимуму его шансы получить поддержку короны. К итальянцам, в том числе и к генуэзцам (если только они не были аристократами или церковными иерархами), в Кастилии относились со смесью пренебрежения и опаски, но не могли без них обойтись в делах торговли и финансов. Во всех крупных торговых центрах страны, особенно в Андалусии, имелись генуэзские фактории (так, в Севилье к концу XV в. насчитывалось не менее 100 семейств генуэзцев), и Колумб, вероятно, мог рассчитывать на их поддержку. Но чтобы заручиться необходимым влиянием при королевском дворе, требовалось вмешательство иных сил.

Едва прибыв в Испанию, Колумб оказался в расположенном сравнительно недалеко от португальской границы францисканском монастыре Ла Рабида. Настоятель монастыря Антонио де Марчена, заинтересовавшийся проектом западного пути в страны Востока, поверил никому не ведомому иностранцу и дал ему рекомендательные письма к духовнику королевы Эрнандо де Талавере. И в дальнейшем связи Колумба с Ла Рабидой не прерывались, помощь францисканцев сыграла важную роль на разных этапах продвижения проекта, и не случайно Колумб выделял их среди всех монашеских орденов, а в последние годы жизни сам носил францисканскую рясу.

Именно благодаря помощи Марчены Колумб получил первую аудиенцию у Католических королей уже в январе 1486 г., в рекордно короткие сроки: всего лишь на пятый месяц после своего появления при дворе. Обычная в таких делах медлительность была связана не столько с бюрократическими проволочками, сколько с особенностями функционирования системы управления Кастилией в те годы: Испания не имела столицы, двор кочевал по Кастилии и Арагону, нигде надолго не задерживаясь, и должностные лица перемещались вместе со двором. В результате подолгу ждали решения даже относительно простые дела, а план Колумба к таковым отнюдь не относился. Еще более сложным его делало то, что в случае успеха генуэзец требовал невиданной награды: титулов адмирала, вице-короля и правителя всех открытых им земель, 1/10 всего того, что будет добыто в них, 1/8 всех доходов от торговли с ними.

Сразу после первой аудиенции никакого определенного решения принято не было, да и не могло быть принято, учитывая спорность вопроса и возможные осложнения в отношениях с Португалией из-за атлантических путей. Но для рассмотрения проекта по существу, как с чисто научной, так и с практической точек зрения, была назначена комиссия во главе с Талаверой. В нее вошли, наряду с юристами, известные знатоки географии и навигации.

К чести испанской науки того времени, комиссия Талаверы, рассмотрев предложение Колумба на нескольких заседаниях, в 1487 г. отвергла его, руководствуясь главным образом научными соображениями: все произвольные допущения Колумба (благодаря которым расстояние от Канарских островов до Японии оказалось у него почти вчетверо меньше, чем на самом деле) вызывали у ее членов законные сомнения. Однако автор не отказался от своей идеи и на протяжении нескольких лет терпеливо вербовал себе сторонников среди самых влиятельных при дворе лиц.

В 1489 г., отчаявшись получить помощь от монархов, Колумб попытался заинтересовать своим проектом самых влиятельных аристократов Андалусии, сначала герцога Медину Сидонию, а затем и герцога Мединасели. У каждого из них были собственные океанские гавани и собственный флот, и снарядить за свой счет два – три корабля каждому из них было вполне по силам, так что шансы на успех у Колумба, безусловно, были. Но даже Медина Сидония, столь могущественный, что иногда его неофициально называли герцогом Андалусии, не рискнул пойти против королевской воли: Фернандо и Изабелла, сами затягивая с ответом, в то же время не хотели, чтобы это дело ушло из рук короны в руки аристократов. Позже, уже после возращения Колумба из первого плавания, герцог Мединасели прямо написал в письме к кардиналу Мендосе, что хотел предоставить Колумбу три – четыре корабля, но раздумал, опасаясь прогневить королеву.

В конце концов Колумб добился своего: создал влиятельную «группу давления», члены которой убедили Католических королей принять предложение. Кем же были высокие покровители Колумба и почему они его поддержали? «Канонический» список этих покровителей Колумба хорошо известен и включает восемь человек. Люди разного происхождения, образования и занятий, все они, тем не менее, имели немалый вес при королевском дворе: исповедник королевы Эрнандо де Талавера, наставник принца Хуана доминиканец Диего де Деса (будущий генеральный инквизитор), хранитель казны Кастилии командор Сантьяго Гутьерре де Карденас (его жена, Тереса Энрикес, была кузиной самого короля), главный счетовод (contador mayor) Кастилии Алонсо де Кинтанилья, приближенный короля Хуан Кабрера, хранитель дворцовой казны Луис де Сантанхель (одновременно он оставался купцом, банкиром и откупщиком), казначей Габриэль Санчес. Поддержали своего земляка и проживавшие в Андалусии генуэзцы.

Фернандо Арагонский

Быть может, наиболее важную роль в судьбе Колумба сыграл Педро Гонсалес де Мендоса. Кинтанилья рекомендовал генуэзца кардиналу, который принял его (видимо, в 1489 г.), составил о нем и его проекте благоприятное впечатление и после уже не оставлял своим покровительством. Благодаря кардиналу Колумба еще раз приняла королевская чета, причем отношение к нему изменилось к лучшему, так что у младшего современника событий, знаменитого историка Гонсало Фернандеса де Овьедо были основания писать: «Без кардинала открытие Индий не было бы совершено, потому что дон Кристобаль Колон, их первый адмирал, разуверившись во всех средствах, которые он искал, чтобы осуществить свое путешествие и свое желание, только в кардинале нашел поддержку; и в результате покровительства, оказанного этим в высшей степени почтенным прелатом, он добыл для Испании и для ее королей такое сокровище, которое все мы знаем и увидели собственными глазами».

Судя по всему, кардинал узнал о возвращении Колумба из первого плавания одним из первых в Испании, во всяком случае, раньше, чем Фердинанд и Изабелла: его племянник герцог Мединасели был извещен Колумбом непосредственно из Лиссабона (где экспедиции по пути домой пришлось спасаться от бури) и тут же написал могущественному родственнику о столь важном событии, чтобы тот воспользовался этой информацией с максимальной пользой и для себя самого, и для герцога.

Среди покровителей Колумба видим трех служителей церкви, двух незнатных финансистов и трех представителей светской знати, из которых, однако, двое служили монархам на финансовом поприще. Таким образом, заинтересованность в проекте Колумба служителей церкви и деловых людей выступает со всей определенностью. Результатом усилий самого Колумба и всех этих лиц стала подписанная монархами 17 апреля 1492 г. знаменитая Капитуляция в Санта Фе – договор с Колумбом, по которому они соглашались на его условия.

Другая сторона подготовки трансатлантического плавания связана со снаряжением экспедиции. Бо́льшую часть средств предоставили монархи (которым эти деньги ссудили Сантанхель и генуэзский банкир Пинелли), значительную часть внес сам Колумб (также одолжив эти деньги у генуэзцев). Но кроме денег для успеха плавания нужны были хорошие корабли, опытные капитаны и умелые матросы. Между тем в портовом городе Палос, где снаряжалась экспедиция, никто не спешил присоединяться к ней. Вновь потребовалось вмешательство монахов монастыря Ла Рабида, которые свели Колумба с семейством Пинсонов – самых влиятельных моряков Палоса. Поддержка Пинсонов, особенно старшего из трех братьев, Мартина Алонсо, помогла найти подходящие корабли и набрать команды для первого плавания, в котором сам Мартин Алонсо командовал каравеллой «Пинта», а его младший брат Висенте Яньес – каравеллой «Нинья».

Такова предыстория великого открытия. Но на этом завершается лишь первый этап долгой истории взаимоотношений Колумба с Католическими королями. Вернувшись в Испанию после первого плавания, Колумб был обласкан королевской четой, ему подтвердили все сделанные ранее пожалования. Однако монархи сразу же позаботились о том, чтобы взять подготовку к следующему плаванию в свои руки, вернее, передать ее в руки своего доверенного лица, Хуана Родригеса де Фонсека, который и приступил к делу. Колумбу пришлось много конфликтовать с ним. В то же время с 1499 г. корона в нарушение договора с Колумбом стала заключать соглашения с мореплавателями об открытии и присоединении к ее владениям земель за океаном, которые не успел еще открыть сам Колумб.

В дальнейшем Католические короли постоянно вели с Колумбом двойную игру, формально сохраняя за ним все пожалования, но реально передавая всё больше власти в руки назначенных ими чиновников. К тому же Колумб очень быстро столкнулся с нежеланием кастильских дворян подчиняться стремительно возвысившемуся чужеземцу. Да и сам он, гениальный мореплаватель, оказался не слишком удачливым управителем, плохо разбиравшимся в людях и не всегда умевшим заставить себя слушаться. Неизбежные беспорядки делали необходимым вмешательство короны, в 1501 г. присланный монархами на Эспаньолу судья-ревизор Франсиско де Бобадилья обвинил Колумба в превышении полномочий, заковал в цепи и отправил в Испанию. По прибытии в Испанию цепи с адмирала немедленно сняли, но он был сразу и полностью отстранен от управления Эспаньолой; во время последнего плавания (1502–1504) его кораблям без крайней нужды запрещалось даже заходить в порты острова.

Рассматривая отношения Колумба с Католическими королями, историки прошлого нередко разделяли Изабеллу, которая и выступает главной покровительницей Колумба, и Фернандо, настроенного по отношению к мореплавателю гораздо более жестко, а после смерти Изабеллы и вовсе пытавшегося лишить его ранее пожалованных привилегий. Так считал и сам Колумб. Возможно, Изабелла и в самом деле симпатизировала Колумбу больше, чем Фернандо, однако речь может идти лишь об оттенках, поскольку в столь важных делах монархи всегда координировали свои действия. Колумб всегда помнил, что Изабелла приказала снять с него цепи, но, возможно, не задумывался о том, что без ее ведома эти цепи едва ли могли быть на него надеты.

Еще одно общее место в биографиях Колумба – противопоставление гениального мореплавателя бездушным и лицемерным монархам, которые стали нарушать договор с ним ровно с того момента, когда соблюдать его оказалось для них невыгодно. В какой-то степени это действительно так, да и трудно себе представить политиков, которые на их месте поступили бы иначе. Обсуждая беспрецедентные условия Колумба, Католические короли и их советники наверняка говорили и о возможности, при определенных обстоятельствах, нарушить эти условия. Однако в этом противостоянии Колумб олицетворял скорее вчерашний день колонизации, в то время как корона, стремясь добиться своих целей, неизбежно оказывалась «агентом модернизации». Не случайно Колумб, опираясь на традиционные средиземноморские представления о работорговле, предлагал для покрытия издержек обращать индейцев в рабов и продавать их, а Изабелла решительно выступила против этого.

Еще при жизни Колумба появились не только люди, специально занимавшиеся организацией открытия, завоевания и колонизации новых земель. Были сформулированы и начали проводиться в жизнь основные принципы колониальной политики Католических королей, возникла и Севильская Торговая палата, сосредоточившая в своих стенах все связи с Новым Светом. Но ее история неотделима от истории Конкисты и колонизации Америки в более позднее время, в XVI–XVII вв. (об этом см. ч. 3, раздел 1, гл. 6).

Внешняя политика. Начало Итальянских войн

Во внешней политике Католических королей можно выделить несколько основных этапов. Первый из них – время гражданской войны, когда основной задачей было пресечение попыток иностранного вмешательства (прежде всего со стороны Португалии) и утверждение новых правителей у власти. Черту под этим периодом подвел испано-португальский договор 1479 г. в Алкасоваше, который решил спорные вопросы, возникшие в результате гражданской войны и португальского участия в ней, а также установил границу сфер влияния Испании и Португалии в Атлантике. Португалия признала права Кастилии на Канарские острова, но воды к югу от параллели Канарских островов вошли в сферу влияния Португалии, за которой было закреплено исключительное право колонизовать Западную Африку и искать вокруг нее морской путь в страны Востока.

Второй этап – годы Гранадской войны, когда Фернандо и Изабелла сосредоточили все свои усилия на достижении заветной цели и избегали каких бы то ни было осложнений в отношениях с соседними державами. Не случайно вплоть до капитуляции Гранады Католические короли не подписывали соглашения с Колумбом, которое могло бы привести к осложнениям в отношениях с Португалией.

Третий этап (после 1492 г.) – более сложный по своему содержанию. Во-первых, сразу после завоевания Гранады возникли замыслы продолжить экспансию в Африку, которые немного позже воплотились во взятии портов Мелилья, Оран и Триполи. Эти меры призваны были, с одной стороны, обеспечить безопасность южного побережья Испании, с другой – подготовить плацдармы для дальнейшего наступления, которое на фоне предшествующих успехов казалось вполне возможным. Африканское направление внешней политики сохраняло свое значение на всем протяжении XVI–XVII вв.

Во-вторых, еще одним важным шагом на пути формирования современной территории Испании стало присоединение Канарских островов, начатое еще в первые годы XV в. Местные жители – гуанчи – упорно сопротивлялись, но в 1496 г. по миру в Лос Реалехос вынуждены были окончательно признать свое поражение. Стратегическое значение Канарских островов возросло с открытием Америки, поскольку через них проходил наиболее удобный путь из Испании в Центральную Америку. Впоследствии методы колонизации, опробованные на Канарских островах, использовались при освоении Америки. В правление Католических королей появилось и первое испанское поселение в районе Ифни (на африканском побережье на широте Канарских островов), однако оно просуществовало недолго: уже в 1524 г. испанцев оттуда вытеснили берберы.

Третьим направлением внешней политики этого периода была Америка. Сразу после открытия Колумба началось ее освоение, были заложены основы испанской колониальной империи. Однако маршрут Колумба пролегал в той части Атлантики, которая по Алкасовасскому договору 1479 г. находилась в сфере влияния Португалии. Сразу же после возвращения Колумба из первого плавания (март 1493 г.) стало очевидно, что действующий договор в отношении сфер влияния в Атлантике невыгоден Испании, поскольку не обеспечивает ее права на земли, открытые за океаном. На начавшиеся вскоре в городе Тордесильяс испано-португальские переговоры повлияла благоприятная для Испании позиция папы Римского Александра VI (1492–1503), уроженца испанской области Валенсия, который в нескольких буллах 1493 г. закрепил за Испанией право на открытые ею земли. Однако Португалия не согласилась, и в результате, согласно Тордесильясскому договору (1494 г.), Испания была вынуждена пойти на некоторые уступки по сравнению с условиями, изложенными в папских буллах. Устанавливалась новая разграничительная линия, которая делила Атлантику от северного к южному полюсу по меридиану, проходившему в 370 лигах к западу от самого западного из Канарских островов. Тем самым за Испанией были закреплены права почти на весь Новый Свет, Португалия же сохранила за собой контроль за коммуникациями, ведущими к югу Африки; кроме того, в ее сфере влияния оказалась тогда еще не открытая Бразилия.

Другие державы не признавали Тордесильясского договора de jure, хотя в течение нескольких десятилетий вынуждены были считаться с ним de facto. Однако вплоть до XVIII в. этот договор регулировал пограничные споры между Испанией и Португалией в Америке. А когда в результате кругосветного плавания Фернана Магеллана (1519–1522) интересы двух держав столкнулись и на Островах пряностей (Молуккских островах), потребовался еще один договор (Сарагосский договор 1529 г.), по которому линия раздела была проведена и на Востоке.

Решив насущные внутренние проблемы, завоевав Гранаду и урегулировав отношения с Португалией, Католические короли наконец получили возможность сосредоточить усилия на том направлении внешней политики, которое им самим представлялось, пожалуй, наиболее важным: активизировать действия в Италии, где сталкивались интересы Священной Римской империи, Франции и Испании. Это соперничество привело к началу Итальянских войн (1494–1559). Короли Арагона издавна имели в Италии политические интересы. В XV в. за ними закрепилось Сицилийское королевство. Король Арагона Альфонсо V Великодушный, дядя Фернандо Арагонского, в 1442 г. стал королем Неаполя, но перед смертью (1458 г.), не имея законных детей, завещал Неаполитанское королевство своему незаконному сыну Ферранте. Фернандо Арагонский не был согласен с решением своего дяди, стремясь вернуть Неаполитанское королевство под свою власть, но на Неаполь претендовал и король Франции. В преддверии борьбы за Италию Испания сумела по Барселонскому договору с Францией 1493 г. вернуть Руссильон, уступленный Франции в 1462 г. В 1501–1503 гг. под руководством выдающегося полководца Гонсало Фернандеса де Кордова испанская армия завоевала обширное Неаполитанское королевство, территория которого включала всю южную половину Апеннинского полуострова. В ходе этой кампании проявились выдающиеся боевые качества испанской армии, ставшей одной из сильнейших в Европе.

Великий капитан

Одним из самых замечательных персонажей испанской военной истории является Гонсало Фернандес де Кордова и Агилар (1453–1515), получивший прозвище Великий капитан (El Gran Capitán). Свою карьеру он начал, став пажом инфанта Альфонсо, младшего брата короля Энрике IV, а после смерти инфанта перешел на службу к Изабелле. Гонсало принимал активное участие в Гранадской войне (в сражениях при Тахаре, Лохе, Ильоре и др.). Благодаря знанию арабского языка и дружеским отношениям с последним эмиром Гранады он удачно провел переговоры о ее сдаче. В награду за свою службу Фернандес де Кордова получил сеньорию Орхива и энкомьенду ордена Сантьяго и продолжил защищать интересы короны уже в войнах с французами в Италии. Свое прозвище (Великий капитан) и титул герцога Сант-Анджело он получил в первой своей итальянской кампании (1495–1498) за взятие городов Реджо (ныне Реджо-ди-Калабрия) и Ателла в 1496 г… По завершении второй итальянской кампании (1500–1504), когда испанская армия в фантастически короткий срок захватила все Неаполитанское королевство, Великий капитан был назначен его вице-королем (1504–1507). Но после смерти Изабеллы он впал в немилость короля Фернандо и, хотя и получил от последнего титул герцога Сесса (1507 г.), был вынужден тогда же вернуться в Испанию.

При активном участии Великого капитана в Испании проводится военная реформа: было положено начало тем изменениям в военном деле, которые историки связывают с началом в Испании – едва ли не раньше, чем где бы то ни было в Европе – так называемой «военной революции», благодаря которой Испания на протяжении всего XVI в. будет обладать одной из сильнейших профессиональных армий Европы.

Великого полководца привлекали также другие науки, искусство, а чтение было одним из его любимейших занятий. Он имел возможность познакомиться с культурой итальянского Возрождения и своими завоеваниями облегчил ее проникновение в Испанию. Великий капитан, которого в историографии называют «лучшей шпагой Возрождения», стал весьма популярным персонажем в испанской культуре XVI в.

Установление контроля над Неаполитанским королевством было важно и с точки зрения борьбы с турками, поскольку позволяло надеяться на создание своего рода барьера, от Калабрии и Сицилии до Туниса, который помешал бы проникновению турок в Западное Средиземноморье.

* * *

В те времена важнейшими инструментами внешней политики являлись династические браки. У Фернандо и Изабеллы было пятеро детей: единственный сын Хуан и четыре дочери. Благодаря этому перед Католическими королями открывались широкие возможности для матримониальной политики, главной целью которой были поиски союзников в борьбе против Франции.

Добрые отношения с Португалией были неизменно важны для Католических королей, поэтому свою старшую дочь, Изабеллу (1470–1498), они выдали замуж за наследника португальского трона инфанта Афонсу, а после его внезапной смерти в 1491 г. – за Мануэла, который с 1495 г. правил Португалией под именем Мануэла I. Изабелла умерла во время родов, дав жизнь инфанту Мигелу. Двумя годами позже Мануэл I женился на ее младшей сестре Марии, которая родила ему 10 детей, включая двух будущих королей Португалии – Жоана III и Энрике I – и Изабеллу, которая стала женой своего кузена, императора Карла V. Важнейшей целью внешней политики Фернандо и Изабеллы было привлечение Габсбургов (занимавших трон Священной Римской империи) к совместным действиям против Франции, и с этой целью было заключено соглашение о двойном брачном союзе: инфант Хуан женился на Маргарите Австрийской, дочери императора Максимилиана Габсбурга, а инфанта Хуана вышла замуж за брата Маргариты, Филиппа Габсбурга. Наконец, в орбиту противостояния Франции важно было вовлечь и Англию, и Каталина, младшая из инфант, в 1502 г. была выдана замуж за наследника английского престола принца Артура. Тот умер всего через несколько месяцев после свадьбы, и в 1509 г. Каталина вступила в брак с его младшим братом, который как раз тогда унаследовал английскую корону под именем Генриха VIII. В историю она вошла под именем Екатерины Арагонской, стала матерью королевы Марии I Тюдор, а ее развод с Генрихом, на который она отказывалась дать согласие, обозначил начало английской Реформации.

По замыслу Католических королей, все эти браки призваны были обеспечить инфанту Хуану, наследнику Кастилии и Арагона, добрые отношения с Империей, Португалией и Англией, а Франция оказывалась в состоянии едва ли не внешнеполитической изоляции. Однако судьба распорядилась иначе. Сначала в 1497 г. умирает инфант Хуан, не отличавшийся крепким здоровьем. Наследницей оказалась старшая из дочерей, королева Португалии Изабелла. В перспективе это означало, с большой долей вероятности, объединение Испании с Португалией под эгидой последней. Но в 1498 г. Изабелла умирает во время родов, и наследником обеих корон оказывается появившийся на свет инфант Мигел. В 1500 г. умирает и он, наследственные права на Кастилию и Арагон переходят ко второй дочери, Хуане, а вслед за ней – к ее первенцу Карлу Габсбургу, который по отцу являлся и наследником фамильных владений династии Габсбургов. Позже, в 1519 г., такое стечение обстоятельств привело к объединению Испании и Священной Римской империи в составе державы Карла V.

Регентство Фернандо

После смерти Изабеллы (1504 г.) Кастилию наследует Хуана, дочь Католических королей; династическая уния на время распалась. По завещанию Изабеллы, в случае недееспособности инфанты, управлять страной до совершеннолетия старшего из сыновей Хуаны, инфанта Карлоса, в качестве регента должен был Фернандо. Инфанта вследствие психического заболевания была признана неспособной руководить государством (кортесы Торо, 1505 г.), в историю она вошла с прозвищем Хуана Безумная. Однако ее супруг Филипп Красивый был решительно настроен на самостоятельное отправление власти. Его поддержала часть кастильской аристократии, которая не желала видеть на престоле Фернандо, поскольку ранее он проводил политику, направленную на снижение ее политической роли. Выступление аристократии показало, что, несмотря на все усилия Католических королей, часть аристократии мечтала вернуться к еще не забытой модели управления государством времен Хуана II и Энрике IV. Фернандо отказался от открытого выступления против зятя, отдав предпочтение дипломатии. Он сохранил за собой пост магистра кастильских орденов и половину доходов от Гранадского королевства, однако ему пришлось удалиться из Кастилии в свои арагонские владения.

Филипп Красивый. Художник Хуан де Фландес

Хуана Безумная. Художник Хуан де Фландес

По договору с королем Франции Людовиком XII, Фернандо в 1505 г. женился на дочери наваррского инфанта и племяннице французского короля Жермене де Фуа. Однако родившийся в 1509 г. Хуан, единственный сын Фернандо от этого брака, который должен был унаследовать Арагон, прожил всего несколько часов. Династическая уния Кастилии и Арагона, висевшая на волоске, всё же сохранилась.

Правление Филиппа I в Кастилии продлилось совсем недолго – он скончался уже в 1506 г., и после его смерти в королевстве снова воцарилась анархия, с которой Хуана справиться не могла. Кардинал Сиснерос обратился к Фернандо с предложением снова встать во главе государства. В 1507 г. Фернандо вновь стал регентом Кастилии и оставался им до самой смерти (1516 г.). Хуана же, хотя и отстраненная от реальной власти, формально оставалась королевой. Она уединенно жила во дворце в Тордесильясе, и сначала ее отец, а затем и сын делали всё, чтобы полностью изолировать ее от внешнего мира, ведь любой слух о том, что королева, возможно, не так уж безумна, ставил под сомнение легитимность их власти. Не случайно лидеры восстания комунерос 1520–1522 гг., стремясь поставить под сомнение власть Карла V с его фламандскими советниками, искали у нее поддержки, и Карл был этим чрезвычайно обеспокоен.

Став регентом, Фернандо в целом продолжал ту же политику, которую они проводили совместно с Изабеллой. Однако он подолгу отсутствовал в Кастилии, и в эти периоды делами управления занимался от его имени Сиснерос. В отношении мятежных аристократов, часть из которых бежала в Страну Басков, были приняты достаточно жесткие меры.

К успехам Фернандо в этот период можно отнести удачную внешнюю политику, и прежде всего присоединение испанской части Наварры. Римский папа признал Фернандо королем Наварры, и граница государства сместилась к Пиренеям, что имело стратегическое значение с точки зрения противостояния Франции. В Наварре был сформирован Королевский совет, который с 1512 г. находился в Памплоне. В его состав вошли 9 членов (почти все – летрадо): четыре или пять секретарей и один управляющий или президент, которого назначал король. В 1515 г. кастильские кортесы по предложению Фернандо официально объявили о присоединении Наварры к Кастилии.

Другие важнейшие направления внешней политики Фернандо в этот период – это, во-первых, продолжение борьбы с Францией за контроль над Италией; во-вторых, протекавшая с переменным успехом экспансия на средиземноморском побережье Африки, главным действующим лицом которой стал кардинал Сиснерос (завоевание Орана в 1509 г.); в-третьих, Конкиста и упрочение испанского владычества в Америке.

С кончиной Фернандо Католического в 1516 г. пресеклась прямая мужская линия династии Трастамара; законным наследником остался Карл Габсбург. Когда он взошел на трон, окончательно объединив Кастилию и Арагон, современная территория Испании была в основном сформирована.

Глава 2. Евреи, конверсо и инквизиция в Испании (конец XV–XVI в.)

В объединенном королевстве Фернандо и Изабеллы покровительственное отношение к евреям в целом как к «рабам казны» и к придворным евреям в частности совмещалось с ужесточением сегрегации (apartamiento), призванной ограничить контакты евреев с «новыми христианами» и помочь искоренению «иудейской ереси» среди конверсо, каковое стало одной из центральных декларируемых задач во внутренней политике Католических королей. В 1478 г. испанские монархи запросили папскую буллу на учреждение в своих королевствах инквизиции для борьбы с лжехристианами, в 1480 г. были назначены первые инквизиторы, а в 1481 г. в Севилье произошло первое аутодафе.

В 1490–1491 гг. прошел громкий инквизиционный процесс по делу о ритуальном убийстве ребенка из города Ла-Гуардии, направленный против евреев и конверсо вместе, тем самым отождествляющий эти группы в общественном сознании.

Реанимированная в Арагоне и впервые введенная в Кастилии «новая» инквизиция продолжала свою деятельность на протяжении трех с половиной веков. Изгнание евреев из Испании не положило – вопреки декларируемым ожиданиям властей – конец криптоиудаизму, и конверсо вплоть до середины XVI в. составляли до 90 % всех жертв испанских трибуналов; кроме них инквизиция преследовала и другие категории «еретиков», а также осуществляла книжную цензуру.

Испанская инквизиция по специфике управления отличалась от классической доминиканской инквизиции, введенной в 1230-е годы в Южной Франции: в распределении доходов и назначении инквизиторов корона доминировала над папским престолом – и поэтому она иногда называется «королевской инквизицией».

Кровавый навет в Ла-Гуардии

Осенью 1490 г. по обвинению в «моисеевой ереси» и особых преступлениях против католической веры инквизиция арестовала целую группу людей, евреев и конверсо, проживавших в окрестностях Толедо. Выдвинутые изначально обвинения были довольно расплывчатыми, но вскоре сюжет приобрел более отчетливые очертания. Якобы в 1488 г., в Страстную пятницу необходимый для вредоносной магии кворум, состоявший из пяти евреев и пяти конверсо, собрался в пещере недалеко от Ла Гуардии. Собравшиеся распяли христианского младенца и совершили над его сердцем вкупе с заранее украденной гостией магический обряд с целью заразить всех христиан бешенством. Ритуал не увенчался успехом, однако причины этого не раскрывались. Но главной проблемой, нередкой, впрочем, в истории кровавого навета, стало отсутствие жертвы. За давностью событий вопрос так и оставили нерешенным. Следствие предпочитало игнорировать неясности и противоречия, и несмотря на очевидную сфабрикованность дела, осенью 1491 г. основных обвиняемых сожгли.

Этот процесс был нетипичен для Испании и особенно Кастилии, где кровавый навет не получил распространения, а, кроме того, ему присущи определенные формальные странности. Мало того, что инквизиция, вообще-то не преследовавшая иудеев, вдруг занялась этим делом, оно было поручено не толедскому трибуналу, к которому по географическому признаку относилась Ла-Гуардия, а более крупному и авторитетному трибуналу Авилы. Процесс был начат по специальному распоряжению генерального инквизитора, в котором тот подчеркивал крайнюю важность этого дела. Необычность ситуации заставила ученых предположить, что вся эта история явилась плодом политической мысли Торквемады, задумавшего использовать популярный во всей Европе навет, чтобы оправдать деятельность инквизиции, придав ей роль защитника «старых христиан» от коварства конверсо, и легитимировать грядущее изгнание евреев – в глазах как общества, так и, возможно, самих Католических королей.

Руководящим органом, учрежденным в 1488 г., стал Совет Верховной и генеральной инквизиции (Consejo de la Suprema y General Inquisición), или Супрема, состоящий из шести – десяти членов, назначаемых короной. Супрему возглавлял Генеральный инквизитор (в период с 1507 по 1518 г. было два генеральных инквизитора – Кастилии и Арагона), назначаемый королем и утверждаемый папой. Первыми главами испанской инквизиции были: доминиканец, духовник королевы Изабеллы, Томас де Торквемада (1483–1498), и доминиканец, архиепископ Севильский, наставник принца Хуана, Диего де Деса (1498–1506); оба отличались особым рвением в преследовании «новых христиан» и оба, согласно свидетельствам современников, сами были еврейского происхождения.

Функции Супремы заключались в том, чтобы контролировать работу инквизиционных трибуналов, ограждать их от вмешательства местных властей, издавать общие правила и распоряжаться финансами, которые составляло конфискованное имущество осужденных еретиков, штрафы и выплаты за смягчение наказания; эти средства распределялись между инквизицией и королевской казной. Первые трибуналы в начале 1480-х годов открылись в Андалусии (в Севилье и Кордове), где концентрация конверсо и евреев была особенно высокой; за ними в конце XV–XVI в. последовали еще девять трибуналов в Кастильском королевстве (в Толедо, Льерене, Мурсии, Вальядолиде, Куэнке, Лас Пальмас де Гран Канария, Логроньо, Гранаде, Сантьяго де Компостела), четыре в Королевстве Арагон (в Сарагосе, Валенсии, Барселоне и на Мальорке), а также на Сицилии и Сардинии. Во второй половине XVI – начале XVII в. открылись трибуналы и в Новом Свете: в Лиме и Мехико (1569 г.) и в Картахене (1609 г.).

Аутодафе и казнь еретиков. Художник Педро Берругете

В выявлении ереси, прежде всего так называемой «моисеевой ереси», т. е. криптоиудаизма, трибуналы ориентировались на специальное инквизиторское руководство, где были сформулированы 37 признаков иудействования, таких, как омовение рук перед едой и молитвой, смена одежды в субботу, отказ от мяса, манкирование исповедью, зажигание субботних свечей, отказ от разжигания огня в субботу и в дни еврейских праздников и др. В ситуации инквизиционных преследований и без подпитки извне (после изгнания евреев) криптоиудаизм постепенно сходил на нет, но все же процессы против криптоиудеев происходили еще в XVIII в.

Другой крупной группой, преследуемой испанской инквизицией, были мориски – крещеные мусульмане, чья численность резко возросла после насильственного обращения в христианство всех мавров Кастилии (1502 г.) и Арагона (1526 г.). Инквизиция особенно активно занималась морисками с 1568 г., когда те подняли восстание в Андалусии, подавленное лишь через два года, и до изгнания морисков из Испании в 1609 г. Кроме «новых христиан» еврейского и мусульманского происхождения испанская инквизиция в XVI–XVII вв. преследовала протестантов, немногочисленных в Испании и концентрировавшихся в основном в Севилье и Вальядолиде; мистическое движение «просвещенных» (alumbrados); гуманистов, в том числе эразмистов, из университетских кругов; мужчин и женщин, подозреваемых в приверженности к народным суевериям, магическим практикам и сатанизме (ведовстве и колдовстве). В XVIII в. число жертв инквизиции пополнили также просветители и масоны. Кроме того, инквизиция занималась другими нарушениями канонического права, лишь косвенно увязываемыми с ересью: двоеженством, содомией, сексуальными домогательствами (в том числе духовенства к прихожанкам), а также богохульством в широком смысле: от собственно бранных высказываний в адрес Троицы, Девы Марии и святых до отрицания каких-либо догматов или канонических законов и критики духовенства, прежде всего – самих инквизиторов.

За все время существования этого института, по данным первого историка инквизиции, имевшего доступ к ее архивам, Х. А. Льоренте, были «отпущены», т. е. сожжены около 30 тыс. человек, сожжены «в изображении» около 17 тыс. человек (те, кто умер до исполнения приговора либо сумел бежать), получили «примирение» с церковью, т. е. осуждены на тюрьму, галеры, рудники, проживание в определенных городах, епитимьи и штрафы около 300 тыс. человек. Впоследствии статистика Льоренте неоднократно пересматривалась (Р. Гарсиа Карселем, Г. Кейменом, Г. Хеннингсеном и Х. Контрерасом и др.) в сторону уменьшения как общего числа процессов и подсудимых (до 150 тыс. человек), так и казней (до 5 тыс.). Сложности с подсчетами объясняются тем, что далеко не все архивы локальных трибуналов сохранились; основной источник – архив Супремы, где находятся годовые отчеты местных трибуналов за вторую половину XVI–XVII в., однако и там есть существенные пробелы по ряду трибуналов, а главное – данные за этот период нельзя экстраполировать на предыдущий и последующий, ибо менялись как степень активности инквизиции в целом, так и процент смертных приговоров.

Кроме собственно преследования еретиков испанская инквизиция занималась регулярным изданием индексов запрещенных книг (в 1551, 1559, 1583 гг. и т. д.), в которые попадали сочинения гуманистов, переводная протестантская литература, художественная литература (например, Лопе де Вега), переводы Библии на испанский язык (в частности, перевод Песни Песней, сделанный известным гуманистом Луисом де Леон с древнееврейского).

В XVIII в. деятельность инквизиции в Испании пошла на спад в связи с сокращением числа еретиков, а главное – из-за яростной критики этого института рационалистами и просветителями, как отечественными, так и зарубежными, и пренебрежения к нему со стороны испанских монархов: Филипп V отказался присутствовать на аутодафе, по традиции приуроченном к его восшествию на престол, и последующие Бурбоны манкировали подобными церемониями. К концу века инквизиторы потеряли право преследовать вольнодумцев и вообще кого-либо, за исключением еретиков, а также арестовывать подозреваемых до доказательства их вины, и наконец, их деятельность свелась к книжной цензуре. Испанская инквизиция была впервые отменена Жозефом Бонапартом в 1808 г., восстановлена Фернандо VII в 1814 г. и затем окончательно упразднена уже в 1834 г. декретом регентши Марии Кристины.

Инквизиция стала важнейшим компонентом так называемой «черной легенды» (leyenda negra) об Испании раннего Нового времени. Эту легенду творили евреи и конверсо, эмигрировавшие с Пиренейского полуострова и создавшие культ своих собратьев-мучеников инквизиции; испанские протестанты-эмигранты и иностранные протестанты; жители неиспанских владений испанской короны (Сицилии, Неаполя, Нидерландов), а также Англии при Марии Тюдор (которая была супругой Филиппа II Испанского), возмущавшиеся введением в своих странах инквизиции или опасавшиеся такового; просветители XVIII в., видевшие в инквизиции воплощение средневековых предрассудков, обскурантизма, диктата католической церкви и т. п.; и наконец, сами испанцы в конце XIX в., склонные объяснять экономический и политический упадок своей страны грехами инквизиции (уничтожила буржуазию в лице конверсо и морисков, испортила отношения с протестантскими странами и т. д.). Католические историки, в том числе сами инквизиторы, с конца XVI в. пытались противопоставить «черной легенде» «белую», но не преуспели.

Последняя страница королевского указа об изгнании иудеев

Современные исследователи (например, Э. Питерс, Г. Кеймен) склонны вычленять и опровергать распространенные мифы об инквизиции, как-то: о ее насилии над испанским народом (испанцы никогда, вплоть до 1820 г., не восставали против инквизиции); о ее всесилии (постоянные финансовые проблемы, конфликты с другими властями, в XVIII в. критика со стороны просвещенных политиков); о том, что инквизиционная цензура душила испанскую культуру (книги попадали в индексы с большим опозданием, – например, Лопе де Вега был запрещен спустя век после смерти, цензурная правка была незначительной, запрещенные книги в основном не сжигались, а хранились).

Во второй половине XX в. исследователи инквизиции в основном перестали заниматься подтверждением «черной» или «белой» легенд и перешли к объективистскому изучению инквизиции в русле институциональной, правовой или интеллектуальной истории. В последние десятилетия инквизиционные источники широко используются для того, чтобы услышать голос «безмолвствующего большинства», – в работах по социальной и культурной истории, истории ментальностей, истории повседневности, микроистории.

* * *

Но вернемся к судьбе евреев Кастилии и Арагона. В 1483 г. Католические короли, не удовлетворенные сегрегационными мерами и успехами инквизиции, издали указ об изгнании евреев из Андалусии. В то же время политика короны по отношению к оставшимся евреям оставалась покровительственной: продолжалось заступничество за евреев в тяжбах и ограждение их от притеснений городского патрициата, высокопоставленные евреи Кастилии (прежде всего, дон Ицхак Абраванель и дон Авраам Сенеор), дававшие короне займы на нужды Гранадской войны, сохраняли свои должности. В начале 1492 г. Гранада капитулировала, а 31 марта того же года Фернандо и Изабелла подписали эдикт, положивший конец почти 15-вековой истории евреев в Испании. Согласно этому эдикту все иудеи должны были за четыре месяца покинуть подвластные Католическим королям территории (для сравнения: из Англии евреи были изгнаны раньше на два века, а из Франции – на век). Изгнанники, число которых оценивают в 300 тыс. человек или 100 тыс. семей, отправились в Португалию, Северную Африку, Османскую империю и папские владения в Италии.

В науке дебатируются разные объяснения этого политического решения. Некоторые ученые признают за явленные в эдикте религиозные мотивы (дурное влияние евреев на христиан, т. е. прежде всего на конверсо) достаточным основанием для изгнания. Другие отводят короне пассивную роль, а инициативу приписывают какой-либо группе населения или институту: церкви, возжелавшей силового решения иудео-христианской полемики; городской «буржуазии», стремившейся избавиться от конкурентов, или знати, раздраженной властью придворных евреев. Наиболее прочно утвердившейся точкой зрения следует считать следующую. Евреи, обедневшие вследствие новых законов и потерявшие большую часть общины в результате крещений, перестали приносить короне ощутимые выгоды, а острая нужда в займах отпала после окончания Гранадской войны, и монархи сочли возможным пожертвовать ими ради создания нового христианского государства, унифицированного не только в политическом, но и в конфессиональном отношении.

Другим дискуссионным вопросом являются последствия изгнания как для Испании, так и для сефардов. И в еврейской, и в испанской историографии общепринято мнение о том, что изгнание евреев – богатой и активной городской прослойки, элита которой занималась финансами и управлением на правительственном уровне, – нанесло экономике полуострова большой ущерб как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Противники этого взгляда отказываются считать евреев движущей силой испанской экономики или же отмечают, что эта роль была унаследована конверсо. В вопросе о влиянии изгнания на еврейский мир традиционные позиции, согласно которым изгнание наложило неизгладимый отпечаток на дальнейшее развитие еврейской философии, мистики, исторического мышления и мессианства, а также сместило центр еврейской жизни обратно на Восток, оспариваются в новейших исследованиях, лишающих изгнание из Испании эксклюзивности и рассматривающих его в ряду других факторов.

Вопрос об истинной религиозной принадлежности конверсо волновал как христиан, так и евреев. В зависимости от того, каким образом человек крестился (под страхом смерти или добровольно), продолжает ли он втайне соблюдать иудейские обряды и прилагает ли он усилия к тому, чтобы эмигрировать из страны туда, где сможет открыто вернуться к иудаизму, еврейские авторы классифицировали своих обращенных соплеменников как «еретиков», «отступников» или «принужденных». На рубеже XIV–XV вв. раввины называли конверсо «принужденными» и продолжали считать их частью народа Израилева, ко второму и третьему поколению конверсо относились жестче, главным образом в связи с тем, что те не эмигрировали из «страны преследований»; а в конце XV века осуждали всех и прочили им полную ассимиляцию.

Шломо Молхо

В науке традиционно считается, что изгнание из Испании и инквизиционные преследования пробудили в изгнанных евреях и конверсо соответственно мистическое творчество и мессианские ожидания. Лидером одного из мессианских движений в еврейской диаспоре XVI–XVII вв. был Шломо Молхо (1500–1532), урожденный Дьогу Пиреш, лиссабонский конверсо из знатной семьи, в молодом возрасте получивший должность секретаря королевского совета Португалии. Под влиянием встречи с евреем неизвестного происхождения по имени Давид Реувени, объявившим себя мессией из колена Реувенова, что обитает далеко на Востоке, за мифической рекой Самбатион, Дьогу Пиреш совершил обрезание, взял себе еврейское имя и бежал из Португалии в Османскую империю. Там он изучал Каббалу и создавал свое мессианское учение. Разгром Рима имперскими войсками в 1527 г. он счел признаком скорого Избавления, переехал в Италию, где читал хилиастические проповеди и – по примеру талмудического рассказа о страданиях Мессии – месяц постился у ворот Рима среди нищих и прокаженных. Проповеди Молхо пользовались большой популярностью и среди христиан, его предсказания сбывались, и ему удалось заручиться покровительством папы Климента VII, что несколько раз спасало его от инквизиции, преследовавшей из вестного проповедника как иудействующего конверсо и как еврея, совращающего христиан в иудаизм. В 1532 г. Молхо и Реувени отправились к императору Карлу V, вероятно, надеясь предложить ему некие политические планы, но тот сдал их инквизиции, и Реувени отправили умирать в испанскую тюрьму, а Молхо сожгли в Мантуе как нераскаявшегося еретика. Впрочем, последователи Молхо верили, что ему в очередной раз удалось спастись. Мессианское движение Реувени и Молхо не только всколыхнуло евреев Италии и пиренейских конверсо, но и нашло отклик в восточноевропейской и балканской еврейских общинах, предварив еще более мощное мессианское движение XVII в. – саббатианство.

В науке существуют разные точки зрения по этому вопросу: убежденность в поголовном криптоиудаизме конверсо, признание всех конверсо искренними христианами и ассимилянтами и синхронная и диахронная дифференциация. В рамках последней, в частности, отмечается, что криптоиудаизм в XV в., благодаря тесному общению конверсо с евреями, был очень близок иудаизму и включал посещение синагоги и пользование общинными службами (покупка кошерного мяса, обрезание младенцев), соблюдение субботы и основных праздников, чтение Торы и молитв; в XVI в., после изгнания евреев, некому было наставлять конверсо в вере, сами же они забыли язык и многие законы, и под постоянной угрозой инквизиционных преследований их криптоиудаизм стал состоять из чтения Ветхого Завета на латыни и молитв собственного сочинения на латыни же, соблюдения некоторых постов и воздержания от мяса нечистых животных, а в XVII в. – лишь из высмеивания католических законов и ритуалов и убежденности, что в условиях «плена» достаточно верить и необязательно соблюдать. И все же тайное исповедание иудаизма, пусть в самой лапидарной форме, сохранялось в Испании вплоть до XVIII в.

Конверсо в Португалии несколько отличались от своих испанских собратьев. Собственно португальские евреи вместе со значительной частью беженцев из Испании (их число оценивают в 120 тыс. человек) были насильственно крещены в 1497 г. королем Мануэлом, собиравшимся вступить в брак с испанской инфантой и выполнявшим соответствующее условие Католических королей. С 1515 г. португальские монархи пытались добиться от Святого престола буллы на введение инквизиции, мотивируя свой запрос присутствием в стране многочисленной общины конверсо, очевидно приверженных законам своей прежней религии. Папы медлили с изданием соответствующей буллы и, хотя первое аутодафе прошло в Лиссабоне в 1540 г., лишь в 1547 г. была обнародована булла, устраивающая португальский престол и создающая в Португалии инквизиционный трибунал по испанской модели. Это подразумевало определенную независимость от Рима: генеральный инквизитор, назначающий инквизиторов на местах и являющийся высшей апелляционной инстанцией по приговорам локальных трибуналов, был ограничен в своих полномочиях Верховным советом святой канцелярии (Conselho Geral do Santo Oficio), члены которого назначались королем. Время от времени португальским конверсо удавалось с помощью крупных взяток смягчать инквизиционную политику; так, в 1605 г. община купила всеобщую амнистию за все прошлые прегрешения. К концу XVII в. деятельность португальских трибуналов активизировалась и ужесточилась; в частности, был принят закон об отнятии у осужденных еретиков детей для воспитания их в католической вере. Португальские конверсо более упорно, нежели испанские, стремились бежать из страны, так как эмиграция была запрещена, или покупали себе право эмигрировать. В период, когда Португалия входила в состав Испанской монархии (1580–1640), многие переселялись в Испанию, где ситуация представлялась более безопасной. В 1603 г. группа португальских конверсо, переселившихся в Испанию, за выкуп в 200 тыс. дукатов добилась от короля Филиппа III права покинуть пределы объединенного королевства, и с тех пор эмиграция стала легальной. В конце концов, бо́льшая часть португальских конверсо либо эмигрировала, либо постепенно ассимилировалась, и криптоиудаизм сошел на нет. За отсутствием raison d'etre, а также под воздействием идей Просвещения инквизиционная деятельность в Португалии стала сокращаться. Последнее аутодафе произошло в 1765 г., а в 1821 г. португальская инквизиция была формально упразднена.

Пиренейские конверсо эмигрировали в колонии, где, впрочем, тоже подвергались инквизиционным преследованиям, а также в Европу, где их повсеместно называли «португальцами». Номинально числясь христианами-католиками, «португальцы» тайно – но с меньшими трудностями, чем на Пиренейском полуострове – исповедовали иудаизм и постепенно официально реиудаизировались. Другим направлением миграций был Восток – Северная Африка, Балканы и Палестина, где маранам предстояла сложная задача интеграции в местные еврейские общины, чей раввинат подвергал сомнению чистоту их еврейской крови и чистоту их веры.

Глава 3. Культура Испании в эпоху Католических королей

Правление Католических королей стало важным этапом в развитии испанской культуры. Возросла роль королевского двора как крупнейшего культурного центра Испании, который, однако, не имел постоянной резиденции и кочевал вслед за монархами по всей стране. Становится все более ощутимым влияние итальянской культуры, проявившееся, в частности, в многолетнем пребывании при дворе таких гуманистов, как Пьетро Мартире д’Ангьера и Лючио Маринео Сикуло, в поездках ряда деятелей испанской культуры в Италию и приглашении итальянских мастеров в Испанию. С другой стороны, именно в правление Фернандо и Изабеллы и с их санкции произошел поворот в отношении королевской власти к культурным традициям ислама и иудаизма: началось их сознательное уничтожение.

В Испании, как и в ряде других стран Западной Европы, переход к культуре Возрождения не означал по-настоящему резкого разрыва со средневековыми традициями. Уже в конце XIV – начале XV в. при дворах королей и аристократов переписывали и переводили сочинения античных авторов и ранних итальянских гуманистов, развивали риторику, отстаивали преимущества кастельяно перед латынью. Так, Педро Лопес де Айала переводил на кастельяно Тита Ливия и Боккаччо, маркиз Энрике де Вильена – Вергилия, Алонсо де Картахена – Цицерона и Сенеку.

Важную роль в развитии культуры играли университеты, особенно самый большой и самый знаменитый из них, – Саламанкский, который современники называли Иберийскими Афинами. Фернандо и Изабелла покровительствовали ему, и не случайно главный фасад основного здания университета, оформленный в начале XVI в., украшает медальон с рельефным изображением Католических королей и надписью: «Короли – университету, университет – королям».

La Latina

Одной из самых примечательных фигур при королевском дворе стала Беатрис Галиндо. Она родилась около 1475 г. в Саламанке и, будучи предназначена родителями к монашескому служению, там же обучалась античной литературе и латинскому языку. Талантливая Беатрис так преуспела в изучении латыни, что заслужила от современников прозвище Ла Латина (La Latina). Она слыла также знатоком теологии, риторики и медицины. Слава о способностях и познаниях Беатрис достигла королевы Изабеллы, которая в начале 1490-х годов пригласила ее ко двору и сделала своей придворной дамой. Беатрис обучала Изабеллу и инфантов латинскому языку и одновременно предавалась научным занятиям. Она являлась частью того интеллектуального окружения королевы, что прославилось далеко за пределами Испании. Благодаря своим человеческим качествам и интеллекту Беатрис стала не только подругой королевы, но и ее советчицей в решении важных государственных вопросов.

Сохранившаяся часть фасада госпиталя, основанного Беатрис Галиндо

В середине 1490-х годов, получив от королевы солидное приданое, она вышла замуж за Франсиско Рамиреса де Мадрид, секретаря Фернандо Католического, который отвечал за подготовку артиллерии («Артиллерист») и принимал активное участие в Гранадской войне. После смерти мужа в 1501 г. и королевы (1504 г.) Беатрис отдалилась от двора и переехала в Мадрид, где занялась благотворительностью. Умело распоряжаясь значительным состоянием супруга, она продолжила строительство больницы и двух женских монастырей, начатое еще при жизни мужа. Сама больница, как и многие другие здания средневекового Мадрида, в XIX в. была разобрана, однако часть ее фасада уцелела, будучи перенесенной в другое место. Скончалась Беатрис в Мадриде в 1534 г.; один из кварталов города носит ее имя.

Беатрис посвятила свою жизнь изучению и преподаванию классических языков, восстановлению их подлинного облика, столь изменившегося в эпоху Средневековья. Она сыграла важную роль в развитии гуманистической культуры в Испании. Полагают, что она написала не дошедшие до нас «Заметки и комментарии к Аристотелю» и «Примечания к классическим античным писателям». Ее считают также автором ряда стихов на латинском языке. Известно, что у Беатрис была богатая личная библиотека.

В правление Фернандо и Изабеллы черты новой культурной эпохи, спорадически дававшие о себе знать в течение XV в., начинают образовывать некое единство, центром которого становится двор Католических королей.

Культурной политике короны подражали, а в некоторых случаях и развивали ее дальше, аристократы и прелаты. Так, первые попытки внедрить на испанской почве принципы итальянской ренессансной архитектуры связывают с меценатством кардинала Педро Гонсалеса де Мендоса.

Одной из наиболее заметных фигур не только испанского, но и европейского Ренессанса был Элио Антонио де Небриха (1444–1522), гуманист, филолог, историк и педагог. Он изучал риторику и грамматику в Саламанке, затем уехал в Италию, где провел почти десять лет в Болонском университете, посвятив себя изучению греческого, латинского и еврейского языков. Знакомство с трудами итальянских гуманистов во многом определило его дальнейшую деятельность. Наряду с филологией и языкознанием Небриха изучал древности Испании, теологию, право, медицину, педагогику.

В 1470 г. Небриха вернулся в Испанию, несколько лет провел в Севилье, а в 1475 г. переехал в Саламанку, где занял должность первого профессора грамматики. В 1481 г. он написал «Introductiones latinae»; этот труд оставался самым авторитетным пособием по латинскому языку в Испании вплоть до XIX в. Перу Небрихи принадлежит также труд по риторике, составленный на основе сочинений Аристотеля, Цицерона и Квинтилиана. В 1502 г. в Алькале Небриха должен был принять участие в подготовке знаменитой трехъязычной Библии, но разногласия с теологами по вопросам текстологии (Небриха предлагал внести правку в текст Вульгаты для более точного соответствия латинского перевода греческому оригиналу) заставили его отказаться от этой работы.

Основная сфера занятий Небрихи на протяжении всей его жизни – грамматика древних языков и кастильского языка. Его лингвистическая деятельность пришлась на время объединения Кастилии и Арагона под властью Католических королей, когда формирование единого литературного и разговорного языка стало одной из важнейших задач в области культуры. Много лет он занимался составлением словарей (испано-латинского и латино-испанского) и грамматик, латинской и кастильской. Его «Кастильская грамматика» (1492) – это не только первое целостное описание грамматики кастильского языка как главного языка Испании, но и первая грамматика народного языка в Европе. Сам Небриха считал язык важнейшим «инструментом империи» и всячески обосновывал государственную важность выработки единой языковой нормы. В XVI–XVII вв. по примеру Небрихи испанские миссионеры в Америке составляли грамматики индейских языков, так что язык действительно стал «орудием империи».

Наряду с Небрихой, другой ключевой фигурой рубежа XV–XVI вв. являлся духовник Изабеллы, кардинал и генеральный инквизитор Франсиско Хименес де Сиснерос, многие годы возглавлявший испанскую церковь. Руководитель церковной реформы, призванной очистить церковь от злоупотреблений, поборник не показной, а искренней и глубокой веры, он хотел видеть текст Библии очищенным от последующих искажений; все это сближало его с Эразмом Роттердамским. В то же время кардинал занял непримиримую позицию по отношению к гранадским мусульманам, требуя их скорейшего крещения, хотя бы и насильственным путем; по его приказу в Гранаде было сожжено множество ценнейших арабских рукописей.

По инициативе и под покровительством Сиснероса в 1502–1517 гг. лучшие знатоки Священного Писания подготовили 6-томное издание «Многоязычной Библии» (Biblia políglota complutense) (Complutum – лат. название г. Алькала де Энарес, где велась подготовка к изданию). В первых четырех томах был дан параллельный текст Ветхого Завета на иврите, греческом и латыни (Вульгата), а для Пятикнижия – еще и тексты на арамейском языке. Пятый том включал греческий и латинский тексты Нового Завета. В шестой том вошли дополнительные материалы для изучения Библии: еврейский и арамейский словари с латинским индексом, еврейская грамматика, комментарии. Работа над греческим текстом Нового Завета была закончена в 1514 г. (за два года до того, как аналогичную работу проделал и опубликовал ее результаты Эразм Роттердамский), однако в ожидании завершения всего издания эта часть не была тогда напечатана. «Многоязычную Библию» опубликовали в 1520 г., через три года после завершения работы над ее текстом. При подготовке издания был использован ряд древних рукописей, привлекались крупнейшие испанские библеисты того времени. Чтобы подготовить хорошо образованных людей, способных осуществить его замыслы, Сиснерос в 1499 г. основал университет в Алькала де Энарес, ставший одним из важнейших центров испанского гуманизма эпохи Возрождения.

В испанской литературе последней трети XV в. выделяются два автора, создавших подлинные шедевры. Это аристократ, воин и поэт Хорхе Манрике (ок. 1440–1479) и писатель Фернандо де Рохас (1473/76–1541).

Фернандо де Рохас, конверсо в четвертом поколении, был крупнейшим писателем эпохи Католических королей. Он прославился как автор романа-драмы «Трагикомедия о Калисто и Мелибее», или «Селестина» (1499–1502) – книги, оказавшей огромное влияние на испанскую, да и вообще на европейскую литературу. «Селестина» пользовалась огромной популярностью, о чем свидетельствует невероятное количество испанских изданий (с 1499 по 1634 г. – 109), переводы на французский (24 издания), итальянский (19 изданий) и другие европейские языки. Имя главной героини – старухи Селестины – дало не только название целого жанра («селестинеска»), но стало в Испании нарицательным для обозначения сводни.

* * *

Художественный стиль, получивший распространение в архитектуре и искусстве Испании во второй половине XV в., получил название испано-фламандский. В его развитии важнейшую роль сыграли работавшие в Испании мастера из Германии, Франции, Бургундии и особенно Фландрии.

Хорхе Манрике

Хотя Хорхе Манрике был очень знатного происхождения (в его жилах текла и королевская кровь) и занимал высокое положение в обществе (его отец был магистром ордена Сантьяго), о его жизни известно немного. В гражданской войне, сопровождавшей восхождение на трон Католических королей, клан Манрике сражался на стороне Фернандо и Изабеллы. Хорхе Манрике участвовал в нескольких сражениях против маркиза Вильены и в осаде принадлежавших тому замков; под замком Гарсимуньос он получил тяжелую рану. По легенде, узнавший об этом маркиз Вильена тут же прислал ему своего лекаря, но вскоре поэт все же умер.

Поэтическое наследие Манрике невелико; известно лишь немногим более сорока сочинений. Всемирную славу ему принесли «Строфы на смерть отца» (1476), которые по сей день являются одним из самых читаемых в Испании средневековых текстов; Лопе де Вега писал об этом шедевре, что его следовало бы отпечатать золотыми буквами. Стихи уникальны по своему воздействию на читателя. Хотя тема жизни и смерти, времени и вечности – общее место в средневековой культуре, однако сам способ изложения и гармоничная структура поэмы создают впечатление предельной искренности. Для Манрике человеческая жизнь – это и быстротечная, бренная земная жизнь, и жизнь в славе, и, наконец, «нетленная жизнь», которая достигается «слезами и молитвами», «битвой и трудами».

Ах, наши жизни это – реки,

Которые впадают в море,

Чье имя – смерть.

В нем растворяется навеки

Исполненная зла и горя

Дней круговерть.

(Пер. О. Румера)

Иногда его характеризуют как определенный этап развития «пламенеющей готики». Этот стиль формировался почти одновременно в различных регионах тогда еще раздробленной Испании, причем в каждом регионе имел свои особенности. Применительно к Кастилии этот стиль нередко именуют также исабелино (Isabelino). Термин «исабелино» был введен в 1911 г. французским искусствоведом Э. Берто и связан с тем, что особенно ярко этот стиль проявился в правление Изабеллы, которая была выдающимся меценатом своего времени. Она покровительствовала фламандским мастерам и собрала прекрасную коллекцию нидерландской живописи XV в. С ее именем связано создание шедевров испанской архитектуры и скульптуры: монастырей Сан Хуан де лос Рейес в Толедо, Санто Томас в Авиле, Картуха де Мирафлорес под Бургосом и многих других. Однако само возникновение этого стиля не может быть связано с именем Изабеллы: он появился задолго до ее восшествия на престол.

Важнейшей чертой, сближающей испано-фламандский стиль с почти одновременным ему португальским мануэлину и отличающей его от собственно готики, было соединение традиций североевропейской готики и мавританских мотивов, преломленной через типично пиренейский стиль мудехар. Обе традиции были переосмыслены под воздействием новых ренессансных представлений, но вне прямых итальянских влияний. Начало формирования испано-фламандского стиля относится к середине XV в., однако его расцвет неотделим от успехов королевской власти в умиротворении страны (которые сделали возможным широкомасштабное строительство) и от потребности королевской власти в пропаганде своих достижений и могущества, которая характерна прежде всего для правления Фернандо и Изабеллы. Гербы, эмблемы, символы, инициалы Католических королей являются неотъемлемой частью декора очень многих построенных тогда зданий. Вслед за монархами дворцы и капеллы в испано-фламандском стиле заказывали аристократы и церковные иерархи.

Становление испано-фламандского стиля почти одновременно происходило в двух центрах – Толедо и Бургосе; немного позже памятники этого стиля появились в Вальядолиде, Паленсии, Гвадалахаре и других городах. Расцвет испано-фламандского стиля начинается в 70–80-е годы и связан прежде всего с деятельностью таких мастеров, как Хуан де Гуас, Симон де Колония, Хиль де Силоэ. За несколько десятилетий в испано-фламандском стиле было построено множество крупных архитектурных объектов: несколько монастырей, церкви и капеллы, замки и дворцы знати. Характерной его особенностью был пышный декор фасадов, однако этот стиль по-новому решал и пространственные задачи, тяготея к созданию единого внутреннего пространства. При возведении храмов архитекторы нередко отказывались от трансепта и от деления на нефы, создавая зальные церкви. В свою очередь, необходимость перекрывать большие пространства без дополнительных опор требовала новых конструктивных решений. Для испано-фламандского стиля очень характерны огромные многоярусные ре-табло, тщательно вписанные в архитектурное пространство.

Крупнейшим представителем испано-фламандского стиля был Хуан де Гуас (ок. 1430 – ок. 1496/1497). Сын каменщика, прибывшего в Толедо из Бретани, Гуас уже в 1453 г. участвовал в сооружении Львиного портала Толедского собора. В 70-е годы он руководил работами в соборах Авилы и Сеговии, выполнял и заказы светской знати. Так, по заказу маркиза Вильены Гуас руководил работами в монастыре Эль Парраль близ Сеговии, а по заказу герцога Инфантадо построил замок Мансанарес Эль Реаль и дворец в Гвадалахаре, изумлявшие современников своим великолепием. Вершина творчества Гуаса – толедский монастырь Сан Хуан де лос Рейес, начатый по заказу Католических королей в 1476 г. и законченный в 1504 г., уже после смерти Гуаса. Монастырь стал своеобразным памятником очень важной для судеб страны победы в битве при Торо над португальцами и первоначально был задуман как королевский пантеон (эту свою роль он, однако, вскоре уступил Королевской капелле в Гранаде); идея торжества крепнувшей королевской власти воплощена в его постройках с редкой силой. В просторном интерьере однонефной зальной церкви Гуас в перекрытии купольного свода ввел мавританский мотив восьмиконечной звезды, а плоскости стен щедро заполнил скульптурным декором, в котором повторяются изображения огромных орлов, держащих в когтях увенчанные коронами гербы Католических королей. Символика королевской власти превалирует и в декоре наредкость гармоничного клуатра монастыря.

Патио дворца герцогов Инфантадо в Гвадалахаре —шедевр испано-фламандского стиля

В области живописи испано-фламандский стиль представлен такими именами, как Педро Берругете, Хуан де Фландес, Фернан Гальего и другие. Педро Берругете (ок. 1450/1452 – ок. 1500/1504) с 1475 г. работал в Италии, при дворе знаменитого урбинского герцога Федериго де Монтефельтро. Оказавшись в одном из крупнейших центров культуры Возрождения, Берругете глубоко воспринял ренессансную концепцию человеческой личности, обогатил свое творчество новыми приемами построения композиции и перспективы. Точная дата его возвращения в Испанию неизвестна, но в 1483 г. он уже вновь на родине. Берругете работал над созданием алтарных образов в храмах Толедо, Бургоса, Паленсии и, особенно много, Авилы, где художник сблизился с доминиканцами и с великим инквизитором Торквемадой. Именно в Авиле были созданы наиболее масштабные произведения Берругете – ретабло собора и монастыря Санто Томас, а также полотна, посвященные св. Доминику («Святой Доминик на аутодафе», «Святой Доминик, сжигающий книги альбигойцев»). Через некоторое время после возвращения из Италии в его творчестве усилились черты архаизма (возможно, под влиянием вкусов заказчиков): подчас он неточно соблюдал законы перспективы, допускал разномасштабность фигур, использовал золотой фон. Тем не менее, его творчество сыграло важную роль в утверждении принципов ренессансной живописи на испанской почве.

Еще одним крупным представителем испано-фламандского стиля в живописи был Хуан де Фландес (ок. 1460-х? – до 21.10.1519), нидерландский художник, работавший в Испании; настоящая его фамилия не известна. Не позднее 1496 г., уже сложившимся мастером, он переехал в Испанию, некоторое время жил в Бургосе, в 1498–1504 гг. являлся придворным художником Изабеллы Кастильской. Хуан де Фландес создал для королевы переносной алтарь из 47 небольших панелей (при участии М. Ситтова), очень высоко оцененный современниками (сохранились 27 панелей). В это же время Хуан де Фландес написал ряд портретов самой Изабеллы и членов королевской семьи: принцессы Хуаны (будущей королевы Хуаны Безумной), ее мужа Филиппа Габсбурга и еще одной принцессы, предположительно будущей королевы Англии Екатерины Арагонской. После смерти Изабеллы Хуан де Фландес жил в Саламанке, а затем в Паленсии; выполнял заказы для университета и соборов. Это был мастер гармоничных композиций и изысканного колорита, в ранних работах он часто приближался к приемам миниатюры; тяготел к спокойным, созерцательным по настроению сценам. Творчество Хуана де Фландес способствовало усвоению в Испании лучших достижений нидерландской живописи XV в.

Почти одновременно с живописью принципы искусства Возрождения – опять же под сильным итальянским влиянием – утверждаются и в скульптуре. Одним из лучших скульпторов эпохи Католических королей был Доменико Алессандро Фанчелли (1469–1519), итальянец, известный, однако, только произведениями, выполненными для испанских заказчиков (хотя часть работы он выполнял в Италии). В 1508 г. по поручению испанского дипломата и мецената графа Тендильи Фанчелли закупил в Карраре мрамор для гробницы его брата, архиепископа Севильи Диего Уртадо де Мендоса, которую изваял в Генуе, а в 1511 г. привез в Испанию и установил в соборе Севильи. Надгробие, созданное в духе итальянских настенных гробниц XV в., произвело сильное впечатление; Фанчелли сразу получил заказ от Фернандо Арагонского на гробницу его единственного сына принца Хуана, умершего в 1498 г. Осенью 1513 г. гробница была закончена и установлена в церкви монастыря Санто Томас близ Авилы – одной из любимых резиденций Католических королей. В соответствии со вкусом нового заказчика Фанчелли обратился к более традиционному для Испании типу саркофага: лежащая статуя принца покоится на массивном основании, имеющем форму сильно усеченной пирамиды.

Закончив эту работу, Фанчелли сразу получил от Фернандо заказ на надгробие Католических королей для Королевской капеллы собора Гранады (Фернандо умер уже в ходе работы, в 1516 г.). В 1517 г. гробница была закончена. Фанчелли повторил композиционную схему надгробия принца Хуана, но обогатил ее новыми мотивами; она более монументальна, в ней очень четко выражена идея прославления умерших властителей, их могущества и благочестия. Этой идее посвящена вся аллегорическая система декора, сочетающая религиозные образы (сцены из Нового Завета, св. Георгий, апостолы, отцы Церкви) с гротесками, орнаментикой, гербами, мемориальными надписями, грифонами на углах.

Гробница Католических королей в Гранаде

В июле 1517 г. Фанчелли получил заказ на гробницу Франсиско Хименеса де Сиснерос для университетской церкви г. Алькала де Энарес, а в декабре – заказ от Карла V на гробницу его родителей Филиппа Красивого и Хуаны Безумной, однако не успел их выполнить; после его смерти заказы были переданы его ученику Бартоломе Ордоньесу. В целом творчество Фанчелли развивалось в традициях флорентийской надгробной скульптуры конца XV в., и на фоне итальянского искусства начала XVI в. его произведения выглядят немного старомодно. Однако Фанчелли сыграл очень важную роль в распространении в Испании традиций итальянского Возрождения.

Другим крупнейшим испанским скульптором того времени был ученик Фанчелли Бартоломе Ордоньес (ок. 1480–1520). Он не раз бывал в Италии, испытал влияние Сансовино и Микеланджело. После смерти Фанчелли Ордоньес взялся выполнить порученный тому заказ Карла V на изготовление гробницы Филиппа Красивого (умершего в 1506 г.) и Хуаны Безумной (умершей только в 1555 г.). Однако он умер, так и не успев полностью закончить работу; она была завершена его учениками. Имея произведение Фанчелли как образец, Ордоньес стремился создать свой вариант гробницы, отличающийся, в соответствии с испанскими традициями и темпераментом самого скульптора, большей сложностью композиции и динамизмом. Для стиля мастера характерны свобода от строгих правил, пластичность, щедрость фантазии, необычные ракурсы отдельных фигур; великолепны рельефы в круглых медальонах на стенках пьедестала. Творческой удачей Ордоньеса являются и сами изваяния Хуаны и Филиппа.

Параллельно с надгробием для Гранады Ордоньес завершил также начатую Фанчелли работу над гробницей Франсиско Хименеса де Сиснерос в Алькала де Энарес. Образ кардинала, еще незадолго до смерти правившего Испанией в качестве регента, отличается суровой властностью.

Хотя Ордоньес прожил недолгую жизнь и создал немного произведений, именно его творчество положило начало введению в испанской скульптуре форм итальянского Высокого Возрождения, которые он свободно и мастерски интерпретировал.

На рубеже XV–XVI вв. испано-фламандский стиль сменяется новым стилем платереско, который уже в полной мере принадлежит эпохе Возрождения. Этот стиль проявил себя также и в ювелирном искусстве, в то время находившемся под влиянием архитектуры. Термин, впервые зафиксированный в «Анналах Севильи» Диего Ортиса де Суньига (1677 г.), возводят к испанскому слову platero – ювелир. И действительно, платереско характеризуется не только предельно насыщенным декором фасадов, но и ювелирной тонкостью проработки деталей. В орнаментации широко используются ренессансные элементы: колонны, пилястры, гротески, раковины, грифоны, путти, медальоны с бюстами героев; появляются античные образы. По сравнению с исабелино становится намного больше ордерных элементов, их роль возрастает.

Медальон с изображением Католических королей на фасаде университета Саламанки —образец резьбы стиля платереско

Историки искусства часто выделяют в развитии платереско два периода. В первые три десятилетия XVI в. орнамент обычно накладывался на фасады зданий, по конструкции в основе своей готических, причем декор нередко покрывал всю поверхность фасада. А после 1530 г. декор сконцентрирован в наиболее важных местах (на углах здания, у порталов, оконных проемов, галерей), причем ренессансному характеру декора всё чаще соответствует и ренессансный тип конструкции. Архитектура платереско насчитывает более 700 памятников: монастыри, соборы, капеллы, госпитали, университеты, коллегии, ратуши, дворцы знати. Один из самых ярких памятников этого стиля – главное здание университета в Саламанке (1515–1533); его великолепный западный фасад отличается сложной иконографической программой, прославляющей и Католических королей, и Карла V.

Глава 4. Испанская геральдика

Испанская геральдика представляет собой региональный вариант европейской системы визуальных признаков. В то же время она является структурой, сложившейся в результате сочетания региональных вариантов, также в свою очередь образовавшихся на основе особенностей местных обычаев и традиций – и так вплоть до последнего неделимого элемента – знака, которым, начиная со Средних веков, обозначали себя лица, сообщества, поселения полуострова и всего континента. История геральдических эмблем в Испании развивалась без значимых хронологических отличий от всего европейского запада, однако подтвердила существование различных типов и ритмов этой эволюции.

Территории христианских королевств Пиренейского полуострова и Лангедока во второй трети XII в. – в момент появления геральдических эмблем – представляли собой культурное единство, составной частью которого было и геральдическое единство. Ранняя испанская геральдика (геральдику того времени точнее было бы называть иберо-окситанской), несмотря на различия, не имела маргинального характера по сравнению с классической геральдикой южной Англии, северо-западной Франции и долины Рейна. Отличие состояло в меньшей скорости процесса распространения. Появлявшиеся эмблемы не были однотипны: одни имели преимущественно территориальное значение, другие служили родовыми, семейными идентификаторами, третьи были в большей степени личными; соответственно они размещались на разных носителях: на знамени, на щите, на печати.

В своем развитии испанская геральдика прошла несколько этапов.

Первый период (1135–1225 гг.) был временем формирования геральдической системы полуострова. Наиболее ранние памятники испанской геральдики относятся к этому времени и обнаруживаются в рамках средневековых королевств Пиренейского полуострова: Леона и Кастилии, Арагона и Наварры. Естественно, что границы королевств не были непроницаемы для геральдики, способы визуального обозначения влияли друг на друга и сами постоянно испытывали внешние воздействия. Единство и взаимовлияние вскоре позволило геральдике полуострова приобрести свойства системы. При этом эволюция испанского эмблематического пространства не была единообразной ни по времени, ни по ареалу распространения ранних гербов, поскольку всегда соотносилась с другими социальными процессами.

Уже в 1135–1157 гг. появились эмблемы глав христианских территорий. Это лев леонского императора Альфонсо VII, арагонские столбы Рамона Беренгера IV и орел королей Наварры. Несмотря на то что скудость источников не позволяет делать однозначных выводов, можно утверждать, что процесс геральдизации общественной жизни на полуострове не был однозначно поступательным. Властители могли пользоваться эмблемой или, напротив, в ряде ситуаций обходиться без нее, поскольку эти ранние эмблемы имели не личный или родовой, а явный территориальный характер и обозначали территорию королевств, собственно – сами королевства.

Почти одновременно, уже во второй половине XII в. получил распространение обычай употребления эмблем, в большей степени связанных с личностью. Эти эмблемы с личными значениями помещались как правило на щите. Можно предположить, что необходимость социального узнавания была важнее для сеньоров более низкого статуса. А возможно, они подражали высшим сеньорам, пользовавшимся территориальными эмблемами. Расширение геральдической практики за счет личных эмблем на лиц менее высокого социального статуса имело место, но геральдических свидетельств этого почти не сохранилось. Вероятно, они были подобны изображениям (с вполне геральдическими фигурами пояса, перевязи), что помещены на щитах воинов с капителей южной и восточной стен собора в Туделе (1180–1194 гг.).

Учитывая значение сословия воинов в испанском средневековом обществе, неудивительно, что щит как элемент воинского доспеха оказался связан с геральдическими эмблемами. Очень скоро геральдический щит потерял всякую связь с боевым и стал графическиим пространством для выражения личного и родового визуального признака; территориальные знаки чаще располагались на знаменах, но их наследуемость сыграла свою роль в складывании наследуемости герба.

Во второй период развития испанской геральдики (1225–1330 гг.) геральдические эмблемы, которые в то время именовались не гербами (armerías), а знаками (señales), как средство семейной и личной идентификации получили быстрое распространение в обществе и утратили прямую связь с военным сословием. Они усваивались вплоть до самых нижних слоев общества, в том числе и такими далекими от военных функций лицами, как женщины и клирики. Изображения гербов стали появляться на бытовых предметах, в интерьере и общественных местах. Хотя основным источником для истории геральдики этого времени служат преимущественно печати.

Региональные различия в геральдике иберийских королевств, уже заметные в это время, в изобразительном плане связаны с различными художественными и культурными традициями. В то же время стала проявляться разница, обусловленная особенностями социальных структур в разных королевствах. Однако практически везде в первой трети XIV в. личные гербы уступили место родовым гербам, которые использовались для обозначения рода через его владение, дом (palacio cabo de armería), причем гербы начали использовать не только для идентификации, но и как декор.

Наибольшее распространение средневековая геральдика на Пиренейском полуострове получила в третий период (1330–1450 гг., хотя границы его достаточно условны). Характерная черта этого периода – сильное влияние англо-французских геральдических форм. В это же время в европейских гербовниках появились первые серии испанских гербов Арагона, Каталонии и Наварры (Гельдернский гербовник 1369–1396 гг. и Белленвильский гербовник 1350–1386 гг.) и Кастилии (гербовник Урфе 1380–1425 гг.): 29 кастильских, 43 арагонских и каталонских, 13 наваррских гербов. В пиренейских королевствах практически единственными местами, где помещались серии гербов, были надгробия и стенные росписи. Однако в это же время, в 1338 г. был начат первый кастильский гербовник (Гербовник братства Сантьяго в Бургосе). К кон. XIV в. социальное распространение геральдических эмблем было максимальным, в том числе и в низших слоях общества, чему способствовало употребление прикладных печатей, ставших необходимыми для каждого лица. Апогей его приходится на 1360–1385 гг., однако в XV в. использование печатей быстро сократилось, им на смену пришла подпись. В это же время начала утверждаться геральдика городских структур (консехо, отдельных кварталов и пр.), которая становилась все более привычной и распространенной.

Четвертый период охватывает 1450–1550 гг. Наиболее существенным в истории испанской геральдики в этот период было начало иерархизации геральдических эмблем, первые попытки ограничительной регламентации визуальной составляющей герба. Укрепляющееся государство начало ставить под контроль геральдическую практику и тем самым косвенно содействовало регламентации. В это время завершились процессы объединения пиренейских королевств и с начала XVI в. можно практически говорить об испанской геральдике. Хотя это не исключило дальнейшего развития региональных вариантов, поскольку вся общая геральдика складывается из местных.

Для пятого периода (1550–1700 гг.) характерна тенденция расценивать герб как атрибут исключительно привилегированного сословия, что нашло свое воплощение в законодательстве.

Шестой период (1700 – первая половина XIX в.) ознаменован постепенным угасанием геральдики как социальной системы. Гражданские войны в Испании несколько замедлили процесс сокращения социальной роли геральдики, но к середине XIX в. в Испании, как и в большинстве стран Западной Европы, геральдика утратила свой социальный аспект.

* * *

Испанская геральдика имеет долгую и богатую историю, и неповторимый ее облик сложился на основе региональных особенностей леоно-кастильской, арагонской, каталонской, наваррской геральдических традиций.

В Кастилии первые геральдические знаки (львы, замки) появились во второй половине XII в. или, возможно, даже несколько раньше. Печати графов Амальрико и Педро, сеньоров Молины, единственных в Кастилии, кто имел печати ранее этого времени, были «конного» типа без гербов. Около 1170–1175 гг. начали пользоваться новым типом печати, на которой к традиционному изображению всадника добавилась эмблема на ее оборотной стороне. Именно это можно считать признаком окончательного усвоения обществом геральдических эмблем. Эти обозначения Леона и Кастилии (señales) на печатях королей Фернандо II и Альфонсо VIII впоследствии превратились в гербы (armerías). Они имели территориальный и сеньориальный характер. Затем, в 1180–1190 гг. эти обозначения перешли на щит конного изображения и, поскольку были наследуемыми, приобрели, не утрачивая территориального, еще и лично-семейный характер. Король Кастилии Фернандо III (1217–1252) еще до 1230 г., когда он стал королем и Леона (например в 1225 г.), пользовался печатью с эмблемой Леона (как родовым гербом) на щите конного изображения, а на реверсе с эмблемой Кастилии (как территориальным).

В середине XII в. геральдика в Кастилии только начинала развиваться. Эмблему Альфонсо VII, короля Кастилии и Леона, – льва – использовал его сын Фернандо, король Леона, в своих сигно родадо и на монете, но печатей этого времени неизвестно. У короля Кастилии Санчо III, старшего сына Альфонсо VII, в 1154 г. была догеральдическая печать «конного» типа. Однако сын Санчо III, Альфонсо VIII в 1165–1166 гг. пользовался печатью «конного» типа уже со щитом. Надо сказать, что и в соседних пиренейских королевствах генезис геральдики был аналогичным.

Геральдические печати использовались лицами высокого статуса (только они в то время и владели печатями), и лишь постепенно входили в употребление среди более широких слоев. Эволюция заняла по меньшей мере 50 лет. До 1170–1175 гг. эмблемы не были приняты на печатях лиц высокого социального статуса. До 1185 г. не встречаются гербовые щиты, но после 1215 г. они уже часты. Это подтверждается тканями из королевских захоронений в монастыре Лас Уэльгас в Бургосе: зеленая парча Альфонсо VIII (ум. в 1214 г.) усеяна щитками с гербами Кастилии (в красном поле золотой замок); головной убор ребенка-короля Энрике (ум. в 1217 г.) усеян черными котлами рода Лара. Эмблемы вне щитов есть на надгробиях в монастырях в Нахере и в Веруэле, щиты – на погребениях монастыря Лас Уэльгас 1209 и 1215–1220 гг. Эти последние очень интересны с точки зрения развития геральдических форм: они показывают, как связаны крест и четверочастное поле герба. Причины последующего огромного успеха этой формы, повторяющей два герба, лежат в идеальном сочетании – не только графическом, но и с точки зрения иерархического баланса в его средневековом понимании.

Сигно родадо и его роль в европейской геральдике

Кастилия оказалась родиной четверочастного деления гербового поля в европейской геральдике. Своим происхождением оно обязано так называемым сигно родадо (signo rodado). Так называли подпись, представляющую собой крест, заключенный в круг, общий тип подписи для всех сеньоров пиренейских королевств. В Кастилии наиболее ранний из них, уже снабженный цветными геральдическими эмблемами – подпись Св. Фернандо, – состоял лишь из креста. В правление его сына Альфонсо X этот крест, помещавшийся в круге, в образуемых им четвертях сопровождался цветными говорящими эмблемами Кастилии и Леона – замком и львом. Сигно родадо королей Леона после 1157 г. имел изображение льва. На короне, найденной в 1948 г. в погребении Санчо IV (ум. в 1295 г.) в кафедральном соборе Толедо, вместо обычных для короны лилиевидных цветов присутствуют геральдические замки Кастилии. Из документов эта четверочастная композиция соединения двух эмблем, усвоенная Св. Фернандо в 1230 г., перекочевала на печати и щиты, превратившись в настоящий герб, как только стала изображаться отдельно от всадника печати. Она распространилась и в других королевствах Испании, а впоследствии и повсюду в Европе.

Сигно родадо короля Кастилии Педро I

Спустя полвека, в 1270 г., гербы уже присутствовали не только на всех королевских печатях, но и на всех печатях светских лиц. Известны многочисленные, преимущественно королевские, одеяния с гербами. К Св. Фернандо относится ткань с четвертями Кастилии и Леона. Гербы покрывают головные уборы, перчатки, пояса и перевязи.

В XIII в. в Кастилии и Леоне не было гербовников, подобных английским и французским, однако в захоронениях, в гербовом декоре, на печатях, вышивках и тканях сохранилось много памятников. Это разнообразие форм и обстоятельств использования герба гораздо отчетливее, чем гербовники, показывает эволюцию отношения к геральдике. Основные цели – цели идентификации – очень интенсивно подкреплялись декоративной функцией ранних геральдических знаков. Орнаментальная составляющая геральдических эмблем в это время получила в Кастилии особую значимость. Ткань одеяния и головного убора Фернандо де ла Серда из его погребения покрыта его гербами с четвертями Леона и Кастилии; такова же подголовная подушка Санчо IV с повторяющейся геральдической орнаментацией, стенная роспись Портала Часов (Puerta del Reloj) в кафедральном соборе в Толедо и пр. Иногда может создаться впечатление полного отказа от идентификационной функции, как будто геральдические эмблемы употреблялись просто как орнаментальный мотив, однако это не так.

К концу XIII в. геральдические щиты стали знаками, а не изображениями доспеха; это позволило им выйти за рамки военного обихода и употребляться всеми социальными группами. Геральдические эмблемы начали быстро завоевывать социальное пространство, проникая в новые социальные группы (женщины, клирики). Роль геральдики в повседневной жизни быстро росла.

В Кастилии этого периода был очень распространен геральдический декор: повторение одного щитка, одной эмблемы, иногда двух попеременно. Повторяющиеся гербы как правило принадлежали одному лицу, иногда они имели двойную цель: личностной идентификации, с одной стороны и украшения, с другой. Маленькие щиточки на парче, принадлежавшей Альфонсо VIII, оставляют широкое пространство фона, а на одеяниях инфанта Фернандо де ла Серда (ум. в 1275 г.) они занимают почти все пространство ткани. Одеяния инфанта, покрытые щитами с его гербом, обнаруженные нетронутыми в его могиле в Лас Уэльгас, – один из самых впечатляющих примеров распространения кастильской геральдики к 1275 г. Головной убор расшит четвертями Леона и Кастилии; перевязь меча богато орнаментирована щитами английского герба. Св. Фернандо (ум. в 1252 г.) имел украшенный гербами плащ, в него он был завернут по смерти. Многочисленны изображения его сына Альфонсо, носившего подобные же одежды, а на ткани, принадлежавшей одному из внуков Фернандо, воспроизводились четверочастные гербы Кастилии и Империи (музей монастыря Лас Уэльгас). Подобные одеяния имели и другие лица.

Квадраты с гербами Кастилии и Леона рисовались и вырезались на стенах. Примеры тому есть в кафедральном соборе Саламанки, в кафедральном соборе в Бургосе, по бокам надгробия Фернандо да ла Серда в Лас Уэльгас. Самый впечаталяющий пример – это облачение из кафедрального собора в Толедо, роскошное свидетельство кастильского гербового декора в XIII в. На главной сетке восьмиугольников гербы короля Альфонсо X, попеременно Кастилии и Леона. На ромбах, которые заполняют пустоты – гербы Империи (его матери), и столбы Арагона (гербы его супруги). Погребальная урна Фернандо де ла Серда расписана подобным же образом: гербы Леона и Кастилии на восьмиугольниках и столбы Арагона на ромбах. Тот же тип гравирован на урне его сына Альфонсо; в ромбах гербы Франции, гербы его матери. Этими же украшениями отмечен великолепный саркофаг Бранки Португальской (1259–1321), «сеньоры и покровительницы» монастыря Уэльгас, и он свидетельствует о значительном распространении формы щита в гербах. На восьмиугольных звездах расположены полные гербы ее родителей (португальского короля Афонсу III и внебрачной дочери кастильского короля Альфонсо X), т. е. португальские quinas с каймой из замков, и четверочастный герб Кастилии и Леона в четвертях процветшего креста, каким его изображали в то время на печатях и монетах.

В XIII в. обыкновение носить гербы или семейные эмблемы материнского рода стало обычным. Однако использование материнских гербов вряд ли можно считать исключительно кастильским обычаем: подобное наблюдалось и в других регионах, за пределами Пиренейского полуострова (например, в нидерландских землях). К кастильским особенностям относится предпочтение изображения эмблем без щита, изображения герба в повторяющихся формах. Это породило специфически кастильский тип трех– или четырехлепестковой печати. Ее форма представляет собой центральный квадрат (или треугольник) и полукруги, присоединенные к его краям. В центре помещали щит или эмблему, а на лепестках почти всегда располагались эмблемы. Эти формы, в свою очередь, благоприятствовали существованию эмблем без щита. В повседневной жизни можно было использовать отдельно эмблемы, даже не имея собственно щита с личными гербами.

Соотношение орнаментальных целей и целей идентификации личности или семьи представляет собой отдельную проблему. В уже упомянутом уборе Фернандо де ла Серда с гербами Кастилии и Леона на одеяниях и головном уборе присутствует также перевязь. Она украшена десятью вышитыми треугольными щитами, пряжка из позолоченного серебра имеет 8 гербовых щитов. Эти щиты принадлежат королям Англии, Франции, Наварры, ярлам и другим английским персонажам и несомненно являются декором. Одно из подголовий с гербовым декором из погребения в монастыре Санта Мария де Уэрта, вероятно подобное другим подголовьям этого времени, на каждой из сторон имеет по 16 различных гербов – это своего рода маленький гербовник из 32 гербов, современный гербовнику Матвея Парижского. Для стеновых росписей использовался тот же образец, но такой декор, как например 16 различных гербов, вырезанных ок. 1259 г. на хорах в Вестминстере, был немыслим в Кастилии. На Пиренейском полуострове вполне мог появиться орнаментальный ряд из 2–4 повторявшихся гербов, и такой декор не превращался в гербовник. Отсутствие, за немногими исключениями, средневековых гербовников в пиренейских королевствах объясняется, возможно, не отсутствием практических потребностей герольдов, а любовью к орнаментальной красоте гербов.

В то же время бесполезно в некоторых декорах искать личностную идентификацию, поскольку геральдические формы могли быть применены в чисто декоративных целях. Но ремесленник использовал то, что видел перед собой, и это лишний раз убеждает в распространенности геральдических форм в повседневности средневековой Кастилии. Из этого эмблематического пространства не были исключены никакие этноконфессиональные группы средневекового общества: испанские иудеи, испанские мусульмане, судя по их печатям, иллюминированным рукописям и другим памятникам, следовали эмблематическим традициям и геральдическим обычаям эпохи.

В XIV в. в геральдике всех пиренейских королевств наблюдается большое влияние форм англо-французского ареала. Отчасти это связано и с расширением международных связей королевств полуострова, отчасти с присутствием английских и французских воинских контингентов на испанских землях в ходе Столетней войны. Это отразилось и в смене типа конной фигуры на королевских печатях: около 1350 г. в Кастилии средиземноморский «конный» тип, который использовался в течение почти двух веков, был заменен обращенным в правую сторону всадником англо-французского типа.

К этому же времени относится одно из первых кастильских (да и европейских) свидетельств мотивации принятия гербов – «Книга о гербах» Хуана Мануэля, свидетельствующая о внимании, с которым стали относится к геральдической визуализации, и о том, сколь распространенной и обычной она стала.

* * *

В Арагоне положение с бытованием геральдики было сходным с кастильским. Единственным однородным источником для сравнительного изучения ранней арагонской геральдики являются печати. В Арагоне и Каталонии высшей знатью употреблялся тип «конной» печати. Одним из наиболее ранних памятников арагонской геральдики является вислая «конная» печать барселонского графа Рамона Беренгера IV (1131–1162) (матрица 1137–1150 гг.). На аверсе фигура графа и легенда «Raimundus comes Barchinonensis et princeps Aragonensis». Именно с нее известно употребление арагонских столбов (bastones, barros или palos) на щите и попоне конных фигур королевских печатей. Эта эмблема, без различий, наследовалась его тремя сыновьями и всеми внуками. Сын графа Барселонского и Петронилы, юный король Арагона Альфонсо II (1162–1196), не гравировал после смерти отца новой печати и продолжал в течение семи лет пользоваться отцовской. Это единственная печать того времени на полуострове, на которой есть эмблемы.

Однако источники указывают, что в арагонской геральдике с ранних времен использовались не только четыре столба, но крест, и четыре головы мавров в четвертях прямого креста. Как знак королевства Арагон крест с четырьмя головами мавров присутствует на монетах и печатях Пере III (1276–1285), на свинцовых печатях Пере III использовал на реверсе прямой крест и четыре коронованных головы; другие королевские печати в Арагоне с конца XIII в. имели на реверсе кантонированный крест.

Крест – самый древний знак Арагона. В XV в. появилась легенда, которая связывала его с чудесным появлением его в небе во время сражения в догеральдические времена наваррского короля Иньиго Аристы. В действительности это общий для многих христианских королевств знак. И королем Пере IV (1336–1387) крест рассматривался как знак старинного королевства Арагон. Четыре головы мавров были несомненно арагонского происхождения, как свидетельствуют документы арагонской геральдики и сигиллографии с конца XIII в., когда появляется эмблема креста. Столбы, один из знаков барселонских графов, были, по всей вероятности, семейным знаком правящего рода; Жоан I (1387–1395) называл их «нашим королевским знаком» (nuestra senyal real). Однако по другим источникам складывается впечатление, что барселонские графы начиная с Рамона Беренгера IV (1131–1162) и арагонские короли Наваррского дома не пользовались столбами, а помещали на монетах и документах крест – общий христианский знак.

Дело в том, что крест и головы мавров относятся к визуальным обозначениям арагонского королевства, территориальным эмблемам, а столбы в большей степени связаны с правящей династией в королевстве Арагон (семейные гербы), которыми и геральдизировалась конная фигура. Следует отметить, что семейный, а не территориальный характер, который с самого начала имела эмблема Рамона Беренгера IV, по сути представлял собой для того время передовое употребление эмблематики по сравнению с Леоно-Кастильским королевством и Наваррой.

Что же касается столбов, то по поводу их происхождения существует немало версий, в том числе и легендарных. Наиболее известная – поздняя, коммеморативная – связывает их происхождение с неким сражением с норманнами, после которого император погрузил пальцы в рану барселонского графа, вероятно Винифреда Мохнатого, и провел ими по золотому щиту. Столбы часто появляются на монетах при Жауме I Завоевателе (1213–1276).

Столбы были персональным знаком барселонских графов, по меньшей мере, начиная с монет Рамона Беренгера III, однако столбов было только три. Считается, что сразу после того как Арагон перешел к Рамону Беренгеру IV, добавился четвертый столб в память о Валенсии, начиная с Жауме I, и вскоре пятый в связи с Русильоном.

Надо также заметить, что эти три эмблемы (крест, головы, столбы) в средневековой традиции представлялись обособленными, и при постройке в середине XV в. несохранившегося дворца Депутации королевства Арагон (кортесов) камень с высеченным гербом воспроизводил отдельно три щита (ныне в музее в Сарагосе).

Три щита с эмблемами королевства Арагон. Середина XV в.

В XVI в. появился четвертый символ: древо Собрарбе (árbol Sobrarbe), в середине кроны которого возвышается красный крест, тоже, согласно традиции, чудесным образом явленный. Впервые он упомянут в «Хронике Арагона» 1499 г., автор которой представил его как знак старинных королей легендарного королевства Собрарбе. Он является, скорее всего, конструкцией говорящего герба, а своим прототипом имеет старинный произрастающий из растительного орнамента крест с арагонских монет Санчо I Рамиреса (1067–1094), Педро I (1094–1102), Альфонсо II (1162–1196). Эта эмблема получила широкое распространение в XVI в. и была присоединена к трем остальным в четверочастном щите. В XVI в. издатели часто помещали этот четверочастный щит на титульных листах произведений, повествовавших об арагонских делах.

Характерная черта арагонской геральдики XIV–XV вв. – большое влияние геральдических форм англо-французского ареала. Как показательное свидетельство, именно геральдическое, можем отметить смену типа конной фигуры на королевских печатях. Около 1340 г. в Арагоне был оставлен средиземноморский «конный» тип, который использовался в течение почти двух веков, ради принятия англо-французского типа со всадником, обращенным в правую сторону. В королевском доме Арагона встречаем обремененное титло (lambel cargado), вероятно, первое в испанских гербах, ок. 1375 г. у второго сына Пере Церемонного. Поскольку позже стала превалировать кастильская четверочастная форма, которая породила столь распространенное накосо четверочастное деление щита (en aspa). Первое различие (бризура), употреблявшееся в королевском доме Арагона, – кайма Кастилии, которую носил старший сын Жауме I. Эта же самая кайма Кастилии встречается как различие в гербах сыновей королей Леона, Португалии и Франции. Фернандо I Антекерский (1412–1416) из кастильской династии Трастамара использовал наряду с другими элементами знак ордена Подвязки.

Личная геральдика появляется в Арагоне с XIII в. и известна в первую очередь по печатям. Геральдические печати утверждались постепенно. Духовные лица еще по меньшей мере в XIV в. предпочитали на трехлепестковых печатях изображать не геральдические фигуры, а молящуюся или благословляющую фигуру либо изображение Девы Марии с младенцем Иисусом на руках и самого владельца, молящимся у них в ногах. В позднее Средневековье и Новое время предпочитали изображать родовые гербы прелата.

В Каталонии в период ранней геральдики гербы функционировали преимущественно как обозначение владетельного дома, а не как личные. Хотя известно, что в Каталонии граф Комменж и Гильом Монкада в 1201 и 1209 гг. рисовали свои гербовые щиты в качестве подписей на актах.

Среди визуальных признаков в Арагоне присутствует и корпоративная геральдика. Наиболее ранние гербы арагонских городов представляют собой королевские пожалования за различные службы. Гербы других связаны с геральдикой сеньоров города, третьи являются плодом творчества геральдистов. Большинство документов арагонских муниципиев, имевших вислую печать, ныне существуют без них. Геральдические сюжеты преобладают в оттисках этих печатей. Печать Уэски 1247 г. имеет три башни, две стены между ними с двумя воротами; с середины XV в. на этой печати четыре башни, три стены, трое ворот; с XVI в. добавлен конный воин в морионе. Муниципальная печать Сарагосы сохранилась в оригинале 1299 г., на ней в нижней части – восстающий коронованный лев, в центре крепостная стена и на стене патриарший крест: на печати XV в. – щит с восстающим коронованным львом в красном поле.

На печати Теруэля в центре изображен бык с поднятой к небу головой, сопровождаемый вверху звездой. Тарасона имела в гербе замок, сопровождаемый двумя звездами, Калатаюд на своей печати изображал на аверсе орла с распростертыми крыльями, на реверсе – всадника. Замок или крепостные стены были нередки в испанской городской геральдике, что связано как с визуализацией статуса города, так, после присоединения к Кастилии, и с кастильским королевским гербом.

«Цепи Наварры»

Не избежал легендарного толкования и герб Наварры – в красном поле золотые цепи, – присутствующий в одной из четвертей герба Испании. Легенда считает цепи в гербе Наварры свидетельством храбрости короля Санчо VII Сильного (1154, король 1194–1234) в битве при Лас Навас де Толоса (1212) и гласит, что лагерь мавров был укреплён окружавшими его цепями. Прорубив их мечами, христианские воины одержали блестящую победу. Санчо Сильный вернулся в королевство с этими цепями: они были повешены в качестве трофеев в различных храмах – в Памплоне, в Ронсевальском ущелье, в Туделе. И, как писал Херонимо де Сурита, «с тех пор он взял гербами золотые цепи в красном поле, с одним изумрудом в середине, которые потом носили короли Наварры в своих щитах, а раньше носили только щит с красным полем, герб королей, их предшественников».

В действительности Санчо Сильный никогда не пользовался этим гербом. Гербом королей Наварры в XI в. – у Санчо IV (1054–1076) – был орел. Им же пользовался и Санчо VII в 1214 г., как свидетельствует его печать «конного» типа, на которой на щите всадника отчетливо виден одноглавый орел. В сознании общества орел обозначал Наварру точно так же, как замок – Кастилию. В то же время на монетах Санчо VII нет ни орлов, ни цепей, зато есть полумесяц и звезда.

Рисунок «цепей» Наварры напоминает распространенную в XII в. усиливающую оковку внешней поверхности боевого щита. Примерами тому – печати Рамона Беренгера IV, Альфонсо VIII Кастильского, английских королей Генриха II и Ричарда I и многие другие.

«Цепи Наварры» утвердились в XVI в., когда появились и многие другие геральдические объяснения. Потомки тех, кто принимал участие в битве при Лас-Навас де Толоса, начали в XV–XVII вв. добавлять цепи в свои родовые гербы. Сама легенда о происхождении наваррских гербов родилась в период формирования концепции конфессионального противостояния эпохи Реконкисты и поддерживалась многими родами, предки которых сражались в знаменитой битве.

* * *

С объединения Кастилии и Арагона под скипетром Фернандо и Изабеллы ведет свою историю герб Испании. По правилам геральдики изобразительный состав герба отражает титул его обладателя, объединяя по мере роста государства самостоятельные гербы отдельных входящих в титул владений в единое пространство герба. Так вошли в герб Испании Леоно-Кастильское королевство (лев и замок), земли Арагонской Короны (красные столбы), Сицилия (орел), Наварра (золотые цепи), Гранада (гранат). В конце XVI–XVII вв. в герб испанских королей входил и герб Португалии.

Ни в каких матримониальных документах будущих Католических королей вопросов о составе соединенного герба не поднималось, однако 2 января 1475 г. была достигнута договоренность об управлении и объединении во всем, в том числе, надо полагать, и по поводу оформления монеты и печати. Герб в них должен был сочетать гербы Кастилии и Арагона – Сицилии. С 1475 г. та часть герба Испании, которая в основе является соединенным гербом Леона – Кастилии и Арагона – Сицилии, не претерпела существенных изменений. С завоеванием Гранады в оконечность гербового щита добавилась ее говорящая эмблема – плод граната. Щитодержателем был орел Иоанна Евангелиста – небесного покровителя Изабеллы.

Герб Католических королей сопровождают изображения ярма и стрел. Это изобразительные девизы – личные эмблемы Фернандо и Изабеллы, напоминающие о начальных буквах их имен: F от fiechas, т. е. стрелы (Fernando), и Y от yugo, т. е. ярмо (имя Исабель тогда писалось как Ysabel). В соответствии с куртуазными правилами эпохи ярмо Фернандо напоминало об имени его супруги, а стрелы Изабеллы – об имени Фернандо. Один из самых ранних памятников геральдического объединения королевств – вотивный гербовый декор в монастыре Сан Хуан де лос Рейес в Толедо, основанном в честь победы при Торо, где присутствуют и щит с щитодержателем, и ярмо со стрелами, и буквы Y и F.

Герб Католических королей в монастыре Сан Хуан де лос Рейес в Толедо

Первым испанским национальным гербом считается герб начала XVI в. Хуаны Безумной и Филиппа I. Гербовый щит Католических королей был разделен горизонтально, и в нижнюю половину добавлен четверочастный герб Австрийского и Бургундского домов; в оформлении монеты использовали способ четверочастного деления – четверочастный герб с гербовыми полями государств империи Филиппа был добавлен во вторую и третью четверти. Вокруг щита появилась цепь ордена Золотого Руна.

Изменение произошло при Карле I (1516–1556). Отражая притязания на соответствующее величие, старая корона была замена на имперскую, орел стал двуглавым, по бокам щита возникли колонны Геракла. После смерти Карла I имперская корона и двуглавый орел не употреблялись в гербовой композиции, а колонны остались, хотя изображались редко, только в самом полном варианте герба.

Третий раз герб был изменен при Филиппе II (1556–1598) и в этом варианте сохранялся до конца XVII в. После того, как в 1581 г. Филипп II был провозглашен королем Португалии, в составе испанского герба появился герб Португальского королевства. К традиционным гербам Кастилии, Леона, Арагона, Сицилии, Гранады, Австрии, старому и новому Бургундским и Брабанта добавились «поверх всего» два щитка – один с гербом Португалии, другой с гербами Фландрии и Тироля. Один из известнейших сохранившихся табардов испанских гербовых королей запечатлел именно этот вариант герба. Несмотря на отделение Португалии в 1640 г., и Филипп IV, и Карл II (1665–1700) продолжали сохранять в гербе Испании португальский щиток в качестве герба притязания. Такие номинальные владения встречаются в полных гербах европейских королевств Нового времени. В Библиотеке Эскориала хранится бумажная рукопись второй половины XVII в. «Recogimienlo de nobleça que tracta de los linajes de Espana…», содержащая на листах 382–386 список действительных и номинальных владений полного титула короля Испании (королевств, герцогств, маркизатов, графств и других сеньорий) с блазонами их гербов.

Следующее изменение герба произошло уже при Бурбонах: Филипп V (1700–1746) удалил из герба португальский щиток, переместил фландрско-тирольский щиток и «поверх всего» положил родовой герб дома Бурбон-Анжу – в синем поле три геральдические лилии, кайма красная. В таком виде герб Испании сохранялся вплоть до 1759 г.

Затем рисунок герба поменял свой вид при Карле III (1759–1788): изменилось местоположение старых гербовых полей, добавились гербы Пармы и Тосканы (Медичи), основной герб с четвертями Леона-Кастилии и Арагона переместился в щиток поверх всего. Был начертан боевой клич: Сантьяго; первым девизом помещено изображение лучащегося солнца и слова из XLIX псалма «A solis ortu usque, ad occasum»; вторым девизом – колонны Геракла со словами «Plus» и «Ultra». В качестве щитодержателей появились два ангела и надо всей гербовой композицией простерлась пурпурная сень. В таком виде герб просуществовал до 1938 г. Показателем того, что герб стал восприниматься как национальный, а не исключительно королевский, служит то, что при Франко этот герб четвертями Леона, Кастилии, Арагона, Наварры и Гранады в оконечности по-прежнему эмблематизировал Испанию. Щитодержателем был оставлен один орел и исчез щиток поверх всего Бурбон-Анжу, восстановленный после 1974 г.

Когда в результате политических перемен XIX в. испанское государство геральдически стало отождествляться с королевским домом, в качестве официальной эмблемы стал употребляться четверочастный щит Кастилии-Леона с лилиями в центре и гранатом в оконечности. С 1868 г. в четвертях исторического герба Испании представлены все главные владения, ее составляющие, отражающие территориальные приобретения и династические связи – Кастилия, Леон, Арагон-Каталония и Наварра, в оконечности Гранада.

Сегодня испанский государственный герб – четверочастный, в 1 и 4 еще раз четверочастном – Кастилия и Леон, во 2 и 3 рассеченном – Арагон и Наварра, в оконечности – Гранада. Щит увенчан короной, сопровождаем по бокам колоннами и внизу красными ярмом и стрелами; щитодержатель – черный орел с золотым нимбом.

Герб короля Испании Хуана Карлоса I – четверочастный: 1) Кастилия, 2) Леон 3) Арагон, 4) Наварра, в мантиевидной оконечности – Гранада. Поверх всего синий щиток с тремя золотыми лилиями и красной каймой – Анжу. Увенчанный короной щит сопровождается косым пнистым красным бургундским крестом, золотой цепью ордена Золотого Руна, красными ярмом и стрелами.

* * *

Социальное пространство испанской геральдики не было ограничено визуализацией лишь знати. Природа средневековой геральдики не имела строго выраженной и тем более законодательно подтвержденной сословной принадлежности. Однако в изучении испанской геральдики неблагородных есть некоторые сложности, связанные с трудностью проведения границы между благородными и неблагородными, учитывая неоднородность этого статуса для разных регионов Испании.

Тем не менее, есть некоторые категории в испанском обществе, которые безусловно не относились к благородным: это мавры и иудеи. Они следовали общим обычаям времени и, судя по немногочисленным сохранившимся их печатям, употребляли родовые гербы и знаки, как и все остальные. Эти гербы иногда имеют некоторые особенности: так, половина эмблем, принадлежавших иудеям, имеет геральдическую лилию, нередко ее употребляли и мавры, крест заменялся звездой.

На печатях конверсо крест присутствовал. Мартин Энрикес, знаменосец и коннетабль Наварры, внук короля Наварры Энрике I Шампанского (1270–1274) был крестным одного из конверсо и дал ему свое имя. Этот другой Мартин Энрикес пользовался гербом с процветшим просечным крестом.

Печати торговцев и ремесленников, «ciudadanos honrados», многочисленны. В Наварре и Каталонии в среде неблагородных практика пользования прикладными печатями, изображения большинства которых имеют геральдический характер, была очень распространена. Они появились после 1320 г. и особенно умножились во второй половине XIV в. Торговцы Бургоса, Сеговии, Толедо пользовались аналогичными печатями, следуя геральдической модели построения их изображений. Обычно это здание, колокол, молот, три птицы, процветшая гора, замок, орел; нередко это гербы «говорящие», как герб с изображением арбалета у рода Баллестер. Геральдическую систему изображений использовали и клирики низших уровней. Эти гербы практически ничем не отличаются от гербов тех лиц, в чьем благородстве нет сомнений.

Города в лице своих консехо и религиозных братств достаточно рано включились в процесс геральдизации. Утверждение действующей геральдики консехо началось в XIV в. До этого времени города употребляли в своих печатях эмблемы более или менее удаленные от геральдических типов. Если же в их печатях и появлялись гербы, то это всегда были гербы сеньора города. Гербовый щит, ассоциируясь в первую очередь со сферой сеньориального, был чужд общности консехо и казался неподходящим для помещения эмблемы или семейного знака горожанина. В большинстве случаев гербы города вели свое происхождение от ранних печатей, изобразительное пространство которых было организовано не геральдически. Но в целом генезис геральдики консехо напоминает процесс развития гербов от территориальных к родовым. Категория наследуемости здесь воспроизводилась легче, чем в других областях геральдики, поскольку владелец был коллективным.

В XIV в. города полностью включились в общий процесс геральдизации. Городской патрициат, обладавший значительными возможностями воспроизведения изображений, обзавелся гербами по примеру знати.

Гербовник братства Сантьяго

Нельзя не заметить, что геральдика неблагородных, как геральдически малоизвестная социальная зона, изучена пока слабо. При этом любопытно, что именно ей обязан существованием один из самых ярких геральдических памятников Испании, самое ценное единое собрание в кастильской геральдике – Гербовник братства Сантьяго в Бургосе (El libro de la cofradía de Santiago). Он начал составляться в 1338 г., основная часть создана в 1370–1385 гг., дополнялся в 1396–1414 гг., доведен до 1682 г. Это гербовник неблагородных, состоящий из 311 гербов городского патрициата, владеющих конем и оружием привилегированных жителей, городских всадников, кабальерос-вильянос Бургоса. В виде всадников на коне с геральдической попоной, с гербовым щитом, со знаменем представлены 83 рода. Это не воинское снаряжение, это репрезентативные изображения. Фигуры предстают, визуально ничем не отличаясь от знати того времени. Иногда по изображениям в гербе казалось бы можно предполагать высоких особ: так, в гербе Хуана Лопеса де Фриас во 2 и 3 четвертях, в гербе Франсиско Фернандеса в 1 и 4 четвертях – в красном поле золотой замок (Кастилия). В действительности они по своему усмотрению брали самые общие гербы, а эти кастильские тогда именно так и воспринимались. Некоторую роль, возможно, сыграло и то, что само братство было основано королем. Впоследствии геральдика неблагородных в Испании практически исчезла. Этот процесс социального отдаления заметен и в последних гербах XVII в. в Гербовнике братства Сантьяго в Бургосе.

Фрагмент Гербовника братства Сантьяго в Бургосе

Испанские геральдисты XV–XVI вв., для которых эта проблема принадлежности к благородным стояла острее и имела практический, а не научный смысл, делили все имевшие хождение визуальные признаки на три категории: принадлежащие благородным или военным и носимые на щитах, знаменах и гербовых коттах; знаки торговцев, изображаемые на их тюках; знаки ремесленников, воспроизводимые на их изделиях. При этом они отказывались считать эмблемы неблагородных гербами и рассматривали в качестве таковых только первую категорию. Была попытка, о которой свидетельствует автор XV в. Хуан Родригес дель Падрон, разделить их и в визуальном отношении – употребление геральдических металлов в гербах зарезервировать только за благородными и поселениями в статусе городов, а неблагородным, бургам и деревням разрешить употреблять эмблемы, состоящие только из цветов. Однако причины прекращения бытования геральдики неблагородных лежали не в этих попытках регламентации, а в сокращении сферы ее применения.

* * *

Испанская геральдика в целом внесла заметный вклад в складывание общеевропейской геральдики. Испанская геральдическая терминология до рубежа XVII–XVIII вв. формировалась самостоятельно. Описание гербов Хуана Мануэля, сделанное им самим в середине XIV в., обнаруживает его невнимание к профессиональной терминологии блазонирования, или же незнакомство с нею, хотя порядок и правила описания гербов соблюдены. Но и к началу XVI в. испанская геральдическая терминология не была устоявшейся. Часть памятников демонстрируют устойчивый геральдический язык, как правило, под французским влиянием, другие используют не технические термины, а общеязыковые обозначения цветов, делений и фигур герба.

Что же касается отдельных геральдических фигур, то из них в испанской родовой геральдике чаще всего употребляется кайма, особенно в Андалусии, Эстремадуре, Кастилии, несколько реже в Каталонии и на Балеарских островах. Кастильская кайма во второй половине XIII в. была принята рядом крупных сеньоров полуострова, связанных родством и свойством с Альфонсо VIII Кастильским. За каймой по частоте употребления следуют перевязь, пояс, столб. Все прочие встречаются еще реже. Кайма была больше распространена на старинных землях Кастильской Короны, включая Басконию, а в Каталонии она встречается очень редко. На землях Арагонской Короны, в Наварре – средний показатель по Испании.

Наряду с относительно распространенной в Европе каймой специфически испанскими геральдическими формами являются косые крестики (aspas), геральдические листья тополя (panelas), котлы (calderas), заглатываемая перевязь (banda engolada), представляющая собой правую перевязь, выходящую из пастей двух чудовищ, возможно драконов. Эту фигуру Хуан II (1406–1454) поместил на золотых монетах номиналом в 10 и 20 добл.

* * *

Значительную роль в становлении геральдической терминологии, в складывании формальной геральдики сыграли герольды. В испанских королевствах герольды появились достаточно поздно, в XIV в. Вероятно, ранее всего они появились в королевстве Наварра, поскольку это королевство исторически в большей степени было связано с французскими традициями, в том числе геральдическими. Фигура герольда была известна при наваррском королевском дворе с середины XIV в. В 1379 г. упомянут частный герольд Томас Треве, английский рыцарь на службе испанского монарха. Фруассар отмечал, что герольд Карла II в 1366 г. путешествовал в Брюссель и что в 1368 г. был гербовый король по имени Наварра (гражданское имя Мартин Карбонель, нормандец). Наряду с упоминаниями в это время появляются и официальные документы, свидетельствующие о наличии должности герольдов. Первый из них, от 10 сентября 1386 г., говорит о герольде Памплона и младшем герольде (petit herault) Местре Хуане.

Наваррские источники конца XIV – начала XV в. упоминают многих коронных гербовых должностных лиц разного уровня: гербовых королей, герольдов, младших герольдов. Любопытно, что многие их них вышли из королевских музыкантов, как, например, в 1395–1406 гг. герольд Эврё (гражданское имя Эннекен Железная Голова), который иногда именовался гербовым маршалом Наварры.

Институт частных герольдов оставил меньше исторических свидетельств. Известно, что принц Вианы имел герольда (тоже происходившего из музыкантов). Кроме герольда Виана (1439–1446 гг.) есть также упоминания о младшем герольде Эстелья (1435–1452 гг.), герольде Монреаль (Mont Real) (1452–1457 гг.). Другие крупные сеньоры также имели герольдов. Известен герольд Май на службе Шарля де Бомон (1392 г.). У Педро де Перальта служил некий младший герольд, которому герольд Виана даровал право носить в четверти королевские гербы Наварры на своей котте.

При этом иногда частным лицам служили и королевские герольды, в основном для исполнения дипломатических функций и в качестве курьеров, тем более что это было их функцией и при дворе. Герольд Эврё в 1397–1414 гг. с поручениями короля побывал во Франции, Валенсии, Бордо, Кастилии, Сицилии, Арагоне, Гаскони, Барселоне, Англии, на Родосе, в Бретани. Итинерарий герольда Памплона в 1423–1453 гг. примерно таков же.

Другой функцией герольдов было участие в дипломатическом представительстве, сопровождение важных персон, подобно тому, как в 1434 г. герольд Памплона ездил с двумя наваррскими послами к графу Фуа. Герольды сопровождали своих сеньоров во время военных предприятий; герольд Памплона в 1429 г. участвовал в переговорах королей Наварры, Арагона и Кастилии.

Как и повсюду в Европе, не менее важной была их роль в организации и проведении рыцарских турниров и состязаний. Это была уже их собственно геральдическая функция. В нее входило также участие в придворном церемониале, возведении на трон, бракосочетании, погребении и прочих торжественных церемониях, неизменно имевших геральдическое измерение. На торжественных актах, как например, погребение Хуана II в Барселоне в 1479 г., во главе похоронной процессии шли три гербовых короля. На такого рода церемониях гербовые короли были одеты в табард с четырьмя щитами королевских гербов. В XVIII–XIX вв. они носили уже не табарды и котты с гербами, как в Средние века и раннее Новое время, а обычные мундиры.

В обязанности герольдов входило доскональное знание гербов, имевших хождение на подведомственной территории, интересовались они и другими гербами. Известно, что в 1407 г. герольд Эврё путешествовал в Арагон с целью ознакомиться с гербами сенешаля Эно и другими. Если герольды постоянно пребывали в разъездах, то гербовые короли Наварра всегда находились в Памплоне. Им же приходилось составлять блазоны (словесные описания герба) при выдаче грамот аноблирования, при пожалованиях королевских гербов в гербы других лиц. В середине XVI в. одним их них, Грасианом дель Боск, был составлен первый наваррский гербовник – «Книга гербов королевства Наварры» (Libro de Armería del Reino de Navarra).

Постепенно, к концу XVI в. их должность стала не более чем придворной. В Новое время основной функцией герольдов было фиксировать в «Книге гербов» все гербы идальго, подтвердивших свое право на идальгию (хотя герольды Наварры лишь с 1577 г. сами всегда были идальго по крови). Герольд приносил клятву перед Королевским советом, ему передавался гербовый регистр (один экземпляр которого с 1613 г. хранился у гербового короля, а другой – в Королевском совете), табард и знак должности. После присоединения Наварры в 1512 г. должность наваррских герольдов во многом утратила свое значение, и административно подчинялась Королевскому совету Наварры, хотя должность гербового короля Наварра сохранялась до 1837 г.

В королевстве Арагон наличие герольдов отмечено источниками во второй половине XIV в. Первое развернутое упоминание относится к 1379 г., когда герольд Жирона на службе инфанта дона Жоана, герцога Жироны, готовился к путешествию в Сантьяго де Компостела и в Гранадский эмират. Его звали Жоан де Бар, возможно, это сын наваррского герольда Пера де Бар. В 1387 г. Жоан I назначил Маттео де Фоконье на должность герольда Жирона, «со всеми правами и привилегиями, которые имеют другие герольды, и которые будут им дарованы в будущем королями и государями мира», вскоре назначил его «королем всех герольдов Арагона» с должностным именем Арагон. В царствование Жоана I были установлены все должности герольдов и младших герольдов в королевстве.

Главное должностное лицо среди герольдов Арагона именовалось гербовый король Арагон; название должности появилось в арагонских документах в 1429 г. Арагонские инфанты и другие крупные сеньоры также имели герольдов на своей службе. У инфанта Пере Арагонского был герольд Конкиста, выполнявший важные дипломатические функции во время распрей в Кастилии в 1429–1433 гг. Герольды были в большей степени связаны с личностью сеньора, и когда инфант или другой претендент занимали трон, он как правило назначал своего герольда гербовым королем Арагон. Когда в 1479 г. король Сицилии Фернандо стал королем Арагона, то и гербовым королем в Арагоне стал бывший герольд Сицилия Гиллем де Педраса. В 1496 г. эту должность занял Гарси Алонсо де Торрес, известный своими геральдическими трактатами, много путешествовавший по Европе и знакомый с обычаями дворов Англии, Франции, Фландрии, Бургундии. Он упоминается вплоть до 1515 г. Вероятно, до торжеств по поводу капитула Ордена Золотого Руна в Барселоне 5–8 марта 1519 г. должность оставалась свободной. К этим орденским торжествам Карл I назначил герольда Каталония гербовым королем Наварра (герольд Каталония, находившийся в Барселоне, отмечен еще в 1387–1416 гг.).

В 1408 г. упомянут герольд Сицилия, который в документах того времени именовался Тринакрия (другое название Сицилии). Затем эту должность занимал Жан Куртуа, автор известного геральдического трактата «Геральдика цветов». В 1418 г. в документах отмечен герольд Валенсия. Наряду с ним в середине XV в. упоминаются герольд Иерусалим, герольд Калабрия. Главной их функцией была организация состязаний и турниров, которых было немало при арагонском дворе.

Кастильской документации в отношении герольдов до середины XV в. сохранилось намного меньше по сравнению с Арагоном и Наваррой. О них известно в основном по упоминаниям в хрониках. В частности, Фруассар свидетельствует, что уже в 1367 г. Педро I имел гербовых должностных лиц на своей службе, и после окончания битвы при Нахере на поле боя были отправлены четыре рыцаря и четыре герольда, чтобы сосчитать мертвых и удостовериться, есть ли среди них восставший бастард Трастамара. Иногда о наличии герольдов в Кастилии во второй половине XIV в. упоминают художественные произведения.

Первое документальное свидетельство о герольдах в Кастилии относится к 1413 г. В 1429 г. упоминается герольд с должностным именем Трастамара. Но все равно для XV в. упоминания единичны. Был в 1429–1430 гг. герольд Монреаль, одновременно королевский нотарий. Был гербовый король Леон и младший герольд Перевязь (должностное имя связано с рыцарским орденом Хуана II), герольд и маршал гербов Астурия. Главным из гербовых должностных лиц был гербовый король Толедо, присутствовавший при основании маркизата Сантильяна в 1445 г. Его должность сохранялась до 1545 г. При провозглашении Энрике IV все гербовые короли участвовали в торжественной церемонии. В похоронах Изабеллы Португальской, вдовствующей королевы Кастилии, в Жироне в 1496 г., в 1504 г. при похоронах Изабеллы Кастильской – гербовые короли Толедо, Леон и, возможно, Арагон.

Существовали в XV в. герольды частных лиц, подчас со своеобразными именами, вроде герольда коннетабля Альваро де Луна, которого звали Щиток на панцире (Ristre). В 1486 г. упомянут младший герольд Стрелы (Flechas), поименованный таким образом по изобразительному девизу Изабеллы Кастильской.

В XV в. кастильские герольды участвовали в церемониях по дарованию титулов и почестей, на них возлагалась обязанность произнесения речи от имени короля. В обязанности герольдов входило и удостоверение благородства, как например, исходившее от имени гербового короля Кастилия Жану де Ребревьет из Бургундии в 1456 г. Изредка это мог сделать герольд частный, как гербовый король герцога Медина Сидония, в отношении Герреро. При аноблировании и соответствующем создании нового герба оговаривалось право не только его ношения, но и его изображения на знаменах, зданиях, надгробиях и любом имуществе обладателя, как это было, например, при аноблировании Мигеля Лукаса де Ирансо в 1455 г. Сами кастильские герольды имели привилегию, введенную в 1446 г., изображать в гербах золотые фигуры, если являлись кабальеро. Однако наряду с привилегиями возрастала и их зависимость от королевской власти. Изабелла Кастильская по просьбе толедских кортесов запретила гербовым королям и герольдам передавать противникам вызовы на дуэли и поединки под угрозой конфискации имущества.

Кастильские герольды, подобно наваррским и арагонским, много путешествовали. Ферран Мехиа в конце XV в. в своем трактате «Nobiliario Vero» не зря называл герольдов «нунциями рыцарства». В первой половине XV в. в их обязанности в первую очередь входила доставка королевских посланий и писем сеньоров, в частности вызовов, что было исключительной прерогативой средневековых герольдов, или при их отсутствии – трубачей и барабанщиков. В 1429 г. три кастильских королевских герольда ездили в Эстремадуру к восставшим под предводительством арагонских инфантов. Гербовый король Толедо и герольд Астурия сопровождали Диего де Валеру, когда Хуан II направил его к королеве Дании, тетке короля с материнской стороны, а затем к королю Англии и герцогу Бургундскому. При официальных миссиях герольды, представая перед адресатом, были одеты в гербовую котту с гербами сеньора, как герольд Хуана II, направленный в январе 1444 г. к мятежному инфанту Энрике, затворившемуся в Толедо.

Оплата труда герольдов осуществлялась в денежной форме, определенной на год суммой, которая выплачивалась раз в четыре месяца или ежемесячно, а также зерном и другой провизией. Гербовые короли Леон и Кастилия после 1477 г. получали по 14 400 мараведи годового содержания, кроме того одеяний на 10 600 мараведи. В начале XVI в. такую же плату получал гербовый король Толедо. Годовое содержание герольда Сицилия было равно в 1409 г. 40 унциям золота. Также бывали и разовые вознаграждения, как например 50 флоринов от короля Хуана II гербовому королю Арагон Жоану дель Монт за известие о пленении Берната де Кабрера в Каталонии. Наряду с этим их оплату составляли всякого рода дарения и вознаграждения за службу (нередко тканями, одеждами). Ткани, использовавшиеся при церемонии похорон, делились потом между герольдами. Получали они вознаграждение и от других сеньоров, в основном в связи со службой, могли получать дары в день аноблирования от аноблируемого. Гербовые должностные лица и их семьи были избавлены от чрезвычайных и некоторых обычных платежей.

Некоторые кастильские герольды XV в. оставили заметный след в истории геральдики. К наиболее известным именам относятся Педро Грасиа Деи (Антонио де Вильямайор), автор различных геральдических трактатов, и Мохика, автор важного, ныне утраченного, гербовника.

Герольд конца XV в.

После смерти Изабеллы король Фернандо сократил штат двора, в том числе и кастильских герольдов, приписанных в основном ко двору королевы, и с 1506 г. в Кастилии фигурировал только гербовый король Толедо.

При Карле I двор во многом изменился, воспроизводя традиции бургундского двора. До этого испанские герольды не имели, как во многих других частях Европы, строгих подведомственных территорий, гербовых провинций. Главный гербовый король Бургундии, Золотое Руно, стал играть самую важную роль при испанском дворе. Испанские герольды фактически подчинялись гербовому королю Золотое Руно, нередко он один осуществлял при короле традиционные функции герольда. И эта ситуация сохранялась в течение всего XVI в. Во время коронации Карла I имперской короной в Болонье в 1530 г. гербовые короли были одеты в желтые с имперским орлом далматики. На церемонии присутствовали многие герольды, но перед королем шествовал Золотое Руно и разбрасывал в народ золотые и серебряные монеты, отчеканенные специально для этого случая.

В 1545 г. во время капитула ордена Золотого Руна в Турне были созданы, точнее, возрождены две новых должности гербовых королей – Иерусалим (она относилась к арагонскому двору и упоминалась также в 1524 г.) и Кастилия. В середине XVI в. в Испании существовало 12 гербовых королей: Кастилия, Леон, Арагон, Гранада, Наварра, Неаполь, Сицилия, Мальорка, Валенсия, Толедо, Кордова и Мурсия, из чего следует, что принцип территориальной подведомственности восторжествовал. Любопытно, что в числе их многочисленных традиционных функций источник отмечает в сфере их внимания не только гербы кабальеро, но и городские гербы соответствующего королевства. В 1577 г. была основана новая геральдическая должность: гербовый король Испания (España). Однако гербовый король Золотое Руно занимал более высокое место в структуре габсбургской монархии, имея в подчинении ряд герольдов и младших герольдов, относившихся не только к пиренейским, но и к другим европейским владениям монархов. Нередко и испанские гербовые должности занимали уроженцы других мест империи.

В 1565 г. при Филиппе II в связи с реорганизацией двора все гербовые должностные лица оказались в дворцовом подчинении. Число испанских гербовых королей сократилось до четырех и продолжало оставаться таковым вплоть до XX в. Навсегда исчезли на полуострове герольды и младшие герольды. Большая часть должностей, за исключением Кастилии, при Филиппе II занималась фламандцами по происхождению. Дипломатическая и переговорная функции гербовых королей ушли, роль их свелась в основном к дворцовому церемониалу и такой оставалась до конца, до ликвидации должности в 1931 г.

Иногда герольды делали проверочные визитации, осуществляли экспертные функции. В 1649 г. в Америке, в соборе города Пуэбла де лос Анхелес (Новая Испания) вызвали сомнения королевские гербы, где части Арагона и Наварры были изображены их древними гербами, непривычно для глаза. Гербы были демонтированы и направлены в Мехико, где архиепископ их срисовал и отправил рисунки в Испанию. Однако в Испании подтвердили геральдическую правильность изображений, и гербы были возвращены на свое место.

Основная деятельность гербовых должностных лиц свелась к выпуску документов и свидетельств, касавшихся гербов, идальгии, чистоты крови, древности генеалогии. Активно в этой области действовал Диего де Урбина, гербовый король Кастилия в 1580–1623 гг., но он – единственный пример из всего XVI в. По традиции за каждый документ герольды получали одну двойную марку серебра, если это был только гербовый щит, а если с генеалогией, фактами и подтверждениями, то оплата зависела от объема работы.

В XVII в. гербовые короли ходили в черных ливреях, а табарды надевались только при церемониях. Гербовые должности, как и другие, становились наследственными: Хуан де Мендоса и Хирон в 1633 г. был назначен на должность в возрасте 5 лет. В 1737–1774 гг. должность гербового короля занимала женщина, донья Антония де Сахебьен, ее церемониальные обязанности исполнялись мужчиной. Большинство испанских герольдов в Новое время были идальго по крови, но имели место и исключения из этого правила.

В XVI в. герольды писали мало. Исключение составляет Антонио де Сотомайор и Мендоса, автор трехтомного сочинения «De Armería». Даже в тех случаях, когда возникала нужда в консультации по поводу королевского герба, как правило, обращались не к гербовым королям, а к клирикам и эрудитам; например, в 1564 г. Херонимо де Сурита консультировался у архиепископа Сарагосы.

Научная продукция герольдов XVII в. немногочисленна или неважна. Хосе Альфонсо де Герра и Вильегас и Луис де Саласар и Кастро собирали и копировали гербовники. В 1693 г. Хосе Альфонсо де Герра и Вильегас выпустил сочинение о герольдах «Discurso historico politico, sobre el origen, y preheminencias de el oficio de heraldos, reyes de armas, feciales, y caduceadores». Однако в этом столетии больше процветали геральдисты, не имевшие отношения к гербовым должностям, которые писали трактаты, гербовники и нередко их печатали. Это гербовники Херонимо Болеа, Ласаро Диеса, Педро Виталеса, нобилиарии Санчо Бусто де Вильегас, Хуана дель Корраль и др.

* * *

В Кастилии одним из самых ранних текстов, зафиксировавшим геральдическое сознание, была «Книга о гербах» (Libro de las armas) Хуана Мануэля, созданная в середине 40-х годов XIV в., касающаяся истории его рода. Практически это одна из первых попыток осмысления геральдических реалий, запечатленная в совершенной литературной форме. Она является подтверждением непрямолинейности развития языка геральдики, и в то же время показывает, каким образом, когда уже не очевидны прозаичные обстоятельства избрания тех или иных эмблем, ставших гербами, складываются условия для формирования геральдической легенды. Хуан Мануэль описывает свои гербы («…герб четверочастный белый и алый… И в алой четверти… расположено одно золотое крыло с человеческой рукой, которая держит меч без ножен; и в белой четверти… лев…» (Tit. 10). Истолкование своих гербов Хуан Мануэль ведет по трехчастной схеме, выстраивая иерархическую пирамиду ценностей, на вершине которой – гербы рода Мануэль, рассматриваемые как символы служения Христу и Вере. Сакрализация герба достигается через утверждение особой миссии рода. Трактовка значений гербов Мануэлем выходит далеко за пределы блазонирования и больше характеризует особенности кастильской культуры XIV в.

На развитие геральдической мысли на полуострове (как, впрочем, и всюду в Европе) оказал сильное влияние геральдический трактат итальянца Бартоло де Сассоферрато (1355 г.), основоположника жанра геральдических трактатов. Это начало первых размышлений над геральдическими эмблемами. В Испании в XV в. эта традиция представлена в первую очередь творчеством мосена Диего де Валера (1412 – ок. 1488), автора «Трактата о гербах», написанного в 1458–1467 гг. (издан в 1482 г.) и других произведений на близкие темы. Он сыграл значительную роль в развитии испанской геральдической мысли.

Следует упомянуть также Гарси Алонсо де Торрес – гербового короля Арагона с 1485 г. Он автор различных геральдических произведений, в том числе трактата «Blasón y recogimiento de armas», написанного в 1496 г., сохранившегося в четырех версиях. Он имеет полное фантастических домыслов историческое введение о герольдах, появившихся, по мнению автора, во времена классической древности. За ним следуют имена Хуана Родригеса де ла Камара (более известен как Хуан Родригес дель Падрон), создателя произведения «Cadira del Honor» (1445); Педро де Грасиа Деи, Антонио де Бараона и др. Все их тексты неоднородны, добавляют к изложению геральдики классическую и священную историю, естественные науки, элементы философии.

Особое влияние Бартоло оказал на Феррана Мехиа, который в 1477–1485 гг. создал «Трактат об истинном благородстве» (Nobiliario vero) и опубликовал его в Севилье в 1492 г. Несмотря на то, что Ф. Мехиа спорит с Бартоло и выдвигает целый ряд аргументов против его мнений, прокоролевская позиция Бартоло в трактате Мехиа отразилась в том, что Мехиа уже не признает геральдической свободы. Он говорит, что лишь герцоги могут иметь гербовых королей, а маркизы и графы только герольдов. Трактат Мехиа – один из наиболее значительных памятников средневековой испанской геральдической мысли, отразивший ее состояние в XV в. Для испанских геральдических трактатов характерно их сочетание с нобилиарием, т. е. трактатом о благородстве, и генеалогическими темами. Практически одновременно с трудом Мехиа в 1480 г. в Каталонии было создано произведение, озаглавленное «Aquest llibre es de don Bernalt de Llupid senyor de Cardu». Это собрание цветных изображений гербов, начинающееся с гербов пап и кардиналов; гербы изображены по два на странице, с комментариями на обороте. Затем следуют гербы многих итальянских городов, вымышленные сообщения, относящиеся к ранней истории Испании, и перечисление представителей знати Италии, Кастилии, Валенсии, Каталонии, Арагона и Франции.

Если средневековые трактаты пытались охватить весь спектр геральдического материала, одновременно философствуя, классифицируя и размышляя над приоритетом королевской власти, понятием благородства и т. п., то в Новое время способ осмысления геральдического материала стал более дифференцированным.

В конце XVI в. сформировался еще очень близкий средневековому описательный подход, выраженный в классификации всех фигур, делений, покрытий и всех возможных их сочетаний, сопровождаемый сложной номенклатурой. Эмблематическое пространство описывалось вне исторической реальности, вне времени и пространства, без учета происхождения и изменения форм. Эта традиция описания геральдики, рассматривающая ее как вещь в себе, оказалась устойчивой, и в течение XVII–XX вв. периодически появлялись книги, написанные в традициях этого направления.

В XVI в. значительный вклад в развитие геральдической мысли внесли испанские эрудиты, в основном представители клира. Это священник и генеалог середины века Бернат Местре, автор книг «Llibre del Blaso Catala» (1544 г., включает трактат по геральдике) и «Notas antiguas de cosas у familias de Catalunya у armas de ellas» (обе сопровождаются цветными рисунками гербов); Гонсало Арготе де Молина, автор «Historia de la Nobleza de Andalucía» (1588 г.). В испанской геральдике середины XVI в. известен каноник и архивист собора в Барселоне Франсиско Тарафа, который составил «Nobiliario llibre de armería» и «Cronica de cavaliers catalans», с описанием многочисленных гербов XVI в. и генеалогическими примечаниями. В геральдике он более точен, чем в своих генеалогиях, искажающих исторические факты. В 1550–1551 гг. историк Гонсало Фернандес де Овьедо и Вальдес в числе прочих произведений написал «Tractado general de todas las armas e diferencias dellas e de los escudos» и «Libro de linajes у armas», в которых речь идет о геральдике; как и многие другие произведения того времени, они остались в рукописи.

Вершиной геральдической мысли XVI в. стал трактат о гербах одного из видных представителей испанского Возрождения, архиепископа Таррагоны Антонио Агустина (1516–1586), опубликованный в 1734 г. под названием «Dialogos de las armas у linajes de la nobleza de España». Это систематизированное изложение формальной геральдики второй половины XVI в. а также собрание заметок о гербах и генеалогии лиц королевской крови и титулованной знати.

С XVII в. берет свое начало историко-археологический подход, для которого характерен интерес к причинам происхождения и времени появления геральдических форм и обычаев. Его приверженцы – а среди них были ученые с мировым именем – сосредоточились преимущественно на изучении средневековой геральдики, которую они полагали наиболее важной и интересной.

В начале XVII в. рехидор Мериды Бернабе Морено де Варгас создал книгу «Discursos de la Nobleza de España»; 9 из 24 диалогов представляют собой интересный геральдический трактат, отражающий геральдическое пространство весьма реально, несмотря на традиционные для эрудитов изыскания о гербах античных времен. От XVII в. сохранилось произведение священника Жауме Рамона Вила (ум. в 1638 г.) «Tractat d’Armoria», состоящее из четырех томов рукописи инфолио с 2300 гербов и девизов знатных домов Каталонии, собственноручно нарисованных автором. В третьем томе объединены гербы епископств, орденов, аббатств, приоратов, королей, городов и других населенных пунктов. Автор начал свой трактат, во многом близкий к гербовнику, в 1602 г. и затем в течение 15 лет постоянно дополнял его. Примерно в это же время появился по существу близкий гербовнику «Nobiliario del Conde de Darnius», состоящий из пяти рукописных томов с 2500 гербовыми щитами арагонской знати. В нем иногда отмечается источник герба (надгробия, ворота замков и т. п.), иногда есть небольшая генеалогическая заметка о соответствующем семействе. Возможно, что это результат официальных или любительских визитаций.

Наряду с гербовниками и сочинениями исследовательского характера появлялись труды репрезентативного характера, обращенные к королевской геральдике и геральдике титулованной знати. В 1622 г. Алонсо Лопес де Аро издал двухтомный «Nobiliario genealógico de los Reyes у títulos de España» с гербовыми щитами и генеалогическими древами внесенных семейств. Такого же типа издания продолжали появляться и в XVIII в., когда академик Пере Коста создал «Nobiliario Catalan» с рисунками 1836 гербов высокого художественного качества.

Заметное место среди книг XVIII в., посвященных испанской геральдике, занимает «Каталанский щит» («Adarga catalana») Франсиско Хавьера де Гарма и Дуран. Учитывая, что рукопись Х. Вилы не была опубликована, это произведение считается первым изданным в Испании систематизированным трактатом по геральдике. Им пользовался и создатель самого известного произведения испанской геральдической историографии XVIII в. – «Ciencia heroyca reducida a las leyes del blason» (Barcelona, 1725; Madrid, 1780) – Хосе де Авилес, маркиз де Авилес. На создание этой книги и на все развитие испанского гербоведения оказали влияние труды французской гербоведческой школы, прежде всего К.-Ф. Менетрье.

В XIX в. в испанской геральдической историографии появлялось немного исследовательских работ, больше было обобщающих, как и повсюду в Европе этого времени. Научная ценность их не бесспорна. Как правило они не содержали ничего нового по сравнению с тем, что было издано ранее, перечисляли элементарные правила, добавляли словари терминов блазонирования. В их тексте нередко присутствуют всякого рода фантазии на тему геральдики.

Герб Испании в XVIII в.

Начало XX в. ознаменовалось кризисом геральдической историографии. Однако накопление материала и его анализ позволили к концу 1930-х годов подойти к новому пониманию геральдики, которое проявилось и нашло свое выражение уже в основном в послевоенный период, во второй половине XX в. Этот историко-антропологический подход состоит в изучении геральдических проявлений с точки зрения потребностей человека в физическом, социальном, индивидуальном и коллективном аспектах. Сразу после окончания Первой мировой войны началось издание, подводившее итог всему развитию испанской гербоведческой мысли. Это начавшая выходить в Мадриде в 1919 г. многотомная (в 1963 г. вышел 88-й том) «Геральдическая и генеалогическая испаноамериканская энциклопедия» (Enciclopedia Heráldica у Genealógica hispano-americana) Альберто и Артуро Гарсиа Карраффа. Первый том содержал изложение геральдических правил согласно методам самых значительных авторов геральдических трактатов; второй представлял собой словарь терминов блазонирования. Последующие тома представляют собой геральдический и генеалогический словарь испанских и американских фамилий.

Примерно в то же время, в 1922 г., архитектор и академик изящной словесности в Барселоне Луис Доменек и Монтанер создал «Исторический гербовник Каталонии с древнейших времен до конца XVI в.». Это, вероятно, один из первых примеров исторического подхода к проблеме геральдики в испанской историографии, попытка собрать весь геральдический материал для одного региона – в данном случае Каталонии. Нечто подобное французская школа гербоведения осуществила лишь в конце XX в., начав издание всего геральдического материала по гербовым провинциям.

Этот труд оказал значительное влияние на научное творчество одного из самых крупных испанских исследователей геральдики, историка и филолога Марти де Рикера. К старшему поколению относится эрудит и большой знаток проблем истории испанской геральдики Фаустино Менендес Пидаль. Его перу наряду с многочисленными статьями принадлежат книги по средневековой испанской геральдике. К концу XX в. изменился принцип построения книг по геральдике, которые нередко посвящены конкретным проблемам и имеют конкретные исторические временные рамки, как например, труд Э. Пардо о распространении гербов в Галисии.

* * *

На исходе Средневековья испанская геральдика претерпела ряд изменений. Одно из них связано с объединением королевств Пиренейского полуострова под эгидой кастильской короны и некоторым затуханием геральдической репрезентации на местах. Другие обусловлены изменениями в социальной практике геральдики, продиктованы переменами в пользовании печатью. Вислая конная печать, характерная для лиц высокого статуса, как неудобная для бумажных документов ушла из употребления в начале XIV в. Ее заменила прикладная печать, а с конца XIV в. резко и быстро сокращалось пользование всеми видами печатей. Распространение подписи наравне с печатью, замена печати для аутентификации документов подписью означали прежде всего уменьшение количества матриц печатей. Уже в конце XIV в. в Наварре их число сократилось вдвое, в Каталонии на четверть. Быстрый упадок прикладной печати вывел из обихода одну из самых массовых практик геральдизации общества. Прикладная печать была основным – и часто единственным – носителем гербов и эмблем в низших слоях общества. Ее выход из употребления разрушал единство эмблематического пространства, перенося бытование геральдики в верхние слои общества. Однако высокие в социальном отношении слои продолжали пользоваться печатью, соответственно, с гербами. Это стало одной из тех причин, по которым в общественном мнении гербы стали приобретать облик социального атрибута знати.

Третье, и вероятно главное, это то, что в период между 1450–1550 гг. наиболее существенным в истории испанской геральдики было начало иерархизации геральдических эмблем, первые попытки регламентировать визуальную составляющую герба. Высказанное в середине XIV в. утверждение Бартоло де Сассоферрато, полагавшего, что любой может взять гербы, ему понравившиеся, кроме гербов другого, вызвало разногласия в испанском обществе. В 1440–1450 гг. мосен Диего де Валера был согласен с мнением Бартоло, а Хуан Родригес дель Падрон – нет, защищая тезис, что только благородные могут законно пользоваться гербами.

Обе трактовки имели свои причины, и различные позиции авторов трактатов отразили особенности геральдической практики в разных регионах Испании. К началу Нового времени в большинстве регионов родовые гербы были достоянием не только знати, но всех социальных групп. В Каталонии еще в Средние века среди горожан утвердился обычай обозначения домов гербовыми щитами, в основном с «говорящими» гербами, основанными на родовом имени или на должности, которую они отправляли. В то же время на Балеарских островах употребление гербов было делом исключительно благородных, аналогично – в Арагоне и Валенсии, где каждый, кто хотел обозначить дом гербовым щитом, должен был предварительно согласовать это в особой инстанции и подтвердить свое право на это. В Басконии благодаря общей идальгии, дарованной королями Испании баскским провинциям Бискайи и Гипускоа, практически все население пользовалось обычаем обозначать свои жилища гербом, обычно «говорящим», как правило, от имени линьяжа, нередко связанным с названием территории, где находилось владение. И, напротив, в соседнем королевстве Наварра ограничений в области геральдики было больше, чем где бы то ни было в Испании, и каждый, кто хотел пользоваться гербом, должен был предварительно добиться грамоты аноблирования и зарегистрировать свои гербы в официальном гербовнике королевства.

* * *

Возвышение в испанском обществе нуворишей, стремившихся геральдизироваться, оказалось, возможно, не столь массовым, сколь заметным, и затронуло некоторые болевые точки трансформирующегося общества. Характерной чертой времени была реакция носителей старинных гербов на широко распространившуюся практику их усвоения. Это связано и с «революцией цен», и с начавшимся обеднением старой знати. Гуманисты и образованные люди вводили в свои гербы темы античной классики и эрудитских аллюзий. В комплексе доказательств идальгии одним из пунктов было и наличие гербов. Социальное укрепление нуворишей, визуально демонстрируемое вновь обретенными гербами, вызывало неприязнь со стороны старой знати, которая стремилась рассматривать свои гербы как «знаки чести», как своего рода воспоминания об определенно или предположительно славном прошлом, и как подтверждение его.

Если еще в конце XVI в. Хуан Флорес де Окарис говорил, что «гербы не дают благородства, но происходят от него, согласно мнению общества», то уже вскоре положение изменилось, и гербы в представлении общества прочно связались со статусом знати. Это повлекло за собой попытки регламентаций с целью создания визуальных признаков иерархии. Закон 64, принятый кортесами в Туделе в 1583 г., исходя из того, что, в ущерб главам родов и идальго, ремесленники носят гербы, предписывал удалить все гербы, помещенные в общественных местах в течение 40 последних лет. Любопытно, что в 1642 г. кортесы подтвердили этот закон (Закон 13). При этом система регламентации гербов внутри знати – система знаков каденции из английской геральдики, строго и унифицированно фиксировавшая каждый элемент ветвления рода, была одобрена королем Испании Карлом II в указе 1669 г., но, судя по всему, не получила большого развития в Испании.

В результате и сама геральдика начала деградировать, в частности, была утрачена свобода составления гербов – признак, характерный для живых и действующих социальных инструментов. Отчасти это обусловлено ее историческим развитием, отчасти произошло под воздействием герольдов. Будучи их исключительной прерогативой, геральдика постепенно становилась мертвым языком и, как мертвый язык, она легко приобретала иератический и сакральный характер реликта, чистой ценности, независимой от социальной пользы и гербовых обозначений. Она стала малопонятной в обществе, и это было началом действительного и полного ухода геральдики с социальной сцены.

В XVI–XVII вв. все это способствовало тому, что геральдика в Испании приобрела значение «знака чести» и атрибута знатности. Объективно исключительное владение гербами только высшими слоями противодействовало введению новых форм, менее регулярных и более креативных. Принципиально поменялся смысл гербов по сравнению со Средневековьем и появилось новое понимание герба как знака благородства, как признака знати. В эту концепцию не вписывались города с их геральдикой, но авторы большинства геральдических трудов старались этого обстоятельства просто не замечать. Возможно, что именно эта нобилитетная окраска восприятия гербов стала основой бытия личной геральдики и причиной продолжения ее жизни, и позволила родовым гербам просуществовать в течение XVII–XVIII вв.

Завершающий период испанской исторической геральдики (1700 – первая половина XIX в.) ознаменован постепенным угасанием геральдики как социальной системы. Она все больше оказывалась связанной с одним сословием – знатью. Таким образом она утратила свой общесоциальный характер. Ее функции сузились по сравнению со Средневековьем. Она действительно умирала, оказываясь не нужной. Общая грамотность в XVI–XVIII вв. повышалась, визуальное (гербы, эмблемы), ранее бывшее главным средством социальной информации, хотя и осталось, но перестало быть основным.

Раздел 2. Испания в XVI веке

[15]

Глава 1. «Империя, над которой никогда не заходит солнце»

Государь и подданные

После смерти Фернандо Католического (23 января 1516 г.) по королевскому завещанию его внук Карл (1500–1558) стал правителем Кастилии и Арагона от имени своей матери Хуаны Безумной, причем формально она оставалась королевой обеих частей государства. Незавершенность объединения Кастилии и Арагона ярко проявилась в том, что короны получили разных регентов: дела Кастилии должен был передать Карлу Хименес де Сиснерос, а дела Арагонской Короны – внебрачный сын Фернандо, архиепископ Сарагосы Алонсо де Арагон.

Рожденный в Генте, Карл после смерти отца (1506 г.) воспитывался в Нидерландах теткой по отцовской линии Маргаритой Австрийской, регентшей Нидерландов, при дворе которой ренессансные веяния сочетались с рыцарскими традициями бургундской культуры «осени Средневековья». Позже Карл примет при своем дворе и оставит в наследство Филиппу II именно бургундский придворный церемониал. Образованием и духовным воспитанием Карла руководил известный богослов Адриан Флоренс, который позже до своей смерти (1523 г.) являлся ближайшим помощником короля; в 1522 г. он стал папой Адрианом VI. В целом юный Карл получил гуманистическое образование, хотя и не слишком глубокое. Одновременно сир де Шьевр учил Карла военному делу и привил ему любовь к рыцарским идеалам. Карл возглавил бургундский рыцарский орден Золотого Руна, основанный его прапрадедом Филиппом Добрым. Показательно, что он вполне серьезно вызывал на поединок короля Франции Франциска I, который нарушил данное Карлу слово.

Вскоре после получения известий о смерти Фернандо Католического его внук был провозглашен в Брюсселе королем Испании Карлом I. Сиснерос предупреждал Карла об опасности такого шага. И действительно, в Испании многие сочли этот акт незаконным, поскольку официально королевой оставалась его мать, и при ее жизни Карл мог быть лишь регентом. К тому же Карл, выросший в Нидерландах, не знал языка и обычаев Испании, и многие склонялись к кандидатуре его младшего брата Фернандо, который родился и вырос в Испании. Сиснерос настаивал на скорейшем прибытии в Испанию Карла, которое только и могло утихомирить страсти.

Осенью 1517 г. Карл прибыл в Испанию, причем высокомерное поведение его фламандской свиты сразу же настроило против него новых подданных. Сиснерос, которому было уже за 80 и который сделал всё возможное, чтобы предотвратить волнения, умер, не успев встретиться с королем, и его смерть словно развязала Карлу руки. Всего через несколько недель после этого Карл под влиянием своего фаворита Шьевра назначил его 20-летнего племянника (которого к тому же не было в Испании) архиепископом Толедо, т. е. примасом испанской церкви. Одновременно последовали и другие пожалования должностей и бенефициев в пользу фламандцев, что усугубило недовольство кастильцев.

Карл V в возрасте 19 или 20 лет. Художник Барент ван Орлей

В феврале 1518 г. кортесы в Вальядолиде присягнули Карлу как королю Кастилии и выделили ему денежную субсидию, однако одновременно они передали новому суверену несколько петиций, настаивая, чтобы он выучил кастельяно, перестал назначать иностранцев на кастильские должности, не допускал вывоза из страны драгоценных металлов и лошадей, а также более уважительно относился к своей матери королеве Хуане.

В странах Арагонской Короны вступить в наследство оказалось гораздо сложнее. Во-первых, это нужно было делать в каждой из трех ее частей по отдельности. Во-вторых, во всех трех действовали традиционные фуэро, резко ограничивавшие власть монарха. В-третьих, ситуацию осложнял второй брак короля Фернандо и рождение у него сына-наследника: хотя тот и прожил всего несколько часов, но на этом основании многие считали более раннюю присягу Хуане Безумной утратившей силу.

В мае 1518 г. Карл вступил в Сарагосу и сразу же созвал арагонские кортесы, но лишь в конце июля кортесы присягнули ему как королю Арагона. Переговоры с кортесами Каталонии продолжались в Барселоне с февраля по апрель 1519 г. и в конце концов также завершились успешно. В обоих случаях Карл не только принял присягу, но и получил денежные субсидии. Дальше Карл собирался направиться в Валенсию, чтобы вести о том же переговоры с валенсийскими кортесами, но в июле получил известие о своем избрании императором Священной Римской империи (его дед и предшественник на императорском троне, Максимилиан I, умер еще в январе) и решил возможно быстрее отправиться в Германию, созвав по пути кастильские кортесы в Сантьяго де Компостела. Его попытка отправить вместо себя в Валенсию Адриана Утрехтского вызвала в этом королевстве недовольство, кортесы так и не собрались, и вполне официально Карл стал королем Валенсии только в 1528 г., когда, наконец, посетил Валенсию и поклялся соблюдать ее фуэро.

Таким образом, процесс превращения Карла в полноправного правителя и Кастильской, и Арагонской Короны затянулся на четыре года (не считая Валенсии), причем сам факт принятия королевского титула при жизни матери, законной королевы, вызвал широкое недовольство. Однако впервые все эти королевства были объединены под властью одного государя.

Комунерос и жермании

Хотя официально в Кастилии Карла все же признали королем, подданные, опираясь на древние традиции, настаивали на взаимности обязательств короля и королевства. Они апеллировали к «общему благу», которое следует защищать даже против воли короля, если тот ведет себя как тиран. А потому народ, волю которого выражают кортесы, имеет право сопротивляться тирану вплоть до замены его на другого короля. Ставя выше интересов правящей династии интересы «всего королевства», от имени которого считали себя вправе говорить депутаты кортесов, они добивались ограничения власти монарха в свою пользу и претендовали на контроль над королевскими доходами, органами управления и назначением на должности. Карл же, воспитанный в другой стране и находившийся под влиянием своих фламандских советников, пытался править авторитарно и пренебрегал привилегиями испанцев. Между тем в Кастилии, после значительных перемен и хрупкого равновесия, достигнутого при Католических королях, начался политический кризис; к нему добавились эпидемии и неурожаи, особенно сказавшиеся на центральных областях; выросли налоги. В результате появилось множество недовольных своим положением – среди обедневших дворян, горожан, морисков, конверсо; обострились и противоречия между крестьянами и сеньорами. Все эти факторы вместе взятые вызвали сложное по составу и характеру социально-политическое движение, известное в русской традиции как восстание комунерос (1520–1522). Этим словом называли участников выступлений городских общин (comunidades) против политики первого монарха из новой династии.

Избрание Карла императором (Карлом V) потребовало от него огромных расходов, бремя которых он пытался возложить на Испанию. Не считаясь с традициями и вольностями страны, Карл раздавал важные должности своим фаворитам-фламандцам, что вызывало растущее недовольство. В конце марта 1520 г. король созвал кастильские кортесы в Сантьяго де Компостела, рассчитывая обуздать оппозицию и получить новую субсидию, необходимую для покрытия расходов на путешествие в Германию. С этой целью коррехидорам было предписано добиться избрания депутатами наиболее верных короне людей и их наделения правом вотировать налоги без консультаций с городами. Вскоре после созыва кортесов король перенес их заседания в порт Ла Корунья и, сочетая угрозы с подкупом, добился согласия депутатов кастильских кортесов на огромную субсидию (хотя срок предыдущей еще не истек). 20 мая, нарушив только что данные обещания и оставив наместником Адриана Утрехтского, король покинул страну.

Сразу же в городах Кастилии (Толедо, Сеговии, Вальядолиде и др.) начались волнения, в которых приняли участие как простые ремесленники, так и городские дворяне, возглавившие движение, а также представители духовенства. Повстанцы расправлялись с депутатами, превысившими полномочия, и, смещая королевских должностных лиц, брали власть в свои руки. Летом 1520 г. представители ряда городов собрались в Авиле и образовали Хунту (союз) с собственным войском, которое возглавил знатный толедский дворянин Хуан де Падилья. Восставшие требовали запрета на вывоз денег, запрета иностранцам занимать в Испании должности, постоянного пребывания короля в стране, установления контроля над Королевским советом и доходами монарха, расширения городского самоуправления и прав кортесов. Всерьез обсуждался вопрос о смещении Карла и замене его таким монархом, который был бы готов осуществлять политику, предложенную городами.

Начались военные действия: в июле отряд королевских войск попытался овладеть Сеговией, но потерпел неудачу. 21 августа правительственные войска попытались увезти из Медины дель Кампо артиллерийские орудия, а когда горожане воспротивились, подожгли город. Это вызвало резкое возмущение по всей Кастилии, ряды комунеро быстро росли за счет тех, кто ранее колебался. Спустя несколько дней восставшие вступили в Тордесильяс и стали действовать от имени королевы Хуаны. В Тордесильяс из Авилы переместилась Хунта, включавшая в это время представителей всех городов, участвовавших в кортесах, за исключением Андалусии. Осенью 1520 г. Хунта стала в Кастилии хозяином положения; наместник и сам король вели с ней переговоры и были готовы к уступкам, тем более что начавшаяся в Германии Реформация и угроза войны с Францией не позволяли Карлу сосредоточиться на испанских делах. Еще одним очагом восстания стала Мурсия. Однако большинство окраинных областей Кастильской короны – Страна Басков, Астурия, Галисия, Эстремадура – сохранили верность королю.

К восстанию примкнуло множество крестьян, выступавших против сеньоров; фактически оно приняло характер гражданской войны. Однако радикализация движения в деревне и в городе оттолкнула от него часть дворян, чему способствовала и политика властей, стремившихся расколоть силы мятежников. На сторону короля перешли города Андалусии, сначала также затронутой восстанием, и Галисии. Военные действия велись с переменным успехом, но восставшие действовали нерешительно, допустили ряд ошибок и в апреле 1521 г. потерпели решающее поражение при Вильяларе. Попавшие в плен лидеры движения во главе с Падильей были казнены. После этого восстание было быстро подавлено всюду, кроме Толедо, где оборону возглавила вдова Падильи – Мария Пачеко. Как раз в это время в Наварру вторглись французы, и правительство сосредоточило основные усилия на борьбе с ними. Благодаря этому, а также энергии и решительности Марии Пачеко, город смог сопротивляться до конца октября. В феврале, в ответ на злоупотребления нового коррехидора, в Толедо вновь вспыхнуло возмущение. Вскоре город вновь покорился правительственным силам, а Мария Пачеко бежала в Португалию, где и умерла (1531 г.).

16 июля 1522 г. Карл вернулся в Кастилию. Последовали новые расправы над участниками восстания. По указу от 1 ноября он амнистировал участников восстания, однако королевское прощение не распространялось на 293 человек; около 100 из них в конечном счете были казнены. Кроме того, на восставшие города было возложено возмещение убытков, что легло тяжелым бременем на городскую экономику центральной части Кастилии.

Восстание, охватившее бо́льшую часть Кастильского королевства, стало одним из крупнейших в истории Западной Европы. Историки либо трактуют его как антисеньориальное движение, либо рассматривают в контексте «ранних буржуазных революций», либо, напротив, усматривают в нем протест против фискального давления и модернизаторских тенденций в политике авторитарной королевской власти, т. е. трактуют его как движение по сути средневековое. Однако все соглашаются с тем, что поражение восстания стало рубежной вехой в истории Испании, изменившей соотношение сил на переломном этапе ее истории; в XIX в. сама память о нем воодушевляла испанских либералов.

Одновременно с движением комунерос (и даже хронологически опережая его) произошло масштабное восстание жерманий (от germà – брат; по-кастильски – херманий) в Валенсии. Недовольство в этом королевстве резко усилилось после того, как в 1519 г. Карл отправился в Германию, отложив свою поездку в Валенсию и отправив туда Адриана Утрехтского. Валенсия переживала в это время период экономических трудностей, к которым добавились борьба за власть в городах между дворянством и средними слоями горожан, противоречия между крестьянами и сеньорами, враждебность простонародья к многочисленным здесь мудехарам, наконец, эпидемия чумы. Знать, спасаясь от смертоносной болезни, покинула город, баланс сил в котором сместился в сторону простых горожан.

К тому времени ремесленники Валенсии в большинстве своем были объединены в цеховые братства (которые назывались жерманиями), а со времен Фернандо Католического они получили право для защиты от берберских пиратов создавать вооруженные отряды. Наличие в стране множества простых людей, имевших оружие и умевших им владеть, придало особенно ожесточенный и кровопролитный характер начавшемуся конфликту, в котором сочетались социальные, политические и религиозные противоречия – при преобладании социальных. Восставшие захватили власть в столице и других городах Валенсии и разгромили кварталы, где жили мусульмане, обвинив их в сотрудничестве со знатью. Образовывались хунты из простых людей, к которым переходили функции управления. Вице-король бежал. Волнения перекинулись на сельскую округу, повстанцы разоряли земли и усадьбы знати. Правительственные войска наступали на столицу и с севера, и с юга, но военные действия долго шли с переменным успехом, и лишь в 1522 г. движение было окончательно подавлено.

На Балеарских островах восстание началось в 1521 г. и под очевидным воздействием событий в Валенсии. В Пальме у власти оказалась хунта из 13 человек, губернатор Мальорки бежал с острова. Множество дворян было убито, восставшие в течение полутора лет контролировали почти весь остров, но затем Карл послал на Мальорку большой отряд, который, объединившись с верными королю местными дворянами, осадил Пальму. В марте 1523 г. восставшие сложили оружие. Как и в Валенсии, начались жестокие расправы.

Антиабсолютистская направленность всех трех восстаний в целом имела средневековый характер. Их подавление имело важнейшие последствия для дальнейшего развития страны: усилилась королевская власть, потерпели поражение и утратили прежнее политическое влияние города, баланс социальных сил сместился в пользу дворянства, которое, однако, оказалась в большей, чем прежде, зависимости от короны.

Испания в составе державы Карла V

Сын эрцгерцога Австрийского Филиппа Габсбурга и Хуаны Безумной, по отцовской линии Карл приходился внуком императору Максимилиану I и Марии Бургундской, а по материнской линии – Фернандо и Изабелле. Всего он получил, таким образом, четыре «наследства»: австрийские владения Габсбургов, бургундские владения вместе с притязаниями на их восстановление в полном объеме (т. е. такие, какими они были при герцоге Карле Смелом), Арагонскую Корону и Кастилию. Притязания на «бургундское наследство» надолго предопределили напряженные отношения императора и его наследников с Францией, и без того непростые из-за пограничных споров в Пиренеях и соперничества за контроль над Италией.

Исключительное стечение обстоятельств объединило под скипетром Карла огромные территории в Западной и Центральной Европе (Испания, Южная Италия с Сицилией и Сардинией, Австрия, Нидерланды, Франш-Конте и Шароле), а также в Азии, Африке и Америке, которые никогда прежде не были владением под властью одного правителя. Современники отмечали, что в его державе никогда не заходило солнце, и личный девиз Карл – «Plus ultra» («Все дальше») – вполне соответствует и новизне тех задач, которые ему пришлось решать, и необходимости постоянно странствовать по своим владениям, нигде особенно надолго не задерживаясь, ибо власть в те времена предполагала прежде всего личное осуществление своих прав, а институты представительства отсутствующего сюзерена были слабыми и ненадежными. Карл в большей степени, чем любой другой европейский монарх той эпохи, был «космополитом», смысл его действий невозможно понять в рамках истории какой-либо одной страны, но лишь Европы в целом.

Держава Карла V и ее раздел

В январе 1519 г. скончался Максимилиан I, и Карл унаследовал австрийские владения Габсбургов (Нидерландами он управлял с 1515 г.), а в июне, мобилизовав огромные финансовые ресурсы, в том числе полученные от Фуггеров, выиграл соперничество с королем Франции Франциском I и был избран императором Священной Римской империи. Таким образом, в 1515–1519 гг. под властью Карла объединились огромные и разнородные территории, каждая со своими собственными законами, традициями, привилегиями, политическими институтами. Хотя власть над австрийскими владениями Габсбургов он уже через несколько лет передал младшему брату Фернандо (будущему императору Фердинанду I), даже и без Австрии управление империей и защита интересов ее отдельных составных частей ставили перед Карлом беспрецедентные по сложности проблемы.

Достигнув политического могущества в качестве «ядра» державы Карла V, Испания в XVI в. оставалась сравнительно бедной страной с редким для ее территории населением. Во второй половине XVI в. оно достигло около 8 млн человек; эта численность, перекрытая только в XVIII в., была примерно вдвое меньше, чем во Франции, по площади сопоставимой с Испанией. Поэтому успешность внешней политики Испании в Европе и Америке напрямую зависела от способности правительства мобилизовать ресурсы политически связанных с нею стран: Италии, Нидерландов, Германии, позже Португалии. Экономические, культурные и иные связи с этими странами заметно укрепились. На службе у Испанской монархии всегда играли важную или даже главную роль итальянские банкиры и инженеры, немецкие солдаты, фламандские картографы и т. д. Показательно, что почти во всех крупных кампаниях и знаменитых сражениях с участием войск державы Карла V сами испанцы составляли лишь небольшую часть армии, однако костяк офицерского корпуса состоял именно из них.

Главные интересы Карла V были сосредоточены в Германии, но титул императора, предполагавший первенство над всеми христианскими государями, много значил и для его испанских подданных: впервые король Испании именовался «Его Величество» (Su Majestad), а не «Его Высочество» (Su alteza). Впоследствии такое обращение сохранилось за испанскими королями, хотя они уже не были императорами.

Бурные события, сопровождавшие вступление Карла на престолы Кастилии и Арагона, многому научили короля. Он быстро «испанизировался»: основательно выучил кастельяно, стал назначать на должности в Испании преимущественно испанцев, проводил в стране довольно много времени. Вернувшись из Германии в 1522 г., он затем оставался в своих иберийских владениях до 1529 г., затем отправился в Италию, где в Болонье в 1530 г. состоялась, наконец, имперская коронация. В 1533–1539 гг. он вновь в Испании, покидая страну лишь сравнительно ненадолго. Зато 40-е – 50-е годы, когда происходили решающие события и в борьбе с протестантами в Германии, и в столкновении с Францией в ходе Итальянских войн, он провел вне Испании и вернулся туда лишь в самом конце жизни.

Испания в это время продолжала играть ведущую роль в Великих географических открытиях, и именно в годы правления Карла V происходят главные события Конкисты: завоевание Мексики Кортесом и державы инков – Писарро. Уже при Карле V в Америке были заложены основы эффективной системы управления, обуздавшей своеволие конкистадоров.

Семейная жизнь в контексте политики

С 1526 г. Карл был женат на своей двоюродной сестре Изабелле Португальской; от этого брака родились его преемник Филипп II и две дочери: Мария, ставшая супругой своего кузена Максимилиана (будущего императора Максимилиана II), и Хуана, жена наследника португальского престола принца Жоана, умершего еще при жизни отца. Если к этому добавить, что принц Филипп первым браком был женат на португальской принцессе Марии, а вторым – на английской королеве Марии Тюдор, то становится очевидным, что брачная дипломатия Карла V оказалась чрезвычайно похожа на брачную дипломатию Католических королей, ставя во главу угла укрепление союзных отношений с Португалией, австрийской ветвью Габсбургов и Англией. Это и не удивительно, поскольку основным противником Испании в обоих случаях являлась Франция.

У Габсбургов на протяжении многих поколений существовал обычай: в отсутствие императора обязанности регента выполняли его ближайшие родственники, которым помогал назначенный государем регентский совет. При Карле V в Испании эту роль примерили на себя в разные годы и жена Изабелла (1529–1532, 1535–1539 гг.), и сын Филипп, и дочь Мария (1548–1551 гг., совместно с Максимилианом), и дочь Хуана (1554–1556 и 1556–1559 гг.). Другим важнейшим владением императора, Нидерландами, с 1531 по 1555 г. управляла сестра императора Мария, а затем ее сменила на этом посту внебрачная дочь Карла Маргарита Пармская.

Карл V в 1548 г. Художник Тициан

Карл был очень привязан к жене, ее смерть во время родов их шестого ребенка (1539 г.) потрясла его, повторно он так и не женился и до конца жизни носил траур. У него было несколько внебрачных детей от разных женщин, но все они появились на свет либо до его единственного брака, либо уже после смерти императрицы Изабеллы. Двое из них – знаменитый полководец дон Хуан Австрийский и Маргарита Пармская – сыграли важную роль в истории Европы второй половины XVI в.

В Империи в условиях начавшейся Реформации власть Карла V была непрочной. Нуждаясь в поддержке князей для борьбы с Францией и турками, угрожавшими Австрии, Карл готов был идти на уступки. Однако в своих наследственных владениях он проводил авторитарную политику, резко увеличивал налоги, урезал традиционные вольности и привилегии, что вызывало недовольство и даже восстания (помимо волнений, сопровождавших его утверждение у власти в Испании, это прежде всего Гентское восстание 1539–1540 гг.), которые были жестоко подавлены.

Все направления внешней политики Карла связывала «имперская идея» – объединение христианской Европы под эгидой императора на основе католицизма против общего врага – Османской империи. Однако осуществлению этого идеала препятствовали и Реформация, и противодействие Франции, также стремившейся к преобладанию в Европе и готовой ради ослабления Габсбургов пойти на сближение с турками. Вынужденный распылять свои силы, Карл часто не имел возможности развивать достигнутые успехи, тем более, что подданные каждого из его владений готовы были оплачивать лишь те расходы, которые они считали необходимыми для защиты своих собственных территорий. В 1529 г. Вена выдержала тяжелейшую осаду турок. В ходе австро-турецкой войны 1532–1533 гг., в которой участвовало немало испанских дворян, Габсбургам удалось сдержать продвижение турок и присоединить к своим владениям Западную Венгрию.

Поиски союзников против османов заставил и Карла уже в самом начале его правления пойти на контакты с Сефевидским Ираном. Иран, в 1514 г. разгромленный турками на Чалдыранской равнине, был заинтересован в таком союзе не меньше императора, но совместным действиям препятствовали огромные расстояния: к тому времени, как известия или предложения доходили до союзника, обстановка в обеих странах успевала сильно измениться. Хотя бы относительная координация усилий стала возможна только в начале 30-х годов: начавшаяся война между Османской империей и Ираном (1532–1555) ограничила возможности турок вести военные действия на Балканах. Однако султану Сулейману Великолепному (1520–1566) довольно быстро удалось найти ответный ход, заключив союз с «христианнейшим королем» Франциском I.

В Западном Средиземноморье в это время наибольшая опасность для Карла V исходила не от самой Османской империи, а от ее вассалов – берберских пиратов, которые, располагая мощным флотом и хорошо укрепленными базами в Алжире и Тунисе, захватывали корабли христианских стран и опустошали берега Испании и Италии. Особенно прославился удачными действиями против христиан Хайр-ад-Дин Барбаросса (1475–1546), ставший главнокомандующим всего турецкого флота.

Стремясь обезопасить берега Испании, а косвенно и нанести удар по Османской империи, Карл в 1535 г. собрал большие силы и лично возглавил поход на Тунис, однако его успех почти не поколебал позиции турок и даже ускорил франко-османское сближение. Более того, в 1538 г. объединенный флот христиан, значительную часть которого составляли испанские корабли, потерпел тяжелое поражение под Превезой (у западных берегов Греции).

В 1541 г. Карл вновь собрал огромные силы, надеясь на сей раз захватить Алжир, однако неотложные дела в Германии и Фландрии задержали отправку флота до конца сентября. Из-за сильных штормов лишь часть собранных войск смогла высадиться под Алжиром – и тут же была атакована неприятелем. Потери были огромными, сам Карл едва не попал в плен. В результате всех этих событий флот османов и их союзников надолго стал главной силой не только в Восточном, но и в Западном Средиземноморье.

Другим постоянным противником Карла V был Франциск I. Оба государя претендовали на Италию, оставались спорными вопросы о бургундском наследстве и о территориальном разграничении в Пиренеях. На втором этапе Итальянских войн войска Карла и Франциска много раз встречались на полях сражений. Наиболее ярким эпизодом этого противостояния стала битва при Павии (1525 г.), в которой имперские войска наголову разбили французов, а король Франциск попал в плен и был привезен в Испанию. Ему пришлось согласиться на невыгодные для Франции условия мира (Мадридский мир 1526 г.), однако, получив свободу, он отказался их выполнять и немедленно организовал против Карла V Коньякскую лигу, членами которой стали папа Климент VII, Венеция, Флоренция; ее протектором объявил себя король Англии. Военные действия шли с переменным успехом, но 6 мая 1527 г. разразилась катастрофа: испано-имперские войска, которым давно уже не платили жалованья, вышли из-под контроля, захватили Рим и подвергли город страшному разгрому. Капитулировавший папа вынужден был заплатить огромный выкуп и вышел из лиги. Известия о разграблении Рима шокировали многих европейских правителей, включая и Карла, который не предполагал такого исхода событий. Но больнее всего эти события ударили по престижу папства.

Из последующих событий Итальянских войн особенно важным для Испании было включение в состав державы Карла V Миланского герцогства, последовавшее в 1535 г. после смерти Франческо II, последнего герцога из династии Сфорца; Милан оставался испанским вплоть до начала XVIII в. А серия войн с Францией за контроль над Италией завершилась в пользу Габсбургов уже при Филиппе II.

Став императором в самом начале Реформации, Карл после недолгих колебаний возглавил ее противников. Он лично председательствовал на Вормсском рейхстаге 1521 г., осудившем учение Лютера. Лютеранство сразу же стало главной мишенью испанской инквизиции, хотя преследованиям подвергались также испанские мистики (движение «алюмбрадо»), а позже и последователи Эразма Роттердамского. Когда противостояние католиков и лютеран в Германии вылилось в Шмалькальденскую войну 1546–1548 гг., войска Карла во главе с лучшим испанским полководцем того времени герцогом Альбой одержали важную победу над протестантами при Мюльберге в 1547 г.; главные лидеры протестантов попали в плен. Однако затем резкий поворот в политике Морица Саксонского, внезапно перешедшего из католического лагеря в протестантский, способствовал тому, что католики потерпели поражение, а сам Карл едва не попал в плен. Аугсбургский религиозный мир 1555 г. означал для Карла крах надежд не только на преодоление религиозного раскола, но и на усиление своей власти в Германии. Неудачи в борьбе с Францией и немецкими протестантами император пытался компенсировать включением в орбиту своего влияния Англии. В 1553 г., после смерти Эдуарда VI, на престол взошла его единокровная сестра Мария I Тюдор, ревностная католичка. Она была единственной дочерью Генриха VIII и его первой жены Екатерины Арагонской; Карл приходился ей племянником по матери. Заключенный в 1554 г. брак принца Филиппа и Марии Тюдор рассматривался по всей Европе как крупнейший успех дипломатии Габсбургов, но в конечном счете не принес Карлу ожидавшихся выгод.

Внутренний двор дворца Карла V в Гранаде. Архитектор Педро Мачука

Внутренняя политика Карла V, по крайней мере в Испании, во многом была подчинена интересам внешней, мобилизуя для нее все ресурсы. Политика Карла заметно укрепила королевскую власть в Испании. В результате серьезных административных реформ, продолживших деятельность Католических королей, была создана хотя и громоздкая, но достаточно эффективная в тех условиях система управления. Недостатки этой системы Карл отчасти компенсировал активным личным участием в делах управления.

Эразмианство в религиозной жизни и культуре Испании

С правлением Карла V в целом совпадает период зрелости испанского Возрождения (20-е – 50-е годы XVI в.), и это не случайно. Дело не только и даже не столько в том, что император покровительствовал многим ренессансным архитекторам и художникам.

Карл V как меценат

Судить об эстетических пристрастиях императора не всегда просто. Воспитанный в традициях бургундского двора, воплощавшего в своих утонченных формах «осень Средневековья», но в то же время испытавший глубокое воздействие идей и художественной практики итальянского Высокого Возрождения, Карл V был одним из самых крупных меценатов своего времени. Особенно он ценил гений Тициана, ставшего придворным художником императора и написавшего его лучшие портреты, но отдавал должное и талантам Антониса Мора и других художников. Он подтвердил ежегодную пенсию Дюреру, установленную императором Максимилианом. Прекрасно понимал Карл и значение «монументальной пропаганды»: его гербы и символы украшают многие построенные и перестроенные в то время здания.

В некоторых случаях о вкусах императора можно только гадать. Очень любопытна в связи с этим история перестройки знаменитой Кордовской мечети. В XIII в., вскоре после отвоевания города у мусульман, она была превращена в городской собор, однако ее архитектурный облик к началу XVI в. мало изменился. В 1523 г. капитул собора по инициативе епископа Алонсо Манрике принял решение, сломав часть мечети, воздвигнуть почти в самом ее центре христианский храм в ренессансном стиле. Этому воспротивились городские власти, за реакцией которых прослеживается и позиция жителей Кордовы. Те даже угрожали расправой всем каменщикам, плотникам и прочим рабочим, которые осмелятся принять участие в перестройке здания. Решение должен был принять Карл, хотя он никогда до этого не бывал в Кордове и не видел бывшей мечети. Император разрешил перестройку, но через несколько лет, увидев первые результаты своего разрешения, якобы пожалел об этом и произнес, по легенде, такие слова: «Я не знал, что это такое, иначе не позволил бы переделку на античный манер, потому что вы построили то, что можно видеть повсюду, и уничтожили то, что было единственным в мире».

Трудно сказать, действительно ли так и было или это позднейшая легенда. Возникает прежде всего вопрос, мог ли католический император, всю жизнь сражавшийся с турками, которые сравнительно незадолго перед тем превратили в мечеть Святую Софию Константинопольскую, поставить во главу угла красоту здания, а не его церковное предназначение? И как быть с тем, что Карл примерно тогда же, когда он якобы осудил перестройку мечети, дал согласие на строительство огромного дворца в духе итальянского Ренессанса в самом центре Альгамбры? Сам по себе этот дворец, творение архитектора Педро Мачуки – замечательный памятник испанского Возрождения, однако с утонченной роскошью дворцов Насридов он гармонирует ничуть не больше, чем ренессансное здание собора в Кордове – с мечетью.

Меценатство в те времена было знамением эпохи, ему предавались и папы римские, и флорентийские Медичи, и Франциск I, и Генрих VIII; в этом блестящем ряду Карлу принадлежит одно из самых значительных мест.

В попытках преодолеть, хотя бы и с позиций силы, религиозный раскол и объединить под эгидой Империи весь западно-христианский мир Карл V обрел поддержку многих гуманистов, рассчитывавших на установление мира и на проведение давно назревших реформ. Отсюда атмосфера оптимизма, характерная для 20-х годов XVI в. В это время Испания в гораздо большей степени, чем прежде, открывается Европе. Наряду с расширением контактов с итальянской ренессансной культурой особое значение приобретают связи с Северным Возрождением, и прежде всего с Эразмом Роттердамским.

Идеи Эразма получили широкое распространение в Испании после того, как он в 1516 г. посетил в Генте Карла, только что унаследовавшего Испанию, и поднес ему свою книгу «Наставление христианского государя». Карл объявил Эразма своим советником и действительно испытал определенное влияние его идей. Хименес де Сиснерос незадолго до смерти приглашал Эразма приехать в Алькалу де Энарес, где в это время завершалась работа над «Многоязычной Библией», однако Эразм отказался. Тем не менее, число его последователей в Испании росло, в 20-е годы XVI в. труды Эразма издавались там в оригинале и переводились на кастельяно, сторонником его идей объявил себя и генеральный инквизитор Алонсо Манрике де Лара; именно ему переводчик эразмова «Энхиридиона» Алонсо Фернандес де Мадрид посвятил свое издание перевода.

Идеи Эразма были близки надеждам испанских гуманистов на религиозно-нравственное обновление общества; к тому же его поддерживали Карл V и секретарь императора, известный гуманист Алонсо де Вальдес (1490/1492–1532), которого даже называли «бо́льшим эразмианцем, чем сам Эразм». Другом Эразма был крупнейший испанский мыслитель эпохи Возрождения Хуан Луис Вивес (1492–1540), который жил в Англии и Нидерландах, но поддерживал постоянные контакты с испанскими гуманистами, воплощая в своих трудах тесную связь пиренейского и Северного Возрождения.

Судьба испанского эразмианства оказалась прямо связана с двумя важнейшими явлениями в религиозной жизни страны того времени. Первое из них – это распространение идей Реформации, которые впервые проникли в Испанию именно в 1520-е годы. Сразу же начались инквизиционные расправы над немногочисленными сторонниками Лютера и Цвингли, причем пострадали и многие убежденные католики, по той или иной причине вызывавшие недовольство или зависть инквизиторов.

Второе, специфически испанское явление – это движение алюмбрадо (alumbrados – озаренные, иллюминаты). Впервые проявившееся в 1519 г., но явно восходившее к средневековой мистической традиции (в частности, францисканской), оно было достаточно длительным, охватило разные регионы Испании и прошло в своем развитии несколько этапов, однако пик его относится к 20–30-м годам XVI в.

Участники движения алюмбрадо не зафиксировали свое учение в письменном виде, с наибольшей полнотой оно выразилось в молитвенной практике. Судить о нем можно на основании главным образом доносов и протоколов допросов инквизиции. В основе движения лежало глубинное стремление к религиозной свободе, что приводило его адептов к неприятию обрядов и всех внешних форм религиозности, к отказу от церковной догматики, от почитания священных образов и реликвий, от общепринятой молитвенной практики, от народных религиозных суеверий, нередко граничивших с магией. Алюмбрадо имели общие черты с духовными движениями религиозного обновления, от Нового благочестия до эразмианства и лютеранства, которые ставили перед собой цель нравственного преобразования общества путем воспитания глубокой личной религиозности, «подражания Христу». Главным для алюмбрадо был мистический путь объединения с Богом в любви, при котором благодать Божья, воздействуя на душу, приводит ее в столь совершенное состояние, что лишает свободы воли и делает свободной от всякого греха. Алюмбрадо пользовались покровительством некоторых аристократов (так, в Гвадалахаре они собирались во дворце герцогов Инфантадо, в Пьедраите – во дворце герцогов Альба).

Герб Карла V на фасаде главного здания университета в Алькале де Энарес

Инквизиция была встревожена и проникновением лютерантсва, и размахом движения алюмбрадо, в котором также увидела ростки лютеранства. По Эдикту о вере, принятому в Толедо в 1525 г., движение объявили еретическим, и каждый верующий обязан был доносить на любого, кто мог быть заподозрен в приверженности к алюмбрадо или к лютеранам. В первой половине 30-х годов XVI в. состоялись процессы над наиболее активными из алюмбрадо; многие были приговорены к различным срокам заключения, некоторые казнены. Пострадали и те, кого недруги и завистники безосновательно причислили к алюмбрадо. Так, знаменитый испанский теолог и мистик Хуан де Авила (1499/1500–1569) больше года провел в инквизиционной тюрьме по подозрению в этой ереси. В результате преследований движение утратило прежний размах, хотя новые его всплески наблюдались в 50–70-е годы XVI в. в Эстремадуре, а затем в начале XVII в. в Андалусии.

На фоне преследований лютеран и алюмбрадо менялось и отношение к Эразму. Уже в 1527 г. группа монахов, среди которых наиболее непримиримую позицию занимали францисканцы и доминиканцы, предъявила императору перечень ошибок и заблуждений Эразма. Авторитетная комиссия теологов под председательством генерального инквизитора Алонсо Манрике де Лара, рассматривавшая это дело (Вальядолидская хунта), тогда не поддержала позицию монахов и сняла с Эразма все обвинения. После этого, в 1528–1533 гг., испанское эразмианство достигло высшей точки развития.

Через некоторое время обстановка в стране изменилась, особенно после того, как в 30-е годы умерли такие влиятельные сторонники идей Эразма, как Манрике и секретарь Карла V Альфонсо де Вальдес. Сначала противники Эразма, с молчаливого согласия Карла V, добились осуждения его испанских последователей. Так, уже в 1530 г. оказался в тюрьме инквизиции книгоиздатель из Алькалы Мигель де Эгиа, прославившийся изданием трудов Эразма; спустя три года он получил свободу, но отошел от дел, а типография, унаследованная его шурином, быстро утратила прежнее значение. В 1533 г. был начат инквизиционный процесс против Хуана де Вергара (1492–1557), известного гуманиста, друга Эразма, сподвижника Сиснероса и деятельного участника работы над «Многоязычной Библией».

После смерти Эразма его противники, обвиняя «короля гуманистов» в лютеранстве, стали добиваться запрещения его книг. Влияние Эразма прослеживается в Испании и после того, как почти все его наиболее важные сочинения были включены в Индекс запрещенных книг 1559 г.

* * *

В 1555–1556 гг. император, больной, утомленный и глубоко разочарованный неудачами, отрекся от престола и в несколько этапов передал свои владения наследникам. Его единственный законный сын Филипп II получил Испанию с ее итальянскими и заокеанскими владениями, Нидерланды, Франш-Конте и Шароле, в то время как младший брат Фердинанд, которому еще в 20-е годы были переданы австрийские земли Габсбургов, унаследовал императорский титул. Раздел державы Карла V, ранее намеченный разделением функций управления по территориальному принципу между Карлом и Фердинандом (еще с 20-х годов младший брат управлял Австрией и в отсутствие Императора замещал его в германских делах), был неизбежен, поскольку интересы отдельных ее частей едва ли можно было согласовать между собой, а управление громоздким целым оказывалось слишком трудной задачей. В то же время, передавая Нидерланды и другие части «бургундского наследства» (прежде больше связанные с Империей, чем с Испанией) сыну, а не брату, Карл стремился максимально усилить Филиппа II, поскольку именно его хотел видеть во главе христианского мира – и в защите Европы от турок, и в борьбе с протестантами. Но в будущем это решение дорого обошлось Филиппу II, вынужденному взвалить на себя тяжелое бремя нидерландских проблем.

После отречения Карл уехал в Испанию и последние два года жизни провел в монастыре ордена иеронимитов в Юсте, на севере Эстремадуры.

Глава 2. Победы и поражения Филиппа II

«Осторожный король»

Эпоха Филиппа II (1556–1598) – не просто важный этап в истории Испании и ее владений. С его долгим правлением так или иначе связаны едва ли не все наиболее известные события в истории Западной Европы второй половины XVI в.

Единственный законный сын Карла V, Филипп родился в Вальядолиде в 1527 г. Он получил хорошее для государя той эпохи образование и всегда отличался широкими интересами, что помогло ему стать одним из самых значительных меценатов своего времени. Однако в его образовании был изъян: его не учили современным иностранным языкам, и в результате, хотя он читал на нескольких языках, но говорил только на родном испанском. Для правителя столь огромной и разноязыкой державы это был существенный недостаток.

В 1543 г., когда ему было 16 лет, Филипп женился, а в 18 уже стал вдовцом: жена, Мария Португальская, умерла через четыре дня после рождения первенца – дона Карлоса. Судьба сына оказалась трагичной: он вырос без матери, а с 1548 г. долгое время не видел и отца: Филипп в те годы находился за пределами Испании. Это, видимо, усугубило имевшиеся у принца психические отклонения; к тому же он отличался крайне слабым здоровьем. Филипп не мог не сомневаться, способен ли будет Карлос управлять огромной державой, которую ему предстояло унаследовать, а это, в свою очередь, вело к дальнейшему ухудшению отношений между отцом и сыном. Раннюю смерть дона Карлоса в 1568 г. враги Филиппа пытались представить как убийство, совершенное по приказу короля; среди современных историков по этому вопросу имеются разные точки зрения. Спустя более чем два века после смерти несчастный принц получил широкую известность благодаря трагедии Шиллера, однако ее романтический герой имел весьма мало общего с реальным доном Карлосом.

Еще при жизни отца Филипп приобрел немалый политический опыт, в отсутствие Карла V управляя Испанией. В 1548–1551 гг. принц совершил поездку по Западной Европе, побывал в Италии, Германии и Нидерландах, познакомился со своими будущими подданными и, в свою очередь, был им представлен. Во время пребывания в Германии он присутствовал на заседаниях рейхстага и познакомился со своим дядей Фердинандом, который вскоре стал преемником Карла V на императорском троне. Он лично знал своих будущих врагов – Елизавету Английскую и Вильгельма Оранского.

Второй брак Филиппа с английской королевой Марией Тюдор в 1554 г. рассматривался во всей Европе как редкая удача Габсбургов, позволявшая использовать ресурсы Англии в тяжелейшей борьбе с Францией. Однако особых надежд на объединение в будущем двух королевств никто не питал: Марии было уже под 40, и шансов на рождение законного наследника оставалось немного. Со смертью Марии Тюдор в 1558 г. хрупкое испанское влияние на острове окончилось. Попытки Филиппа сохранить его посредством сватовства к новой королеве, Елизавете I Тюдор, успехом не увенчались.

В 1555–1556 гг. Филипп, к тому времени уже опытный государственный деятель, в результате отречения отца унаследовал испанские королевства с необозримыми заокеанскими владениями, бо́льшую часть Италии и Нидерланды. Всю эту совокупность владений историки вслед за современниками называют Испанской монархией. Территория нынешней Испании составляла ее ядро, но говорить о том, что все остальные земли являлись владениями Испании, некорректно по двум причинам. Во-первых, Испании как королевства (и, соответственно, официального титула короля Испании) еще не существовало: были королевства Кастилия, Арагон, Наварра и другие, каждое из них обладало собственными законами, привилегиями, органами управления и т. д. Объединяла их главным образом фигура общего правителя, который официально именовался королем Кастилии, Арагона, Валенсии и т. д. По этой причине использовать применительно к XVI–XVII вв. историко-географическое понятие «Испания» для обозначения государства можно лишь очень условно, хотя современники Филиппа II неофициально называли его чаще всего именно королем Испании. Во-вторых, если территории в Италии были завоеваны Арагоном, а американские колонии – Кастилией, то Нидерланды, Франш-Конте и Шароле («бургундское наследство») были унаследованы Карлом V наравне с испанскими королевствами и потому являлись владениями не Испании, а династии Габсбургов. Лишь в начале XVIII в., по итогам Войны за испанское наследство и в результате реформ пришедшей к власти династии Бурбонов, Испанская монархия перестала существовать, и появилось королевство Испания.

Унаследовавший множество разнородных владений Филипп, в отличие от своего отца, был испанцем по рождению и языку, видел в Испании центр своей державы и, вернувшись туда в 1559 г. после долгого отсутствия, с тех пор покинул ее только один раз, в 1581 г. – чтобы вступить во владение Португалией. На всем протяжении его долгого царствования главным для него было достойно управлять отцовским наследием. Он отличался глубокой религиозностью; стремясь сохранить в своих владениях католицизм и избежать распространения Реформации, покровительствовал инквизиции, преследовал морисков, подозреваемых в тайной приверженности исламу.

Филипп II унаследовал страну объединенную, но далеко еще не централизованную. Каждая провинция обладала своими законами, привилегиями и традициями управления. Темпы и характер экономического развития отдельных областей также различались, и нередко экономика пограничных провинций больше связывала их с соседними странами, чем с соседними областями Испании. Большинство подданных Филиппа были убеждены, что налоговые поступления из их провинции не должны покидать ее пределов и тратиться на нужды всего королевства. Лишь в Кастилии власть короля могла считаться относительно более прочной, но и там ее ограничивали и привилегии отдельных областей, и претензии грандов на полную независимость в своих владениях. Филипп достаточно быстро обуздал аристократическую вольницу, и именно в его правление аристократам относительно редко удавалось избежать наказания за совершенные тяжкие преступления. Самые могущественные гранды не могли безнаказанно преступить королевскую волю. Герцог Альба, одержавший столь блестящие победы на службе у Карла V и у самого Филиппа, попал в опалу, когда пошел против воли монарха в вопросе о женитьбе своего сына и наследника.

Король укрепил аппарат управления, несколько упорядочил законодательство («Новый свод законов» 1567 г.) и в идеале стремился к унификации своих владений, однако в этом отношении он был связан по рукам и ногам, поскольку не во власти монарха было отменять вольности и привилегии отдельных провинций, сословий и корпораций. Лишь восстание в Арагоне в 1591 г., угрожавшее безопасности страны, вынудило его ввести туда войска и несколько ограничить арагонские вольности. Однако и после этого, вплоть до начала XVIII в., Арагон был менее централизован, чем Кастилия.

В Испанской Америке на смену грандиозным завоеваниям эпохи Карла V приходят консолидация и упрочение испанской власти. Именно при Филиппе II мореплавателям удалось найти удобные маршруты для пересечения Тихого океана не только в западном, но и в восточном направлении. Появление галеонов из Манилы у берегов Мексики стало важнейшим свидетельством формирования мировой экономики.

В 1561 г. Испания обрела постоянную столицу – Мадрид. До этого королевский двор перемещался из города в город, чаще всего останавливаясь в Вальядолиде и Толедо. Толедо исторически был важнейшим центром Испании, но он был и церковным центром, здесь находилась резиденция примаса Испании архиепископа Толедо, а Филипп хотел избежать столь близкого соседства с высшей духовной властью. В то же время нужды управления требовали установления постоянной резиденции короля и правительственных органов. Выбор монарха пал на Мадрид. По меркам Испании того времени, это был средний город, и не только с точки зрения численности населения. Он не был ни портовым, ни церковным, ни университетским центром. Но у него были и преимущества. Во-первых, к тому времени уже несколько столетий монархи регулярно останавливались в Мадриде, поскольку рядом с ним находились великолепные охотничьи угодья. Во-вторых, в связи с частыми приездами монархов в городе имелся довольно вместительный и заново обустроенный при Карле V замок-дворец Алькасар. Город находился в самом центре страны, и в нем в изобилии имелась хорошая питьевая вода. Таковы был, видимо, основные причины выбора Филиппа II в пользу Мадрида. Объективно расположение новой столицы оказалось удачным компромиссом между прежде преобладавшим, но в XVI в. постепенно терявшим прежнее значение севером Испании и бурно развивавшимся югом.

Таким был Мадрид, когда стал столицей. Рисунок Антона ван ден Вейнгарде

Серьезнейшей проблемой управления Испанской монархией были огромные расстояния, отделявшие ее центр от окраин, и нехватка информации даже об испанских территориях и их населении, не говоря уже о более отдаленных. На то, чтобы самая срочная депеша из Мадрида достигла столицы испанских владений в Нидерландах – Брюсселя, требовалось не менее двух недель, а в Мехико вести из Испании прибывали в лучшем случае спустя три месяца. К моменту получения из Мадрида ответа на запрос ситуация, как правило, успевала измениться и требовала иных решений.

Филипп II прекрасно понимал важность науки и техники для функционирования государства, он покровительствовал многим инженерам, картографам, медикам; по его указанию в Мадриде была создана Математическая академия. Столкнувшись с серьезными проблемами в делах управления, он нуждался для их решения в том числе и в помощи ученых, многие из которых охотно становились на службу его политике.

Король в своем кабинете

Филипп II всегда глубоко осознавал свою ответственность как правителя; бо́льшую часть его жизни неизменно занимала работа, и как государственный деятель он отличался редкой работоспособностью. Он установил полный контроль над делами управления и ни одному из своих секретарей или фаворитов не доверял до конца. Он успевал вникать в такое фантастическое количество самых разных деловых бумаг со всех концов своей необъятной империи, что получил прозвище «бумажного короля». Филипп предпочитал не посещать заседания органов управления, а получать о них от секретарей информацию в письменном виде. Однако сэкономленное таким образом время монарх часто тратил на относительно второстепенные дела, в то время как самые важные вопросы подолгу ждали своей очереди. Принимая решения, король стремился взвесить все за и против; он выслушивал советников и обычно присоединялся к мнению большинства. Отсюда еще одно его прозвище – «осторожный король» (el rey prudente).

Филиппа II часто критиковали за медлительность, а один из его доверенных людей, будучи тогда вице-королем Неаполя, однажды язвительно заметил, что если бы он знал, что смерть придет к нему из Испании, то мог бы рассчитывать на весьма долгую жизнь. Чрезмерная осторожность монарха, желание лично контролировать все пружины власти, недоверие к ярким талантам и готовность полагаться на исполнительных, но подчас недалеких помощников не редко оборачивались неудачными назначениями на должности. Так, командующим флотом, направлявшимся против Англии, был назначен герцог Медина Сидония, формально соответствовавший этой должности (поскольку отличался знатностью рода и носил наследственный адмиральский титул), но совершенно для нее не подходивший по причине неопытности в морских делах.

В деятельности ученых, находившихся на службе у Филиппа II, можно выделить несколько направлений. Во-первых, это измерение и описание пространства империи, необходимые для полноценного контроля над ней. По приказу Филиппа с беспрецедентным для Европы того времени размахом делались подробные карты всех регионов Испании и всех ее владений, составлялись планы и рисовались виды городов. Так, в 60-е годы по поручению Филиппа II Антон ван ден Вейнгарде, превосходный рисовальщик из Нидерландов, создал более 60 зарисовок испанских городов, отличавшихся редкой точностью деталей. Параллельно осуществлялся столь же беспрецедентный проект подробного историко-географического описания Испанской монархии на основе сочетания географических и даже геодезических работ с анкетным опросом жителей всех ее населенных пунктов (так называемые Географические донесения). К этому проекту короля подталкивали потребности управления, но он имел и очевидную гуманитарную составляющую: благодаря ему собирались материалы для масштабной и всесторонней истории Испании. Почва для него была подготовлена разработками испанских космографов и историков первой половины и середины XVI в., от Фернандо Колумба и Педро де Медина до Хуана Паэса де Кастро. Паэс де Кастро составил первоначальный вариант анкеты, а еще один знаменитый историк, Амбросио де Моралес, активно участвовал в ее окончательном редактировании. Анкета включала, наряду с другими, вопросы по топонимике, археологии, истории, церковным памятникам. Сохранившиеся ответы, относящиеся главным образом к Новой Кастилии, а также к Мексике и Перу, являются уникальным источником по истории Испании и Испанской Америки.

Филипп II. Художник Антонис Мор

Во-вторых, это стремление, познав природу, и ее поставить на службу монархии. В 1571–1577 гг. по инициативе Филиппа II была организована первая в истории научная экспедиция в Америку под руководством Ф. Эрнандеса, имевшая целью описать природу Мексики, особенно лекарственные растения.

В-третьих, это попытка взять под контроль и прошлое, создав официальную историю Испанской монархии и ее составных частей (труды А. де Моралес, Х. де Сурита и др. историков).

Наконец, это создание масштабных трудов в религиозно церковной сфере, наиболее знаменитым из которых стала «Королевская Библия». Ее появление стало возможным в результате расцвета библеистики под влиянием ренессансного гуманизма и развивавшихся научных методов работы с текстом. К тому времени «Многоязычная Библия», изданная в начале XVI в., уже не вполне отвечала уровню развития библеистики и к тому же стала библиографической редкостью. «Королевская Библия» была отпечатана в 1569–1572 гг. в Антверпене в знаменитой типографии Плантена – одной из лучших в Европе. Она содержала параллельные тексты на еврейском, арамейском, сирийском, греческом и латинском языках. Инициатором и покровителем этого издания выступил сам Филипп II, а научное руководство осуществлял испанский гуманист Бенито Ариас Монтано. Из восьми томов издания пять содержали параллельные тексты Библии; остальные тома включали соответствующие грамматики и словари, индексы, а также комментарии и трактаты, необходимые для правильного понимания Библии (язык жестов, топография Святой земли и др.). Помимо текста Вульгаты в издании был представлен новый латинский перевод. Королевская Библия стала подлинным шедевром не только гуманистической библеистики, но и типографского искусства.

Филипп II и Церковь

Как и его отец, Филипп II был глубоко религиозным человеком, и долг перед Богом, как он его понимал, всегда определял важнейшие из его решений, в которых религиозное и политическое составляют нерасторжимое единство. Он не был фанатиком, но всегда свято чтил заветы отца, который призывал покровительствовать католической церкви и бороться с ересями; он одобрял деятельность инквизиции и не раз присутствовал на аутодафе. В сочетании со статусом правителя самой могущественной державы Западной Европы всё это неизбежно ставило его во главе европейской Контрреформации. Филипп не пытался вмешиваться в межконфессиональную борьбу в Германии и умел ладить с протестантскими государями Скандинавии, с которыми у него не было острых политических противоречий. Но у себя дома король был нетерпим к сторонникам Реформации, и у него были для этого не только религиозные основания: всё, что он знал о «ересях», убеждало в том, что Реформация всегда порождает кровавые конфликты.

На глазах у юного Филиппа Испания пережила расцвет и разгром эразмианства, а в самом начале его правления в стране активизировались лютеране. До 1550-х годов на Пиренейском полуострове почти не было последователей Лютера, или же они, опасаясь репрессий, скрывали свои взгляды. Лишь некоторые испанцы, обучавшиеся в университетах других стран, примыкали к лютеранам. Наиболее известным из них был Франсиско де Энсинас, друг Филиппа Меланхтона и автор перевода Нового Завета на кастельяно (1543 г.).

Однако во второй половине 50-х годов тайные кружки сторонников Реформации появились и в Испании. Так, группа монахов иеронимитского монастыря Сан Исидро дель Кампо близ Севильи планировала бежать из Испании и воссоздать свою общину в Женеве на «евангельских основах». Ее идейным лидером был Касиодоро де Рейна, автор перевода на кастельяно Ветхого Завета (так называемая Медвежья Библия, изданная в 1569 г.; название связано с тем, что на титульном листе был изображен медведь). В движении участвовали многие монахи и монахини, а некоторые аристократы предоставляли свои дворцы для собраний. Всего в Севилье и ее окрестностях протестантскими идеями было затронуто примерно 800 человек.

Крупный лютеранский кружок (около 60 активных участников) возник в Вальядолиде и также включал лиц разных занятий и социального происхождения, от аристократов и чиновников до торговцев, монахов и приходских священников. В 1557–1558 гг. оба кружка были раскрыты инквизицией, почти сотня их членов были казнены на аутодафе 1559–1560 гг., однако некоторые члены севильского кружка сумели бежать. После этой расправы лютеранство в Испании, и прежде не слишком популярное, почти исчезло, с начала 60-х годов и до конца XVI в. инквизиция осудила по обвинению в лютеранстве лишь несколько человек. Однако в конце 50-х годов «лютеранская опасность» воспринималась еще очень остро, не случайно в 1559 г. в Испании появляется составленный генеральным инквизитором Вальдесом Индекс запрещенных книг. Тогда же король Филипп II, пытаясь изолировать Испанию от веяний Реформации, издал указ, запрещавший испанцам обучаться в иностранных университетах; исключение было сделано лишь для Рима, одной из коллегий Болоньи и университета Коимбры. Этот указ был подтвержден в 1568 г. Хотя культурные связи с Нидерландами и особенно Италией отнюдь не прервались, страна в гораздо большей степени, чем в правление Карла V, замыкалась в себе.

В результате осуждения и преследования лютеран и алюмбрадо Церковь и инквизиция стали относиться с еще большим подозрением ко всем проявлениям мистики, в тюрьме инквизиции побывал такой крупный теолог и духовный писатель, как Луис де Леон; обвинение в ереси долго тяготело над Игнатием Лойолой и Тересой Авильской. Тем не менее, испанская мистика стала не только одним из важнейших направлений религиозности и культуры Испании в XVI в., но и вершиной европейской мистики этого столетия. Она прошла в своем развитии несколько этапов, достигнув высшего расцвета в 1560–1600 гг., в эпоху, когда творили Тереса Авильская (1515–1582), Хуан де ла Крус (1542–1591) и Луис де Леон (1527–1591). Отличительной чертой испанской мистики XVI в. считается соединение трех прежде не соединявшихся черт: крайнего аскетизма, томистской теологии и использования народного языка – кастельяно.

Одновременно проводились реформы монашеских орденов, на фоне которых выделяется реформаторская деятельность францисканца Педро де Алькантара (канонизирован в 1669 г.), по инициативе которого во многих францисканских монастырях были приняты аскетические практики, включая отказ от обуви в теплое время года. Педро де Алькантара был духовником кармелитки Тересы Авильской, на которую оказал огромное влияние. Тереса, не удовлетворенная состоянием кармелитского ордена, выступила инициатором создания маленьких обителей, в которых можно было бы вернуться к изначальным аскетическим идеалам ордена и строго соблюдать его древний устав. В 1562 г. она основала такой монастырь в Авиле (в нем было всего 12 монахинь) и стала его настоятельницей; к моменту ее смерти в 1582 г. в Испании было 16 таких монастырей. В результате реформы кармелитов и кармелиток под руководством Тересы и ее последователя Хуана де ла Крус возник новый орден – босоногие кармелиты и кармелитки.

Создавались и другие новые ордена. Среди них были братья-госпитальеры – орден, который основал в середине XVI в. Сан Хуан де Диос. Члены ордена сосредоточили усилия на уходе за больными и увечными, к 1590 г. 300 его монахов обеспечивали работу 40 госпиталей.

Особую роль в истории Испании – да и не только ее – сыграл орден иезуитов, который основал испанец Игнатий Лойола (Иньиго Лопес де Рекальде и Лойола; 1491–1556); орден очень быстро приобрел влияние и на Пиренейском полуострове, и в Америке. Не только основатель и первый генерал ордена, но и следующие два генерала – Диего Лаинес и Франсиско де Борха – были испанцами. Иезуиты играли растущую роль не только в религиозной, но и в политической и культурной жизни страны.

Хуана Австрийская и иезуиты

В утверждении позиций ордена в Испании выдающуюся роль сыграла сестра Филиппа II Хуана Австрийская (1535–1573). В 1552 г. она была выдана замуж за наследника португальского трона Хуана Мануэла, но уже в начале 1554 г. овдовела, а спустя всего три недели произвела на свет принца Себастьяна, будущего короля Португалии Себастьяна I. Вскоре она вернулась в Испанию, передав сына на воспитание своей свекрови и одновременно тетке – Каталине Австрийской. В 1554–1559 гг. в отсутствие Филиппа II она исполняла обязанности регента; к этому времени и относится ее сближение с иезуитами. Она хорошо знала Лойолу, а Франсиско де Борха стал ее духовником. По его рекомендации в 1557 г. она основала монастырь ордена клариссок, ныне известный под названием Дескальсас Реалес (т. е. королевский монастырь босоногих), сразу же ставший важным религиозным, политическим и культурным центром Мадрида. Управляя Испанией, она всячески покровительствовала иезуитам, ходатайствовала за них перед папским престолом, защищала их от обвинений враждебных им доминиканцев, способствовала открытию иезуитской коллегии в Вальядолиде. Более того, она пожелала сама войти в состав ордена и, хотя правила иезуитов этого не предусматривали, ей разрешили на особых условиях стать тайным членом ордена. До самой смерти она жила в основанном ею монастыре, хотя и не в качестве монахини; там находится и ее могила.

Восьмое чудо света

10 августа 1557 г., в день святого Лаврентия, армия Филиппа II во главе с герцогом Савойским разгромила французов в битве при Сен-Кантене. Узнав об этой первой крупной победе своего царствования, король дал обет построить храм в честь святого Лаврентия (по-испански – Сан Лоренсо) – тем более, что мученик Лаврентий, казненный в 258 г. в Риме, был очень популярен в Испании, поскольку считалось, что он был родом из Уэски.

Данный королем обет совпал с его желанием создать себе резиденцию, удаленную от городской суеты. По словам монаха Хосе де Сигуэнса, подробно описавшего историю Эскориала, король хотел «удалиться от крика и шума своего двора в место, которое помогло бы его душе устремиться к благочестивым мыслям, к чему он имел большую склонность». Так родился замысел единственного в своем роде сооружения, которое одновременно являлось бы памятником победы, монастырем, усыпальницей испанских королей и королевской резиденцией, воплощавшей мощь и величие Испанской монархии.

Эскориал. Южный фасад

Место для строительства было найдено после долгих поисков у скалистых отрогов гор Гвадаррамы, примерно в 45 км к северу от Мадрида, который как раз в это время, в 1561 г., стал королевской резиденцией. Селение Эль Эскориал, расположенное на высоте более 1000 м над уровнем моря, привлекало внимание и удачными климатическими условиями (летом там не слишком жарко), и обилием чистых горных источников, и прекрасными горными пейзажами. Наконец, тут было много строительного материала – светло-серого гранита, из которого и сложен Эскориал.

Ансамбль сооружался в 1563–1584 гг. под постоянным наблюдением самого Филиппа. Строительство отличалось невиданным размахом и было прекрасно организовано монахами ордена иеронимитов, к которому принадлежал монастырь. Работы возглавил главный архитектор короля Хуан Баутиста де Толедо; ему принадлежит первоначальный замысел Эскориала. После смерти Толедо в 1567 г. строительством руководил его помощник Хуан де Эррера, который и сыграл главную роль в создании «восьмого чуда света», как его окрестили сразу же после завершения работ.

В плане здание представляет собой огромный прямоугольник: 208 м с севера на юг и 162 м с запада на восток. По углам возвышаются 4 высокие башни, которые придают ансамблю некоторое сходство со старинными алькасарами, сочетавшими функции городской крепости и дворца. Существует легенда, что план сооружения подражал решетке, на которой святого Лаврентия пытали огнём. В центре ансамбля было воздвигнуто здание церкви, к югу от него располагался монастырь, а к северу – дворец с парадными залами, росписи которых напоминали о победах испанского оружия. В каждой из этих двух частей имелись свои внутренние дворы.

В обширной церкви монастыря в нишах по обе стороны от алтаря были помещены бронзовые позолоченные скульптурные группы, изображающие коленопреклоненных Карла V и Филиппа II со своими семействами. Так создавалась иллюзия вечного присутствия монархов на богослужении. В крипте, расположенной под главным алтарем, – помещение королевского пантеона; здесь похоронены почти все испанские короли XVI–XX вв., начиная с Карла V, а также те королевы, чьим сыновьям довелось править Испанией. Остальные королевы и инфанты похоронены также в Эскориале, но в отдельном пантеоне.

Еще до окончания строительства Эскориал стал любимой резиденцией Филиппа II. Личные покои короля, в противоположность роскоши парадных залов и мрачной пышности пантеона, отличались редкой простотой. Спальня короля примыкала к помещению церкви, и благодаря проделанному в стене окошечку король мог видеть главный алтарь и слушать мессу, не вставая с постели, ведь в последние годы жизни Филипп был так болен, что каждое движение давалось ему с трудом.

Для украшения Эскориала король собрал огромную и бесценную коллекцию произведений искусства. В живописном собрании насчитывается около 1150 работ, среди которых шедевры Тициана и Веронезе, Тинторетто и Эль Греко, Босха и Ван дер Вейдена. Помимо живописи Эскориал хранит уникальные коллекции реликвий и реликвариев, произведений прикладного искусства, географических карт. Гордостью короля была созданная им библиотека – одна из самых больших и богатых в тогдашней Европе.

Эскориал был любимым детищем Филиппа II. Встретить смерть он хотел только здесь, и когда в Мадриде почувствовал, что скоро умрет, то приказал, чтобы его перевезли сюда. После смерти Филиппа королевский двор время от времени останавливался в Эскориале, но ни один монарх не жил здесь подолгу: иное время требовало иных резиденций.

Библиотека Эскориала

Идея создания большой библиотеки овладела королем еще до начала строительства Эскориала. Филиппа подталкивали к ней и его широкие интересы, и потребности управления, и советники, среди которых были знаменитые гуманисты и ученые. Историк Хуан Паэс де Кастро написал для короля памятную записку о том, какую пользу может принести создание большой библиотеки и как ее лучше организовать. С установлением столицы в Мадриде и началом строительства Эскориала эта идея начала воплощаться в жизнь. Первые тома поступили в 1565 г.

Король не жалел денег на книги. При нем в Эскориал поступили библиотеки секретаря Карла V и знатока греческого языка Гонсало Переса, историка Хуана Паэса де Кастро, гебраиста Бенито Ариаса Монтано и многих других. Дипломаты Филиппа II, уезжая в другие страны, получали деньги на приобретение книг и соответствующие инструкции. В короткие сроки были приобретены или получены в подарок многие сотни ценнейших латинских, греческих, арабских, еврейских рукописей, включая и столь экзотические для Европы того времени, как китайские или армянские. Среди книг были и трофеи Лепанто, и еврейские и арабские рукописи, конфискованные у их владельцев инквизицией. Когда в 1571 г. Филипп задумал своего рода «национальный проект» – издание полного собрания сочинений Исидора Севильского, – то из монастырей и соборов в Эскориал повезли рукописи Исидора, назад они так и не вернулись…

По каталогу 1576 г. в библиотеке числилось уже около 2000 рукописей и 2500 печатных книг, но это без учета поступившей тогда же библиотеки поэта, историка и дипломата Диего Уртадо де Мендоса, которая считалась лучшей частной библиотекой Испании и насчитывала 850 рукописей и 1000 печатных книг.

Главный зал библиотеки, длиной 54 м, расположен над центральным входом в Эскориал, который вел к храму, символизируя восхождение к Вере через Знание. Своды зала расписал итальянский художник Пеллегрино Тибальди, а библиотекарь и историограф Эскориала фрай Хосе де Сигуэнса составил программу росписей, включавшую аллегорические изображения семи свободных искусств, а также Философии и Теологии.

Преемники Филиппа относились к библиотеке не так ревностно, однако она продолжала расти. Главным приобретением XVII в. стало ценнейшее собрание фаворита Филиппа IV графа-герцога Оливареса. Но в 1671 г. в Эскориале вспыхнул пожар, значительная часть книг сгорела. Новые испытания обрушились на библиотеку в эпоху Наполеоновских войн, хотя библиотекари, рискуя жизнью, спасали книги от расхищения.

До пожара 1671 г. в библиотеке числилось около 4000 латинских рукописей и 1150 греческих. Арабских было еще больше, ведь только библиотека султана Марокко Мулей Зидана, целиком попавшая в Эскориал, насчитывала почти 4000 книг.

Ныне книги, когда-то похищенные из библиотеки Эскориала, украшают собрания разных стран, но и того, что сохранилось, достаточно, чтобы она оставалась Меккой для ученых всего мира.

* * *

Именно в правление Филиппа II сложилась испанская школа придворного портрета. Портреты членов королевского дома были одним из важнейших способов репрезентации власти. Они украшали дворцы и загородные резиденции, их отправляли в качестве подарков в другие страны.

Для испанского придворного портрета характерна каноничность поз и строгая регламентация жестов. Модели обычно изображались в интерьере, на фоне занавеса, нередко рядом со столом или колонной; иногда на заднем плане виден пейзаж. На мужских портретах модели почти всегда в доспехе. Большое внимание художники уделяли изображению одежды, проработанной до мельчайших деталей, и вместе с тем умели очень правдиво передать сходство лиц.

Библиотека Эскориала

Основы испанской школы придворного портрета заложил нидерландский художник Антонис Мор, один из лучших портретистов середины и третьей четверти XVI в. Он трижды посещал Испанию и стал придворным художником Филиппа II; один из лучших портретов короля написан его рукой. Однако в 1561 г. Мор отбыл на родину (возможно, опасаясь преследований инквизиции) и впоследствии под благовидными предлогами отказывался от предложений вернуться к испанскому двору.

Для портретов Мора характерны простая и выразительная композиция, атмосфера спокойного достоинства, замечательное сходство с моделью, тонкая проработка деталей. Соединив в своем творчестве традиции Северного Возрождения и влияние Тициана, Мор оказал огромное влияние на развитие королевского и аристократического портрета в Западной Европе, особенно в Испании, где его строгий и церемонный стиль прекрасно гармонировал с придворным этикетом.

Филипп II. Художник Софонисба Ангишола

При дворе Филиппа II творил выдающийся портретист Алонсо Санчес Коэльо (1531/1532–1588), ученик Антониса Мора. Сначала он стал придворным портретистом португальских принцев – Жоана и вышедшей за него замуж Хуаны, дочери Карла V. После смерти принца Жоана (1554 г.) Хуана возвратилась в Испанию, а спустя год к ее двору приехал Санчес Коэльо. После возвращения в Испанию Филиппа II (1559 г.) принцесса Хуана рекомендовала Санчеса Коэльо королю. Художник жил при дворе в Мадриде и писал портреты членов королевской семьи и высшей знати. Он создал великолепные портреты детей короля, его четвертой жены Анны и сводного брата Хуана Австрийского.

В 60-е годы в испанской школе придворного портрета появилась еще одна яркая фигура – итальянка Софонисба Ангишола (1532–1625). В 1558 г., находясь в Милане, она написала портрет герцога Альбы, а тот рекомендовал ее своему королю. Она получила приглашение приехать в Испанию и стала придворной дамой третьей жены Филиппа II Изабеллы Валуа. Как придворный художник, она создала портреты короля и королевы, их детей, сестры Филиппа Хуаны Австрийской. Она с таким совершенством освоила живописную манеру Санчеса Коэльо, что сейчас ей атрибутируются некоторые произведения, которые традиционно приписывались ему. Ангишола прожила уникально долгую жизнь в искусстве: в юности она была представлена Микеланджело, а в старости ее посетил Антонис Ван Дейк.

Учеником Санчеса Коэльо был еще один замечательный портретист Хуан Пантоха де ла Крус (ок. 1553–1608), также работавший при испанском королевском дворе. Он сформировался как художник еще при Филиппе II и написал несколько портретов короля в старости, но главными его моделями были Филипп III и члены его семьи. Художнику с удовольствием позировали и кастильские аристократы; один из лучших образцов – портрет Диего де Вильямайор из собрания Эрмитажа.

Эхо живописной манеры Пантохи де ла Крус отозвалось и в далекой от Испании Чехии. Один из знатнейших чешских вельмож, Вратислав из Пернштейна, в 1555 г. женился на испанской аристократке Марии Манрике де Лара, которая была фрейлиной императрицы Марии, супруги Максимилиана II и сестры Филиппа II. Вратислав был лидером «испанской партии» при пражском дворе Рудольфа II и горячим поклонником испанской религиозности и культуры. Он одевался по испанской моде и усвоил свойственную кастильским аристократам надменность (grandeza), а его жена стала одной из первых покровительниц ордена иезуитов в Чехии. В 1590-е годы Пантоха де ла Крус послал ей несколько портретов, которые украсили дворцы и замки Пернштейнов и оказали влияние на чешский придворный портрет.

По своим художественным вкусам Филипп тяготел к итальянской живописи (унаследовав от отца особое почтение к Тициану), а в какой-то степени и к Нидерландам; известно, что одним из его любимых художников был Босх, и именно благодаря Филиппу мадридский музей Прадо, созданный на основе королевских коллекций, располагает лучшей в мире коллекцией работ этого мастера. Однако король умел ценить и испанских художников, в частности, воздал должное таланту Хуана Фернандеса де Наваррете, много занимавшегося украшением Эскориала.

В то же время король не оценил по достоинству некоторых великих художников своего времени. Так, Луис де Моралес (1510/1520–1585/1587), хотя и почитался современниками, оказался не близок Филиппу. Почти всю жизнь Моралес провел в Эстремадуре. Ему покровительствовал тогдашний епископ Бадахоса Хуан де Рибера – один из крупнейших церковных меценатов того времени и будущий гонитель морисков. Известность художника быстро перешагнула границы Эстремадуры, он был приглашен участвовать в украшении Эскориала, но его манера письма не понравилась Филиппу II, и мастер вернулся в Бадахос.

Своей славой Моралес обязан прежде всего образам Богоматери и Христа; такие сюжеты, как «Богоматерь с Младенцем», «Скорбящая Богоматерь», «Оплакивание Христа», «Се человек», были им особенно любимы. Экзальтированная религиозность Моралеса была связана с исканиями испанских религиозных мыслителей того времени и в то же время гармонировала с его тщательной и немного архаичной живописной манерой, ассоциировавшейся с экспрессией нидерландских мастеров XV в., но вобравшей в себя и достижения итальянского XVI в.

Не оценил Филипп II и самого замечательного испанского художника того времени, уроженца острова Крит Доменико Теотокопуло, известного как Эль Греко (1547–1614). Наследник византийских традиций, Эль Греко учился в Италии и усвоил достижения Возрождения, но его талант расцвел после переезда в Испанию в 1577 г. В 1580 г. Филипп II пригласил его из Толедо ко двору и сделал заказ для Эскориала, но созданное художником полотно «Мученичество святого Маврикия» не отвечало более сдержанным вкусам Филиппа. Эль Греко вернулся в Толедо, где и прожил последние десятилетия своей жизни, выполняя заказы церквей и монастырей, главным образом толедских, и частных лиц. Его кисти принадлежит множество картин на религиозные сюжеты, а также портретов. Эти линии его творчества объединило в себе самое знаменитое полотно Эль Греко – «Похороны сеньора Оргаса» (1586 г.), которое считается одним из лучших групповых портретов в истории живописи.

Внешняя политика Филиппа II

Основные направления внешней политики Филиппа II были им унаследованы от Карла V и во многом определялись ревностным католицизмом короля (что не исключало конфликтов с папами из-за контроля над испанским духовенством или по политическим соображениям, вплоть до войны с Павлом IV в 1556–1557 гг.), положением Испании как главы европейской Контрреформации и ее статусом одной из ведущих европейских держав. Однако прежде всего Филипп руководствовался стремлением сохранить в целости и в мире все владения, унаследованные им от отца, а потому неизбежны были его конфликты с теми странами, которые угрожали этой целостности: с восставшими Нидерландами, наступавшими в Средиземноморье турками, с Англией, поддерживавшей фламандских мятежников и вторгавшейся в испанские владения в Новом Свете.

Для успешной внешней политики Испанской монархии требовались мощная армия, огромные денежные средства и изощренная дипломатия, и всё это действительно было в распоряжении и Карла V, и затем Филиппа II.

Испания одной из первых в Европе обзавелась постоянной профессиональной армией, численность которой неуклонно возрастала. Важным стимулом для роста армии было франко-испанское соперничество в Италии, но еще важнее было то, что в 20-е годы XVI в. в Европу вторгается стотысячная османская армия, что требовало эффективного противодействия. Уже в середине XVI в. Карл V располагал в общей сложности примерно 150 тыс. солдат, а к концу столетия это число выросло до 200 тыс. (показательно сравнение с другими странами: во Франции это соответственно 50 и 80 тыс., в Англии – 20 и 30 тыс.).

Лишь меньшую часть этих огромных по тем временам сил возможно было сосредоточить для проведения какой-то одной кампании; к примеру, в решающей войне со Шмалькальденской лигой участвовало около 65 тыс. солдат, из них около 10 тыс. испанцев. Такое соотношение характерно для большинства кампаний и сражений XVI–XVII вв., однако реальная роль испанцев в войсках Карла V и Филиппа II была гораздо более значительна: испанцы составляли костяк офицерского корпуса и основу знаменитых пехотных частей – терсиос. Испанцы умело сочетали холодное и огнестрельное оружие – в начале XVI в. в пропорции 2:1, а в середине столетия – 1:1 (т. е. на каждого стрелка, вооруженного аркебузой, приходился солдат, вооруженный длинной пикой и призванный защищать стрелка в ближнем бою). Великолепно подготовленная, дисциплинированная и опытная испанская пехота на протяжении полутора столетий заслуженно считалась лучшей в Европе, а во главе ее стояли выдающиеся полководцы.

Другим важнейшим инструментом внешней политики был военный флот. Почти до самого конца XVI в. он считался сильнейшим в Европе, насчитывая многие десятки судов различных классов, от галер, необходимых в условиях Средиземноморья, до огромных океанских галеонов. Огневая мощь флота постоянно возрастала, но, как показало сражение при Лепанто, и абордаж отнюдь не утратил своего значения.

Содержание армии и флота, равно как и поддержание в должном порядке необходимой для нее системы коммуникаций тяжелым бременем ложились на государственные финансы. Несмотря на все трудности распоряжения денежными средствами из какой-либо одной провинции в интересах Испанской монархии в целом, денег в казну поступало много, причем к концу правления Филиппа – существенно больше, чем в начале. Традиционно важным источником налоговых поступлений была Кастилия, которая платила пропорционально гораздо больше, чем защищенные своими фуэро страны Арагонской Короны. Огромные суммы собирались в Италии и особенно в Нидерландах, однако в последнем случае ситуация уже при Филиппе II кардинально изменилась: с развитием освободительного движения денег оттуда поступало всё меньше, а расходов требовалось всё больше. Зато после открытия рудников Сакатекаса и Потоси почти непрерывно росли поступления американского серебра. В целом же суммы, которые получал Филипп II, удовлетворили бы любого другого правителя, но расходы Испанской монархии, и прежде всего военные, были столь велики, что и этого не хватало.

По сравнению с расходами на армию и флот расходы на организацию дипломатической службы были очень скромными, однако она тоже играла важную роль, позволяя в нужные моменты находить союзников и, напротив, добиваться дипломатической изоляции противника. В XVI в. окончательно сложилась система постоянных испанских посольств; они имелись в Риме, Венеции, Генуе, Вене, Париже, Лондоне и Лиссабоне. Наряду с ведением переговоров задачей послов был сбор информации.

* * *

К началу правления Филиппа II самым опасным врагом оставалась Франция, но убедительная победа объединенной англо-испанской армии в 1557 г. при Сен-Кантене предрешила исход Итальянских войн в пользу Испании; мирный договор, подписанный в 1559 г. в Като-Камбрези, закрепил испанское влияние в Италии. Одним из условий мира был брак вдового после смерти Марии Тюдор Филиппа с дочерью французского короля Генриха II Изабеллой Валуа (рано умершей, но успевшей родить Филиппу двух дочерей). А начавшиеся во Франции вскоре после этого Религиозные войны надолго избавили Испанию от ее главного соперника.

Шестидесятые годы, и особенно их вторая половина, принесли с собой новые проблемы, как внешнеполитические, так и внутренние. Отношения с Англией медленно, но верно ухудшались. В Нидерландах стремление Филиппа любой ценой покончить с реформационным движением и установить более действенный контроль над своими подданными вызвало в 1566 г. иконоборческое восстание, ставшее началом восьмидесятилетней борьбы этой страны за свободу. Попытки Филиппа вернуть мятежные провинции под свою власть принесли лишь очень ограниченный успех. Террор испанского наместника в Нидерландах герцога Альбы, талантливого полководца, но ограниченного политика, завел испанские власти в тупик и вызвал массовое восстание на севере страны. Король негодовал: «Герцог украл у меня Нидерланды». Альба был смещен, но и его преемники по разным причинам добились ненамного большего. Наиболее успешно действовал Александр Фарнезе, герцог Пармский: став наместником в 1578 г., когда ситуация для испанцев была критической, он за немногие годы сумел утвердить власть Филиппа II на значительной территории и, несомненно, добился бы еще большего, если бы ему не пришлось прервать свое наступление ради подготовки вторжения в Англию, а потом и во Францию. Война в Нидерландах стоила Испании огромных расходов и человеческих жертв; не случайно Фландрию называли «кладбищем испанцев». Несмотря на это, желаемого результата добиться все равно не удалось: хотя южные провинции остались в составе Испанской монархии еще более чем на столетие, но северные провинции в 1581 г. низложили Филиппа.

Наконец, в 60-е годы усиливается натиск османов на Западное Средиземноморье. В его защите особую роль призвана была играть Мальта, расположенная на важнейшем стратегическом направлении. Руководствуясь этим и не имея возможности защищать остров своими силами, Карл V в 1530 г. передал его рыцарям ордена госпитальеров. В 1565 г. Мальта выдержала тяжелейшую осаду, но становилось все очевиднее, что остановить наступление турок смогут лишь объединенные силы нескольких государств. Для Испании положение усугублялось тем, что в ее южных районах жило множество морисков – потомков арабов, когда-то перешедших из ислама в христианство, но сделавших это под жестоким давлением властей. Нередко они втайне сохраняли веру и обычаи своих предков. Филипп не без основания опасался, что в случае нападения турок на побережье Испании мориски могут оказать им поддержку, а потому решил самыми жестокими мерами, включая преследования со стороны инквизиции, добиваться их скорейшей интеграции в христианское общество. В ответ на это мориски в 1568 г. восстали, закрепившись в труднодоступных горных районах недалеко от Гранады. Покорить их удалось только в 1571 г. и лишь усилиями большой армии, во главе которой был поставлен сводный брат Филиппа II дон Хуан Австрийский, впервые проявивший тогда свой замечательный талант полководца.

Дон Хуан Австрийский. Художник Алонсо Санчес Коэльо

Наступление Османской империи было направлено отнюдь не только против Испании, турки угрожали и Италии, и особенно Кипру и другим владениям Венеции. 20 мая 1571 г. была создана Священная лига в составе Испанской монархии, Венеции и папы Пия V при поддержке Генуи. Папа объявил крестовый поход против османов. В 1571 г. для участия в нем удалось собрать огромные силы, которые возглавил дон Хуан Австрийский.

Битва при Лепанто

7 октября 1571 г. у мыса Лепанто возле входа в залив Патраикос (в Ионическом море) произошло одно из крупнейших морских сражений XVI в. между турками и объединенным христианским флотом. Флот лиги (208 кораблей, в основном галер) под командованием дона Хуана Австрийского обнаружил турецкий флот во главе с Али-Пашой (230 галер) в заливе возле Лепанто и атаковал его. Сражение протекало как серия отдельных ожесточенных схваток. Галера Али-Паши была взята на абордаж, а сам он погиб. Победа христиан была полной: спаслись лишь 35 турецких галер, остальные были потоплены или захвачены; было освобождено 15 тыс. христиан, служивших гребцами в турецком флоте. Потери турок составили 30 тыс. убитыми и ранеными, 3 тыс. попали в плен; потери Лиги также оказались огромными (в числе раненых был Мигель де Сервантес). Успех христиан обеспечили их дисциплина, согласованность действий и высокий боевой дух, превосходство в артиллерии, умелые действия испанской пехоты при абордаже, военные таланты Хуана Австрийского и Альваро де Басан. Победа при Лепанто имела огромное моральное значение, развеяв миф о непобедимости турок и позволив приостановить их натиск. Однако разногласия в стане победителей и вечная нехватка денег не позволили в должной мере использовать этот успех. Турки быстро восстановили флот. Кипр, перешедший в их руки незадолго до битвы при Лепанто, так и остался за ними, а Тунис, захваченный Хуаном Австрийским в 1573 г., удержать не удалось. Битва при Лепанто стала последним в истории Европы крупным сражением парусно-гребных флотов.

Успешно развивавшиеся отношения между испанскими и австрийскими Габсбургами в 1570 г. были закреплены последним, четвертым по счету браком Филиппа и его племянницы Анны Австрийской. Их сын Филипп наследовал отцу и стал королем Филиппом III, хотя именно он, в отличие от отца или от своей старшей сестры, совершенно не обладал качествами, необходимыми для управления огромной державой в критический момент ее истории. «Господь, который даровал мне столько владений, не даровал сына, способного ими управлять, – сетовал король. – Боюсь, что им самим будут управлять другие».

Хуже всего развивались отношения Испании с Англией. Англия не желала признавать исключительные права Испании и Португалии на Новый Свет, английские контрабандисты и пираты, среди которых выделялся Френсис Дрейк, действовали в Америке и на просторах Атлантики все более дерзко, и к тому же Елизавета негласно, но упорно поддерживала мятежных подданных Филиппа II в Нидерландах. Еще одним камнем преткновения стала судьба шотландской королевы Марии Стюарт. После ее казни (1587 г.) давно уже вызревавшее стремление Филиппа разом расквитаться с англичанами за всё воплотилось в 1588 г. в грандиозном походе «Непобедимой армады». Для его подготовки были использованы, так или иначе, ресурсы всей Испанской монархии. Один из лучших флотоводцев Европы маркиз Санта Крус готовился вести к берегам Англии самый мощный на памяти людей флот (около 130 кораблей, не только испанских, но также итальянских и португальских), а талантливый полководец Александр Фарнезе должен был возглавить армию вторжения. Англия в это время не обладала большим войском, в то время как испанская пехота считалась сильнейшей в Европе, и мало кто сомневался в триумфе испанского оружия. Но Санта Крус неожиданно умер незадолго до начала похода. Сменивший его на посту командующего герцог Медина Сидония упустил шансы на победу, а когда не получилось в срок соединиться с войсками Александра Фарнезе, принял опрометчивое решение возвращаться домой, огибая с севера Британские острова. Если при прохождении проливов и в боях с англичанами было утрачено лишь 7 кораблей, то в штормах у берегов Шотландии и Ирландии – еще 28. Для Испании поражение Армады стало и национальным унижением, и финансовой катастрофой. Для ликвидации ее последствий Филиппу пришлось резко увеличить налоги, что стало тяжелым ударом по и без того уже ослабленной бесконечными войнами экономике страны. Еще дважды после этого испанцы готовили мощный флот для нападения на Англию, пытаясь реабилитироваться в глазах Европы за поражение Армады, – и оба раза этому помешали сильные штормы. Испания оставалась великой морской державой, но для успешной борьбы с Англией у нее уже не хватало сил.

Гибель Армады перечеркнула и надежды Филиппа вернуть под свою власть мятежные Нидерланды. Наступление войск Александра Фарнезе на восставший север захлебнулось из-за недостатка денег, и в последние годы правления Филиппа испанцам в Нидерландах приходилось главным образом обороняться, особенно после смерти Фарнезе в 1592 г.

Многое зависело от того, как закончатся Религиозные войны во Франции. Реальная угроза воцарения гугенота Генриха Наваррского после пресечения в 1589 г. династии Валуа делала сохранение власти Испании над Нидерландами почти невозможным, и Филипп решил вмешаться во внутренние дела Франции и возвести на престол свою дочь от брака с Изабеллой Валуа, Исабель Клару Эухению. Сначала военные действия протекали успешно для Испании, ее войска непосредственно угрожали Парижу, но после обращения Генриха в католицизм испанцам пришлось покинуть Францию и в 1598 г. заключить с ней Вервенский мир.

Присоединение Португалии

Самым впечатляющим успехом Филиппа II стало присоединение Португалии. Вопрос о португальском наследстве встал после крестового похода юного португальского короля Себастьяна I в Марокко. Филипп II, дядя Себастьяна, отказался участвовать в этой авантюре. В июле 1578 г. войско высадилось в Танжере. Вопреки мнению опытных военных, Себастьян двинулся вглубь страны, к городу Алкасер-Кибир, и был там разгромлен превосходящими силами мусульман. Половина войска полегла на поле боя, другая половина попала в плен. Сам король, видимо, тоже погиб (во всяком случае, после битвы никто уже не видел его живым). Детей у короля не было, и прямая мужская линия Ависской династии пресеклась. Себастьяну наследовал его двоюродный дед, престарелый и бездетный кардинал Энрике, и через короткое время вопрос о судьбе трона должен был встать вновь. Среди возможных наследников права двоих выглядели наиболее предпочтительно. Одним из них был Филипп II – законный внук короля Мануэла I, но по женской линии. Другой, приор Крату дон Антониу, также приходился Мануэлу внуком, причем по мужской линии. Он был сыном инфанта Луиша, но незаконным. С генеалогической точки зрения ситуация была спорной.

На сторону Филиппа II склонялись дворянство и купечество: в условиях упадка и нараставших трудностей они видели в союзе с Испанией лучшее решение. Знать надеялась на милости богатого и могущественного испанского монарха, а для купцов этот союз нес с собой выгоды от открытия сухопутной границы с Кастилией, доступа в Америку и защиты португальской торговли на Востоке испанским флотом – на тот момент сильнейшим в Европе. Сила же дона Антониу была в поддержке простого народа; он мог рассчитывать также на помощь врагов Испании. Фактически это был выбор между утратой или сохранением независимости, причем правящие круги очень опасалась народного возмущения.

Король-кардинал Энрике надеялся решить вопрос мирно. Он предложил претендентам согласиться с решением, которое примут представители всех сословий страны, но Филипп отказался, считая свои права бесспорными. Энрике умер в начале 1580 г., так и не решив вопрос о наследнике. Вскоре после этого дон Антониу вступил в Лиссабон, радостно встреченный народом. В ответ Филипп II ввел в Португалию войска под командованием герцога Альбы. Дон Антониу пытался сопротивляться, но был разбит и в начале 1581 г. покинул страну, чтобы искать помощи у Англии и Франции. Португальские кортесы официально признали Филиппа II королем Португалии. Впервые со времен вестготов весь полуостров был объединен под властью одного правителя. С присоединением Португалии и ее колоний Испанская монархия стала крупнейшей державой, какую к тому времени когда-либо знала история.

Утвердившись в стране и реализовав тем самым давнюю мечту о пиренейском единстве, а заодно присоединив богатейшие португальские колонии, Филипп не стал форсировать там унификацию управления по кастильскому образцу. Португалия, войдя в состав Испанской монархии, сохранила прежнее устройство. На высшие должности могли быть назначены лишь португальцы, а вице-королем мог стать только близкий родственник монарха. Филипп II скрупулезно соблюдал все свои обещания, и уния долгое время казалась прочной. Испанцы старались не вмешиваться в дела Португалии и ее колоний, налогообложение оставалось, по меркам Испанской монархии, весьма умеренным, и к тому же у унии были и определенные преимущества. Тем не менее, утрата национальной независимости болезненно воспринималась в стране с высоким уровнем национального самосознания, сформировавшимся, не в последнюю очередь, вследствие особой роли Португалии в Великих географических открытиях. Кроме того, после 1581 г. португальские колонии, менее защищенные от нападений, чем испанские (португальские власти, успешно сторонившиеся европейских конфликтов, не видели в этом необходимости), подвергались все более частым атакам голландцев и англичан. Уже на рубеже XVI–XVII вв. многие португальские владения, включая острова Индонезии, перешли в руки голландцев. Смещение центра политической жизни Португалии в Испанию также вызвало недовольство и части дворянства, и простонародья.

Покои Филиппа II в Эскориале

Недовольство унией с Испанией находило свое выражение и в форме так называемого себастьянизма – мессианской веры в то, что король Себастьян не погиб в походе в Африку, но чудесным образом спасся и может объявиться, чтобы спасти Португалию в самые трудные времена и вернуть ей независимость. Появление нескольких самозванцев, выдававших себя за погибшего монарха, усилило брожение. Даже после возвращения Португалией независимости в 1640 г. себастьянизм как мистическая вера в возрождение «золотого века» Португалии не раз давал о себе знать.

Рождение «черной легенды»

Во времена Филиппа II слова «Испания», «Испанская монархия» никого в Западной Европе не оставляли равнодушными: для одних это был могущественный союзник, для других – самый опасный враг. В среде противников Испании, сначала в Италии и в Нидерландах, а потом и в Англии, сформировалась «черная легенда» – комплекс негативных представлений об испанцах как о высокомерных фанатиках, жестоких душителях свободы других народов, не способных к созидательному труду. Именно во второй половине XVI в. антииспанские настроения достигли своего апогея. Одним из самых значительных памятников «черной легенды» этого времени является «Апология», написанная от лица Вильгельма Оранского и при его участии (1580); направлена она была не против Испании, а персонально против Филиппа II, и стала ответом на его «Эдикт и бан», объявивший Вильгельма государственным преступником.

Пожалуй, еще более интересны в этой связи судьба и сочинения Антонио Переса (1540–1611). В 1567 г. Филипп II назначил его государственным секретарем, поручив ему главным образом итальянские дела. Человек острого ума и многочисленных талантов, Перес стал ближайшим доверенным лицом монарха и одной из ключевых фигур в испанской политике. Он включился в придворные интриги; привыкнув к пышному образу жизни и нуждаясь в деньгах, не чуждался сомнительных способов их приобретения, включая взятки и даже торговлю государственными секретами. Нередко за спиной Филиппа II Перес вел двойную игру и постепенно лишился доверия монарха.

В 1579 г. Перес был арестован по обвинению в коррупции (хотя реально за этим стояла сложная политическая интрига, в ходе которой в 1578 г. по его приказу был убит Эскобедо, секретарь Хуана Австрийского; это убийство в какой-то мере бросало тень и на самого короля). Несколько лет он провел в заключении, но в 1590 г. бежал и укрылся в Арагоне: будучи по происхождению арагонцем, он надеялся получить убежище в соответствии с местными фуэро. Чтобы обойти это препятствие, Филипп II прибег к помощи инквизиции, обвинившей Переса в магии и в связях с гугенотами. Однако ее попытки взять Переса под стражу в 1591 г. вызвали в Арагоне восстания против короля, в результате чего тот ввел в мятежную провинцию войска и отменил ее некоторые вольности. Перес же бежал во Францию, где Генрих IV использовал его против Филиппа II; посетил Англию, где пользовался поддержкой Елизаветы Тюдор. В обеих странах он стал вдохновителем интриг против Испании. После заключения в 1598 г. Вервенского мира между Францией и Испанией Перес утратил прежнее влияние; он тщетно умолял испанского короля Филиппа III о прощении.

В изгнании Перес, пытаясь оправдать свое поведение, обратился к политической публицистике. В 1594 г. в Лондоне он издал «Донесения и письма», которые имеют огромную ценность для понимания политики того времени; в конце XVI – начале XVII в. книга неоднократно переиздавалась и пользовалась огромным успехом во Франции, Англии и Нидерландах, а в Испании в 1612 г. была включена в Индекс запрещенных книг. Перес очень умело перемежал в книге сведения о своей жизни и о политических событиях, в которых он принимал участие, представленные в наиболее выгодном для себя свете, с множеством афоризмов и сентенций в духе любимого им Тацита. Сочетая подлинные сведения с преувеличениями и с прямой ложью, Перес предал гласности многие тайные пружины испанской политики и стал опасным орудием в руках врагов Испании.

Укоренению и развитию «черной легенды» способствовали не только книги Антонио Переса, но и некоторые черты характера испанского монарха: обвинения в его адрес в ряде случаев не были вовсе беспочвенными. Но дело еще и в том, что кипучая деятельность с целью лучше организовать управление своими владениями и уберечь их от нападений многочисленных врагов сочеталась у Филиппа II с удивительным безразличием к тем измышлениям, которые о нем распространяли недруги. Он не считал нужным тратить силы на то, чтобы убедить общественное мнение в Испании и за ее пределами в своей правоте. В условиях ожесточенной политической и религиозной борьбы, в которой Филипп всегда играл ключевую роль, такое пренебрежение пропагандой, конечно же, было ошибкой, за которую он жестоко поплатился; в том числе и по этой причине он предстал перед современниками и потомками в образе жестокого и ограниченного фанатика.

«Черная легенда» оказала большое влияние на развитие самосознания испанцев. Возможно, ни в одной другой стране Европы влияние образа страны, сформировавшегося за ее пределами, на саму эту страну не было так велико, как в Испании. Столкнувшись с дискредитацией Испании со стороны иностранцев, испанские идеологи создали не менее тенденциозную «розовую легенду», превозносившую заслуги и совершенства испанской нации. Обе легенды оказали огромное влияние не только на идейно-политическую борьбу того времени, но и на последующие трактовки испанской истории, особенно эпохи Филиппа II.

* * *

Несмотря на все успехи и достижения Филиппа II, его долгое правление закончилось серией тяжелых неудач. Затяжные войны на несколько фронтов отрицательно сказались на экономике Испании, приведя к резкому росту налогов, разрушению финансовой системы, разорению крестьян и ремесленников. Показателем возросших трудностей стала череда государственных банкротств (в 1557, 1575, 1596 гг.). Одновременно на север страны обрушились эпидемии и сопутствовавший им голод. Негативный образ последнего десятилетия правления Филиппа II, когда тот чаще оказывался побежденным, чем победителем, наложил свой отпечаток на восприятие всего его долгого царствования.

Лишь 400-летие со дня смерти Филиппа II (1998 г.), сопровождавшееся публикацией множества трудов о нем, научными форумами и выставками для широкой публики, заставило посмотреть на него другими глазами. Знаменитый писатель и публицист Артуро Перес Реверте, посетив посвященную Филиппу II выставку в Эскориале, заметил тогда в своей колонке популярного еженедельника «Семаналь»: «Монарх предстает перед нами умным, искренним, энергичным и суровым человеком. Его письма полны сердечности и тонкого юмора, а библиотека – блестящий каталог науки и культуры того времени. Судьба этого человека – ключ к пониманию истории Испании и всего мира». Однако последующие месяцы были наполнены такими славословиями в адрес «осторожного короля», что тот же Перес Реверте заговорил о «всеобщей и бесконтрольной филиппомании» и о том, что нельзя впадать в крайности: «Одно дело – стараться понять историческую личность со всеми ее достижениями и ошибками, не принимая на веру „черных легенд“, и совсем другое – превращать Филиппа II в светоч Возрождения, а его Испанию – в оплот культуры и прогресса».

Глава 3. Испания в XVI в.: экономика, общество, государство

Развитие экономики

Карл V унаследовал страну большую и достаточно сильную в военном отношении, но относительно слабо заселенную и не входившую в число наиболее экономически развитых стран Европы. К 80-м годам XVI в., после века благоприятной демографической конъюнктуры, ее население едва превысило 8 млн человек – вдвое меньше, чем во Франции, по территории сопоставимой с Испанией. Население было распределено очень неравномерно: 84 % его проживало в Кастилии, и плотность населения там была выше, чем в странах Арагонской Короны. Наиболее населенными были северные и отчасти центральные районы Кастилии, а также Валенсия.

В хозяйственном отношении Испания была достаточно разобщенной: отдельные районы страны сильно различались по уровню социально-экономического развития и были мало связаны между собой. Этому способствовали и географические условия: горный ландшафт, отсутствие судоходных рек, по которым было бы возможно сообщение между севером и югом страны. Северные области – Галисия, Астурия, Страна Басков – вели оживленную торговлю с Англией, Францией и Нидерландами, но были мало связаны с центром полуострова. Южные и отчасти центральные области Испании поддерживали наиболее тесные торговые связи с Америкой через Севилью, в то время как Каталония и Валенсия издавна были вовлечены в средиземноморскую торговлю, но экономически почти не зависели от Кастилии.

Испания была достаточно богата природными ресурсами и различными полезными ископаемыми, включая месторождения железной руды на севере и ртуть в Новой Кастилии (рудники Альмадена), значение которой выросло после того, как ее научились использовать для получения серебра. В целом страна располагала хорошими возможностями для развития ремесла.

До Конкисты Америки главным богатством Испании была высококачественная шерсть овец-мериносов, пользовавшаяся большим спросом на европейских рынках. Ме́ста, кастильский союз овцеводов, основанный еще во времена Альфонсо Мудрого, регулировала перегон овечьих отар через всю страну с летних пастбищ на зимние и обратно. Состав ее членов со временем менялся и никогда не был однородным, но в XVI–XVII вв. тон в ней задавали крупные овцеводы, часть которых принадлежала к титулованной знати. Места приобрела огромное влияние и многочисленные привилегии, была освобождена от уплаты многих пошлин. Единожды арендованные ею пастбища закреплялись за ней навечно за ту же плату, а все ее конфликты с местными жителями разбирали ее собственные судьи. Деятельность Месты, впечатляющая своим размахом (в период расцвета ее стада насчитывали до 2,5 млн голов), имела противоречивые и нередко негативные последствия для экономики. Сами пути перегона овечьих отар были довольно узкими, но их запрещалось огораживать, и овцы вытаптывали посевы, нанося ущерб земледельцам.

В первой половине XVI в. благоприятная экономическая конъюнктура, сформировавшаяся в том числе и в результате растущего спроса колоний, способствовала развитию сельского хозяйства: расширялись посевные площади, росла товарность земледелия и его интенсификация. Под влиянием спроса городов, а затем и ввоза американского серебра быстро росли цены на предметы первой необходимости. «Революция цен» проявилась в Испании сильнее, чем в любой другой европейской стране. Так, в 1511–1549 гг. цены на вино выросли более чем в 7 раз, цены на оливки – в 3 раза.

Для крестьянства «революция цен» означала возможность увеличения доходов, но интересам земледельцев противоречило введение с 1503 г. максимальных цен (такс) на хлеб, призванное обеспечить интересы потребителей и социальную стабильность в городах за счет производителей. Хотя в XVI в. таксы несколько раз повышались, все же цены на зерно росли намного медленнее, чем на другие продукты, и производить его становилось невыгодно. Крестьяне сокращали посевы зерновых, выращивая вместо них виноград или оливки (на которые таксы не распространялись), и страна все более зависела от привозного хлеба.

В положении крестьянства имелись заметные различия между севером Кастилии, где меньше проявилась имущественная дифференциация, и центральными и южными районами, где резко обозначились два полюса: немногочисленная верхушка крестьянства и мелкие арендаторы и поденщики, составлявшие местами более половины сельского населения. В целом лично свободное кастильское крестьянство отличалось высоким уровнем самосознания, активно отстаивая свои права в тяжбах с сеньорами (нередко успешных) и покидая земли наиболее ненавистных из них. Более тяжелым было положение крестьян в странах Арагонской Короны. В Каталонии Гуадалупской сентенцией 1486 г. личная зависимость крестьян была отменена, но в некоторых районах Арагона она в тяжелых формах сохранялась весь XVI век.

Вальядолид во второй половине XVI в.

Неодинаковым в разных районах Испании было и соотношение трех основных форм землевладения – светского, церковного и королевского домена. Собственниками большей части земли являлись крупные светские и духовные сеньоры; некоторые из них сосредоточили в своих руках власть над сотнями сел и деревень. Позиции церковного землевладения были наиболее сильны на севере страны. В большинстве районов, особенно на юге, преобладало светское землевладение, значение которого в XVI–XVII вв. еще более выросло в результате массовых продаж земель королевского домена, церкви и духовно-рыцарских орденов горожанам, знати и чиновникам.

В городах жило менее 20 % населения, и среди них преобладали мелкие и средние. Население самых крупных городов – Севильи, Барселоны, Валенсии, Гранады, Толедо, Вальядолида и некоторых других – насчитывало в начале XVI в. по несколько десятков тысяч жителей и постоянно увеличивалось. Особенно быстро росла Севилья, средоточие колониальной торговли; если к началу XVI в. в ней проживало около 50 тыс. жителей, то к 1600 г. – около 135 тыс., и она являлась в то время одним из крупнейших городов Европы. С 60-х годов XVI в. бурно развивался Мадрид, ставший столицей. В первой половине XVII в. его население превысило 100 тыс. человек.

Завоевание колоний и развитие колониальной торговли способствовали подъему ремесленного производства в городах Испании. Важнейшими его отраслями были сукноделие, производство шелка, выделка кож, обработка металлов. Особенно быстро развивалось сукноделие Сеговии. Цехи, распространенные в это время во многих городах Испании, не могли удовлетворить нужды Испании и ее колоний в продукции ремесла, и цеховые ограничения постоянно нарушались. Во многих местах проявились тенденции к развитию рассеянной, а иногда и централизованной мануфактуры, но они не получили развития. Росту производства сукна в стране противоречила заинтересованность скотоводов Месты в расширении экспорта шерсти, что приводило к повышению цен на шерсть в самой Испании. Королевская власть под давлением городов не раз принимала постановления об ограничении вывоза шерсти, но не заботилась об их соблюдении. В то же время был открыт доступ в страну более дешевым сукнам иностранного производства. В результате местные мастера не выдерживали конкуренции и разорялись, чему способствовали и тяжелые налоги. Как следствие, уже во второй половине XVI в. в Испании наметился спад производства сукна.

На севере страны велика была роль металлургии, на основе которой было организовано производство оружия; процветали кораблестроение и рыболовство; отставание Испании от ведущих стран Европы в этих сферах наметилось не ранее конца XVI в. Однако смещение центра экономической активности на юг и сокращение северной торговли вследствие отпадения Нидерландов и ухудшения отношений с Англией подорвали хозяйственное развитие этого региона.

На юге страны наиболее важной отраслью ремесла было производство шелка, достигшее в XVI в. высокого уровня. В целом же ремесло было развито здесь меньше, чем в северных и центральных районах. Крупнейший город этого региона, Севилья, пережил в XVI в. блестящий расцвет, поскольку по распоряжению королевской власти именно через него шла вся торговля Испании с Новым Светом. Однако Севилья была по преимуществу торговым центром, и ее ремесла обслуживали прежде всего нужды колониальной торговли.

Несоответствие уровня развития экономики страны потребностям колониального рынка привело к усилению ее зависимости от иностранных купцов и финансистов, прежде всего немецких, итальянских и французских. Этому способствовало включение страны в многонациональную Испанскую монархию, где Испания была не самой развитой частью, а также постепенное ослабление, по религиозно-политическим мотивам, морисков и «новых христиан» (конверсо), роль которых в экономике, и особенно в торговле, была до этого довольно велика. Соответственно, торгово-предпринимательские круги самой Испании, при всех региональных различиях, в целом оставались экономически слабыми и политически плохо организованными. Хотя состояния крупнейших купцов Севильи, Барселоны, Бургоса, финансистов Медины дель Кампо могли быть очень значительными, не они определяли общую картину. В сословном обществе, где господствовало дворянство, а политика королевской власти в очень ограниченной степени учитывала интересы деловых людей, последние считали аноблирование лучшей возможностью для возвышения. Как правило это сопровождалось усвоением дворянского образа жизни и, соответственно, отказом от прежних занятий.

Положение церкви

Католическая церковь играла огромную роль в жизни страны. По переписи 1591 г. в Кастилии насчитывалось 20 697 монахов, 20 369 монахинь; 33 087 человек составляли секулярный клир. Церковь была освобождена от налогов, которые платило податное сословие, однако испанские монархи в XVI в. всегда полагали, что могут привлекать материальные ресурсы испанской церкви для оплаты внешней политики, направленной на защиту католицизма. С этой целью монархи, начиная с Карла V, добивалась от римских пап разрешения на секуляризацию части церковных и орденских земель; эти земли переводились в разряд владений короны, а затем продавались.

Монах Ортенсио Парависино —знаменитый поэт и проповедник. Художник Эль Греко

В конце XV – начале XVI в. испанские монархи получили от Римских пап право церковного патроната, сначала над Гранадой и Канарскими островами (1486 г.), затем над Америкой (1508 г.), а позже и над другими территориями. В 1523 г. папа Адриан VI расширил право королевского патроната на все епископства Кастилии и Арагона, это пожалование подтвердили папы Климент VII (1530 г.) и Павел III (1535 г.). После этого церковная организация Испании подверглась значительным изменениям. К семи ранее существовавшим церковным провинциям Испании (Толедо – кафедра примаса католической Церкви в Испании, Сантьяго, Севилья, Гранада, Сарагоса, Таррагона, Валенсия) в 1572 г. была добавлена новая церковная провинция Бургос; кроме того, было основано несколько новых епископств. К концу XVI в. в Испании насчитывалось свыше 50 епископств, причем границы церковных провинций и диоцезов не совпадали с административными границами. Каждому архиепископству подчинялось от 2 до 12 епископств, а епископства Леон и Овьедо, как и прежде, не входили в состав архиепископств, подчиняясь напрямую Риму.

Помимо епископата к высшему клиру относились члены соборных капитулов (ок. 7 тыс.). Только в капитуле кафедрального собора в Толедо числилось 60 каноников и 200 капелланов. Наиболее высокопоставленные из них получали высокие ренты. Так, доходы архидиакона Толедо составляли 20 тыс. дукатов в год, больше, чем у многих графов и маркизов. Как и в других странах, капитулы часто конфликтовали с епископами.

В конце XVI в. в Кастилии насчитывалось около 15 тыс. приходов. Приходских священников обычно назначали епископы, однако в некоторых провинциях (например, в Галисии или в Стране басков) этим правом часто располагали местные сеньоры.

Важную роль в жизни страны играли монахи. Среди монастырей численно преобладали бенедиктинские и цистерцианские (на севере), а также францисканские и доминиканские, тяготевшие к городам и в целом к наиболее экономически развитым районам. В конце XVI в. в стране насчитывалось 236 доминиканских монастырей, некоторые из них (Сан Эстебан в Саламанке, Сан Грегорио в Вальядолиде) были важными центрами теологии; из их стен вышли крупнейшие теологи (Франсиско де Витория, Доминго де Сото, Мельчор Кано), миссионеры (Бартоломе де Лас Касас), духовные писатели (Луис де Гранада). Картезианских и иеронимитских монастырей было меньше, но некоторые из них играли очень важную роль (например, иеронимитские монастыри в Эскориале и в Гуадалупе). Своей ролью крупнейшего центра испанской культуры Эскориал не в последнюю очередь был обязан своим монахам, да и в целом испанскую культуру XVI в. невозможно себе представить без служителей церкви.

Отличительной чертой религиозной жизни страны было соперничество между монашеством и секулярным клиром, а также между различными монашескими орденами (например, между доминиканцами и францисканцами, а с середины XVI в. – между доминиканцами и иезуитами).

Испанское дворянство

Испанское общество в XVI в. сохраняло деление на три сословия, хотя границы между дворянством и податным сословием (в Испании, в отличие от Франции, оно не называлось третьим) стали более проницаемыми, чем прежде, и нередко преодолевались аноблировавшимися «новыми богачами».

Отличительной чертой социальной структуры Испании XVI в. было наложение на обычную иерархию, противопоставлявшую духовенство и дворянство податному сословию, деления на «старых христиан» и «новых христиан» (конверсо). В результате введения статутов «чистоты крови» конверсо подвергались дискриминации: тем, о ком было известно, что среди их предков были евреи или лица, осужденные за ересь, был закрыт путь в университеты, в духовно-рыцарские ордена и на многие должности, а инквизиция постоянно подозревала их в ереси. Представления о «чистоте крови» влекли за собой представления о «чистоте занятий»: некоторые торгово-ремесленные занятия, ассоциировавшиеся с иноверцами, многие считали недостойными не только дворянина, но и любого испанца. «Чистота крови» стала в Испании важным фактором социальной стратификации, в то же время провоцируя в обществе конфликты.

Еще одной особенностью Испании являлся очень высокий удельный вес дворянства: так, в Кастилии (т. е. на большей части территории Испании) по материалам переписи 1591 г. дворяне составляли в среднем 10,2 % населения (в то время как во Франции этого же времени – примерно 1–2 %), что неизбежно предполагало его крайнюю неоднородность.

Верхушку сословия составляли дворяне, имевшие титул герцога, маркиза или графа (реже – виконта). В начале XVI в. титулованная знать включала около полусотни, а в конце столетия – немногим более сотни самых богатых, знатных и влиятельных семейств страны (прежде всего кастильских), располагавших баснословными состояниями и огромным влиянием. Среди них, в свою очередь, можно выделить полтора-два десятка самых могущественных родов; к концу XVI в. практически все они обладали герцогским титулом.

Дворец маркизов Тарифа в Севилье. Внутренний двор

Характерной чертой земельных владений аристократии была их разбросанность по разным регионам страны, хотя как правило у каждого аристократа выделялись один-два наиболее важных комплекса владений, из которых он извлекал большую часть своих доходов (например, владения герцогов Медина Сидония и герцогов Аркос в Западной Андалусии, герцогов Инфантадо – в провинции Гвадалахара, коннетаблей Кастилии – к северу от Бургоса). В рамках такого комплекса владений или близ него находилась обычно главная родовая резиденция – дворец, который служил воплощением высокого социального статуса и богатства хозяина. Нередко такие дворцы, многие из которых сохранились до сих пор, являлись выдающимися памятниками архитектуры своего времени; в них хранились великолепные коллекции живописи, памятников античности, гобеленов, позолоченной посуды, книг, оружия, роскошной одежды. Многие аристократы, хотя и далеко не все, получали превосходное образование и были выдающимися меценатами.

Неотъемлемой чертой социального поведения аристократии было покровительство церквам и монастырям, в декоре фасадов и интерьеров которых часто фигурируют гербы их патронов. На деньги аристократии основывались монастыри, строились и перестраивались церкви, к ним пристраивались капеллы, в которых погребались члены аристократического рода. Нередко титулованная знать занималась благотворительностью, основывала и содержала госпитали.

При всех богатствах знати возможности ее экономической деятельности жестко ограничивались традиционными представлениями и особенно правилами майората, нередко закреплявшими архаичные методы хозяйствования, но в то же время оберегавшими знать от разорения. Институт майората до начала XV в. являлся сравнительно редкой привилегией, которую аристократы в индивидуальном порядке получали от королевской власти. Суть его заключалась в том, что ядро владений и доходов передавалось старшему сыну (а при отсутствии сыновей – дочери либо более дальнему родственнику), который не имел права их отчуждать и, в свою очередь, должен был в целости передать своему наследнику. По специальному королевскому разрешению майорат можно было расширять, но лишь с конца XVI в. и только в исключительных случаях король соглашался на выделение из майората какой-то его части. Имущество, входившее в состав майората, нельзя было отчуждать за долги, обменивать, произвольно завещать. По сути, собственником майората был род, а его глава – лишь временным владельцем, очень ограниченным в правах распоряжения им и в организации управления своими владениями.

Эль Греко. Портрет кабальеро с рукой на груди

Такая система предполагала огромную разницу в богатстве и социальном статусе носителя титула и его родственников, прежде всего младших братьев (их иногда называли сегундонами), которые получали лишь незначительную часть отцовского наследства и, чтобы вести соответствующий их происхождению роскошный образ жизни, должны были сами позаботиться о своей карьере. Заняться активной хозяйственной деятельностью наподобие английского джентри им не позволяли сословные предрассудки; оставались три пути наверх: служба в армии, служба королю при дворе или в аппарате управления и церковная карьера. Из среды сегундонов вышли многие выдающиеся военачальники, дипломаты, государственные и церковные деятели.

Более свободными в своей экономической деятельности были средние слои дворянства – кабальеро. Многие из них вели хозяйство весьма успешно, хотя система майоратов, сужая земельный рынок, ограничивала их возможности.

Низшие слои дворянства, идальго, как правило, не отличались богатством. В XVI в. многие идальго еще более обеднели, ведь те из них, кто владел только (или по преимуществу) фиксированными денежными рентами, сильно пострадали от быстрого роста цен. Бедность заставляла их браться за те занятия, которые традиционно рассматривались как не слишком приличествующие благородному человеку, даже если юридически они были совместимы с идальгией. Тексты того времени изобилуют свидетельствами не только об идальго – землепашцах, но и об идальго – ремесленниках и торговцах, включая даже самые презренные профессии. Это приносило кусок хлеба, но делало идальгию более уязвимой: налогоплательщики не желали мириться с тем, что дворяне ведут тот же образ жизни, что и все остальные, но при этом пользуются особыми привилегиями.

Идальго Северной Испании

Говоря о положении дворян в Испании XVI в., следует принять во внимание, что 10,2 %, которые они составляли в обществе, – это средняя цифра, которая мало что говорит о ситуации в каждом конкретном городе или провинции. В действительности в большинстве регионов Испании число дворян составляло от 1 до 5 %, в то время как в относительно немногих северных провинциях этот процент был очень высоким, от более чем 20 в Бургосе до 75 % в Астурии и 85 % в Монтанье, а в Стране Басков дворянами считались все местные уроженцы. Конечно, в такой ситуации дворяне должны были выполнять все те социальные роли, которые в остальной части страны отводились простолюдинам. Если в других частях страны дворянин, зарабатывавший на жизнь в качестве сапожника или плотника, вызывал по меньшей мере пренебрежение, а то и сомнения в том, что он на самом деле является дворянином, то на севере это было в порядке вещей. Но когда такой дворянин в поисках заработка уезжал из родных мест, где все знали о его благородном происхождении, в более экономически благополучные центральные и южные районы страны, то там его немедленно вносили в списки налогоплательщиков. Доказать обратное можно было лишь в дорогостоящей тяжбе, на которую у таких дворян как правило не было денег.

Определение кабальеро как средних слоев дворянства и идальго как низших слоев весьма условно. В расширительном смысле идальго или кабальеро могли назвать любого дворянина. Кроме того, в употреблении титулов имелись и географические различия: многочисленные северные дворяне всегда именовались идальго, в южных же провинциях идальго тоже встречались, но кабальеро – гораздо чаще. Наконец, статус идальго больше ассоциировался с деревней, а кабальеро – с городом.

Термин «идальго» в испанском обществе XVI в. мог пониматься и оцениваться очень по-разному. Несомненно, он применялся по отношению к большей части дворянского сословия и часто нес на себе издержки ассоциации с сомнительной «всеобщей идальгией» северян. К тому времени он в значительной мере утратил связь с военной службой или административной деятельностью; он возвращал к традиции, к прошлым временам, и при этом часто ассоциировался с бедностью, сомнительностью прав на привилегированный статус, унижением со стороны властных элит. Его девальвации способствовала и конкуренция со стороны статутов «чистоты крови», с помощью которых в Испании по сути дела была выстроена альтернативная социальная стратификация, ибо «чистота крови» многих дворян подвергалась сомнению. Идальго стал социальным типом, который плохо интегрировался в меняющееся общество, часто являлся носителем консервативных тенденций. Подлинная же элита общества, которая на локальном уровне обладала властью и влиянием и комфортно чувствовала себя в том времени, – не идальго, а кабальеро.

Организация управления Испанской монархией

В теории комплекс представлений о сильной королевской власти был достаточно известен в XIV–XV вв., но на практике до конца XV в. он не воплощался в жизнь. По крайней мере с конца XIV в. короли упоминают свою «абсолютную королевскую власть»; Изабелла Кастильская в своем завещании (1504 г.) подчеркивает, что перед ее волей должны отступать на задний план даже законы королевства. Однако сама королева, как и король Фернандо, предпочитала не ломать традиционные ограничители королевской власти, а лишь постепенно ослаблять их и добиваться своих целей, не акцентируя их новизны. Монархи обрели полный контроль над изданием законов, хотя и соблюдали обычай утверждать их на сессиях кортесов; их преемники в Кастилии уже вводили новые законы посредством декретов, однако страны Арагонской Короны настаивали, что, хотя законы диктует король, но лишь на сессиях кортесов и с их одобрения.

Карл V, вступив на трон, принес с собой в Испанию характерные для австрийской династии Габсбургов представления о правах и обязанностях государя и подданных, которые сразу же вступили в противоречие с традиционными испанскими вольностями. После подавления восстаний комунерос и жерманий прежняя система равновесия и взаимности обязательств монарха и сословий («пактизм») была серьезно деформирована, реальные возможности монархов диктовать свою волю сословиям и традиционным институтам заметно возросли.

При сильных первых Габсбургах органы управления носили подчеркнуто консультативный характер и лишь иногда пользовались относительной автономией. Короли не только на словах, но и нередко на деле демонстрировали свое уважение к традиционным вольностям и привилегиям своих подданных, они всегда признавали границы своей власти, особенно в религиозных вопросах и в отношении имущественных прав подданных. Однако последнее слово всегда оставалось за монархом (который, впрочем, зависел от источников своей информации и обычно полагался на мнение доверенных советников). В то же время власть короля на местах ограничивалась слабостью аппарата местного управления, который нередко в значительной мере контролировался местными элитами.

Организация управления на вершине власти во многом определялась личностью монарха: так, «модели» участия короля в делах управления при Карле V и Филиппе II заметно различались между собой. Но еще больше обе они отличались от системы управления при Габсбургах XVII в., когда особую роль приобрели королевские фавориты (validos), получавшие в свои руки от монархов важнейшие рычаги внутренней и внешней политики.

Важным инструментом власти Габсбургов была практика назначения родственников на важнейшие государственные должности. Так, жена Карла V Изабелла, его сын Филипп (будущий Филипп II) и дочь Хуана в отсутствие императора подолгу управляли Испанией, а его внебрачные дети Маргарита Пармская и Хуан Австрийский – Нидерландами.

В управлении Испанской монархией трудно переоценить роль королевского двора. Как и в других странах, он сочетал в себе самые разные функции, и численность его персонала в конце XV – первой половине XVII в. неуклонно возрастала. Самые влиятельные политические деятели стремились сочетать государственные посты с придворными, что обеспечивало большие возможности контакта с монархом.

Двор испанских Габсбургов сформировался под влиянием самых разных традиций: кастильских, арагонских, фламандских, бургундских, а также итальянских (в частности, можно отметить влияние папского двора). В 1548 г. по приказу Карла V в Испании был введен пышный бургундский церемониал хотя, конечно, несколько отличавшийся от того, который функционировал при независимых бургундских герцогах. В правление Филиппа II, глубоко религиозного, скромного в личных привычках, не слишком склонного к публичности и при этом достаточно тяжелого на руку, по крайней мере в отношении непокорной аристократии, двор не слишком привлекал дворянство, но и тогда он включал, по ориентировочным подсчетам, около 1500 человек.

К концу XVI в. в сложной иерархической системе испанского двора наибольшее значение имели три должности: главный майордом, главный камареро и главный конюший; каждый из них располагал отдельным штатом королевских слуг. Значение главного камареро, однако, уменьшалось по мере роста влияния sumiller de corps, который отвечал за королевские апартаменты, имел постоянный доступ к королю и присутствовал на всех королевских аудиенциях.

В штате двора одни придворные и слуги обслуживали короля во дворце, другие обеспечивали королевскую охоту и иные развлечения на открытом воздухе, третьи несли охрану. Огромную роль играли служители церкви и капеллы; главным капелланом считался архиепископ Сантьяго. Естественно, на всех этапах эволюции двора очень велика была роль королевских духовников. Высоко ценилось право нести службу в королевских покоях (gentilhombres de Camara, что отчасти напоминает должность камер-юнкера) и на королевской трапезе (gentilhombres de la boca), поскольку эти должности обеспечивали личный контакт с королем.

Отдельными дворами, хотя и далеко не столь многочисленными, как королевский, располагали королева и наследный принц.

Характерной чертой королевского двора было постоянное соперничество и даже вражда между отдельными аристократами и их фракциями. Так, в первой половине правления Филиппа II сторонники одного из королевских фаворитов принца Эболи («эболисты») противостояли партии герцога Альбы («альбисты»). Поддерживая равновесие между соперничавшими группировками, монархи использовали это противостояние для укрепления своей власти.

В системе управления Испанской монархией с конца XV в. неизменно возрастала роль королевских секретарей. Усложнение системы требовало роста их числа и разделения функций.

Секретарь Филиппа II Антонио Перес

Тех секретарей, которые присутствовали на заседаниях Королевского совета, чтобы фиксировать мнения его членов и оглашать распоряжения государя, стали называть секретарями Совета. Уже в 1516 г. дела Кастилии, Арагона, Наварры, Сардинии, Неаполя, Индий велись разными секретарями, однако такое разделение еще не было постоянным. Нередко один секретарь выполнял разные и даже почти не связанные друг с другом функции только потому, что он был компетентен в соответствующих вопросах или же пользовался особым доверием государя.

С созданием державы Карла V система стала более сложной; так, дела франкофонных и фламандских провинций Нидерландов попали в руки разных секретарей. Резко возросла роль секретаря по итальянским делам. Филипп II в 1556 г. ввел должность государственного секретаря для тех, кто выполнял эти функции в Государственном совете. При этом один из государственных секретарей вел дела, связанные со всеми королевствами и провинциями самой Испании, другой же – дела за пределами Испании, включая переписку с вице-королями Италии.

С начала освободительного движения в Нидерландах, совпавшего со смертью влиятельного секретаря по иностранным делам Гонсало Переса (1566 г.), король отделил дела этого региона от итальянских, и в дальнейшем такое разделение, как правило, соблюдалось. Немного позже вместо одного секретаря, ведавшего всеми военными вопросами, появились секретари по сухопутным и морским делам. Имелся и королевский секретарь, который занимался частной корреспонденцией государя, его пожалованиями и милостями и вообще всем, что не входило в обязанности секретарей по государственным и военным делам; нередко он пользовался очень большим влиянием (как, например, Матео Васкес при Филиппе II, 1573–1591 гг.). На службе у каждого секретаря имелся небольшой, но достаточно эффективный аппарат помощников и писцов, выполнявших главным образом чисто технические функции.

Секретарями становились как правило не самые знатные дворяне; нередко это были люди с университетским образованием, знанием иностранных языков, широким кругозором, испытавшие заметное влияние культуры Возрождения и не чуждые меценатству. Часто они занимали свои должности до самой смерти и привлекали к себе на службу родственников, которых после смерти прежнего секретаря король нередко утверждал в той же должности. Так, в XVI в. среди секретарей фигурировали отец и сын Пересы, трижды – Васкесы, четырежды – Идьякесы. Близость к королю и возможность влиять на ход государственных дел делали их очень важными персонами, и в условиях значительного влияния аристократии на дела управления и постоянной борьбы между ее фракциями при дворе секретари нередко включались в эту борьбу, соперничая друг с другом. В отдельных случаях (Франсиско де Лос Кобос при Карле V, Антонио Перес при Филиппе II) секретари могли играть огромную роль в делах управления.

В конце XV–XVI в. сформировалась система управления с помощью советов при особе короля; монарх был единственным координатором их действий. До конца XV в. в Кастилии функционировал лишь один совет – Королевский. Когда Фернандо, после воцарения в Кастилии Изабеллы почти не появлявшийся в Арагоне, Каталонии и Валенсии, создал для управления их делами Совет по делам Арагона (1493/4 г.), Королевский совет стал именоваться Королевским советом по делам Кастилии, или просто Советом по делам Кастилии.

После присоединения Наварры для управления ею был создан Совет по делам Наварры, а в 1524–1525 гг. появился Высший королевский совет по делам Индий. В 1556–1559 гг. из совета по делам Арагона выделился Совет по делам Италии, и в те же годы появился Совет по делам Фландрии, т. е. Нидерландов. Наконец, после присоединения в 1580 г. Португалии для управления ею был создан Совет по делам Португалии.

Система советов отличалась определенной двойственностью: советы по делам Кастилии, Арагона, Наварры, Италии, Фландрии, Португалии, Индий были организованы по региональному принципу, а Финансовый совет (или совет по делам казны, создан в 1523 г.), Совет по делам инквизиции (1485 г.), Совет по делам духовно-рыцарских орденов и Совет по делам крусады (т. е. Крестового похода) – по функциональному.

Особое место занимал Государственный совет (1526 г.), занимавшийся главным образом проблемами внешней политики; в 1586 г. – на удивление поздно – из него выделился Совет по военным делам. Поскольку Государственный совет постоянно имел дело с секретной информацией, число его членов редко превышало 12 наиболее доверенных советников со всех концов Испанской монархии. Государственный совет намечал кандидатуры вице-королей, губернаторов и послов.

Обычно выделяют пять наиболее важных советов: Совет по делам Кастилии (он же – Королевский совет; в XVI в. его глава считался вторым по объему власти человеком в стране после короля), Государственный, Финансовый, по делам Индий, по делам инквизиции.

Особая роль Совета по делам Кастилии определялась как ролью Кастилии в качестве ядра монархии, так и историей его происхождения. В первой половине XVI в. в состав совета, председательствующим в котором обычно (но не всегда) назначался служитель церкви, входили два – три аристократа и семь – восемь чиновников с университетским образованием – летрадо; при Филиппе II число летрадо возросло до 16, а функционально Совет был разделен на четыре секции. Секретарь совета занимался организацией его работы и ведением документации. Поскольку важнейшей функцией совета считалось отправление правосудия, иногда его называли Советом правосудия. Именно в нем принимались решения о назначении на важнейшие должности (в частности, коррехидоров), из него отправлялись ревизии в канцелярии и аудиенсии. Его старейшим членом считался главный алькальд Месты. Королевскому совету непосредственно подчинялся Совет по делам духовно-рыцарских орденов. Последний был создан в 1498 г. в связи с тем, что магистром всех трех основных орденов Кастилии – Сантьяго, Калатрава и Алькантара – стал король Фернандо, которому потребовался специальный орган для управления их немалыми владениями и доходами.

Хотя в целом сложная система управления Испанской монархией функционировала довольно успешно, недостаток взаимодействия между советами и их постоянные разногласия с представителями короны в отдельных частях монархии делали аппарат управления менее эффективным.

Высшим судьей в Испанской монархии всегда оставался король, и многие важные дела решались в его совете. Однако практически основные судебные функции были сосредоточены в королевской канцелярии, местопребыванием которой с конца XV в. был Вальядолид. В ее составе выделились несколько палат: четыре палаты, занимавшиеся гражданскими делами, палата по уголовным делам, палата по делам идальго и палата по делам Страны Басков. В их состав входили оидоры, алькальды и альгвасилы, нотарии, писцы; всего в канцелярии числилось около 200 должностных лиц.

Значительные размеры королевства, а также усложнение судебных процедур потребовали создания в 1494 г. второй канцелярии, получившей аналогичные функции в южной части Кастильского королевства; с 1505 г. она находилась в Гранаде.

В организации местного управления важнейшую роль играли наместники короля в отдельных регионах Испании, в ее владениях в Италии и Америке. С XV в. они носили титул вице-короля, а в некоторых других владениях (в частности, с XVI в. в Нидерландах) – титул губернатора или наместника. Вице-королями были с XV в. замещавшие монарха правители в Арагонском королевстве (в Валенсии, на Сицилии и Сардинии), с XVI в. – в собственно Арагоне, Каталонии, Наварре, на Мальорке, в Португалии (в период, когда она находилась в составе Испанской монархии), в Неаполитанском королевстве. В 1492 г. титул вице-короля был пожалован Колумбу. В Америке с 1535 г. его носили правители Новой Испании, с 1543 г. – Перу. «Второе я» короля, вице-король назначался самим монархом, обычно из числа аристократов или церковных иерархов, и обладал очень широкими военными, административными и прочими полномочиями, вплоть до права издавать законы и созывать кортесы. Для того чтобы вице-короли в течение всего своего срока службы эффективно воплощали в жизнь королевскую политику и не успевали проникнуться местными интересами, их как правило назначали на три года (хотя на практике многие задерживались в должности на гораздо боле длительный срок); им также запрещали приобретать собственность по месту прохождения службы. Им приходилось координировать свои действия с монархом, с центральными и местными органами управления.

Ключевую роль в системе управления Кастилией играли коррехидоры – представители короля в нескольких десятках самых крупных городов Кастильского королевства. Иногда один коррехидор объединял под своей властью два или даже три города, расположенные недалеко друг от друга. Коррехидоры обладали обширными полномочиями; назначение на эту должность считалось важным достижением в карьере чиновника. Как правило, коррехидорами становились выпускники университетов, специализировавшиеся на праве. Они назначались Советом по делам Кастилии и отчитывались перед ним. Во всех делах они тесно и постоянно взаимодействовали с органами городского управления и жалованье получали из средств соответствующего города.

Объединение Испании, усложнение политической и финансовой системы страны, усиление королевской власти не могли не сказаться на судьбе органов сословного представительства – кортесов, которые в XVI в. действовали независимо друг от друга в Кастилии, Арагоне и Наварре. Объединение страны не привело к унификации системы сословного представительства, и общие для всей территории страны кортесы появились в Испании лишь в XVIII в. В то же время развитие авторитарных тенденций в управлении привело к ослаблению их влияния.

Кортесы Леона и Кастилии по-прежнему состояли из трех палат: духовенства, дворянства и сословия налогоплательщиков, представленного исключительно городами. Духовенство представляли все архиепископы и епископы Леона и Кастилии, аббаты крупнейших монастырей; дворянство – все титулованные аристократы (число которых на протяжении рассматриваемого периода постоянно росло), а также некоторые дворяне, не имевшие титула, но занимавшие важные посты или владевшие очень обширными сеньориями.

С конца XV в. состав представителей от городов в кортесах стабилизировался и в XVI в. уже не менялся: по два депутата от каждого из 18 представленных городов. Однако состав заседавших в кортесах городов в целом соответствовал их политической роли в XIV–XV вв.: 9 городов представляли Старую Кастилию (в том числе имел отдельное представительство город Торо, никогда не отличавшийся большими размерами), 4 – Новую Кастилию, 5 – Андалусию и Мурсию. В XVI в. некоторые города с правом голоса в кортесах утратили прежнюю роль, в то время как динамично развивавшиеся центры тех же регионов так и не обрели представительства. Более того, вообще не имели своего голоса в кортесах целые большие регионы: Галисия, Астурия, Эстремадура (считалось, например, что интересы Галисии адекватно представляет город Самора). Позже, уже в XVII в., некоторые города и регионы, прежде лишенные представительства, приобрели это право за деньги, но это лишь незначительно сгладило имевшиеся диспропорции.

В правление Карла V в деятельности кастильских кортесов произошли важные изменения. Сразу после смены династии кортесы выступили рупором оппозиции и, хотя только что избранному императору удалось в 1520 г. с помощью угроз и подкупа добиться от кортесов требуемых субсидий, в контексте восстания комунерос городское представительство не могло не рассматриваться им как потенциальная угроза. Король готов был мириться с критикой – в известных пределах – его политики, но не с решениями, которые грозили ее сорвать. После того, как на кортесах 1538 г. в условиях возраставших финансовых трудностей короны (и, соответственно, финансовых требований) привилегированные сословия отказались утвердить предложенный властями косвенный налог (сиса), в уплате которого должны были участвовать и дворянство с духовенством, Карл V распустил кортесы и впредь приглашал на них только представителей податного сословия. Тем самым он дал понять, что рассматривает кортесы прежде всего как орган для утверждения предложенных королем налогов, и потому в его деятельности должны участвовать лишь те, кто эти налоги платит. Исключение из кортесов дворянства и духовенства способствовало дальнейшему ослаблению политического влияния как привилегированных сословий, так и самих кортесов. В то же время депутатами от городов в кортесах становились исключительно дворяне – представители городских аноблированных элит, а иногда даже титулованные аристократы, как правило, не слишком утруждавшие себя отстаиванием интересов делегировавших их городов.

Глава 4. Опыт империи в общественной мысли Испании XVI в.

Масштабные перемены, происходившие в Испании в самых разных областях жизни, вызвали напряженные размышления современников, пытавшихся понять и объяснить всё, чему они были свидетелями. Резкие, а порой и болезненные перемены в экономике, рождение новых государственных форм способствовали расцвету экономической и политической мысли; историки искали в прошлом страны объяснение происходящему, а иногда и образец, к которому следует стремиться. В это время Испания уже вступила в эпоху Возрождения, и потому осмысление нового для нее исторического опыта, опыта империи, облекалось в ренессансные формы.

Культура Возрождения в Испании

Особенности испанской культуры эпохи Возрождения во многом обусловлены историческими судьбами Испании в Средние века. С многовековой Реконкистой связаны такие черты ее развития, впрямую повлиявшие на развитие культуры, как могущество знати, относительная слабость городов, прочные позиции королевской власти. С другой стороны, на протяжении всего Средневековья на Пиренейском полуострове сосуществовали разные этнические группы, религии и культуры. Если XIII век характеризуется относительно сбалансированным взаимодействием христианства, ислама и иудаизма, то в XIV–XV вв. преобладающее к тому времени христианство начинает сознательно отвергать культурные традиции побежденных, в то же время продолжая неосознанно впитывать и перерабатывать их. Черты этого влияния отчетливо видны в испанской культуре эпохи Возрождения. С развитием христианских государств полуострова на границе с миром ислама, в тесном взаимодействии, но в то же время в жестоком противостоянии с ним, связана и особая роль в этом регионе католической церкви, сохранявшей, а в определенной мере и упрочившей свое влияние и авторитет. Еще одним важным фактором, определившим характер пиренейского гуманизма, стали сравнительно тесные связи полуострова как с Италией, так и с Нидерландами, и удобство поддерживания контактов с ними морским путем. Так было уже в XV в., и тем более в течение большей части XVI в., когда Испания, часть Италии и Нидерланды были объединены под властью одного правителя. Испанские дипломаты, гуманисты, художники подолгу жили и учились в Италии, входили в гуманистические кружки Неаполя и других городов; то же относится и к Нидерландам. В целом можно говорить об определенном равновесии влияния итальянского и Северного Возрождения на страны Пиренейского полуострова.

Испанский индекс запрещенных книг. 1583 г.

Хронологические границы испанского Возрождения и, соответственно, его периодизация остаются спорными. В отечественной историографии существовала точка зрения, сторонники которой стремились связать с Возрождением все важнейшие достижения испанской культуры «Золотого века» (конца XVI – первой половины XVII в.), включая даже Веласкеса, но при этом начинали Возрождение с Сервантеса и Лопе де Вега. Ныне преобладает точка зрения, определяющая начало Возрождения концом XV в., а его конец – примерно последним десятилетием XVI – первым десятилетием XVII в. Соответственно, конец XV и первые 20 лет XVI в. рассматриваются как раннее Возрождение, 20–50-е годы XVI в. – как зрелое, а последующие десятилетия – как позднее. В то же время некоторые западные исследователи ограничивают Возрождение лишь 20–50-ми годами XVI в., а другие, напротив, находят черты Возрождения в Кастилии уже с рубежа XIV–XV вв. Такого рода расхождения отчасти связаны с более узким или более широким пониманием Возрождения, отчасти – с тем, что в Испании, как и в ряде других стран Западной Европы, переход к культуре Возрождения не означал резкого разрыва со средневековыми традициями.

Период зрелости испанского гуманизма эпохи Возрождения, в целом совпадающий с правлением Карла V, характеризуется открытостью страны, широким усвоением достижений как итальянского, так и Северного Возрождения. Особенно значительное влияние на общественную мысль и литературы Испании оказал Эразм Роттердамский. По словам известного французского испаниста М. Батайона, «если бы Испания не прошла через эразмианское движение, не был бы создан „Дон-Кихот“».

Мигель Сервет

К этому же времени относится деятельность выдающегося теолога и медика Мигеля Сервета (1511–1553), испанца по происхождению (хотя родину он на всегда покинул еще юношей). Как медик он знаменит тем, что первым в Европе описал малый круг кровообращения. Однако его открытие осталось незамеченным, поскольку Сервет включил это описание в теологический трактат «Восстановление христианства» (1553), почти весь тираж которого был уничтожен. В этой книге Сервет подверг критике и католицизм, и некоторые положения кальвинизма. Когда он, спасаясь от инквизиции, проезжал через Женеву, то по приказу Кальвина был схвачен, обвинен в ереси и сожжен на костре. Его судьба стала символом борьбы за свободу совести.

Начало правления Филиппа II ознаменовалось новым изменением обстановки в стране. Этому способствовала разворачивавшаяся в Европе Контрреформация, особенно после завершения работы Тридентского собора (1545–1563). Пытаясь перекрыть каналы связей с протестантскими странами, в 1559 г. Филипп II особым указом запретил испанским подданным учиться за границей, что имело негативные последствия для развития культуры (хотя культурная изоляция Испании от протестантского мира была скорее мечтой короля, чем реальностью). Испанские индексы запрещенных книг появились раньше, чем римские, и были значительно объемнее. Испанская инквизиция середины и второй половины XVI в., хотя и уступала по числу смертных приговоров инквизиции конца XV – начала XVI в., упорно преследовала лютеран, мистиков, последователей Эразма. В стране установилась обстановка страха и подозрительности, и многие гуманисты в этих условиях были вынуждены прибегать к самоцензуре и к эзопову языку. В таких условиях гуманизм в Испании нередко был окрашен в трагические тона; это относится, в частности, к творчеству Сервантеса, в котором сфокусировались многие линии испанского гуманизма. С другой стороны, те же десятилетия отмечены дальнейшим развитием ранее заложенных тенденций.

Гуманистические идеи эпохи Возрождения ярко проявили себя в художественной литературе различных жанров: в сонетах и эпических поэмах, в диалогах и эпистолах, в мавританских повестях и пасторальных романах. Невиданной популярностью пользовался в Испании XVI в. жанр рыцарского романа; в лучших его образцах воплотились идеи гуманизма. Заметное влияние идей гуманизма испытали в XVI в. многие испанские архитекторы, скульпторы, художники. В последней четверти XVI в. литература, театр, архитектура и искусство Испании вступили в свой «Золотой век».

Осмысление перемен в экономике

Испания одной из первых стран Европы столкнулась с новыми явлениями в экономике, связанными с Великими географическими открытиями, колонизацией Америки и развитием трансатлантической торговли. Бурное развитие торговли и финансов заставляло пересмотреть многие истины, прежде казавшиеся незыблемыми. Теологи, размышлявшие о нравственных основах экономической деятельности, духовники, выслушивавшие исповеди купцов и финансистов, всё чаще оказывались в затруднительном положении: новые жизненные реалии не укладывались в прокрустово ложе прежних нравственных норм, необходимо было переосмыслить само понятие греха. По этой причине глубокие размышления на темы экономики часто оказывались включены в теологические трактаты или руководства для священников.

Одним из первых задался этими вопросами теолог, юрист, экономический мыслитель Мартин де Аспилькуэта (1492–1586). Долгая жизнь, нравственный авторитет и блестящее преподавание в различных местах обеспечили ему множество учеников и последователей. Аспилькуэта считался крупнейшим знатоком канонического права, однако наибольший интерес представляют его экономические взгляды, в которых экономика нередко была тесно связана с этикой. Так, XVII главу своего чрезвычайно популярного трактата «Руководство для исповедников и кающихся» (1552) он посвящает обменным операциям и ростовщичеству. Экономические идеи Аспилькуэты получили свое наиболее полное развитие в труде «Комментарий, помогающий разрешению вопроса об обмене» (1556), где он изложил теорию денег как основы нравственного регулирования экономических отношений как между жителями одной страны, так и между разными странами. В своих ранних произведениях Аспилькуэта, в соответствии с традиционными представлениями, осуждал ростовщичество, но затем, осмысливая новые явления в экономической жизни, пришел к более терпимой позиции, предложил смириться с практикой взимания процента и стремился рационально объяснить те факторы, которые определяют процент по кредиту, считая таковыми размер ссуды и время возврата. Наблюдая за притоком драгоценных металлов из Америки и невиданным ростом цен (явление, позже получившее название «революция цен»), Аспилькуэта едва ли не первым пришел к выводам о связи этих двух явлений, о том, что деньги тоже являются товаром и что стоимость денег связана с их изобилием или нехваткой. Он впервые описал феномен инфляции, а также пришел к выводу, что в случае нехватки золота меняется соотношение цены золота и серебра.

Теология и экономика в жизни и трудах Томаса Меркадо

Младший современник Аспилькуэты экономист и теолог Тома́с Меркадо (ок. 1525–1575) бо́льшую часть жизни провел в Севилье; видимо, занимался торговлей с американскими колониями Испании, а в 1553 г. уехал в Мексику, где вступил в орден доминиканцев и получил степень магистра теологии, став признанным авторитетом в этой области. В 60-е годы Меркадо вернулся в Испанию, был тесно связан с университетским миром Саламанки, но жил в основном в Севилье, где и написал свое главное сочинение. В окончательном варианте оно вышло в 1571 г. под названием «Сумма торговли и торговых сделок» и состояло из шести книг: об искусстве торговли в целом; о денежном обмене; об аренде, займах и ростовщичестве; о возмещении ущерба; о естественном законе; о прагматике на пшеницу (т. е. о введении максимальной цены на нее). Выбор названия, несомненно, напоминает о главных трудах Фомы Аквинского.

Биография Меркадо наложила явственный отпечаток на его главный труд. Он изобилует цитатами из Библии и сентенций отцов Церкви, но при этом содержит ценнейшие сведения об организации торговли между Испанией и Новым Светом в период ее процветания: о банкирах, торговых компаниях, ярмарках, векселях, условиях сделок. Однако Меркадо не столько интересовался экономикой как таковой, сколько предлагал решение моральных проблем, встающих перед всеми, кто занимается торговлей. Он стремился создать своего рода пособие для начинающих купцов по теории и практике торговли, которое бы позволило им избежать грехов и ошибок. В этом отношении его труд перекликается с «Руководством для исповедников и кающихся» Аспилькуэты. Наблюдая невиданный прежде рост цен и непоследовательные попытки государства его регулировать, Меркадо нашел ему объяснение в огромном спросе американского рынка, в неспособности Испании обеспечить колонии необходимыми товарами, но прежде всего – в изобилии и низкой цене драгоценных металлов из Америки. Как и Аспилькуэта, Меркадо считается одним из основоположников количественной теории денег и принадлежит к числу крупнейших экономических мыслителей XVI в.

Иные проблемы волновали Луиса Ортиса, финансового чиновника из Бургоса, Ортис раньше других заметил в экономике Испании тревожные симптомы и попытался обратить на них внимание властей, направив в 1558 г. Филиппу II мемориал, известный под названием «Как предотвратить утечку денег из королевства». Несмотря на путаное изложение, обилие общих мест и частые религиозно-моральные отступления от главной темы, мемориал отличают глубокие размышления над злободневными проблемами развития страны; он как бы подводит итог правлению Карла V и обращен к его преемнику как к правителю, способному провести необходимые реформы.

Исходя из идеи смены всемирных монархий, Ортис приходит к выводу, что и для Испании наступает время упадка; как патриот, он пытается понять его причины и остановить колесо фортуны. Эти причины Ортис видит, во-первых, в экономическом беспорядке, что влечет за собой утечку денег из страны, рост цен и задолженность казны; во-вторых, в неверно определенных приоритетах внешней политики – в чрезмерном интересе к нидерландским делам в ущерб средиземноморским (отражение турецкой угрозы и установление контроля в Западном Средиземноморье). В области экономики Ортис выступает меркантилистом, защищая национальное производство посредством запрета экспорта сырья и импорта готовой продукции. Сторонник сохранения в Испании золота и серебра, привезенного из Америки, он предлагал запретить вывоз денег с целью накопления капитала ради вложений в экономику и ее переориентации с производства сырья на производство готовой продукции. Ортис предложил реформировать систему ярмарок (для более широкого вовлечения разных регионов страны в торговлю с Америкой вместо Медины дель Кампо сделать ее центром Толедо), упразднить внутренние таможни, реформировать налоги, чтобы платили «те, кто должны, а не те, кто не могут». Ортис не разделял представлений своих современников о «чистоте крови» и их пренебрежения к физическому труду, с которым он связывал склонность испанцев к праздности и бродяжничеству, нехватку в стране рабочих рук и людей, склонных к предпринимательству. В этой связи Ортис обратил внимание на важность увеличения населения и выдвинул проект реформ в области образования и воспитания, призванных изменить испанцев, отдалив их от военного дела и привив привычку и уважение к труду. Он предложил отменить законы, притесняющие ремесленников, ввести обязательное обучение ремеслам для всех детей, в том числе детей грандов (что в условиях господствовавшей социальной системы было конечно же неосуществимо).

Филипп II рассмотрел предложения Ортиса, однако в эпоху испанского преобладания в Европе и одновременно обострения ситуации в Нидерландах обратил внимание лишь на те идеи, которые для автора не были главными (укрепление позиций Испании в Средиземноморье), в то время как наиболее важные предложения остались без ответа. Погребенный в испанских архивах, мемориал остался неизвестным современникам, и лишь историки XX в. оценили Ортиса как проницательного критика экономической политики испанской короны, предвосхитившего многие идеи испанских мыслителей XVII в.

Политическая мысль

Исторический опыт Испанской монархии неизбежно актуализировал такие взаимосвязанные и традиционные для политической мысли того времени проблемы, как характер и границы власти государя, соотношение светской и духовной власти, права подданных. В рамках этой проблематики испанские мыслители неизбежно должны были обратиться и действительно обратились к творческому наследию Никколо Макиавелли. Однако они в большинстве своем не приняли взглядов флорентийского мыслителя и вели с ним полемику. Один из них, известный иезуит Педро де Рибаденейра, вынес эту полемику даже в заглавие своего труда: «Трактат о религии и добродетелях, которыми должен обладать христианский государь, чтобы управлять своими владениями и сохранять их. Против того, чему учат Ник-коло Макиавелли и [другие] политики нашего времени» (1595 г.).

Хуан де Мариана

В области политической мысли ярким явлением стала критика неограниченной королевской власти, с которой выступил испанский иезуит Хуан де Мариана (1536–1624). В трактате «О короле и о наставлении короля» (1598 г.) Мариана защищал монархическую форму правления с наследственной сильной властью государя, которому он предписывал уважать законы и опираться на согласие подданных. Если же правитель нарушает законы, установленные народом в лице его представителей, действует во вред общественному благу и религии, то Мариана допускал возможность свержения государя, а в случае необходимости и его убийство как тирана, что сближает Мариану с тираноборцами. Трактат вызвал острую полемику; многие современники возложили на автора моральную ответственность за убийства французских королей Генриха III и Генриха IV.

Испанские государи, управляя столь обширными и разнородными землями, неизбежно передавали часть своих полномочий своим помощникам и советникам, и потому вопросы о том, каким должен быть королевский советник, как должны строиться его отношения с государем, всегда привлекали внимание испанских мыслителей. Главный труд Фадрике Фурио Сериоля (1527–1592) так и назывался «Совет и советники государя» (Антверпен, 1559). Он был задуман как введение к гораздо более обширному произведению, которое, однако, так и не было написано (хотя после публикации трактата автор прожил еще более 30 лет). Скорее всего, это связано с изменением духовного климата в Испании и в Европе в целом, с опасением оказаться под судом инквизиции, которая и так уже интересовалась Фурио Сериолем за то, что он писал о целесообразности перевода Библии на народные языки. Книга представляет собой систематическое исследование политической организации монархии: определение государя, истоки и источники его власти, добродетели государя, его образование, взаимные обязанности государя и подданных, наконец, вопрос о совете и советниках государя, давший название всему трактату. Подчеркивая в Испанской монархии черты федерализма, автор считал, что советниками ее правителя должны быть представители всех народов, входящих в состав монархии. Концепция государства Фурио Сериоля носит чисто светский характер, он был окрылен идеалами разума, правосудия и гуманности, выступал против теорий расистского характера, открыто критиковал статуты «чистоты крови».

Прошлое и настоящее в трудах испанских историков XVI в.

Современники масштабных свершений Испанской монархии, историки XVI в., с одной стороны, стремились должным образом зафиксировать и прославить их, с другой, – искали истоки и объяснение этого величия в истории страны. Сама обширность Испанской монархии, раскинувшейся на просторах четырех частей света, требовала размышлений о том, что же относится, а что не относится к ее истории, иными словами – где грань между всемирной историей и историей Испании. Важнейшей задачей испанских историков стало осмысление опыта открытия, Конкисты и колонизации Америки (хотя о роли Америки для развития испанской исторической мысли имеет смысл говорить отдельно – см. гл. 5 данного раздела). В то же время нараставшие к концу XVI в. трудности также заставляли историков в поисках объяснения обратиться к прошлому Испании.

XVI век, особенно его середина и вторая половина, ознаменовался появлением в Испании целого ряда крупных историков. Но не менее важно другое: труд их был теперь институциализирован в гораздо большей степени, чем прежде. При королевском дворе оформилась система соответствующих должностей: королевского хрониста, хрониста Арагона, хрониста Индий и т. д. Их обладатели получали за свой труд жалованье и имели доступ к архивам, в том числе к секретным. Имея широкие связи с гуманистами Италии и Нидерландов, лучшие испанские ученые хорошо знали о достижениях ренессансной исторической мысли и прекрасно владели исследовательским инструментарием, успешно прилагая его к истории своей страны.

Королевская власть поставила перед хронистами масштабную задачу создания обширной всеобщей истории Испании. Они же, с энтузиазмом восприняв этот заказ, стремились выполнить его на уровне лучших достижений исторической мысли XVI в.: они размышляли над теоретическими вопросами истории, работали в архивах, искали древности и составляли их описания, вырабатывали язык описания исторических событий и явлений. Показательно, что, хотя все они прекрасно знали латынь, переписывались между собой чаще всего на языке Цицерона и написали на нем некоторые свои сочинения, но наиболее важные и масштабные труды, предназначенные не для узкого круга эрудитов, а для более широкой публики, написаны на кастельяно. Несомненно, это связано не только с их собственными установками, но и с желанием заказчика – Филиппа II.

В этой блестящей плеяде первым по времени был Флориан де Окампо (1499 – ок. 1555/1558), но он же и наиболее отличался от своих последователей. В 1539 г. Карл V назначил его хронистом. В 1543 г. Окампо издал первые четыре книги своей «Всеобщей хроники Испании», работу над которой он начал задолго до того, как был назначен хронистом; в следующем издании (1555 г.) была добавлена пятая книга, но и с ней изложение, начинавшееся со всемирного потопа, было доведено лишь до рубежа III–II вв. до н. э. По плану Окампо, его труд должен был состоять из трех частей: первая, в 20 книгах, – до Рождества Христова, вторая, также в 20 книгах, до арабского завоевания, а третья, в 40 книгах, – до правления Карла V включительно. Однако после смерти Окампо его преемник обнаружил в бумагах хрониста лишь фрагменты шестой книги.

Целью «Хроники» Окампо, писавшейся в эпоху расцвета Испанской монархии, было показать несравненные достоинства Испании уже в глубокой древности. Ради этого автор часто жертвовал истиной, легко принимая на веру самые сомнительные положения авторов, мало заслуживавших доверия, и добавляя к ним собственные домыслы, что сближает его «Хронику» с историческим романом, тем более что Окампо сумел сделать изложение очень занимательным. Впрочем, по рассмотренному им периоду в XVI в. было известно очень мало надежных источников, и при опоре только на них написать историю древнейшей Испании было бы невозможно. Успех книги свидетельствует о том, что она нашла своего читателя. Масштабный проект национальной истории, начало которому положил Окампо, сыграл огромную роль в развитии испанской исторической мысли и самосознания (показательно, что вопрос о том, может ли Окампо продолжить свою работу, волновал депутатов кастильских кортесов).

Отчасти сходную задачу, но применительно к Короне Арагона, поставил перед собой первый официальный хронист королевства Арагон Херонимо де Сурита (1512–1580). С 1548 г. он работал над своим главным трудом – хроникой, по времени охватывающей весь период самостоятельной истории королевства. На сбор материалов для своего труда и его написание Сурита потратил 30 лет. Он работал в различных библиотеках и архивах, много путешествовал по Испании и за ее пределами, чтобы своими глазами увидеть места событий, о которых писал. В подробнейших «Анналах Арагонской Короны» (изданы в 1562–1580 гг.) излагается история Арагона со времени арабского завоевания до конца правления Фернандо Католического, т. е. 711–1516 гг. Историю Арагона Сурита рассматривал в неразрывной связи с историей не только остальных пиренейских королевств, но и других европейских государств. Труд Суриты – не только замечательный памятник исторической мысли Ренессанса, образцовый для того времени с точки зрения методов работы с источниками; «Анналы» и сами являются важным историческим источником, поскольку многие использованные им средневековые тексты не сохранились до наших дней.

Не менее значительный вклад в обновление исторического знания внес Хуан Паэс де Кастро (1512?–1570). Он учился и долго жил в Италии, прекрасно владел латынью, греческим, древнееврейским и арабским, был знатоком античных авторов. В 1555 г. Карл V назначил его хронистом, а с 1560 г. он жил в Испании, работал над своими сочинениями и интенсивно переписывался с коллегами. Паэс де Кастро собрал обширные материалы по истории Испании, но, ставя перед собой труднодостижимые цели, работая тщательно, стремясь обращаться к первоисточникам и сравнивать их, почти не успел оформить свои изыскания в виде готовых текстов. Из того, что он все же сумел написать, наиболее важны обращенная к Филиппу II памятная записка о важности создания больших библиотек, а также размышления о том, как следует изучать историю. Паэс де Кастро требовал от историков объяснять причины и анализировать последствия событий, призывал, для лучшего понимания истории страны, к комплексному исследованию ее географии, языка, законов, обычаев, религии, устройства общества, литературы, искусства, психологии. Он считал, что историку нужны поистине энциклопедические познания, ведь в идеальной хронике Карла V изложению событий должны предшествовать описания географического положения страны, ее полезных ископаемых, флоры и фауны, истории, языков, экономики, знаменитых людей, прославившихся в церковных и военных делах, в науках и искусствах. Наконец, идеальная история Испании должна включать сведения обо всех странах, тесно связанных с Испанией в ее прошлом и настоящем. Как никто из историков того времени подготовленный к решению такой программы, Паэс де Кастро оказался жертвой ее обширности; после его смерти осталось лишь множество черновых фрагментов сочинения, которое он считал главным в своей жизни. Однако его труд не пропал: многие материалы Паэса де Кастро использовал его современник и друг Амбросио де Моралес. Идеи Паэса де Кастро, созданные им традиции научной полемики и научного общения оказали влияние на дальнейшее развитие исторической мысли Испании.

Задачу продолжить труд Флориана де Окампо Филипп II возложил на Амбросио де Моралес (1513–1591). К тому времени Моралес уже успешно выполнил одно поручение короля: совершил путешествие по Леону, Галисии и Астурии с целью собирать, где это возможно, рукописи, документы и древние предметы культа для создания коллекций Эскориала; о результатах путешествия он написал особое донесение. Для «Всеобщей хроники Испании» Моралес написал VI–XVII книги, посвященные периоду с начала II в. до н. э. до середины XI в. и впервые опубликованные с 1574 по 1586 г. Тщательно изучая все доступные источники, Моралес первым в Испании всерьез заинтересовался археологией и привлекал в своем труде археологические памятники, медали и монеты, данные эпиграфики. В результате его продолжение хроники очень отличается от части, написанной Окампо. Для Моралеса характерна гораздо бо́льшая научная строгость. Не ограничиваясь пересказом фактов, он стремился рассматривать их в контексте эпохи, изучал ее обычаи, искусство, язык, экономику. Все это сближает его с исторической наукой Нового времени. Параллельно с работой по продолжению хроники Окампо Моралес написал книгу «Древности городов Испании» (1575/1577), в которой содержатся археологические описания мест, упомянутых в Хронике Окампо.

Все эти историки хорошо знали и уважали друг друга, у них уже была профессиональная среда общения. Все они, даже если их основные труды были посвящены глубокой древности, собирали материалы и писали также и о современных им событиях. Они вели активную научную переписку, обменивались информацией, спорили и соперничали друг с другом, в главном оставаясь единомышленниками. Когда хронист Алонсо де Санта Крус, принадлежавший к предшествующему поколению испанских историков, обвинил Суриту в том, что его «Анналы» чересчур многословны и что при рассмотрении истории Арагона автор слишком пренебрегает Кастилией, Паэс де Кастро и Моралес написали в защиту своего коллеги особые сочинения, убедительно опровергнув доводы оппонента.

Соответствие «историографического проекта» Филиппа II потребностям того времени, когда он осуществлялся, очень выпукло выступают в еще одном начинании монарха – проекте так называемых Географических донесений (подробнее см. гл. 2 данного раздела). Обширную анкету для опроса составил Паэс де Кастро, а Моралес участвовал в ее редактировании, и потому в этом начинании явственно прослеживается гуманитарная составляющая: опираясь на собранные таким образом данные, можно было написать историю Испании на неизмеримо более высоком уровне, чем прежде.

Несмотря на все усилия и достижения официальных хронистов эпохи Филиппа II, самая знаменитая «История Испании» того времени была написана вне этого круга. В 1592 г. Хуан де Мариана (о его вкладе в политическую мысль см. выше) опубликовал на латинском языке свой труд «История Испании», который он впоследствии сам перевел на кастельяно и издал под названием «Всеобщая история Испании» (1601). В XVII–XVIII вв. «Всеобщая история Испании» пользовалась популярностью, неоднократно переиздавалась и переводилась на другие языки.

Свою задачу Мариана видел в том, чтобы объяснить, как возникла современная ему Испания: начав с легенд о первых поселенцах, он подробно описал древнюю и средневековую историю Испании и закончил смертью Фернандо Католического в 1516 г. (позже было составлено краткое продолжение, в котором события доводились до 1621 г.). В текст органично включались сведения о природе страны, языках и обычаях ее обитателей. «История Испании», с ее стройной композицией и прекрасным слогом, привлекала читателей прежде всего глубокими размышлениями о судьбах страны. Мариана противопоставил былое могущество Испании ее нынешнему упадку, доблесть древних – любви к роскоши и порокам своих современников. Видя одну из причин этого в губительном влиянии иностранных обычаев, автор усматривал выход в искусственной изоляции страны от других государств. Книга, обращенная к широкому читателю, пользовалась популярностью, вызывала споры и в XVII–XVIII вв. неоднократно переиздавалась; общее представление об испанской истории создавалось у последующих поколений испанцев и иностранцев прежде всего на основании чтения этого труда. В конце XVIII в. появился и русский перевод.

Историк и писатель Антонио де Эррера и Тордесильяс (1549–1625/1626), один из самых плодовитых авторов своего времени, наиболее прославился двумя трудами: многотомной «Всеобщей историей деяний кастильцев на островах и твердой земле Моря Океана» и историей Филиппа II, которая под его пером приобрела форму «Всеобщей истории мира» во второй половине XVI в. Эррера в сущности хотел написать историю правления Филиппа II, но логика описания событий заставила его перешагнуть за пределы Западной Европы и испанских колоний, он пишет и о Польше, и о России, и о странах Востока – хотя с неизбежной при столь широком географическом охвате компилятивностью.

История Испании была, едва ли не в первую очередь, историей многочисленных войн, которые монархия вела по всему миру (а иногда и в собственных пределах), и у этих войн появились собственные талантливые летописцы.

Крупнейшим историком испанского Возрождения был Диего Уртадо де Мендоса (ок. 1503–1575). Он выделялся, кажется, во всех областях, которыми занимался: был знаменитым дипломатом, поэтом, меценатом, библиофилом. В 1568 г. Уртадо де Мендоса навлек на себя гнев короля Филиппа II и оказался в заключении, а затем был сослан в Гранаду. Там он стал очевидцем и участником подавления испанскими войсками восстания морисков (1568–1571), а затем по горячим следам описал эти события. Его «Гранадская война» – первоклассный памятник исторический мысли и один из главных источников по истории восстания морисков. События, только что ставшие историей, предстают в книге в конфликтах характеров представителей противоборствующих сторон; их портреты отличаются психологической точностью. Автор описывает морисков с несомненной симпатией, тонко анализирует причины восстания и подчеркивает, что ни само оно, ни кровавые эксцессы при его подавлении не были предопределены свыше и неизбежны, но стали результатом борьбы интересов участников событий. В «Гранадской войне», написанной энергичным, тщательно отшлифованным языком, заметно влияние как античных авторов, так и современных, в том числе Макиавелли. Долгое время Уртадо де Мендоса считался также автором шедевра испанской прозы XVI в. – повести «Ласарильо с Тормеса»; вопрос о ее авторстве и сейчас остается открытым.

Младшим современником и дальним родственником Диего Уртадо де Мендосы был Бернардино де Мендоса (1540/1541–1604), испанский дипломат, историк, теоретик военного дела. Он служил королю как военный и дипломат, в 1567–1578 гг. находился в Нидерландах, в 1578–1584 гг. был послом Филиппа II в Англии, а в 1584–1591 гг. – во Франции, затем вернулся в Мадрид. В 1591 г. выходит в свет его книга «Комментарии дона Бернардино де Мендоса о том, что произошло в Нидерландах с года 1567 и до 1577». Написанные по личным воспоминаниям и с глубоким знанием прошлого и настоящего Нидерландов, «Комментарии» считаются образцом военной хроники. Осуждая фламандцев как еретиков и мятежников, взбунтовавшихся против своего законного государя, Мендоса в то же время отдает должное их воинской доблести. Источником вдохновения Мендоса, как это следует и из названия его труда, были записки (Commentarii)Юлия Цезаря. Своего рода теоретическим продолжением «Комментариев» стал трактат «Теория и практика войны». Компактный, написанный с глубоким знанием дела и в то же время лишенный громоздкого справочного аппарата и легкий для чтения, труд Мендосы почти сразу же был переведен на другие языки и выдержал несколько переизданий.

Глава 5. Испания в Америке: Великие географические открытия, Конкиста, колониальная империя

Неотъемлемой частью истории Испании в конце XV–XVI в. является ее участие в Великих географических открытиях, Конкисте и колонизации Нового Света. Испанские реалии и традиции во многом определили весь ход дальнейшего развития Нового Света, значительная часть которого не случайно известна в том числе и под названием Испанская Америка. В то же время включенность Испании во все эти события имела многообразные последствия для самой Испании, во многом определив ее последующую судьбу.

Испанцы у берегов Америки

То, что Испания (а в данном случае это означает прежде всего Кастилию) столь рано заинтересовалась заморскими плаваниями (уступая хронологически лишь Португалии), конечно же не случайно. Хотя она не принадлежала к числу наиболее экономически развитых стран Европы, само географическое положение предрасполагало ее к экспансии в Атлантике. Это была страна с удобными портами, опытными моряками, давними и богатыми морскими традициями. И, хотя все прославившие Испанию плавания начинались в немногих портах Западной Андалусии, среди знаменитых моряков XVI в. многие были родом из Страны Басков, Галисии и других приморских областей.

Испания, соперничая с Португалией, первоначально уступала ей на море; однако ей удалось закрепиться на Канарских островах, ставших и удобной отправной точкой для дальнейшего продвижения, и своего рода опытным полигоном для разработки практики колонизации. К концу XV в., когда в основном завершилось объединение Испании и окончилась Реконкиста, Испания была готова к масштабной морской экспансии.

В течение примерно 10 лет после возвращения Колумба из его первого плавания и сам он, и другие испанские мореплаватели открывали все новые и новые участки американского побережья как бы «вслепую», будучи уверены, что они находятся где-то у восточного побережья Азии. Соответственно, они не столько пытались открыть ранее неизвестные земли, сколько искали пути к уже известным и славившимся своими богатствами Китаю, Японии и Индии. Однако уже в то время так думали не все, и связано это было с открытиями как самого Колумба, так и его соперников.

Как только Католические короли, нарушив договор с Колумбом, стали заключать соглашения с другими лицами, всего за несколько лет состоялось несколько испанских экспедиций: в 1499–1500 гг. – Пералонсо Ниньо, Алонсо де Охеда и Америго Веспуччи, Висенте Яньеса Пинсона, Диего де Лепе; в 1500–1501 гг. – Алонсо Велеса де Мендоса; в 1500–1502 гг. – Родриго де Бастидаса. Не все они были успешными в финансовом отношении (хотя, к примеру, участники экспедиции Пералонсо Ниньо привезли в Испанию невиданное количество жемчуга), но все имели важное географическое значение: в результате этих экспедиций, плаваний самого Колумба и открытий португальцев у берегов Бразилии была прослежена протянувшаяся на многие тысячи километров непрерывная линия побережья почти от Юкатана и до Южного тропика. В 1500 г. эту линию нанес на карту известный моряк того времени баск Хуан де ла Коса. Его карта, хранящаяся ныне в Мадриде в Морском музее, является первой известной нам картой, на которой уже фигурирует Америка.

Первым о том, что открытые за океаном земли не могут являться Азией и в то же время настолько велики, что могут быть только новой, прежде неведомой частью света – Новым Светом – во всеуслышание заявил итальянец Америго Веспуччи (1454–1512). С 1492 г. он жил в Севилье, в 1499–1500 гг. плавал вместе с Охедой, вскоре перешел на португальскую службу и участвовал в плавании к берегам Бразилии, но затем вернулся в Испанию. За заслуги перед короной он получил кастильское подданство и как мореплаватель пользовался огромным авторитетом. Свои плавания он описал в двух письмах 1503–1504 гг., получивших широкую известность, и после этого мнение о том, что Колумб открыл новый путь в страны Востока, стало стремительно терять сторонников, хотя сам он, похоже, оставался при своем мнении до самой смерти.

Между тем плавания испанцев вдоль американских берегов продолжались, в 1510-е годы на севере были открыты Юкатан, Флорида и побережье Мексиканского залива, а на юге – линия побережья до реки Парана. Одновременно были основаны первые поселения испанцев на материке. В 1513 г. Васко Нуньес де Бальбоа, выступив из одного из них, пересек Панамский перешеек и открыл Тихий океан, который назвал Южным морем. Вскоре после этого начались плавания вдоль тихоокеанского побережья Америки; его очертания постепенно тоже становились известны.

Испанские географические открытия в Южной Америке

В 1519–1522 гг. Фернан Магеллан, португалец, перешедший на испанскую службу, сумел найти далеко на юге пролив, который соединял Атлантику с Южным морем. Именно Магеллан совершил то, что хотел и не смог сделать Колумб: проложил западный путь в страны Востока. Незапланированным результатом этого плавания оказалось первое в истории кругосветное путешествие, которое совершил, уже после смерти Магеллана, корабль «Виктория» под командованием баска Хуана Себастьяна Эль Кано.

Плавание Магеллана привело к новому обострению противоречий между Испанией и Португалией, поскольку Тордесильясский договор ничего не говорил о разграничении владений двух стран на Востоке. По Сарагосскому договору 1529 г. Испания за значительную денежную компенсацию отказалась от своих сомнительных прав на Молуккские острова, сохранив, однако, права на Филиппины (колонизация которых началась лишь в 1565 г. экспедицией Мигеля Лопеса де Легаспи, отправленной из Новой Испании).

Таким образом, всего за 30 лет после того, как Колумб открыл первый остров близ берегов Америки, испанские экспедиции обследовали почти всё восточное и часть западного побережья Америки, пересекли Тихий океан. Однако внутренние районы Америки оставались совершенно неизведанными.

Конкиста

Вслед за открытием линии побережья и основанием первых поселений началась Конкиста – завоевание земель Нового Света испанцами (а в случае с Бразилией – португальцами). Этот сложный по содержанию и последствиям процесс включает и собственно завоевание, сопровождавшееся грабежом, и открытие и исследование новых земель (и в этом смысле Конкиста является неотъемлемой частью Великих географических открытий). А затем последовало освоение покоренного пространства (т. е. колонизация) и, наконец, христианизация (которую называют еще «духовной Конкистой»).

Конкиста началась в 90-е годы XV в. и в основном завершилась уже в середине XVI в.; в ней довольно четко выделяются два этапа. В течение первых 25 лет после открытия Колумба испанцы осваивали Большие и Малые Антильские, а также Багамские острова. В 1510 г. началось завоевание Кубы, ставшей в силу своего центрального географического положения ключом к испанским владениям в Америке. А в 1517–1518 гг. испанцы достигли берегов Мексиканского залива и узнали о богатствах державы ацтеков – одной из четырех высокоразвитых цивилизаций Доколумбовой Америки.

С началом покорения Мексики начинается второй этап Конкисты. В 1519–1521 гг. отправленная с Кубы экспедиция во главе с Эрнаном Кортесом покорила державу ацтеков; впервые за всё время пребывания испанцев в Америке были захвачены столь огромные богатства. В последующие годы отряды конкистадоров (самого Кортеса, Гонсало Сандоваля, Педро де Альварадо, Кристобаля де Олида и других) подчинили индейские племена на огромном пространстве от джунглей Юкатана и Гватемалы до Калифорнии. Немного позже, в 1539–1542 гг., экспедиции Эрнандо де Сото и Франсиско Васкеса де Коронадо открыли значительную часть современной территории США, но особых богатств там не нашли и не пытались установить свое господство.

На Юкатане испанцы в 20–40-е годы завоевали многочисленные города-государства майя. Покорение майя было облегчено разрозненностью действий отдельных городов-государств и даже соперничеством между ними.

Вскоре после похода Васко Нуньеса де Бальбоа до испанцев дошли слухи об огромной и богатой державе инков – Тауантинсуйю. В 1532–1535 гг. испанцы под руководством Франсиско Писарро завоевали центральную часть Перу, включая и столицу Куско, а также территории нынешнего Эквадора и южной части Колумбии. В 1535–1537 гг. отряд во главе с Диего де Альмагро проложил дорогу в Боливию и северную часть Чили.

С завоеванием Перу связано еще одно замечательное открытие. В 1541–1542 гг. Ф. де Орельяна, перейдя через Анды, на двух кораблях спустился по течению реки Амазонки почти от истоков и до устья. Увидев в пути индейских женщин, сражавшихся бок о бок с мужчинами, испанцы решили, что достигли описанного древними авторами царства амазонок. Так получила свое название одна из величайших рек мира.

В горную Колумбию, где жили племена чибча-муисков, испанцев привели слухи об Эльдорадо – позолоченном вожде. В 1536–1538 гг. испанцы с разных сторон устремились в страну Эльдорадо. Отряд под руководством Гонсало Хименеса де Кесада опередил конкурентов и подчинил себе страну, захватив немалые богатства. Однако легенда об Эльдорадо как символе богатства Америки оказалась столь привлекательной, что и после этого испанцы, а затем и представители других наций (как, например, английский мореплаватель Уолтер Рэли), еще очень долго продолжали искать легендарную страну в разных уголках Америки, и лишь десятилетия неудач поубавили их пыл.

В 30-е годы еще один поток испанской колонизации устремился вглубь континента со стороны залива Ла Плата; рядом с ним в 1536 г. был основан город Буэнос Айрес. Вскоре два потока – с северо-запада, т. е. из Перу, и с юго-востока, от залива Ла Плата – сомкнулись. Историческое значение имело открытие на территории нынешней Боливии «серебряной горы» Потоси в 1545 г., во многом предопределившее судьбу Америки.

Примерно в середине 1550-х годов Конкиста завершилась и в Центральной, и в Южной Америке. Ее результаты были грандиозны: отряды конкистадоров, которые в общей сложности могли насчитывать всего лишь от 4–5 до 10 тыс. человек, завоевали территории, по площади во много раз превосходившие Испанию, сокрушив могущественные державы ацтеков и инков. Они захватили огромную добычу: только у Писарро при завоевании Перу она составила около 6 тонн золота!

Историки, конечно же, не раз пытались объяснить феномен Конкисты. Говорили и о превосходстве в вооружении и военной тактике, и о том, что индейцы склонны были обожествлять белолицых пришельцев, и о страхе, который внушали индейцам кони завоевателей (до Колумба Америка не знала лошадей), и о внутренней слабости держав инков и ацтеков, которой испанцы умело пользовались в соответствии с принципом «разделяй и властвуй». Не менее важно, однако, что испанские конкистадоры были людьми переломной эпохи, деятельными и упорными, готовыми на любые лишения в открывшемся перед ними пути наверх, к богатству и славе. В результате Великих географических открытий перед ними распахнулось новое огромное пространство – не обжитое, как в Европе, а совсем чужое и неизведанное, и они сумели ответить на его вызов. Наконец, очень эффективной оказалась стихийно складывавшаяся практика взаимоотношений конкистадоров и короны.

Конечно, говоря о последствиях Конкисты, нельзя не отметить, что она привела к гибели значительной части индейского населения Америки и к уничтожению его самобытной цивилизации. Однако в результате испанской колонизации впоследствии на смену индейской культуре пришла новая, собственно латиноамериканская, возникшая в результате взаимодействия и синтеза испанских и индейских культурных традиций.

Испанская колониальная империя

Конкиста и колонизация Америки – два параллельно развивавшихся и дополнявших друг друга процесса – определили весь ход ее последующего развития. С самого начала Конкисты испанская корона занялась организацией управления новыми владениями. Ее политика в Америке определилась в ходе взаимодействия нескольких сил. Это, во-первых, конкистадоры, которые с целью обогащения жестоко эксплуатировали индейцев, вплоть до обращения их в рабство.

Во-вторых, это сама испанская корона. Заинтересованная в закреплении за собой новых владений и получении из них максимальных доходов, Испания стремилась установить монополию на все контакты с заокеанскими землями. Иностранцам запрещалось появляться у берегов Америки под угрозой изъятия кораблей и грузов. Одновременно была установлена монополия королевской власти внутри самой Испании. Официально ни один человек не мог попасть в Америку без разрешения властей; туда не допускались, в частности, все подозреваемые в ереси. Испанские короли хорошо помнили время ослабления короны перед лицом знати в середине XV в. и опасались в Америке угрозы сепаратизма, особенно реальной по причине отдаленности заокеанских территорий. Поэтому они стремились установить над конкистадорами жесткий чиновничий контроль, сохранить местное население, уничтожение которого привело бы к сокращению денежных поступлений из колоний, и ограничить степень его эксплуатации.

Третьим фактором, повлиявшим на складывающийся облик испанской Америки, была позиция испанской церкви. С самого начала монахи и священники сопровождали отряды конкистадоров, в одних случаях освящая их зверства авторитетом церкви, в других, напротив, ограничивая произвол и вставая на защиту индейцев.

Для облегчения взимания торговых пошлин и контроля над въездом и выездом все контакты с Новым Светом сосредоточились в Севилье и в немногих портах Нового Света. В первые десятилетия после открытия Америки основным органом управления ею была Торговая палата в Севилье, созданная в 1503 г. по образцу португальской Палаты Индии. Вначале она располагалась непосредственно на берегу Гвадалквивира, на верфях, но вскоре заняла часть огромного Севильского Алькасара.

Мадонна мореплавателей

Своего рода художественным символом связей между Испанией и Америкой стала знаменитая «Мадонна мореплавателей» художника севильской школы Алехо Фернандеса (ок. 1475, Кордова – 1545/1546, Севилья). Это ретабло, написанный около 1531–1536 гг. по заказу севильской Торговой палаты и хранящийся в севильском Алькасаре. В его центральной части доминирует великолепно выписанная фигура Мадонны, дарующей защиту и покровительство молящимся, облик которых очень индивидуален. Судя по всему, современники легко их узнавали, однако сейчас идентификация вызывает споры; высказывались предположения, что среди них изображены Карл V, Христофор Колумб, Америго Веспуччи, Эрнан Кортес. На заднем плане, но также под защитой Святой Марии – фигуры индейцев, принявших христианство. Нижний регистр картины занимает море с очень реалистично выписанными кораблями различного типа (что делает ее ценным источником по истории кораблестроения) – воплощение морского могущества Испании. Считается, что это единственная в испанской живописи XVI в. картина, посвященная теме морских открытий, но ее идейное содержание гораздо шире: это художественное воплощение идеи создания под эгидой Испании христианской трансатлантической империи, которой и покровительствует Мадонна. Раскрытию замысла служат и боковые части ретабло. Фигуры Сантьяго и святого Себастьяна олицетворяют готовность к войне за веру и к мученической смерти ради достижения высокой цели евангелизации; святой Иоанн Богослов на Патмосе связывает создание христианской империи с воплощением библейских пророчеств, а в образе святого Эльма развивается идея небесного покровительства мореплавателям, воплощенная и в образе Богоматери.

Алехо Фернандес. Мадонна Мореплавателей. Центральная часть ретабло

Палата взимала королевские пошлины с ввозимых из Америки товаров, организовывала торговые и исследовательские плавания, снаряжала флоты, закупала припасы, регулировала выезд в колонии, вела документацию. Палата получала королевскую пятую долю от добычи конкистадоров, финансируя из нее покупку и перевозку бо́льшей части припасов и снаряжения для Индий, а также жалованье должностных лиц. Поскольку пополнялась эта доля за счет новых экспедиций, то именно люди, назначенные Торговой палатой, сопровождали первооткрывателей и конкистадоров. Хотя персонал Торговой палаты был довольно малочисленным, она действовала весьма эффективно.

Палата содержала навигационную школу для капитанов и выдавала им лицензии, собирала все сведения о заокеанских землях (в том числе представляющие государственную тайну), на основе которых составлялась сводная секретная карта – Padrón Real. Эта сводная карта использовалась для создания карт отдельных регионов, которые обязательно имелись в распоряжении всех капитанов кораблей, отправлявшихся в заокеанские плавания. В Торговой палате служили такие пользовавшиеся европейской славой знатоки космографии, как Америго Веспуччи, Себастьян Кабото, Педро де Медина.

С 1524 г. важнейшим органом управления Америкой и Филиппинами, располагавшим исполнительной, законодательной и судебной властью, был Королевский Высший совет по делам Индий, которому была подчинена и Торговая палата. Он сразу же приобрел огромное значение: разрабатывал основные направления испанской политики в Новом Свете (заселение, отношения с индейцами, торговля и т. д.), устанавливал административное и церковное деление Америки (создание вице-королевств, губернаторств, диоцезов), предлагал королю на утверждение кандидатуры высших должностных лиц, контролировал их деятельность, давал разрешение на въезд поселенцев и ввоз книг и т. д. После создания Совета по военным делам эти два органа могли заседать совместно в качестве Хунты по делам войны в Индиях, обсуждая весь комплекс вопросов, связанных с защитой колоний. Совет был высшим трибуналом по всем делам, связанным с Америкой, будучи в этом отношении формально независим даже от короля. Однако в целом монарх заботился о том, чтобы Совет, занимаясь лишь самыми важными судебными делами, мог максимально сосредоточиться на делах управления. Члены Совета хорошо знали законы и имели большой опыт в американских делах. В состав Совета входили фискал (уполномоченный специально заботиться о финансовых интересах короны), секретари, космограф, главный хронист Индий и другие должностные лица.

В 1543 г. в Севилье появился еще один важный орган, занимавшийся организацией колониальной торговли. Это объединение купцов, которое иногда называли Биржей (Casa Lonja, Bolsa) или Консулатом, созданное для защиты городской торговли против приезжих купцов. В него входили все севильцы, занимавшиеся торговлей с Индиями. Они вносили на общие нужды определенные суммы; из этих денег, в частности, оплачивался конвой. Сначала Биржа занимала часть территории Торговой палаты, причем сделки нередко заключались на паперти собора. Судя по всему, при этом творилось немало насилий и злоупотреблений, поскольку в 1565 г. паперть пришлось огородить цепью, чтобы на нее не могли ворваться всадники. Возможно, в том числе и по этой причине Филипп II принял решение о строительстве для Биржи отдельного здания. Оно было сооружено между 1585 и 1598 гг. по проекту Хуана де Эррера, творца Эскориала; ныне в нем расположен Архив Индий, бесценное хранилище документов по открытию, Конкисте и колониальной истории Латинской Америки и Филиппин.

Биржа в Севилье

Вся территория Испанской Америки была разделена на два вице-королевства, основанные в 30–40-е годы XVI в.: Новую Испанию, включавшую Центральную и северную часть Южной Америки (а с 1583 г. – еще и Филиппины), и Перу, куда входили все остальные территории Южной Америки, кроме подвластной португальцам Бразилии. Во главе их стояли вице-короли, назначаемые монархом из числа испанских аристократов и служителей церкви сроком на несколько лет. Вице-королевства делились на провинции, возглавлявшиеся губернаторами или генерал-капитанами. Губернаторы и особенно вице-короли обладали широкими полномочиями, но противовесом их власти служили судебно-административные органы – аудиенсии, а контроль над теми и другими осуществляли ревизоры, регулярно присылавшиеся из Испании.

В конце XV–XVI в. в Америку прибыло в общей сложности около 300 тыс. испанцев. Лишь немногие из них возвращались обратно, большинство оставалось в Новом Свете. Почти все они жили в городах, организованных по образцу испанских; даже их названия очень часто повторяли названия испанских городов: Кордова, Вальядолид, Гвадалахара, Мерида, Сантьяго… Масштабное градостроительство было важной составной частью колонизации Америки.

Деятельность испанцев радикально изменила природные ландшафты Америки, экономику и общественную жизнь ее обитателей, их быт, религию, материальную и духовную культуру. Восприняв из Америки множество культурных растений, испанцы и сами обогатили ее новыми сельскохозяйственными культурами и видами домашних животных. В колониях появились виноградники, плантации сахарного тростника, огромные животноводческие хозяйства. Освоение новых земельных площадей, введение более передовой агротехники и колесного транспорта, использование тяглового скота в земледелии и железных орудий, появление новых ремесел и внедрение новых навыков в уже известные – все это существенно изменило условия жизни и труда в колониях.

В то же время, экономика Испанской Америки была ориентирована на удовлетворение нужд метрополии и обречена на однобокое развитие. Испанские власти нередко запрещали производство в колониях тех культур, которые выращивались в метрополии, тормозили развитие ремесла, ограничивали торговлю между отдельными регионами Нового Света, душили американскую экономику чрезмерно высокими налогами. Однако она все же развивалась и со временем все меньше нуждалась в метрополии.

Столь же заметными были изменения в религии и духовной культуре. Западноевропейская цивилизация уже в XVI в. заявила о себе первыми в Западном полушарии типографиями и университетами, замечательными литературными и историческими произведениями, великолепием колониальной архитектуры, в которой в XVII в. утвердился стиль барокко. Но особенно велико было значение распространения христианства. Вскоре после Конкисты в Америке были созданы архиепископства и епископства, во множестве основывались монастыри (к началу XVII в. только в Новой Испании их было более 400). Христианизация индейцев шла очень быстрыми темпами; вместе с прежними верованиями ушла в прошлое практика человеческих жертвоприношений. Христианство индейцев оставалось, тем не менее, весьма поверхностным; скорее здесь можно говорить о религиозном синкретизме. С другой стороны, вслед за распространением христианства начались преследования инакомыслящих и была установлена инквизиция, которая, однако, преследовала главным образом не индейцев, а белых.

Надежных данных о динамике численности индейского населения Америки в XVI–XVII вв. нет; предлагаемые историками цифры (на момент появления в Америке испанцев) колеблются от 10 до 80–100 млн. Однако несомненно, что Конкиста привела к его резкому сокращению. Индейское население Антильских островов в короткие сроки было истреблено полностью; чтобы заменить его на работах в Вест-Индию стали ввозить из Африки обращенных в рабство негров. В Мексике, Перу и других регионах население существенно сократилось уже после Конкисты, как по причине завезенных европейцами болезней, к которым у индейцев не было иммунитета, так и вследствие тяжелой эксплуатации на плантациях и особенно на рудниках. Индейцы упорно сопротивлялись жестокому угнетению, восставали, подчас создавали в труднодоступных лесных или горных районах центры сопротивления, которые испанцы годами не могли захватить.

Формально индейцы считались королевскими подданными, должны были платить специальный налог («трибуто») и отбывать трудовую повинность. Испанские власти сохранили развитую у индейцев общинную организацию, которая, в силу определенных общих черт с испанской общиной, оказалась удобной формой адаптации индейцев к новым реалиям их жизни.

В начале XVI в. возникла особая форма эксплуатации индейцев – энкомьенда. Ее владелец – энкомендеро – получал право на эксплуатацию индейцев-общинников, живших на территории энкомьенды, но не имел в ней права собственности на землю. Энкомендеро обязан был способствовать христианизации населения, следить за своевременной уплатой «трибуто» и исполнением трудовой повинности. Согласия самих индейцев никто не спрашивал, и их положение часто почти не отличалось от положения рабов. На практике деятельность энкомендеро часто сопровождалась злоупотреблениями, а попытки короны умерить их встречали ожесточенное сопротивление. Лишь к концу XVI в. энкомьенда отходит на второй план, уступая место другим формам эксплуатации.

В условиях колонизации (хотя далеко не везде) межплеменные различия среди индейцев размывались, а их языки вытеснялись испанским, который постепенно становился главным языком общения. Одновременно шел процесс смешения испанцев и индейцев – метисация; численность метисов быстро возрастала. Росло и негритянское население Вест-Индии и Бразилии, которое также стало смешиваться с белым и индейским населением. Уже в XVII в. в результате браков европейцев с негритянками в этих регионах появилось множество мулатов. Европейцы, индейцы, метисы, мулаты, негры были не только расово-этническими группами, они сильно различались и по своему социальному и юридическому статусу. Высшую группу в обществе составляли испанцы, причем уроженцы Испании смотрели свысока на испанцев, которые уже несколько поколений жили в колониях и именовались креолами, подозревая последних, зачастую не без основания, в том, что те смешивались с индейцами, не сохранив «чистую» испанскую кровь. Фактически же креолы составляли аристократию колониального общества и были относительно полноправными. Правовое положение метисов долго оставалось достаточно неопределенным, им запрещалось владеть землей, носить оружие, заниматься некоторыми ремеслами, однако они освобождались от уплаты «трибуто» и находились в целом в лучшем положении, чем индейцы.

Иезуиты в Парагвае

Особое место в истории Латинской Америки занимает так называемое государство иезуитов в Парагвае (фактически его огромная территория, достигавшая в период расцвета 200 тыс. кв. км, включала также часть земель Аргентины, Уругвая и Бразилии). В 1610 г. Общество Иисуса получило разрешение испанского монарха на управление племенами гуарани с гарантией невмешательства в их дела как светской колониальной администрации, так и местных епископов. Тогда же возникли первые управляемые иезуитами поселения индейцев (редукции). Сначала миссионеры столкнулись с большими трудностями. С одной стороны, гуарани находились на низком уровне развития, практиковали групповые браки и каннибализм; перестроить их жизнь на новых основах было сложно. С другой стороны, светские землевладельцы из соседних районов, постоянно нуждаясь в рабской рабочей силе, совершали набеги на редукции и уводили индейцев. Последнюю проблему удалось решить благодаря тому, что в 1639 г. иезуиты получили от испанской короны беспрецедентное право вооружить подвластных им индейцев огнестрельным оружием, что позволило наладить эффективную оборону редукций. Иезуиты добились быстрой и глубокой христианизации индейцев, а заодно и всеобщей грамотности, организовали эффективную хозяйственную деятельность, обеспечившую сравнительно высокий уровень жизни и своевременную уплату налогов в казну. Индейцы сообща обрабатывали земли, находившиеся в общественной собственности, успешно занимались ремеслами. Распределение носило уравнительный характер: питание, одежда и жилье были одинаковы для всех. В то же время усилия иезуитов по развитию частной инициативы не имели успеха ввиду психологических особенностей индейцев. Заботясь о нравственности своих подопечных, иезуиты тщательно ограждали их от контактов с внешним миром. Государство иезуитов отличалось стабильностью и процветало вплоть до 1768 г., когда в результате изгнания иезуитов из Испании и ее владений оно было уничтожено.

С 40-х годов XVI в. главным источником доходов испанской короны в Новом Свете была разработка богатейших месторождений серебра в Мексике и Перу. Особенно велика была роль рудников Потоси (территория современной Боливии), на протяжении долгого времени дававших свыше половины мировой добычи серебра, но и роль рудников Сакатекаса в Мексике, открытых в 1546 г., была достаточно важной. Подсчитано, что только по официальным данным, не учитывавшим масштабный контрабандный ввоз, в 1503–1650 гг. из Америки в Испанию было ввезено более 181 т золота и более 16 тыс. т серебра. Поэтому важнейшим направлением колониальной деятельности испанских властей становится обеспечение бесперебойной добычи и перевозки драгоценных металлов. Чтобы защитить ценные грузы от пиратов испанские власти собирали корабли в большие флотилии под надежным конвоем – «серебряные флоты», которые ежегодно пересекали Атлантику в обоих направлениях.

Административное устройство испанских владений в Америке

Первые пираты – французские, английские, а позже и голландские – появились у берегов Нового Света еще в начале XVI в., но широкие масштабы это явление приобрело во второй половине XVI и особенно в XVII в. Пользуясь негласной поддержкой правительств «своих» стран, которые нередко получали в их предприятиях долю прибыли, пираты все чаще нападали на испанские торговые суда и прибрежные селения Америки. Во второй половине XVI в. английский пират Френсис Дрейк, в условиях ухудшения отношений между Англией и Испанией, совершил несколько нападений на испанские порты атлантического побережья Нового Света, а в ходе плавания 1577–1580 гг. захватил богатейшую добычу и на тихоокеанском побережье.

Полемика об индейцах

Конкиста вызвала и в Америке, и в Испании широкую полемику о том, кто такие индейцы, имеют ли они душу и являются ли людьми или же созданиями дьявола, какие действия в их отношении законны и справедливы, а какие – нет. Уже в 1511 г. с проповедью против жестокостей конкистадоров выступил в Санто-Доминго доминиканец Антонио де Монтесинос. Колонисты были в ярости и обратились к королю с жалобами. При обсуждении в Испании этого вопроса было принято решение в пользу индейцев.

Законы, принятые в Бургосе (1512 г.), хотя и сохранили энкомьенду, но запретили куплю и продажу индейцев, труд детей и женщин с маленькими детьми, регламентировали условия жизни и труда. Однако эти законы не очень-то выполнялись, и не случайно в это же время испанский юрист Хуан Лопес де Паласьос Рубьос создал рекеримьенто – текст на испанском языке, который предводители отрядов, вступающих на новые земли, должны были зачитывать местному населению. Его суть сводится к следующему: короли Кастилии объявляются полноправными правителями вновь открытых земель, поскольку получили их от папы римского, который имеет право распоряжаться всеми землями мира как преемник святого Петра, получившего это право от Бога. Индейцы должны добровольно признать власть кастильских королей и принять католическую веру, иначе их заставят это сделать силой, обратив в рабство. Фактически конкистадоры стали использовать рекеримьенто (смысла которого индейцы часто не понимали) для оправдания своих жестокостей; прекрасно понимая условный характер этой процедуры, они с удовольствием пользовались ее возможностями до самой ее отмены в 1533 г.

Между тем споры о том, как следует обращаться с индейцами, продолжались, в них был вовлечен и папский престол. В 1517 г. кардинал Каэтан выступил сторонником идеи ненасильственной христианизации и подчеркивал, что у испанцев нет права вести войну против индейцев. Несколько раз провозглашались запреты обращать индейцев в рабство, которые, однако, под давлением колонистов вскоре пересматривались. В 1537 г. папа Павел III издал буллу, в которой осудил рабство индейцев.

Знаменитый теолог Саламанки Франсиско де Витория (1480/1493–1546) в своих лекциях развивал идеи Каэтана. Он говорил о естественном праве человека быть свободным, не признавал легитимной власть испанской короны над народами Америки, имеющими собственных правителей, и предлагал план мирного освоения Нового Света. Отстаивая равные права христиан и нехристиан на свободу совести, он выступал против насильственной христианизации индейцев.

Наиболее известным сторонником идеи неполноценности индейцев был известный философ, теолог и историк Хуан Хинес де Сепульведа (1490?–1573). Он в совершенстве знал латынь, на которой написаны все его сочинения, и греческий; был признанным знатоком Аристотеля, которого стремился очистить от схоластических наслоений. Как историк он ориентировался на Тита Ливия; не случайно его называли испанским Титом Ливием.

Творческое наследие Сепульведы очень обширно и многообразно. Важнейшей для него стала проблема войны, которую он сначала разрабатывал в теоретическом плане и применительно к европейским войнам Карла V, а затем распространил на Конкисту. В написанном в 1535 г. диалоге, одним из участников которого выступает выражающий точку зрения автора грек Демократ, подчеркивается, что справедливая война не противоречит ни Священному Писанию, ни естественному праву. Уже в этом трактате Сепульведа выступил убежденным защитником имперской идеологии, апологетом войн Карла V.

Спустя 10 лет Сепульведа вернулся к имени Демократа в названии самого знаменитого своего трактата – «Другой Демократ, или о причинах справедливой войны против индейцев» (1546), где выступил главным идеологом конкисты. Исходя из идей Аристотеля о неравенстве народов и подчинении слабого сильному, он обосновывал жесткие меры воздействия на индейцев, которых считал варварами, не способными к разумному самоуправлению.

Решающую роль в этой полемике сыграла деятельность историка и публициста Бартоломе де Лас Касаса (1474/1484–1566). В 1502 г. он впервые прибыл в Америку, жил на Эспаньоле, участвовал (в качестве капеллана) в завоевании Кубы, получил энкомьенду, но вскоре отказался от нее и примкнул к доминиканцам, выступившим в защиту прав индейцев. В 1515 г. Лас Касас вернулся в Испанию, чтобы привлечь внимание короны к жестокостям Конкисты и облегчить участь индейцев. Он требовал прекращения войны, возвращения свободы индейцам и совместной мирной колонизации земель Америки испанскими крестьянами и индейцами. Карл V даровал ему почетное звание Защитника индейцев; позже его называли даже Апостолом индейцев.

В 1521 г. Лас Касас попытался осуществить свои идеи, организовав в Кумане (Венесуэла) мирную колонизацию. Всё закончилось гибелью от рук индейцев множества колонистов, и Гонсало Фернандес де Овьедо потом обвинял в этом Лас Касаса. Эти события вызвали у Лас Касаса душевный кризис, он вступил в орден доминиканцев и несколько лет жил в монастыре. В 30-е годы он вернулся к проекту мирной колонизации (в Вера Пас в Гватемале), достигнув на еще не освоенной испанцами территории значительных успехов.

В поисках поддержки своей позиции Лас Касас в 1539 г. выехал в Испанию, где сблизился с испанскими гуманистами. К тому времени, во многом благодаря его энергии и авторитету, папа Павел III в 1537 г. признал индейцев полноценными людьми. Между тем взгляды самого Лас Касаса стали более радикальными, он уже исходил из естественного права людей и народов и резко критиковал имперскую политику, отрицая универсальность земной власти монарха и папы. В 1541 г. он написал историко-публицистический труд «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий», в котором изложил историю Конкисты, представив ее преступлением против «естественного, божественного и человеческого законов», несовместимым с подлинным христианством. Книга произвела сильное впечатление на комиссии правоведов и теологов, созванные Карлом V в 1542 г.; по их предложению король в 1542–1543 г. обнародовал «Новые законы», запретившие рабство индейцев и ограничившие их угнетение. Лас Касас, назначенный епископом области Чьяпас в Мексике, пытался заставить испанцев выполнять «Новые законы» и вернуться к проекту мирной колонизации, но, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением, отказался от сана и вернулся в Испанию, где продолжал борьбу за права индейцев.

Главный труд жизни Лас Касаса, «История Индий» в трех книгах, которой он занимался с 1527 г. и почти до самой смерти, охватывает события 1492–1520 гг. и содержит ценнейшие сведения о культуре, быте и нравах индейцев. Америка предстает в книге как божественный дар человечеству, прообраз будущего идеального христианства; Конкиста же оказывается историей уничтожения «земного рая» испанцами, которым индейцы имеют право сопротивляться. Оборотной стороной религиозного морализаторства Лас Касаса стала одномерность трактовки Конкисты, отказ от попыток увидеть в ней и героическое начало, воссоздать историю во всей полноте.

В 1550 г. Лас Касас и Сепульведа, давно уже полемизировавшие друг с другом, сошлись лицом к лицу в знаменитом Вальядолидском диспуте. В аргументации Сепульведы сочетались средневековые идеи о справедливости войны против неверных с представлениями Аристотеля о природном неравенстве людей и народов. Он утверждал, что народу с высшей культурой и религией дозволено подчинять варваров, которые не управляются разумно и имеют такие не совместимые с естественными законами обычаи, как антропофагия и человеческие жертвоприношения. Сепульведа считал более надежной проповедь Евангелия, которая опирается на военную силу. Он считал, что папы обладают правом заставить индейцев соблюдать «естественный закон» и могут передавать это свое право христианским государям. В свою очередь, Лас Касас, защищая свою позицию, пришел к пониманию исторической обусловленности этики и религии и по-новому осмыслил единство и стадиальность человеческой культуры. Диспут не привел к решительной победе одной из партий. Карл V, занятый европейскими делами, так и не высказал окончательного суждения, но все же склонялся скорее к точке зрения Лас Касаса.

В конце жизни Лас Касас отказался от заблуждения молодости, когда, борясь с угнетением индейцев, он допускал рабство негров, и распространил на них действие «естественного закона». В своих последних трактатах («О богатствах Перу», «Двенадцать сомнений») Лас Касас подчеркивал необходимость ухода испанцев из Индий и возвращения индейцам независимости, земель и богатств.

Творчество Лас Касаса имело огромный резонанс; его критика жестокостей испанцев в Новом Свете широко использовалась политическими противниками Испании, став одним из компонентов «черной легенды».

Хроники открытия Америки как феномен испанской культуры

Хроники открытия Америки – это обобщающее название широкого круга литературных памятников, описывающих открытие и завоевание Нового Света и в основном современные или почти современные событиям; кроме собственно хроник, это также письма, реляции, меморандумы, поэмы. Все они являются не только главными источниками наших сведений об эпохе Конкисты, но и памятниками общественной мысли Возрождения. Пожалуй, это самый важный вклад Испании в развитие мировой исторической мысли.

Нередко исследователи отмечают, что хронисты Индий были уже не испанцами, а латиноамериканцами, и, соответственно, их труды принадлежат не испанской, а латиноамериканской литературной и историографической традиции. Отчасти это действительно так: реалии Нового Света сильнейшим образом воздействовали на всех, кто хоть раз в жизни к ним прикоснулся, придавая их творчеству новые черты. Очень выразительно сказал об этом живший в Мексике хронист Бернардино де Саагун: «Природные испанцы уже через несколько лет жизни на этой земле становятся другими…; по виду похожи на испанцев, а по своим качествам таковыми не являются». Тем не менее, почти все хронисты родились, выросли и получили образование в Испании, многие там же и умерли, а некоторые вообще никогда не были в Америке. Почти во всех случаях их труды впервые были опубликованы в Испании и предназначены прежде всего для испанцев. Понять их можно, лишь рассматривая одновременно в двух контекстах: с одной стороны, реалий и культурных традиций Америки, с другой – испанской жизни и культуры.

Хронологически развитие жанра в основном укладывается в период с конца XV до начала XVII в.: от дневника и посланий Колумба до «Истории государства инков» Инки Гарсиласо де ла Вега. А с точки зрения типологии все эти памятники можно условно разделить на две группы: это хроники, повествующие о том или ином конкретном событии (завоевании державы ацтеков, первом плавании по Амазонке и т. д.) и синтетические хроники, посвященные истории Америки в целом или же какого-либо ее большого региона за длительный промежуток времени.

Становлению жанра способствовала политика испанской короны, быстро осознавшей важность сбора и хранения информации о новых землях. Для хранения всей этой документации был создан Архив Индий и официальная должность хрониста Индий.

Для хроник открытия Америки характерно тесное переплетение (в различных пропорциях) исторически достоверной информации с очевидными преувеличениями и элементами художественного вымысла. Это связано с особенностями сознания человека эпохи Возрождения, которого привлекала не только точность ученого и добросовестность свидетеля, но и личное эмоциональное отношение автора к описываемым событиям. На просторах Нового Света получила второе дыхание тяга европейцев того времени к чудесному, в девственных лесах Америки они искренне искали карликов, великанов, амазонок. И подчас были убеждены, что действительно видели их!

Еще одной характерной чертой хроник как жанра было провиденциалистское видение истории; идея создания всемирной христианской империи во главе с Испанией оправдывает для их авторов и завоевание, и необходимость обращения язычников. С этим связано и морализаторское начало, стремление осмыслить новые факты и явления с точки зрения христианской этики.

С точки зрения содержания многие хроники (и почти все наиболее знаменитые из них) синкретичны: в них описывается природа Америки, обычаи индейцев, их история до прихода европейцев, Конкиста как таковая, а иногда и последовавшие за ней события (например, раздоры в стане конкистадоров).

Хроники открытия Америки были своего рода ответом на огромный (и долгое время растущий) интерес в Европе ко всему, что скрывалось за океаном. Поэтому, если они вскоре после написания выходили в свет (а не оседали на архивных полках), то обычно становились бестселлерами, их многократно переиздавали и переводили на другие языки.

* * *

Один из первых и самых знаменитых памятников жанра вырос из писем, в которых автор рассказывал своим корреспондентам о новостях из Нового Света. Речь идет о знаменитом итальянском гуманисте Пьетро Мартире д’Ангьера (1457–1526). Почти вся его деятельность связана с Испанией, где он жил с 1487 г. и именовался Педро Мартир де Англериа. В конце жизни его заслуги как летописца открытия Америки были оценены: в 1520 г. он был назначен королевским хронистом Карла V, а с момента создания Совета по делам Индий являлся его членом.

Одним из первых Мартире д’Ангьера оценил важность открытия Америки. Заморские открытия, отразившись сначала в его письмах, с 1494 г. стали темой отдельного труда, над которым он работал до конца жизни. «Декады о Новом Свете» (1-е изд. – 1511 г.; все 8 декад включило издание 1530 г.) принесли ему славу первого историка Америки. Автор начал с предыстории плавания Колумба и довел изложение до 1525 г. Он никогда не был в Америке, но, будучи лично знаком с Колумбом и с другими мореплавателями и конкистадорами, расспрашивал их об увиденном, составив для этого специальный вопросник.

То, что книга писалась по мере совершения открытий и поступления информации о них, имело как минусы, так и плюсы: с одной стороны, неизбежно встречались неточности и ошибки, с другой, – книгу выгодно отличают непосредственность и острота восприятия нового. Из огромного потока информации о новых землях он отбирал те факты, которые, по его мнению, были «достойны памяти», и конструировал свой образ Нового Света, подчас весьма далекий от действительности. Вслед за Колумбом он переносил на Америку традиционные представления о восточных странах, заимствованные из книг античных и средневековых авторов. Он искренне верил в существование в Новом Свете сирен, амазонок и источника вечной молодости.

Индейцы предстали у Мартире д’Ангьера людьми, которые живут в гармоничном единении с природой по естественным законам, не знают частной собственности, не ведают алчности и раздоров и сохраняют добродетели, утраченные европейцами. Его труд способствовал формированию утопических представлений о Новом Свете, о «добром дикаре», живущем в «золотом веке». Благодаря ему идеи о «золотом веке» перестали быть лишь предметом абстрактных размышлений и обрели конкретные черты идеального общества, якобы существующего в Америке, а это подводило к мысли о возможности создать там совершенное общественное устройство, которой вдохновлялся Лас Касас.

Три знаменитые хроники, в которых описано испанское завоевание державы ацтеков, сильно отличаются и от «Декад», и друг от друга. Одна из них – это донесения Эрнана Кортеса (1485–1547), адресованные Карлу V. Хотя события описаны в них тенденциозно, благодаря литературному дару Кортеса его отчет стал увлекательной авантюрно-героической историей завоевания Центральной Мексики с одним героем – самим Кортесом, который предстает подлинным рыцарем.

В сходной тональности описал те же события Франсиско Лопес де Гомара (1511–1566?), который в последние годы жизни Кортеса был его капелланом. Его главный труд «Hispania Vitrix, первая и вторая части Всеобщей истории Индий» (1552–1553) – яркий образец ренессансной хроники. Открытие и завоевание Америки автор рассматривал как событие всемирного значения. Испания, по его мнению, превзошла Древний Рим во всех отношениях, в том числе и по масштабу завоеваний. Завоеванию Мексики посвящена вторая часть книги, составленная со слов Кортеса. Она содержит множество искажений фактов – по незнанию (Лопес де Гомара никогда не был в Америке) либо с целью преувеличения роли Кортеса в описываемых событиях.

Позже такую трактовку завоевания Мексики, умалявшую роль других конкистадоров, резко критиковал ветеран Конкисты и участник похода Кортеса – Берналь Диас дель Кастильо (1492/1496–1584). В своей «Подлинной истории завоевания Новой Испании» (1551–1563) он полемизировал как с Кортесом, который одному себе приписал заслугу завоевания Мексики, так и с Лас Касасом, считавшим конкистадоров преступниками. Диас же был убежден, что историю Конкисты творил не идеальный герой Кортес, а корпоративное братство солдат-конкистадоров, искавших богатства и славы. Ход истории предстал в его книге как итог взаимодействия многих участников. Простой и малообразованный человек, но очень талантливый историк и писатель, Диас показал многомерность человека, подчеркивая как алчность и жестокость конкистадоров, так и их положительные черты.

Младшим современником Мартира и крупнейшим хронистом Индий был Гонсало Фернандес де Овьедо и Вальдес (1478–1557). В полной мере человек эпохи Возрождения, он пять лет провел в Италии, был лично знаком с Леонардо да Винчи, Микеланджело и Тицианом. Затем он много лет жил в Америке, занимая различные должности в колониальной администрации и время от времени приезжая в Испанию; в общей сложности он провел в Америке около 30 лет.

В 1526 г. он опубликовал «Краткую естественную историю Индий», которая вскоре была переведена на английский, итальянский и латинский языки. В 1532 г. Карл V назначил его официальным хронистом Индий, что давало право получать всю информацию о новооткрытых землях, в значительной своей части засекреченную. В 1535 г. вышла первая часть его главного труда – «Всеобщей и естественной истории Индий, Островов и Материка моря-океана», в 1557 г. – начальные главы второй части (полностью эта часть была опубликована лишь в XIX в.). Как и другие хронисты, ставившие перед собой сходные задачи, Фернандес де Овьедо взял за образец «Естественную историю» Плиния Старшего и создал своего рода энциклопедию Нового Света, содержащую ценнейшие сведения о географии, геологии, флоре, фауне, этнографии Америки, а также о ее открытии и завоевании. Он опирался на документы и данные, полученные от участников событий, а также на богатый собственный опыт. В то же время он разделял тягу своего времени ко всему чудесному, нередко приводил рассказы о сиренах, великанах и т. д.

Приверженец имперской идеологии, Фернандес де Овьедо считал испанцев богоизбранным народом, утверждал их право владеть Новым Светом, дабы выполнить высокую духовную миссию христианизации индейцев, которых он считал неполноценными людьми; критиковал Лас Касаса. В то же время он осуждал жестокости многих конкистадоров и должностных лиц.

Крупнейшим из испанских хронистов, описавших завоевание Перу, был Педро де Сьеса де Леон (1518/1521?–1554). Главный его труд – «Хроника Перу» – состоит из четырех частей: в первой рассказывается о географии и природе Новой Гранады и Перу, о населяющих их народах, их культуре, религии, образе жизни; вторая посвящена истории инков, третья – открытию и завоеванию этих территорий, четвертая – междоусобицам конкистадоров. Подчеркивая, что индейцы – такие же люди, как европейцы, и осуждая неоправданные жестокости испанцев по отношению к местному населению, Сьеса де Леон, тем не менее, не подвергал сомнению право Испании владеть землями Нового Света и христианизировать индейцев силой.

Героическая одиссея Сармьенто де Гамбоа

Еще одним хронистом Перу был Педро Сармьенто де Гамбоа (1532–1592), незаурядный мореплаватель и ученый, биография которого могла бы составить сюжет приключенческого романа. В 1554 г. он прибыл в Новую Испанию, где из-за увлечения черной магией привлек к себе внимание инквизиции и был подвергнут публичной порке; в 1557 г. перебрался в Перу. Там он выступил инициатором и главным организатором экспедиции в Тихий океан на поиски библейской страны Офир (1567–1569), в которой командовал одним из кораблей; в результате ее были открыты Соломоновы острова. По возвращении, назначенный главным космографом Перу, он обследовал всю страну, а когда после нападения Дрейка вице-король принял решение основать укрепленное поселение на Магеллановом проливе и тем закрыть его для иностранных судов, Сармьенто де Гамбоа исследовал пролив и с удивительной для того времени точностью нанес его на карту. В 1584 г. он основал там первое испанское поселение, но без поддержки извне оно было обречено. Сармьенто де Гамбоа отправился за подкреплением в Испанию, был перехвачен английскими пиратами и привезен в Англию. Отпущенный на свободу, он возвращался в Испанию через Францию и надолго попал в плен к французским гугенотам. Последние годы жизни Сармьенто де Гамбоа провел в хлопотах о пенсии и о новой экспедиции к проливу; добившись своего, он умер на корабле вскоре после выхода в море.

Самое известное произведение Сармьенто де Гамбоа – «Индейская история» (1572). Эта хроника, посвященная истории государства инков, должна была составить вторую часть монументального труда о Перу (в первой части автор предполагал описать природно-географическую среду Перу, в третьей – историю Конкисты, но они так и не были написаны). Работа над книгой не случайно началась со второй части: таков был заказ вице-короля. В условиях подавления последних очагов сопротивления инков Сармьенто должен был обосновать справедливость испанского завоевания государства инков, что неизбежно предполагало тенденциозность изложения: автор осуждал «тиранию» инков и их «варварские» обычаи. Показательно, что сразу после завершения хроники вице-король собрал представителей инков, повелел зачитать им выдержки из нее и вынудил подтвердить ее достоверность. Несмотря на это, книга является ценнейшим источником по истории инков: Сармьенто, опросив множество стариков-индейцев и изучив архивные документы (частично не сохранившиеся до наших дней), собрал богатейшие данные, без которых сегодня не обходится ни один историк, изучающий эти сюжеты.

Хроники второй половины XVI – начала XVII в. во многих отношениях отличаются от более ранних. Их авторы сами уже не участвовали в Конкисте, однако имели возможность записать воспоминания участников; главное же – имели возможность гораздо лучше узнать языки, историю и культуру индейцев. Если в предшествовавшие десятилетия хронисты прежде всего описывали первые контакты испанцев с индейцами, Конкисту и гибель в ходе нее индейских держав, то теперь, наряду с созданием синтетических описаний Конкисты как целостного явления, самые яркие хроники – это описания индейских держав и цивилизаций во всей их полноте: природных условий, хозяйственной жизни, истории, религии, культуры.

Такими идеями руководствовался, в частности, Бернардино де Саагун (1500–1590) – одновременно богослов, историк, этнограф, лингвист. В 1529 г. он был послан миссионером в Новую Испанию, изучил язык науатль, историю и культуру ацтеков, составил трехъязычный словарь (испано-латино-науатль), преподавал в коллегии Санта Крус де Тлателолько, созданной в 1534 г. для обучения детей индейской знати.

С конца 50-х годов и до смерти Саагун с помощью своих учеников работал над огромным энциклопедическим трудом под названием «Всеобщая история вещей Новой Испании», который является бесценным источником знаний об истории и культуре ацтеков. Фактически было написано две книги: одна на языке науатль, другая – ее испанский перевод с комментариями Саагуна. В 12 книгах «Всеобщей истории» описаны история, мифология, искусство, религия, культура индейцев науа, их обычаи, право, административное устройство, хозяйство, медицина. Взяв за образец Плиния Старшего, Саагун разработал собственные принципы научного описания, классификации и рубрикации.

Хотя Саагун никогда не отступал от официальной установки на искоренение язычества, фактически он отошел от религиозно-моралистического подхода к оценке культуры ацтеков. Близкий к позиции Лас Касаса, он широко применял историко-сравнительный метод, ставил культуру ацтеков на один уровень с античной и выделял в ее развитии длительные этапы, сопоставимые с этапами развития римской культуры. Уравнивая культуры Старого и Нового Света в ценностном отношении, Саагун пришел к идее множественности равноправных культур, их исторического становления и, соответственно, к идее исторического развития человечества в целом.

Современное ему состояние индейского общества Саагун оценивал негативно, считая, что оно утратило былые нравственные ориентиры и еще не приобрело новые, христианские, которые усвоены лишь поверхностно и формально.

Не менее значителен вклад в хронистику Индий младшего современника Саагуна иезуита Хосефа де Акоста (ок. 1540–1600). Он приехал в Перу в 1571 г., а в последующие годы основал там несколько коллегий. Одна из них со временем стала «экспериментальным центром» подготовки системы миссий, в XVII в. утвердившейся в Парагвае. Достигнув в ордене высоких должностей, он объездил всю территорию вице-королевства и получил разностороннее представление о природе страны, жизни и культуре индейцев. Затем Акоста покинул Перу и, проведя около года в Мексике, вернулся в Испанию. На родине он пользовался огромным уважением: Филипп II нередко советовался с ним, а папа и кардиналы считали его самым ученым среди иезуитов.

За долгие годы жизни в Америке Акоста собрал огромные материалы для своих трудов, однако наиболее важный из них был написан уже в Испании. Это хроника в 8 книгах «Естественная и нравственная история Индий» (1590). Она очень быстро получила известность в Испании и за ее пределами: уже в 1590-е годы появились переводы на итальянский, французский, немецкий и голландский языки.

Многолетнее пребывание в Америке, изучение ее природы и культуры индейцев привели Акосту, как и многих других хронистов, к своеобразной «американизации» сознания и сделали его защитником Нового Света и его обитателей. Принципиальная новизна его труда заключалась в том, что он, как никто другой, стремился дать представление о природе, населении и истории Нового Света как целого (а не только Новой Испании или Перу) в их взаимосвязи. Акоста вписал Новый Свет в земную географию как ее органическую часть, показав, что вся Земля представляет собой взаимосвязанную систему континентов. Он отверг идею, что индейцы не составляют части рода человеческого, поскольку их предки не могли прибыть в Америку на Ноевом ковчеге. Он считал (и это положение впоследствии подтвердилось наукой), что люди появились в Новом Свете в результате миграции из Азии в Северную Америку и постепенно освоили всю Америку, создав затем развитые государства.

Последующие главы своего труда Акоста посвятил рассмотрению индейцев и их истории. Систематизировав все известные ему сведения о религиях, социальном строе, обычаях, искусстве крупнейших индейских цивилизаций – инков-кечуа и ацтеков, он воссоздал широкую панораму истории и культуры этих народов, причем первым из хронистов систематически сравнивал их друг с другом. Он считал, что история всех частей света составляет определенное единство и что Божественным провидением она движется в направлении всемирного принятия христианства, к которому державы ацтеков и инков, как и в свое время Древний Рим, были подготовлены Божественной волей. «История» Акосты – образец смелого и глубокого осмысления Нового Света и всей изменившейся после открытия Америки картины мира.

Дом Инки Гарсиласо де ла Вега в Куско

Венцом развития жанра хроник открытия Америки стало творчество Инки Гарсиласо де ла Вега (1539–1616). Внебрачный сын капитана испанских конкистадоров и внучки верховного правителя инков, Гарсиласо с детства воспринял и язык кечуа и инкскую культуру, и основы европейских знаний. В 1560 г. он переехал из Америки в Испанию, жил в Монтилье, а с 1590 г. – в Кордове. В 1563 г. отказался от данного ему при крещении имени Гомес Суарес де Фигероа и принял, не совсем законно, отцовское имя Гарсиласо де ла Вега, добавив к нему, тоже без особых оснований, титул инки. Главный труд Гарсиласо – «Подлинные комментарии инков» (1609), содержащие уникальные сведения по истории державы инков, а также их продолжение – «Всеобщая история Перу» (1617), повествующая о покорении этой страны испанцами. Гарсиласо был первым, кто осознал особенность и значение своего положения как сына двух великих культур и отразил эту двойственность в своем творчестве, одновременно восхваляя и достоинства созданного инками государства, и конкисту, разрушившую его, но зато принесшую индейцам христианство. Отстаивая идею единства мира, Гарсиласо стремился поместить исторический опыт инков в общемировой контекст.

Еще одно открытие Нового Света

С самого своего открытия Новый Свет интересовал испанцев не только своими драгоценными металлами. Уже первооткрыватели и конкистадоры с восторгом описывали американскую природу, удивляясь ее мощи и многообразию. Отвечая на огромный интерес европейских читателей к этим сюжетам, о природе Нового Света много писали хронисты Индий. Затем настал черед ученых-натуралистов, среди которых выделяются две фигуры мирового масштаба: Николас Монардес и Франсиско Эрнандес.

Николас Монардес, ученый и медик, почти всю жизнь прожил в Севилье, занимаясь врачебной практикой и торгуя медикаментами и лекарственными растениями. Все свободное время он уделял ученым занятиям, главным образом ботанике и фармакологии. Монардес написал книги на такие разные темы, как кровопускания, яды и противоядия, розы, цитрусовые, снег, железо, но его главный труд – «Медицинская история того, что привозят из наших Западных Индий» в трех частях (1565–1574). За столетие с небольшим он выдержал 42 издания на 6 языках. В этом масштабном труде Монардес впервые описал многие американские растения (кукуруза, ананас, батат, арахис), а также дал более точные и детальные описания ранее известных. Монопольное положение Севильи в контактах Испании с Новым Светом (где сам он никогда не был) позволяло ему получать образцы растений из Америки, еще не известные другим европейским ученым; многие из них он посадил в своем саду и изучал их рост. Много внимания он уделил используемым в медицине наркотическим средствам, особенно табаку, который подробно описал и опубликовал первое гравированное изображение; его труды ради получения удовольствия.

Еще более интересна фигура медика, ботаника и историка Франсиско Эрнандеса (1517–1587), одного их образованнейших людей своего времени. Как медик он следовал идеям Андреаса Везалия, с которым был лично знаком. Занимался врачебной практикой в Толедо и Севилье, затем в больнице монастыря Гуадалупе, славившейся использованием лечебных трав. В 1568 или 1569 г. стал врачом Филиппа II.

Король, желая получить точную и детальную информацию о своих владениях и их богатствах, поставил Эрнандеса во главе первой научной экспедиции в Новый Свет. Экспедиция для исследования природы (и особенно лекарственных растений) Центральной и Южной Америки планировалась на пять лет; вице-королям Новой Испании и Перу были посланы инструкции о содействии ей. В 1571 г. Эрнандес прибыл в Мексику и затем в течение трех лет изучал флору и фауну ее центральных областей (от непосильной задачи исследовать в рамках той же экспедиции природу Перу пришлось отказаться). Не ограничиваясь лекарственными растениями как таковыми, он собирал сведения о флоре Новой Испании во всем ее богатстве и многообразии, а затем еще три года обрабатывал материалы и писал на их основе свой главный труд – «Естественную историю Новой Испании». Этот написанный на латыни труд, в котором он опирался на принципы Плиния Старшего, принес ему прозвище Плиния Нового Света, тем более что параллельно с работой над ним Эрнандес перевел на испанский язык, с обширными собственными комментариями, «Естественную историю» Плиния. В 1577 г. он вернулся в Испанию и передал Филиппу II собранные материалы: живые растения, 68 мешков с корнями и семенами (некоторые растения, посаженные им в Севилье по возвращении, растут до сих пор), огромный гербарий и многие тома рисунков и текстов. Часть текстов он составил на языке ацтеков науатль, который выучил и на который перевел часть своих исследований, чтобы их удобнее было использовать на благо индейцам. Собранные Эрнандесом материалы поступили в Эскориал (где погибли в пожаре 1671 г.).

Хотя король был очень доволен результатами экспедиции, Эрнандес так и не увидел свой труд напечатанным. Отчасти это связано с ухудшившимся состоянием здоровья Эрнандеса, отчасти с огромными сложностями внутренней организации колоссального массива совершенно новых материалов: описать природу Нового Света в рамках привычных классификаций было попросту невозможно (сохранившиеся рабочие материалы ученого демонстрируют его героические усилия в этом направлении). К тому же в своей работе в Мексике Эрнандес во многом опирался на местных информаторов и исследовал индейские врачебные практики, влияние которых сделало его труд еще менее совместимым с традициями университетской науки. Наконец, полное иллюстрированное издание материалов экспедиции показалось Филиппу II слишком дорогостоящим (тут надо иметь в виду, что экспедиция задумывалась в одних исторических условиях, а заканчивалась в совсем иных). В результате король поручил итальянцу Рекки извлечь из огромного труда Эрнандеса данные, относящиеся к наиболее полезным лекарственным растениям, и кратко изложить их на латыни, адаптировав к восприятию европейского читателя и сделав удобными для использования в медицине. Рекки выполнил свою работу в 1580–1582 гг., обобщив соответствующие данные Эрнандеса в одном томе (еще один том составили иллюстрации), и уехал в Италию вместе с копией своего труда. В Испании при Филиппе II текст Рекки так и не был издан: финансовые проблемы короны нарастали, а издание, даже в усеченном виде, было дорогостоящим. Возможно, при решении этого вопроса верх взяли оппоненты Эрнандеса и Рекки, утверждавшие, что этот труд не имеет практической пользы для европейцев, поскольку растения Нового Света, выращенные в Европе, утратят свои целебные свойства.

Титульный лист главного труда Ф. Эрнандеса. 1651 г.

Уже после смерти Рекки в 1595 г. одна из копий его труда попала в Новый Свет; с нее был сделан перевод на испанский, изданный в Мехико в 1615 г. Другая копия попала в Италию, где после долгой доработки текста книга вышла в свет в 1651 г. под названием «Rerum Medicarum Novae Hispaniae Thesaurus», став самым значительным на тот момент компендиумом знаний о природе Америки. Ученые Европы узнали о труде Эрнандеса с 75-летним опозданием, причем в трактовке Рекки могли оценить его усилия по сбору материала, но не его интерпретации.

Америка в Испании

Важное и многостороннее воздействие открытия и колонизации Америки на Испанию стало ощущаться уже с конца XV в., и с этого момента ее историю уже невозможно представить себе без учета этого воздействия.

В социально-экономической сфере влияние Америки во многом было связано с масштабным ввозом американских драгоценных металлов, который вдвое увеличил количество находящегося в обращении в Европе золота и втрое – серебра, способствовав по всей Европе быстрому росту цен на предметы первой необходимости – так называемой революции цен, проявившейся в Испании раньше и сильнее, чем в других странах. «Революция цен» имела важные социальные последствия, способствуя разорению одних слоев населения и обогащению других. Значительная часть ввозившихся в Европу драгоценных металлов тут же в обмен на необходимые товары вывозилась в другие страны Европы и в Азию, однако часть этих богатств оставалась в Испании, частично вкладываясь в развитие торговли, но большей частью накапливаясь в виде сокровищ.

Еще одним важным последствием открытия и колонизации Америки стало перемещение основных торговых путей из Средиземноморья в Атлантику. В результате атлантический фасад Испании (т. е. Кастилия) процветал, а страны Арагонской Короны, по крайней мере, до середины XVII в. неуклонно теряли прежние позиции в экономике, прежде всего в торговле.

Кроме того, Америка принесла с собой новые источники сырья для испанской промышленности и новые рынки сбыта для испанских товаров. Быстрое развитие колониальной торговли привело к ускоренному развитию связанных с ней отраслей производства, переориентировало всю систему испанской торговли и способствовало смещению центра экономической деятельности в Испании с севера на юг. Связанные с открытием Америки масштабные перемены в хозяйственной жизни способствовали развитию экономической мысли, вызвав к жизни труды Аспилькуэты и Меркадо.

Началась эмиграция из Испании в Америку, вскоре ставшая регулярной и массовой. Сначала особенно ощутимая в Андалусии и Эстремадуре, позже она стала заметной и в некоторых других регионах, создавая серьезные демографические и экономические проблемы.

Обратно возвращались немногие, но среди них были разбогатевшие конкистадоры и колонисты; некоторые из них украсили свои родные города великолепными дворцами, капеллами, алтарями в соборах и монастырях. Сокровища Перу стали притчей во языцех, и таких людей часто называли перулеро, независимо от того, из какой именно части Америки они приезжали.

Поскольку экономика страны не была в состоянии обеспечивать потребности колоний, властям приходилось открывать дорогу в колонии купцам из более развитых стран, которые заодно подчиняли себе, в той или иной степени, и экономику метрополии. «Испания стала Индиями для иностранцев», – жаловались уже в середине XVI в. депутаты кастильских кортесов.

Не менее важным было воздействие Америки на политическую историю Испании. Благодаря американскому серебру Испанская монархия располагала источником огромных доходов, не зависевших от развития самой метрополии, что позволяло монархам вести активную и дорогостоящую внешнюю политику. В то же время с середины XVI в. Англия, а с конца столетия и Республика Соединенных провинций начинают проникать в Новый Свет. Сначала не имея возможности там закрепиться, они, тем не менее, успешно занимались контрабандной торговлей и пиратством, перераспределяя в свою пользу часть ресурсов Испанской Америки.

Севилья

Севилья, средоточие колониальной торговли и в целом связей с Новым Светом, переживала в XVI – начале XVII в. удивительное время. Город рос как на дрожжах, на какое-то время став самым большим в Испании. Деловая жизнь била ключом, разноязыкая толпа заполняла центральные площади и торговые улицы. Показателем экономического роста было постоянно ведущееся строительство: возводились церкви и монастыри, дворцы знати и дома купцов, склады и общественные здания. Огромные доходы от колониальной торговли привлекали к участию в ней дворян, которые обычно сторонились этого занятия.

Вид Севильи во второй половине XVI в.

Главными событиями, определявшими ритм севильской жизни (а в какой-то степени и всей экономической жизни Испании), были отплытие и прибытие «серебряного флота», состоявшего из нескольких десятков кораблей. Раз в год флот отправлялся в Америку и раз в год возвращался назад. Как правило, система функционировала очень четко, но если вдруг корабли гибли в штормах или попадали в руки пиратов, это тут же вызывало цепную реакцию банкротств по всей Испании. Поэтому перед прибытием флота все жили в тревожном ожидании, а когда корабли наконец показывались на горизонте, город ликовал, в церквах служились благодарственные молебны.

К отправлению флота заготавливались товары со всей Испании: вино и оливковое масло Андалусии, сукна Старой и Новой Кастилии, ртуть рудников Альмадена (необходимая для получения серебра из руды). Однако не слишком развитая испанская экономика не могла обеспечить огромный американский рынок всеми необходимыми товарами, и в Севилью приходили суда из Германии, Франции, Голландии с товарами, предназначенными для Америки. Из-за недостатка складов товары часто лежали прямо на берегу реки, между нею и городской стеной; здесь же шла бойкая торговля. По реке сновало огромное количество парусных и гребных судов и лодок. На погрузке и разгрузке кораблей часто подрабатывали многочисленные севильские бродяги – пикаро (т. е. плуты), которые доставляли много хлопот служителям закона.

Немалым было влияние Америки на быт и кухню испанцев, а за ними и остальных европейцев. Уже с конца XV в. начался ввоз в Испанию новых сельскохозяйственных и технических культур (картофель, кукуруза, томаты, какао, табак) и, хотя их внедрение в силу консервативности сознания подавляющего большинства потенциальных потребителей затянулось надолго, со временем они заметно изменили рацион испанцев, да и всех европейцев, совершив своего рода «пищевую революцию». Особенно велико было значение картофеля, который, став для бедняков заменителем хлеба, заметно снизил угрозу голода в Европе Нового времени.

В Америке перед испанцами действительно открылся Новый мир. Античные и средневековые мифы были опровергнуты, появился новый обширный материал для развития естественных наук, этнографии, истории, языкознания, общественной мысли. Приобретая опыт общения с носителями иных культур и религий, испанцы, с одной стороны, лучше осознавали самих себя, свое культурно-историческое единство. С другой стороны, больше узнавая об индейцах, они убеждались, что мир многолик и что европейцу есть чему поучиться у обитателей заморских земель. Размышления о «золотом веке» и неиспорченности обитателей Америки перекликались с важнейшими идеями Возрождения. Испанские гуманисты, такие как Лас Касас или епископ Васко де Кирога, неоднократно пытались в Новом Свете воплотить в жизнь идеи «Утопии» Томаса Мора или близкие к ним. С Новым Светом тематически связана и одна из самых интересных испанских утопий XVI в. – «Сновидение» Хуана Мальдонадо.

Образы дальних стран вошли в испанскую, а затем и в европейскую литературу и искусство. Между Испанией и Америкой установились тесные литературные связи. Креолы составляли немалую часть потребителей испанской книжной продукции. В свою очередь, колониальная литература расходилась и в Испании. Сервантес и Лопе де Вега лично знали некоторых литераторов Новой Испании и Перу и внимательно следили за всем, что там издавалось, не скупясь на похвалы литературе Нового Света и предрекая ей грядущую славу. Лучшие испанские драматурги отдавали дань латиноамериканским сюжетам («Новый мир, открытый Христофором Колумбом» Лопе, трилогия о братьях Писарро Тирсо де Молины, «Заря Копакабаны» Кальдерона).

Раздел 3. Испания в XVII в.: экономика, общество, государство, культура

[16]

Глава 1. Испанская монархия в начале XVII в.

Испанская монархия вступила в XVII век огромной и могущественной державой. Помимо всего Пиренейского полуострова в ее состав входили южная часть Нидерландов, Франш-Конте и Шароле, Неаполитанское королевство, Сицилия, Сардиния, Миланское герцогство и необозримые колониальные владения: Америка от Калифорнии до Огненной Земли, Филиппины, португальские колонии в Африке, Азии и Америке.

Испанских королей XVII в. иногда называют «младшими Габсбургами» (Austrias menores), чтобы отличить от «старших Габсбургов» (Austrias mayors) – Карла V и Филиппа II, правивших в XVI в. и являвшихся гораздо более значительными государственными деятелями. Правление каждого из «младших Габсбургов» отличалось своими особенностями, что позволяет историкам, хотя и с оговорками, выделять в испанской истории XVII в. периоды «по царствованиям». Правление Филиппа III (1598–1621) – сравнительно мирный период в истории Испании, когда страна довольно долго не вела больших войн. Но именно в это время усугубились многие внутренние проблемы. При Филиппе IV (1621–1665) Испания попыталась вернуть утраченные позиции и с этой целью провести реформы, которые, однако, в условиях непрерывных войн не получили развития. Кризисные явления в стране нарастали, и именно в это время Испанская монархия, потеряв Португалию и едва не утратив Каталонию, рассталась с надеждами восстановить свою гегемонию в Европе. Наконец, при Карле II (1665–1700) страна медленно выходит из кризиса, сумев показать соперникам свою способность к сопротивлению и обойтись сравнительно небольшими территориальными потерями.

Новые люди у власти

Когда сын Филиппа II принц Филипп стал новым королем Испании, ему было 20 лет. Отец скептически относился к его качествам правителя, к тому же принц в детстве и отрочестве много болел, однако он получил соответствующее его высокому предназначению образование, а в последние годы правления Филиппа II, когда тот был болен, участвовал в делах управления. Первое время после воцарения с ним связывали много надежд, нового монарха дружно хвалили иностранные послы, отмечавшие его энергию. Многие, устав от слишком долгого правления его предшественника, ждали перемен.

Через некоторое время эти настроения понемногу сошли на нет. Король мало занимался делами управления, придворные праздники явно занимали в его жизни гораздо больше места, чем в жизни его отца. Вопросы практического управления монархией он поручил своему фавориту Франсиско Гомесу де Сандоваль и Рохас (ок. 1552/1553–1625), маркизу Дения, которому он вскоре после воцарения пожаловал титул герцога Лермы и важные посты при дворе; все важные бумаги должны были отныне проходить через руки фаворита. Выходец из аристократического рода, в 1590-е годы тот получил должность при дворе наследника престола и подчинил слабохарактерного принца своему влиянию. Став королем, Филипп захотел иметь рядом с собой опытного государственного деятеля, к которому бы питал доверие. Контролируя доступ к монарху и назначение на важнейшие должности, Лерма занимал ключевые посты сам либо передавал их своим людям. С конца 1598 г. по 1618 г. герцог фактически управлял государством; с 1612 г. он даже мог за короля подписывать многие административные распоряжения. Однако его власть основывалась исключительно на королевском благоволении, и у него были могущественные недруги, против которых он был бессилен (хотя и они не могли его свалить). Это прежде всего супруга короля Маргарита Австрийская и его тетка Мария, вдова императора Максимилиана II, которая доживала свой век в Мадриде в монастыре Дескальсас Реалес.

Герцог Лерма

Их недовольство вызывало прежде всего корыстолюбие и тщеславие Лермы, который направил свои основные усилия на личное обогащение. Одной из самых скандальных была история переезда королевского двора в Вальядолид в 1601 г. и его возвращения в Мадрид в 1606 г. Лерма, владевший в Вальядолиде дворцами и иной собственностью, был главным инициатором и самого переезда, и возвращения обратно, заработав на этом огромные суммы. Значительную часть этих средств он, в соответствии с обычаями высшей аристократии, потратил на украшение своего городка Лерма, где был создан один из лучших архитектурных ансамблей того времени.

Еще большее недовольство вызывали назначенные Лермой на высокие посты люди, которые в плане коррупции могли соперничать со своим патроном. В некоторых случаях Лерма не мог или не хотел защитить своих протеже. В 1606 г. были арестованы по обвинению в расхищении государственных средств высокопоставленные чиновники и ставленники Лермы граф Вильялонга и Алонсо Рамирес де Прадо; оба они позже умерли в заключении. Однако самый известный ставленник Лермы, «фаворит фаворита» Родриго Кальдерон, получивший от короля, по представлению Лермы, титул маркиза Сьете Иглесиас, долго оставался неуязвим, хотя он, как никто другой, злоупотреблял своим высоким положением и стяжал несметные богатства.

Видя рост недовольства и предчувствуя опалу, Лерма добился от папы Павла V кардинальской шапки. В 1618 г. интригу против отца возглавил его собственный сын герцог Уседа, который и стал новым королевским фаворитом; Лерма был удален от двора, а после смерти в 1621 г. Филиппа III подвергся преследованиям и был вынужден вернуть часть своего огромного состояния; видимо, лишь кардинальский сан спас ему жизнь.

Зато за своего бывшего патрона сполна ответил Родриго Кальдерон. Его так ненавидели, что новые власти в 1621 г. сочли за лучшее отправить его на плаху. Однако перед казнью дон Родриго явил такую твердость духа, столь изящным движением скинул на плечи капюшон, что в одночасье превратился в героя и любимца толпы. Его личные вещи продавали за огромные деньги как реликвии, и возникла даже поговорка: «быть надменнее, чем дон Родриго в петле» (хотя на самом деле, будучи дворянином, он был обезглавлен).

Независимо от личных качеств Лермы, институт, который он воплощал, был необходим короне; не случайно сходные явления примерно в это же время наблюдаются и в других странах. В Испании особая роль королевских доверенных лиц (validos), которым монархи передавали важнейшие рычаги управления, стала отличительной чертой всего XVII в. Некоторые из этих доверенных лиц фактически обладали властью первого министра, но она основывалась исключительно на отношении короля и всегда была ограничена влиятельной оппозицией. Появление этого института было вызвано растущей сложностью дел управления, и в то же время разграничение высшего титула и повседневного осуществления власти освобождало короля от возможной критики. Общая черта всех фаворитов – управление через голову советов, с помощью небольших хунт, составленных из доверенных лиц, а также делегирование части своих функций помощникам и передача ключевых должностей клиентеле из друзей и родственников. Эффективность системы зависела от талантов и деловых качеств доверенных лиц, но сложнейших задач, стоявших перед страной, решить не смог ни один из них.

Внешняя политика

Оценивая деятельность Филиппа III и его фаворитов, нельзя не учитывать, что он получил от отца очень тяжелое наследство. Если с Францией незадолго до смерти Филиппа II был заключен мир, то с Англией и Соединенными провинциями Испанская монархия по-прежнему находилась в состоянии войны. Между тем страна была разорена, в 1597 г. правительству пришлось в очередной раз объявлять государственное банкротство, северные области Кастилии опустошала эпидемия чумы. Парадокс, однако, заключался в том, что, хотя дальше вести войну было невозможно, но отказаться от активной внешней политики, уступить в любой мелочи значило подвергнуть Испанскую монархию риску цепной реакции распада, и противники мирных инициатив постоянно на это указывали.

Первые внешнеполитические начинания Филиппа III оказались неудачны. Отправленная в 1601 г. испанская экспедиция на помощь ирландцам, боровшимся против Англии, в 1602 г. завершилась провалом. Попытка отправить флот в Северную Африку тоже не принесла успеха. Единственным успехом этих лет оказалось взятие в 1604 г. испанскими войсками стратегически важного и очень хорошо укрепленного порта Остенде в Нидерландах, который они осаждали с 1601 г. Однако эта победа стоила огромных человеческих жертв и материальных затрат, а в целом положение в Нидерландах после нее не слишком изменилось.

Становилось всё очевиднее, что страна больше не может вести полномасштабные военные действия, и вскоре начались переговоры о мире. Смерть Елизаветы Тюдор многое изменила, новый король Джеймс (Яков) I Стюарт смотрел на отношения Англии с Испанией совсем иначе, и в 1604 г. в Лондоне был заключен достаточно благоприятный для Испании мир, в 1605 г. окончательно утвержденный в Мадриде.

Вскоре после Лондонского мира стало очевидно, что и военные действия в одних только Нидерландах ложатся на страну слишком тяжелой ношей. В 1606 г. там взбунтовались испанские войска, долго не получавшие жалованья; очередное банкротство в 1607 г. заставляло поторопиться. К тому времени возвращение северных провинций в состав Испанской монархии уже казалось нереальным, и военные действия подстегивались главным образом голландской агрессией против испанских и португальских колоний. После долгих переговоров с Республикой Соединенных провинций в 1609 г. было подписано Двенадцатилетнее перемирие, по которому Испания de facto вынуждена была признать независимость своих бывших подданных (de jure это было закреплено по Вестфальскому миру 1648 г.). Период 1609–1621 гг., когда Испания не вела больших войн, вошел в историй как Pax Hispanica.

Англо-испанские переговоры в Лондоне. 1604 г.

Отношения с Францией, к концу правления Генриха IV вновь ставшие очень напряженными, значительно улучшились после убийства французского короля в 1610 г.: в малолетство Людовика XIII Франция не была заинтересована в крупномасштабном конфликте. В 1612 г. была достигнута договоренность о браках короля Людовика с дочерью Филиппа III Анной Австрийской и наследного принца Филиппа (будущего Филиппа IV) с сестрой Людовика Изабеллой. Однако противоречия между двумя странами (в Северной Италии, на Рейне и в целом в вопросе о европейской гегемонии) сохранялись и к концу правления Филиппа III вновь обострились. Консолидации усилий испанских и австрийских Габсбургов способствовал заключенный в 1617 г. так называемый договор Оньяте (получивший название по имени испанского посла в Вене Иньиго Велеса де Гевара и Тассис, графа Оньяте). Филипп III пошел на уступки в вопросе о своих правах на наследство Австрийских Габсбургов, а в обмен получил необходимый для Испании контроль над прирейнским участком так называемой Испанской дороги – системы сухопутных коммуникаций, соединяющих испанские владения и зоны влияния в Северной Италии с Нидерландами.

Решающее столкновение произошло в Тридцатилетней войны, в которую Испания вступила еще в конце правления Филиппа III. Именно ее позиция более всего способствовала тому, что региональный конфликт между католиками и протестантами Империи перерос в первую общеевропейскую войну. Решающую роль в определении ее позиции сыграли, наряду с религиозными мотивами и соображениями солидарности с родственной австрийской ветвью Габсбургов, жизненные интересы Испанской монархии, в частности, на Рейне, где проходила Испанская дорога.

Изгнание морисков

Полученную мирную передышку правительство Лермы использовало для подготовки и осуществления изгнания морисков – потомков испанских мусульман. Хотя они приняли христианство еще в конце XV – начале XVI в., многие подозревали их в тайной приверженности исламу и враждебности по отношению к христианам. В испанском обществе мориски были бедной и социально приниженной группой; при этом в Валенсии они составляли почти треть населения. Поскольку на их труде основывалось процветание многих сеньоров, те пытались защищать их от нападок. Но на рубеже XVI–XVII вв., с нарастанием кризисных явлений, все громче слышались голоса политиков, говоривших о враждебности морисков по отношению к христианам, об их возможном союзе с турками и с пиратами Северной Африки, о том, что эту карту может попробовать разыграть Генрих IV Французский. Служители церкви, в свою очередь, подчеркивали провал культурной ассимиляции и христианизации морисков.

Рупором сторонников радикального решения вопроса стал архиепископ Валенсии Хуан де Рибера. Считая сохранявшуюся обособленность морисков доказательством их тайной приверженности исламу и угрозой для христиан, он настойчиво убеждал Филиппа III в необходимости изгнать всех морисков из Испании и составил проект, в котором предлагал, в частности, конфисковать в казну все имущество морисков, обращать их в рабство для работы на галерах и в шахтах, запретить родителям, покидающим Испанию, брать с собой малолетних детей. В сильно смягченном варианте этот проект лег в основу королевского указа 1609 г. об изгнании морисков.

Изгнание морисков

Изгнание было осуществлено в 1609–1614 гг. Морисков под конвоем отправляли в средиземноморские порты, а оттуда перевозили в Африку. Эта жестокая мера, направленная на достижение религиозного единства страны и ее безопасности в условиях враждебного окружения, была одобрена большинством населения, но имела тяжелые демографические и экономические последствия. Страна потеряла, по разным подсчетам, от 270 до 400 тыс. жителей, преимущественно земледельцев и ремесленников. Вместе с жертвами чумы 1596–1602 гг. демографические потери за одно десятилетие составили около 10 % населения.

Проблема упадка Испании

Уже в самом начале XVII в. проницательные современники, впечатленные размахом перемен к худшему, которые к тому же казались бесконечными, стали рисовать портрет Испании своего времени в мрачных тонах, часто преувеличивая черты упадка и сурово осуждая своих соотечественников.

Упадок, кризис или «упругость»?

Нередко современники сравнивали Испанскую монархию с Римской империей и приходили к выводу, что, пережив, подобно Древнему Риму, эпоху расцвета и величия, достигнув вершины своего могущества, Испания обречена последовать примеру Рима и в другом: за расцветом неминуемо следует упадок. Знаменитый дипломат, писатель и политический мыслитель своего времени Диего де Сааведра Фахардо в одной из своих книг отмечал, что когда империи и монархии достигают вершины своего развития, им остается только непрерывно опускаться вниз. Многие современники считали, что на этой стадии равновесия быть не может: можно двигаться либо вверх, либо вниз. Сходные идеи высказывали и политические противники Испании, прежде всего французские и английские публицисты. Под пером испанских и иностранных авторов сформировался комплекс представлений об упадке Испании, который оказался – в качестве отрицательного примера – востребован в эпоху Просвещения. Просветители закрепили идею «упадка Испании» своим авторитетом, и в дальнейшем она тяготела над многими поколениями историков. Лишь во второй половине XX в. стали слышны голоса ученых, не удовлетворенных этим термином, подчеркивавших, что он требует важных оговорок и слишком прост для сложных перемен в жизни Испании XVII в. В качестве альтернативы, хотя тоже не безупречной, историки предлагают термин «кризис», который понимают как ключевой момент эволюции системы: от решений, принятых в это время, зависит сценарий последующего развития событий. С другой стороны, кризис нередко воспринимался современниками, а затем и историками, в медицинском смысле – как критическая точка болезни, за которой следует выздоровление, восстановление социального организма. Не случайно получает распространение сравнение Испании с Фениксом, возродившимся из пепла.

В последнее время стала популярной метафора из области физики: говорят об «упругости» Испанской монархии, оказавшейся способной восстанавливать свою первоначальную форму после воздействия сильнейшего давления, казалось бы, необратимо деформировавшего ее.

Как бы ни называть этот феномен испанской истории XVII в., за ним стоит вполне определенная реальность. Кризисные явления, под знаком которых прошла значительная часть века, проявились в самых разных сферах: демографической, экономической, социальной, политической, военной. С конца XVI в. проблемы множатся, а в середине XVII в. кризис достиг апогея. Самым очевидным его проявлением стало сокращение населения. Частые неурожаи, неумеренный рост налогов и сеньориальных платежей приводили к разорению земледельцев и обезлюдению деревни. Покидая деревни, люди скапливались в городах, но именно города особенно страдали от опустошавших страну эпидемий. Самой смертоносной была чума 1647–1654 гг. Так, Севилья только в 1649 г. потеряла более половины своего населения. Существенными факторами сокращения населения стали также изгнание морисков, военные потери и эмиграция в Америку. Лишь в первые годы XVIII в. население вновь достигло уровня конца XVI в. – 8 млн человек. В то же время происходило его перераспределение по территории страны: центральные районы Кастилии в XVII в. так и не восстановились, в то время как число жителей средиземноморской периферии (особенно Каталонии) и некоторых других районов несколько возросло.

Резко сократилась деловая активность во всех областях экономики, которая и в XVII в. сохраняла многие черты, характерные для Средневековья. Собственниками большей части земли по-прежнему являлись крупные светские и духовные сеньоры; некоторые из них сосредоточили в своих руках сеньориальную власть над сотнями городков, сел и деревень.

Титулованная аристократия – нескольких сотен самых богатых, знатных и влиятельных семейств страны, прежде всего кастильских – располагала баснословными богатствами и огромным влиянием. Если в XVI в. численность этой социальной группы росла относительно медленно, то при Филиппе III началась настоящая «инфляция почестей»: за 23 года его правления было пожаловано больше высших титулов, чем за 80 лет правления его деда и отца. Политика королевской власти, сохранявшей жесткие правила майората, искусственно защищала высшую знать от разорения, но тем самым ограничивала земельный рынок; минимальны оказывались и возможности сеньоров внедрять передовые методы хозяйствования.

Последствия ввоза серебра из Америки отрицательно сказались на промышленном производстве, особенно суконном, которое, при отсутствии последовательной протекционистской политики короны, не могло конкурировать с иностранным. К XVII в. экономика Испании уже настолько зависела от своевременного прихода «серебряных флотов» из Нового Света, что сокращение поступлений из Америки оказалось для нее болезненным. Оно было вызвано увеличением расходов на добычу серебра, удержанием растущей его части в пользу колониальных властей, трудностями в обеспечении, взамен вывозимых драгоценных металлов, американского рынка необходимыми товарами, изъятием части золота и серебра другими странами путем контрабандной торговли и пиратства.

Хотя кризисные явления в разной мере затронули разные регионы и разные отрасли экономики (так, производство оружия и кораблестроение, пользуясь поддержкой государства, пострадали меньше), в целом промышленность не восстановилась до конца XVII в. Внешняя торговля – и атлантическая, и средиземноморская – сокращалась и переходила в руки иностранцев. С 20-х годов начался спад колониальной торговли, особенно после того, как в 1628 г. голландские корсары захватили «серебряный флот».

Почти весь XVII век Испанская монархия жила в условиях непрерывных войн и связанного с ними постоянного финансового дефицита. Правительство пыталось изыскивать новые источники пополнения казны (новые налоги, продажа должностей, рент и юрисдикций, даже права голоса в кортесах, требования «добровольной» помощи у институтов и частных лиц, систематические неплатежи по государственным процентным бумагам). Всего этого не хватало, и в ход шла порча монеты. Это позволяло в нужный момент быстро получить необходимую сумму, но имело серьезные негативные последствия: быстрый рост инфляции, особенно значительной на фоне «революции цен», «кризис доверия» населения к правительству, рост социальной напряженности. Замена серебряной монеты деньгами из сплава серебра и меди (в котором серебра становилось все меньше) наглядно обозначила переход от экспансии к стагнации и упадку. Государство все хуже справлялось с трудностями, периодически объявляя банкротство (1607, 1627, 1647 гг.). Отдельным частям монархии, не получавшим помощи из центра, приходилось самим заботиться о своих интересах. В них нарастали настроения сепаратизма, что едва не привело в 1640-е годы к распаду монархии.

Кризисные явления в промышленности, торговле и финансах повысили ценность земли и сделали ее покупку оптимальным вложением капиталов. В то же время, стремление сеньоров любыми способами обеспечить рост ее доходности вызвало в XVII в. так называемую сеньориальную реакцию – широкое наступление сеньоров на права крестьян, проявившееся в изъятии у земледельцев земель, находившихся в общем пользовании и необходимых для ведения хозяйства, а также в попытках восстановить давно уже не взимавшиеся повинности. Вместе с растущим налоговым гнетом и неурожаями это привело к упадку крестьянского хозяйства и к росту недовольства. Множилось число нищих. В крупных городах скапливались тысячи бродяг – пикаро, жизнь которых описывает особый жанр испанской литературы – плутовской роман, возникший как раз на рубеже XVI–XVII вв. Нищих выдворяли из городов, ссылали на галеры, но в борьбе с этим злом не помогали ни репрессии, ни создание для них специальных приютов.

Одновременно увеличились удельный вес и влияние привилегированных слоев (рост числа титулов, продажи сеньорий и званий кавалеров духовно-рыцарских орденов, продажи и узурпации дворянских званий), выросла и роль аристократии в управлении страной, ее представители теперь занимали важнейшие посты в управлении государством, причем не только в качестве valido. В XVI в. это случалось сравнительно редко: и Карл V, и Филипп II использовали аристократов в качестве военачальников, дипломатов и вице-королей, но сравнительно редко доверяли им высшие посты в центральном управлении.

Дополнительную социальную напряженность в обществе по-прежнему создавали статуты «чистоты крови», хотя периодически звучали предложения отменить или хотя бы ограничить их.

Купцы и финансисты, чьи занятия стали менее надежными и выгодными, отказывались от них, вкладывали деньги в землю и аноблировались. Становясь дворянами, они принимали систему ценностей этого сословия, а их возвышение укрепляло в обществе веру во всевластие денег, перед которыми должны потесниться честь и благородство. В то же время торгово-предпринимательские слои оставались слабыми.

В меньшей степени кризисные явления затронули духовенство, получившее на Тридентском соборе четкую программу действий; влияние клира на общество в XVII в. усилилось. Глубокая, доходившая до экзальтации религиозность испанцев имела в это время свои особые черты. По представлениям испанцев, их держава воплощала – перед лицом разделенной противоречиями Европы – идеал политического и религиозного единства. Они видели себя богоизбранным народом, составляющим главный оплот католицизма, со всех сторон осажденный врагами: скрытыми и явными протестантами, мусульманами, иудеями… Нетерпимость по отношению к врагам, хотя во внешней политике от нее все чаще приходилось отступать, внутри страны казалась естественной и необходимой.

Хотя полное единообразие религиозной ортодоксии оставалось недостижимым идеалом, ее воздействие на культуру и всю жизнь общества было здесь сильнее, чем где бы то ни было. Однако повышенный накал религиозной жизни сочетался, особенно в глухих деревнях, с традициями язычества и магии.

Показателем возросшего социального напряжения в деревне и в городе стало более широкое, чем прежде, распространение «охоты на ведьм», особенно в северных провинциях – Галисии и Стране Басков (хотя в Испании этот феномен никогда не достигал таких масштабов, как в некоторых других странах). Инициаторами преследований ведьм обычно выступали не инквизиторы, а односельчане обвиненных.

Социальное недовольство неоднократно прорывалось в восстаниях, причинами которых чаще всего выступали дороговизна продовольствия, злоупотребления сеньоров, попытки властей ввести новые налоги или увеличить прежние. Эти восстания были подавлены, но в ряде случаев властям пришлось пойти на уступки. Еще одной из форм социального протеста в сельской местности стал разбой, особенно распространенный в Валенсии и в Каталонии.

В области внутренней политики кризисные явления проявились в уменьшении эффективности аппарата управления, а позже и событиях 40-х годов XVII в., так или иначе ослабивших Испанскую монархию: в сепаратистском движении в Португалии и Каталонии, в восстаниях в итальянских владениях Испании, в заговорах знати против короля.

Внешнеполитической составляющей упадка Испании стал кризис имперской политики, вызванный недостаточностью необходимых для ее проведения финансовых и людских ресурсов. В условиях временно сократившегося поступления американского серебра усиление налогового пресса, порча монеты, приостановки платежей по долговым обязательствам приводили лишь к дальнейшему ухудшению ситуации. Наиболее дальновидные политики искали пути выхода из этой ситуации, стремясь избежать территориальных потерь и утраты прежнего влияния в международных делах.

Глава 2. Эпоха Оливареса: реформы на фоне войны

Уже в правление Филиппа III наиболее проницательные современники отчетливо понимали, что образ победоносной и процветающей монархии, который пыталась поддерживать официальная пропаганда, расходится с действительностью. Они предлагали различные реформы, чтобы вывести страну из состояния упадка. При Филиппе IV (1621–1665), царствование которого оказалось одним из самых продолжительных во всей испанской истории (более 44 лет), были предприняты попытки воплотить некоторые из них в жизнь.

Король и министр

В 1621 г. новым правителем Испанской монархии стал Филипп IV. Юному королю еще не исполнилось и 16 лет, он был честолюбив и энергичен. Он был прекрасным фехтовальщиком и наездником, заядлым охотником и поклонником боя быков. В историю он вошел как один из самых значительных меценатов своего времени; страстный любитель живописи и театра, он покровительствовал Веласкесу и Кальдерону. Однако он получил не самое лучшее образование и, конечно же, на первых порах ощущал недостаток жизненного и политического опыта.

Филипп IV. Портрет кисти Веласкеса

В 1615 г. принц женился на Изабелле Бурбон, дочери Генриха IV, которая была на два года его старше. Как всегда бывало в случае столь раннего брака, жить совместно они начали лишь через несколько лет. Однако уже в 1615 г. у Филиппа появился собственный двор, занявший северное крыло мадридского Алькасара. Герцог Лерма, чтобы обеспечить себе контроль над наследником, назначил на ключевые должности при его дворе своих сыновей, герцога Уседу и графа Сальданью, но опытный царедворец допустил ошибку – недооценил графа Оливареса, который тоже получил придворную должность, хотя и менее значительную.

Путь к вершине власти

Гаспар де Гусман граф-герцог Оливарес (1587–1645) был младшим сыном в семье, которая, в свою очередь, являлась боковой ветвью могущественного и разветвленного рода Гусманов – герцогов Медина Сидония. Печально знаменитому флотоводцу, возглавлявшему поход «Непобедимой армады», он приходился троюродным братом. Детство Гаспар де Гусман провел в Италии, где его отец был вице-королем Сицилии, а затем Неаполя. В качестве младшего сына он предназначался к церковной карьере и потому получил прекрасное образование в университете Саламанки, хотя и незавершенное, поскольку после внезапной смерти старшего брата отец призвал его к себе и начал готовить к новой стезе. После смерти отца Гаспар де Гусман унаследовал титул и владения, а вместе с ними и соперничество со старшей ветвью Гусманов; позже, когда он станет всемогущим министром, не в последнюю очередь он употребит свою власть для того, чтобы его ветвь считалась главной. Умный, образованный, энергичный и честолюбивый, он довольно быстро приобрел влияние на принца Филиппа.

После отставки Лермы быстро возвысился дядя Оливареса Бальтасар де Суньига, опытный дипломат и государственный деятель. А после того, как 31 марта 1621 г. умер Филипп III, события стали разворачиваться с головокружительной быстротой. В государственных делах герцога Уседу тут же сменил Суньига, в придворных – Оливарес, который сразу же стал грандом Испании. Вскоре Суньига умер, и Оливарес взял дела в свои руки; в 1625 г. он получил титул герцога и стал именоваться графом-герцогом Оливаресом.

Министр пользовался абсолютным доверием короля, который, однако, отнюдь устранился не полностью от государственных дел. Всё то долгое время, пока Оливарес находился у власти, ему противостояла сильная аристократическая оппозиция, активизировавшаяся по мере усугубления внутренних и внешних проблем и в конце концов сыгравшая свою роль в падении королевского фаворита.

Начало правления Филиппа IV воспринималось многими современниками как предвестие нового золотого века. Новые министры собирались наказать виновных в злоупотреблениях прошлого царствования и осуществить амбициозную программу реформ с целью восстановления могущества Испании. Велись речи и о том, что именно внешняя политика предшествующего правительства, излишне миролюбивая, привела к утрате Испанской монархией прежних позиций и авторитета.

Подобно своему сопернику кардиналу Ришелье, который занимал сходное положение при короле Франции (любопытно, что в жизненном пути этих двух политиков поразительно много общих черт), Оливарес стремился возвеличить свою страну и ее монарха как самого могущественного в мире. Для достижения этой цели он готов был преодолеть любые препятствия: привилегии корпораций и провинций, практические и юридические ограничения королевской власти, спесь знати и своекорыстие городских олигархий. Оливарес видел в Испанской монархии множество недостатков, которые пытался исправить с помощью реформ. Более всего он жаждал преодолеть провинциальный партикуляризм монархии, унифицировав управление, законодательство и налоговую систему ее окраин по кастильскому образцу. Обращаясь к королю, он подчеркивал, что тот должен стать настоящим королем Испании, а не королем Кастилии, Арагона, Валенсии и т. д.

На первых порах Оливарес сумел обуздать коррупцию, нравы при дворе и в столице на какое-то время стали более строгими, скомпрометировавшие себя сподвижники Лермы ушли со своих постов, а некоторые наиболее одиозные понесли наказание. Оливарес принял меры с целью остановить сокращение населения (ограничение ухода в монашество, помощь многодетным семьям, привлечение ремесленников-иммигрантов), сократил число чиновничьих и придворных должностей, ввел законы против роскоши. Он пытался упорядочить налоговую политику, прекратить порчу монеты и обуздать инфляцию. Он стремился заинтересовать дворянство военной службой, а податное сословие – предпринимательством, имел проект создать своего рода ссудные банки для поощрения торговли и аграрной деятельности.

Внутренние реформы с самого начала были тесно увязаны с восстановлением утраченной репутации Испанской монархии на полях сражений. И король, и его министр, вступая в войну, вряд ли предполагали, что она может продлиться так долго и потребует таких колоссальных средств. Но когда война уже началась, необходимость добывать для нее деньги тут же оказалась в прямом противоречии с возможностью проводить реформы. Необходимые для успеха в войне меры Оливареса по централизации и унификации страны, накладываясь на тяготы военного времени, неминуемо должны были вызвать ожесточенное сопротивление. В конечном счете почти все внутренние реформы, впрямую не связанные с усилением военного могущества страны, из-за нехватки денег откладывались до достижения окончательной победы над врагами.

Оливарес был убежден, что от полной мобилизации людей и ресурсов зависит само существование Испанской монархии. Ради победы над главным противником – Францией – искренний и убежденный католик Оливарес готов был даже пойти на союз с гугенотами, подчиняя религиозную сторону дела государственной необходимости. Считая, что «деньги – это нерв войны», он проявлял неистощимую изобретательность в их добывании.

Буэн Ретиро

В 1625 г. Оливарес выдвинул проект военного союза всех частей Испанской монархии. Он предложил создать 140-тысячную армию, набранную во всех частях государства по квотам, установленным в соответствии с людскими и экономическими ресурсами. Некоторые из них дали согласие, но Каталония отказалась, что стало предвестием будущих осложнений. Проект так и не был осуществлен.

Напряженность в отношениях между различными сословиями и провинциями Испанской монархии возрастала по мере расширения и затягивания военных действий. Масла в огонь подлило дорогостоящее строительство в разоренной стране роскошной королевской резиденции Буэн Ретиро под Мадридом.

Тридцатилетняя война и ее последствия для испанской монархии

В 1618 г. в Чехии, входившей тогда в состав Священной Римской империи германской нации, началась война, позже получившая название Тридцатилетней. Открытое вступление в нее Испании было лишь вопросом времени: помимо религиозных соображений и династической солидарности, Испания имела в ней и собственные интересы. Во-первых, конфликт очень быстро вышел за пределы Священной Римской империи, став первой общеевропейской войной, а раз так, в нем неминуемо должны были столкнуться державы, претендовавшие на преобладание в Европе, т.8е. Франция и Испания. Во-вторых, признав de facto независимость Республики Соединенных провинций, испанские короли не готовы были мириться с голландской агрессией против испанских и особенно португальских колоний; обуздать голландцев в самих Нидерландах казалось проще, чем бороться с ними на просторах океанов. В-третьих, Испанская монархия имела собственные интересы на Рейне. Именно там проходила так называемая «Испанская дорога» – цепочка принадлежавших Испанской монархии или зависевших от нее территорий, через которые проходили надежные сухопутные коммуникации между важнейшими частями монархии, Испанией и Испанскими Нидерландами. Она вела через Северную Италию и альпийские перевалы, а затем вдоль Рейна, причем выход из-под испанского контроля одного-единственного звена ставил под угрозу всю систему.

После смерти Филиппа III и окончания Двенадцатилетнего перемирия Испания была готова вступить в войну. Ее союзниками были император и католические князья Германии, в то время как на стороне ее противников, помимо протестантских князей Германии и Республики Соединенных провинций, выступали, на разных этапах войны, Англия, Дания, Швеция, а с 1635 г. также и Франция (до этого поддерживавшая антигабсбургскую коалицию дипломатически и финансово).

Вскоре после начала войны Испания отправила 25-тысячную армию на Рейн. Возобновились и военные действия в Нидерландах, составившие один из театров военных действий Тридцатилетней войны. Испанскими войсками в этом регионе командовал талантливый дипломат и полководец, генуэзец Амброджо Спинола, которому удалось добиться значительных успехов. Особенно большое впечатление произвело взятие им в 1625 г. хорошо укрепленной крепости Бреда (этот успех был запечатлен на одном из лучших полотен Диего Веласкеса). В том же году испанцам удалось вернуть ранее захваченную голландцами крепость Салвадор де Баия в Бразилии и нанести тяжелое поражение англичанам, также вступившим в войну с Испанией и начавшим военные действия с атаки на Кадис. Однако в дальнейшем наступление в Голландии приостановилось, а французская дипломатия наладила эффективную систему сопротивления испанской политике (в частности, в Италии). Военные действия в Северной Италии шли с переменным успехом.

Затем голландцы перешли в контрнаступление и захватили несколько крепостей. На главном театре военных действий, в Германии, испанцы в 1634 г. разбили шведов под Нёрдлингеном; в этой битве ярко проявилось полководческое дарование младшего брата Филиппа IV, кардинала-инфанта Фернандо. Это заставило Францию, прежде воздерживавшуюся от военного участия в антигабсбургской коалиции, в 1635 г. начать войну против Испании.

В противостоянии двух самых могущественных держав Западной Европы ресурсы Испании оказались исчерпаны немного раньше. Оливаресу в Испании хуже, чем Ришелье во Франции, удалось сообразовать свои замыслы с возможностями, которые предоставляли состояние страны и международная обстановка. После вступления в войну Франции и открытия новых театров военных действий напряженность в отношениях между различными сословиями и провинциями Испанской монархии возросла. Между тем Оливарес, с целью мобилизовать для войны все ресурсы монархии, увеличивал налоги и набирал солдат, вынужденно не считаясь с привилегиями отдельных королевств и провинций. В них нарастали настроения сепаратизма, что едва не привело в 1640 г. к распаду государства: от Испанской монархии отложилась Португалия, вспыхнуло восстание в Каталонии. В обоих случаях восставшие сразу же начали проводить самостоятельную внешнюю политику, обратившись за помощью к противникам Испании.

Оливарес. Портрет кисти Веласкеса

В Португалии едва ли не всеобщее возмущение политикой испанских властей позволило дворянам 1 декабря 1640 г. совершить переворот и свергнуть власть испанской наместницы; на престол был возведен представитель боковой ветви португальской королевской династии герцог Браганса, ставший королем Жоаном IV (подробнее см. в следующей главе).

Каталония в силу своего географического положения имела в войнах с Францией стратегическое значение. Здесь восстание против испанских властей началось в 1640 г. Нарушение традиционных привилегий (в частности, попытки использовать каталонских солдат в Италии) и рост налогов обострили недовольство, искусно подогреваемое французами. Каталонцы признали своим государем французского короля, что не могло не привести к открытому конфликту. Военные действия шли с конца 1640 г. с переменным успехом, однако грабежи и своекорыстная политика французов, ослабление Франции во время Фронды и более гибкая политика Мадрида склонили чашу весов на сторону Испании. В 1652 г. капитулировала Барселона, хотя на окраинах Каталонии стычки французов и их сторонников с правительственными войсками продолжались до самого Пиренейского мира 1659 г. Каталония осталась в составе Испании, но Филиппу IV пришлось подтвердить ее привилегии.

События в Каталонии и Португалии сильно ослабили Испанскую монархию. В 1643 г. прежде непобедимая испанская пехота потерпела поражение от французов при Рокруа. Военные и политические неудачи подорвали положение Оливареса, и в 1643 г. король отправил его в отставку; последние два года жизни бывший всесильный министр провел вдалеке от Мадрида в городке Торо. В качестве преемника король выбрал племянника Оливареса, Луиса Мендеса де Аро (1598–1661), который не был столь значительным политиком, как его дядя, и никогда не имел такого влияния на короля.

Ситуация после опалы Оливареса стала только хуже: Португалию вернуть не удалось, Каталония продолжала бунтовать, вспыхнули восстание на Сицилии и восстание Мазаньелло в Неаполе (1647–1648). Однако к этому времени истощена была не только Испания; все участники Тридцатилетней войны стремились к миру, военные действия велись менее активно. Начались мирные переговоры.

Черту под Тридцатилетней войной подвел Вестфальский мир 1648 г. В результате долгих переговоров 30 января в Мюнстере Испания и Соединенные провинции пришли к соглашению, по которому Испания юридически признавала независимость своих недавних подданных. Ей пришлось также признать переход к голландцам ряда территорий в Нидерландах и ранее захваченных ими колоний.

К 15 мая договор был подписан в Мадриде и Гааге, и стороны обменялись ратификационными грамотами. Примерно тогда же мог бы быть заключен и мир между Испанией и Францией: в 1647 г. в Неаполе вспыхнуло восстание Мазаньелло, и испанцы, чтобы развязать себе руки для борьбы с ним, были готовы пойти на большие уступки. Однако французская дипломатия упустила этот шанс, в апреле 1648 г. Неаполь был возвращен под контроль Мадрида, и Испания предпочла продолжить войну с Францией, тем более, что в Париже начались антиправительственные выступления, известные под названием Фронды. Воспользовавшись ослаблением Франции, испанцы вновь овладели Каталонией (1652 г.) и добились успехов во Фландрии. Однако после окончания Фронды и заключения в 1655 г. союза Франции с Англией, вернувшейся к антииспанской политике, в войне вновь наступил перелом. В 1658 г. испанцы были разбиты союзниками при Дюнкерке и утратили эту важнейшую морскую базу. И Франция, и Испания были истощены войной и в 1659 г. заключили между собой Пиренейский мир, скрепленный браком Людовика XIV с дочерью Филиппа IV Марией-Терезой. По мирному договору Испания утратила важные провинции Артуа, Руссильон и Сердань.

Заключив мир с Францией, Испания смогла сосредоточить усилия на возвращении Португалии, отложившейся от Испанской монархии в 1640 г. Война в целом протекала неудачно для Испании. В 1668 г. испанские власти вынуждены были признать независимость Португалии (подробнее см. следующую главу).

Глава 3. Восстановление суверенитета Португалии

Вхождение Португалии вместе с ее колониями в состав Испанской монархии имело для обеих сторон как положительные, так и отрицательные последствия. Однако португальские колонии не получили ожидаемых преимуществ, а от Испании, не без труда защищавшей свои собственные колонии, потребовалось напряжение всех сил для защиты португальских владений, которые приходили в упадок и подвергались атакам со стороны ряда европейских государств. Поэтому, когда в 1668 г. Испанская монархия, признав независимость Португалии, была вынуждена отказаться от прав на все португальские колонии, испанскому правительству это потеря не показалась столь уж невосполнимой.

Португалия находилась в составе Испанской монархии с 1580–1581 гг., когда в результате династического кризиса ее корону унаследовал испанский король Филипп II. В раннее Новое время династический фактор продолжал сохранять столь же большое значение, как и во времена Средневековья: испанские монархи реализовали свое право на корону Португалии именно в результате пресечения Ависской династии. Вплоть до 1668 г. династический вопрос в испано-португальских отношениях не терял остроты.

Отложение Португалии в 1640 г. связано не только с отвлеченным желанием национального суверенитета, но с теми изменениями, которые за 60 лет произошли в отношениях Испании и Португалии.

Автономия Португальского королевства, гарантии которой были даны Филиппом II на кортесах в Томаре в 1581 г., воспринималась в Португалии и в Испании по-разному. Разница еще больше возросла при преемниках Филиппа II, в особенности при Филиппе IV. После подавления Эворского восстания 1637–1638 гг. возврат к умиротворению был возможен лишь при полной перемене испанской политики в отношении Португалии. Но изменений не произошло, и наиболее активные слои португальского общества стали склоняться к восстановлению независимого королевства.

Крестьянство и до восстания, а после действий испанской армии в Алгарве и Алентежу в особенности, связывало ухудшение своего положения с иноземным господством. Такого же мнения придерживалась и значительная часть горожан, надежды которых на большую экономическую активность в рамках всемирной империи не оправдались. По мере интеграции в Испанскую монархию португальское дворянство теряло социальную перспективу: война, традиционная сфера приложения его сил и талантов, становилась все более испанской как по целям, так и по результатам; усмирение мятежных земель не обещало приумножения ни славы, ни добычи, ни владений португальского дворянства. Карьерное продвижение для мелкого и среднего дворянства было затруднено, и даже при Лиссабонском дворе ключевые посты оказывались в руках либо кастильцев, либо ставленников Мадрида. В среде португальского дворянства в 1639–1640 гг. росли протестные настроения, о чем свидетельствует негативное отношение дворян к указу короля о каталонском походе в 1640 г.

В 1639 г. Оливарес хорошо представлял себе положение в Португалии; возможные противники Филиппа IV были большей частью известны. Их предполагалось обезвредить, предложив им переехать в Кастилию. Прежде всего Оливарес стремился нейтрализовать герцога Брагансского. Еще во время Эворского восстания граф-герцог в обход наместницы и происпански настроенного государственного секретаря Мигела де Вашконселуш пытался именно герцога Брагансского сделать посредником между мятежным городом и испанской короной.

Трудно сказать, насколько попытки Оливареса вывести активный элемент из Португалии были осознанной политикой, но объективно и наборы рекрутов среди простонародья для войн в Европе и за морем, и отправка дворянства в другие земли Испанской монархии способствовали этому. Попытки ввести общеиспанскую воинскую повинность по плану Оливареса и до 1640 г. нарушали гарантии автономии. Связь этих мер с военными действиями в колониях и с событиями Тридцатилетней войны подчиняла эти действия целям военной и политической сообразности, затушевывая их самостоятельное значение. И летом 1640 г. Оливарес не случайно продолжал настаивать на политическом единстве и унификации монархии: в скорейшем поглощении Португалии и превращении ее в испанскую провинцию он видел средство ее успокоения и подчинения.

Компромисс можно было отыскать, расширив автономию и снизив налоги, но это противоречило смыслу всей унификационной политики Оливареса: им были предприняты лишь второстепенные маневры. Да и развитие событий в самой Испании не давало Оливаресу простора для действий. К 1640 г. острота кризиса, в котором находилось государство Филиппа IV, достигла предела: вспыхнули волнения в Мурсии и Андалусии. Но наиболее зримый показатель кризиса – ситуация, которая сложилась в связи с восстанием в Каталонии. 24 августа 1640 г. Филипп IV потребовал направить туда войска и отдал приказ сопровождать его в Арагон всей португальской знати и командорам рыцарских орденов без исключения, не принимая чьих-либо извинений и отказов. Видимо, инициатором такого решения был Оливарес: он рассчитывал, используя восстание в Каталонии, провести экспатриацию португальских аристократов, а для этого призвать их сопровождать короля на арагонские кортесы и бороться с непокорными вассалами-каталонцами. Каталонские события действительно подтолкнули португальцев к активным действиям.

Особая роль в расчетах Мадрида отводилась дону Жоану II, восьмому герцогу Брагансскому. Генеалогия рода Браганса позволяла предполагать в нем наиболее возможного претендента на португальский престол. В 1639 г. король назначил герцога главнокомандующим португальскими военными силами. Когда в 1640 г. вспыхнул каталонский мятеж, Филипп IV неоднократно требовал от Жоана присоединиться к походу в Каталонию, но тот придумывал всякие отговорки, чтобы не покидать пределов Португалии.

Переворот был задуман еще три года назад, когда Филипп IV хотел отправить герцога Жоана вице-королем в Милан, а окончательное решение было принято после того, как Мадрид потребовал полки для похода в Каталонию. Утром 1 декабря 1640 г. в Португалии был совершен переворот; 6 декабря в Лиссабон торжественно въехал герцог Браганса. 15 декабря 1640 г. он короновался под именем Жоана IV.

Бескровность переворота 1 декабря была относительной, поскольку все же имели место стихийные вспышки национальной и социальной неприязни, особенно в первое время после переворота. В ответ испанцы захватили всех португальцев и их имущество в Бискайе и убили некоторых из них. Лиссабонские правители приняли меры по предотвращению ненужных инцидентов: были изданы приказы о том, что кастильцы, изъявившие желание отправиться на родину, могут свободно оставить Португалию. В то же время кастилец, обнаруженный с оружием в руках, подлежал смертной казни, равно как и португальский солдат замка, не сдавшегося сторонникам короля. Тогда же было приказано всем галисийцам покинуть Лиссабон и отбыть в Порту и Виану.

Для мадридского двора в целом и для Оливареса в частности переворот оказался полной неожиданностью. Новость пришла в Мадрид 3–4 декабря и была воспринята с большим недоверием. Английский посол в Мадриде сэр Артур Хоптон сообщал в Лондон о событиях в Португалии уже 5 декабря. Король Испании и двор оценили произошедшее в Португалии как мятеж, который должно и можно срочно подавить, послав туда военную силу. 11 декабря Филипп IV приказал направить в Португалию, пока она еще не укрепилась и не имеет поддержки, 40 тыс. солдат.

17 декабря Оливарес он после проверки информации собрал находившуюся при дворе португальскую знать. Собралось около 80 прелатов и кавалейру, которым король сообщил о восстании в Португалии. Оливарес обвинил герцога Брагансского в предательстве. Восстание в Лиссабоне воспринималось Мадридом как непокорность вассалов, серьезность португальских событий не осознавалась. Оливарес, судя по всему, считал, что единственное, что следует делать в тот момент, – это подавить «волнения в самом зародыше», и пытался заручиться согласием присутствовавших португальцев в письменном виде. Глава португальцев – архиепископ Эворы – от имени присутствующих дворян попросил времени на обдумывание ответа.

Между тем в Лиссабоне уже состоялась коронация, и практически вся Португалия была на стороне нового португальского короля. Возможно, что мнение Оливареса о допустимости подавления мятежников силой покоилось на недостаточно точной информации о событиях в Португалии: еще 18 декабря в Мадриде считали, что Виана, Порту, Авейру, Сетубал остаются верными Филиппу, в то время как уже 6 декабря Порту отчетливо высказался за признание португальского короля. Намерение вооруженным вмешательством решить проблему сохранялось довольно долго, и даже 15 января 1641 г. Мадрид все еще был готов послать против непокорных вассалов 3 кавалерийские роты по 60 человек и 500 пехотинцев. И позднее Оливарес весьма низко оценивал предводителей восстания и не верил в успех их дела.

Провозглашение независимости Португалии должно было обрести законную силу, и потому важным этапом в развитии испано-португальских отношений стал созыв португальских кортесов 28 января 1641 г. в Лиссабоне. Годы правления Филиппа IV ознаменовались фактической ликвидацией института кортесов в Португалии; даже вопросы участия в войнах и налогообложения решались без санкции этого учреждения. Поэтому созыв кортесов воспринимался и как восстановление попранной политической свободы, и как возрождение исконных португальских институтов.

Особый интерес кортесов привлек комплекс вопросов, связанных с правилами и порядком престолонаследия. Он дебатировался в контексте международных отношений; старая концепция междинастических связей как фактора стабильности была пересмотрена и во многом отвергнута. Португальский парламент настаивал на том, что король должен быть обязательно уроженцем Португалии и постоянно жить в пределах королевства. При отсутствии прямого наследника короля назначают или выбирают из трех самых знатных португальских домов королевской крови. Если король Португалии берет в жены иностранную принцессу, в брачный договор должен быть внесен пункт о том, что он отказался от права наследовать престол в ее королевстве. Знать настаивала на законе, по которому трон никогда бы не переходил к иностранному государю: если король не имеет наследника мужского пола, трон наследует старшая из дочерей, которая выходит замуж за уроженца Португалии, чья кандидатура утверждается кортесами. Все эти положения были направлены в первую очередь против испанских реальных и предполагаемых притязаний.

Провозглашение политической независимости Португалии отразилось в «Манифесте Португалии» А. Паиша Вьегаша, который был адресован не столько португальцам, сколько Испании и другим странам. Роль январских кортесов 1641 г. в испано-португальских отношениях состояла в том, что кортесы, несмотря на усиление абсолютистского государства, все еще сохраняли свое значение; и Филипп II в свое время должен был получить признание кортесами в Томаре, и все его наследники на португальском престоле пусть формально, но утверждались этим учреждением. До кортесов 1641 г. португальские проблемы могли рассматриваться Мадридом как внутрииспанское дело, а португальские события – как мятеж непокорной области. Но обнародование политической декларации, принятие ее в качестве государственного документа на законных основаниях авторитетным сословным собранием, придавало ей силу законодательного акта, выводило проблему на международный уровень и требовало определить отношение к ней со стороны Испании.

Ни в феврале, ни в марте испанские войска против лиссабонских мятежников посланы не были. В пределах испанской монархии существовал другой очаг беспокойства – Каталония, на которой сосредоточивалось все внимание Мадрида. Требовали участия вооруженных сил и волнения в Андалусии.

Не последнюю роль в развитии португальских событий сыграла их оценка в Европе. Выведение конфликта на международный уровень затруднило положение Мадрида. Португалия стремилась заручиться официальной поддержкой одного из опаснейших соперников Испанской монархии – Франции. 21 января 1641 г. Жоан IV срочно отправил послов во Францию, обратившись с личным письмом к королю Людовику XIII, а его супруга – к королеве. Планировалось создание лиги, в которую вместе с Францией и Португалией должны были войти Соединенные провинции с целью войны против короля Испании на суше и на море. Франции предлагалось вторгнуться в итальянские владения Испании, Наварру и Бискайю. Португалия в это время должна была направить удар в области Леона и Кастилии. Предполагалось, что французский флот в составе 20 больших кораблей с полным вооружением прибудет к португальским берегам к апрелю 1641 г. для ведения боевых действий в течение года. Заключение участниками лиги сепаратного мира с Испанией не допускалось. Франция заняла осторожную и гибкую позицию, но тем не менее договор, близкий к предложенному, был заключен в июне 1641 г. Посольству Португальского королевства в Англию верительные грамоты были выданы 22 января 1641 г., и уже 7 марта послы прибыли в Плимут. Посол Кастилии Карденас пытался воспрепятствовать приему португальских послов, отговаривая Карла I от этого шага, но министры и парламент, учитывая давние торговые связи, склонились к установлению контактов. В результате кастильский посол покинул Лондон. Эти соглашения укрепили европейские позиции Португалии в споре с Испанией.

Верхушечный характер переворота 1640 г. позволил Португалии достичь соглашения с наместницей, дал возможность избежать безвластия, сохранил политическую и социальную стабильность внутри королевства и обеспечил единство разных социальных сил в противостоянии с Испанией. Отложение Португалии от Испании было облегчено тем, что переворот нашел массовую поддержку внутри страны, а стратегия отделения была подкреплена дипломатическими, а впоследствии и успешными военными предприятиями.

Единства в восприятии событий 1 декабря 1640 г. населением Португалии удалось достигнуть за счет ограничения только лозунгом восстановления независимости и отсутствия требований социального характера, что неминуемо вызвало бы разногласия и скорее всего привело бы к тому, что королю Испании в конечном счете удалось бы сохранить португальскую корону.

В целом на Испанию позиция Португалии не производила отталкивающего впечатления. Еще до открытия кортесов, 16 января 1641 г. на заседании хунты граф-герцог Оливарес сказал, что предпочитает события в Португалии тому, что происходит в Каталонии, так как это «разные вещи – иметь избранного короля и желать сохранить его и то, на что претендуют каталонцы». В этих откровенных словах – суть того, что позволило Испании в известном смысле смириться с утратой Португалии.

Испании и Португалии, участвуя в историко-политической и политико-правовой полемике друг с другом, пришлось втягиваться в систему обвинений и претензий, в которой были чрезвычайно сильны династические и генеалогические мотивы, оппозиция «сеньор – вассал», апелляция к средневековым обычаям и привилегиям. При этом новая власть следовала традиционным образцам и институтам, отдавая явное предпочтение монархии перед республикой. Таким образом реставрация королевской власти в Португалии оказалась скорее традиционной, чем новаторской, что и позволило примириться с нею Испании и прочим европейским дворам.

Тем не менее, уже в 1641 г. испанские войска совершили поход в Португалию. Военные действия шли не слишком активно, и война длилась достаточно долго. В 1644 г. в битве при Монтихо португальцы одержали победу над испанцами, в ответ в том же 1644 г. испанские войска осадили Элваш. В 1657 г. Португалии пришлось возвратить спорную Оливенсу испанцам, а на следующий год португальцы осадили Бадахос. В 1659 г. португальцы добились победы при Линьяш даш Элваш. В 1661 г. последовало мощное испанское вторжение на трех фронтах: под командованием маркиза Вианы со стороны Галисии, герцога Осуны в центре и Хуана Хосе Австрийского на юге.

В 1663 г. испанцам удалось овладеть Эворой и Алкасером ду Сал, но в том же году военное счастье улыбнулось португальцам при Амейшале; затем последовали военные успехи Португалии в 1664 г. при Каштелу Родригу, в 1665 г. при Монтеш Кларуш.

Только с переменами во власти в Португалии и в Испании удалось заключить мир. По Лиссабонскому миру 1668 г. Испания признала новую королевскую династию в Португалии. К Испании отошла Сеута, не признавшая Жоана IV королем; для Португалии она не имела особого значения, а для Испании представляла определенный интерес, позволяя лучше контролировать ситуацию в Марокко.

Некоторые узлы противоречий, в частности взаимные претензии на Оливенсу, сохранялись долго, вызвав новые конфликты уже в начале XIX в.

Глава 4. Испания в царствование Карла II (1665–1700)

Когда в 1665 г. скончался Филипп IV, «король-планета», наследному принцу Карлу было четыре года. По завещанию почившего монарха до совершеннолетия короля (т. е. на 10 лет) регентом стала королева-мать Марианна Австрийская (1635–1696). Она правила государством совместно с советом представителей знати – Правительственной хунтой – и не имела права принимать никаких решений без согласия его членов. Завещание Филиппа IV определило порядок управления Испанией на десять лет вперед и воспринималось современниками как основной закон страны.

Общая воля «лучших людей» монархии должна была определять направление политики, а королева-мать – делать их решения законными. Правительственную хунту составили шесть сановников, выбранных лично Филиппом, – президенты Советов Кастилии и Арагона, генеральный инквизитор, архиепископ Толедо, дипломат граф Пеньяранда и опытный военный маркиз де Айтона. Несмотря на свою искушенность в политических делах, члены совета были растеряны – впервые с начала XVI в. монархии предстояло испытать режим регентства.

Карл II, правление которого приходится на последние 35 лет XVII в., был не в состоянии управлять государством. Браки между близкими родственниками, принятые в династии Габсбургов (в частности, мать Карла была племянницей своего супруга), принесли свои печальные плоды: король Испании был физически и умственно неполноценным человеком (с точки зрения современной медицины, недуги Карла II были вызваны синдромом Кляйнфелера – патологией структуры ДНК). До шести лет он не умел ходить, заговорил в 10, а к 14 годам мог написать только свое имя. Разнообразные недуги преследовали его всю жизнь, а усилия врачей были тщетными: в 1698 г. придворные лекари в отчаянии были готовы поверить, что на короля наложено проклятие, и обратились к экзорцистам. «Благодаря» им Карл II вошел в испанскую историю с мрачным прозвищем «Околдованный».

Немощный король был всегда готов подчиниться чужому мнению. «Своей воли у него нет», – писал папский нунций из Мадрида. Фактически королевство осталось без короля. Власть над испанской империей оказалась в руках грандов, которые манипулировали Карлом II: политику вершили придворные клики, группировавшиеся вокруг матери или супруги монарха.

Марианна Австрийская считала себя единственной защитницей интересов Карла II и не доверяла членам Хунты. При этом она не обладала ни возможностями, ни необходимыми знаниями и политическим опытом, чтобы принимать самостоятельные решения. Королева нуждалась в личном советнике. Сначала им был исповедник Марианны – австриец, иезуит Иоганн Эверард Нитард, а затем придворный Фернандо де Валенсуэла. Фавориты королевы, в первом случае иностранец, а во втором – незнатный выскочка-авантюрист, вызвали сперва недоверие и очень скоро противодействие грандов.

Испанская политическая традиция предполагала пост валидо – королевского советника, помогавшего монарху нести «бремя власти». Филипп IV, однако, не предусмотрел его в своем завещании. Но сама ситуация – политическая несостоятельность регентш, неготовность членов Хунты к совместной ответственности на таком высоком уровне – привела к тому, что потребность в руководителе правительства стала очевидной и представлялась современникам естественной. В период регенства было бы логично, чтобы советник пользовался поддержкой и королевы, и Правительственной хунты. Однако первый фаворит регентши, Нитард, вызвал возмущение грандов. Королева не только даровала ему испанское подданство, но и сделала его великим инквизитором, что дало Нитарду право участвовать в заседаниях правительства. Его мнение стало решающим в государственных делах.

Вождем политической оппозиции стал незаконный сын Филиппа IV дон Хуан Хосе Австрийский (1629–1679). При жизни Филиппа IV дон Хуан выполнял сложнейшие поручения – умиротворял восстания в Неаполе, Сицилии, Каталонии, был военным губернатором Фландрии и участвовал в войне против Португалии. Его поддерживали кастильская знать, дворяне и именитые горожане Арагона и Каталонии. В 1652–1656 гг. именно дон Хуан не только сумел изгнать из провинции французов, но и предложил жителям приемлемые условия капитуляции, поклявшись чтить фуэрос. В 1653 г. принц стал вице-королем Каталонии, и благодаря его политической гибкости последствия 12-летнего кризиса в отношениях между принципатом и королем были преодолены. Несмотря на образованность и военные таланты, принц был отстранен отцом от прямого влияния на государственные дела: он не стал членом Правительственной хунты.

Принц стремился к власти, но, желая придать своим политическим амбициям легитимную форму, не смел открыто оспаривать завещание своего отца и заявить о своих правах на участие в государственных делах. Он мог рассчитывать только на приглашение со стороны самого правительства. Королева, ненавидевшая и опасавшаяся пасынка, надеялась нейтрализовать дона Хуана и желала держать его подальше от столицы и двора.

Хуан Хосе Австрийский

Дон Хуан Хосе Австрийский (1629–1679) был незаконнорожденным сыном Филиппа IV от связи с мадридской актрисой Марией Инес Кальдерон. Король официально признал его своим сыном и принцем крови, когда мальчику было 13 лет.

Дон Хуан Хосе Австрийский

Дон Хуан был полной противоположностью своему единокровному брату Карлу II. Принц рано обнаружил способности к языкам, словесности и военному делу. «Среднего роста, приятный лицом, искушенный в математике, музыке, живописи, языках, истории, природный оратор, совершенно владеющий пером – во всем он был достоин восхищения», – писал о нем современник. В то же время, уязвленный положением бастарда, пусть и царственного, он был высокомерен и тяжело переживал неудачи. И друзья, и недруги отдавали должное талантам и воле дона Хуана, при этом отмечая его непомерное честолюбие и властолюбие.

После смерти Филиппа IV принц не скрывал своей цели: добиться реальной власти над Испанской монархией. В те годы он оказался единственным, кто стремился к активной деятельности и был готов к преобразованиям. Большинство современников считало его претензии на власть правомерными: «он из королевского дома», – говорилось в одном из памфлетов.

Конфликты периода регентства раскрыли гибкость и изощренность методов дона Хуана-политика. До него ни один государственный деятель не умел так искусно сочетать придворные интриги и демарши в угоду толпе, дипломатию и военную силу. Английский посол писал: «Помимо знатнейших людей (на которых он более всего полагается), на его стороне могучий зверь – народ». В 1669 г. он сумел за одни сутки привлечь на свою сторону войска, охранявшие Мадрид от него же самого.

Итогом невероятных политических усилий стало разочарование. Добившись в 1677 г. поста первого министра, дон Хуан Хосе не смог осуществить своих планов: Торговая хунта, упорядочение денежной системы остались только в проектах, реализовывать которые пришлось его преемникам. Уже в 1678 г. Испанию постигли одновременно эпидемия чумы, неурожаи и военные поражения. Надежды на быстрые преобразования не сбылись.

В 1679 г. принц скончался от лихорадки, вызванной, возможно, болезнью почек. Он был последним крупным политиком Испании конца XVII в. И современники, и историки по-разному оценивают его личность и деятельность: одни считают его искусным интриганом, искавшим власти честолюбцем, другие – одаренным государственным деятелем, который мог бы изменить Испанскую монархию, будь у него больше времени и ресурсов.

Претензии дона Хуана и растущее недовольство Нитардом вывели ситуацию из равновесия и спровоцировали два политических кризиса. Первый начался в 1667 г., когда Хунта и Марианна были вынуждены обратиться к принцу: началась война с Францией, и ему предложили пост военного губернатора Фландрии. Дон Хуан потребовал расширения полномочий, а после отказа обвинил королевского фаворита в дурном правлении. Он организовал два заговора против Нитарда, которые были раскрыты, и принцу пришлось бежать в Каталонию. Из Барселоны он рассылал в города Кастилии и Арагона письма с просьбами о военной поддержке, «разоблачавшие» деяния Нитарда. В 1669 г. опальный принц предпринял военный поход на столицу и силой добился смещения фаворита королевы. Однако власти он не получил: Хунта, опасаясь диктатуры, предложила ему пост генерального викария и вице-короля Арагона. К всеобщему удивлению, дон Хуан подчинился и отправился в Сарагосу.

Удобный случай возглавить Хунту, казалось, представился дону Хуану в 1675 г., в год королевского совершеннолетия. Карл II сам вызвал своего сводного брата в Мадрид и обещал ему пост валидо. Но все изменилось в один день: просьбы королевы-матери заставили короля изменить свое решение – принцу пришлось удалиться в Арагон еще на два года. Приступ королевской самостоятельности привел к неожиданным результатам: Правительственная хунта была распущена, однако Марианна сохранила свое положение регентши. Теперь она должна была править совместно с Государственным советом.

Доверие королевы тем временем завоевал незнатный андалусский дворянин Валенсуэла. Он сравнительно быстро сделал при дворе головокружительную карьеру и даже стал испанским грандом. В 1676 г. регентша назначила его «первым министром» и поручила контроль над правительством. Такого кастильские аристократы стерпеть не могли и потребовали у королевы отстранения Валенсуэлы и «призвания» дона Хуана. Принц не заставил себя ждать. В начале 1677 г. с 15-тысячным войском он отправился из Сарагосы в Мадрид и после ареста Валенсуэлы явился во дворец, «предложил королю свои услуги» и стал новым первым министром.

Оценки событий 1667–1677 гг. противоречивы: многие исследователи считают принца первым в истории Испании организатором военных переворотов – каудильо. Дон Хуан представлял себя вождем, «призванным» как знатью, так и плебсом и в этом смысле он был политическим деятелем нового склада. Перевороты дона Хуана обнаружили слабость порядков, определенных в завещании Филиппа IV: испанская политическая традиция предполагала единовластие и авторитарность, поэтому рядом со слабым королем должен был править сильный валидо. В этом, скорее всего, и заключается причина спокойного отношения современников к демаршам дона Хуана. Политики, оставленные покойным королем во главе испанской империи, были способны решать текущие задачи государственного управления, но не были готовы к тому, чтобы выдвинуть лидера из своих рядов, и тем более к борьбе за власть. После успеха дона Хуана в 1677 г. стало очевидно, что аристократы закрепили за собой власть в государстве.

Кратковременное правление дона Хуана показало, что и он сам, и его сторонники, а позже и его преемники обладали ясными представлениями о задачах государственной политики и были готовы к энергичным действиям. Программа нового правительства была сформулирована еще в барселонских манифестах принца: ослабление налогового бремени, финансовая и торговая реформы; сохранение сословных и местных привилегий («справедливость для всех»). Часть нововведений, предусмотренных доном Хуаном, удалось осуществить в 1679–1689 гг. его преемникам – герцогу Мединасели и графу Оропесе.

Основная задача государственной политики заключалась в сохранении империи – испанских владений в Европе и Новом Свете. Когда в 1668 г. Испания, не выдержав долголетней изматывающей войны, признала независимость Португалии, рухнули надежды на воссоздание «пиренейского единства» времен «трех Филиппов». Все войны Испании в конце XVII в. были оборонительными, и ее главным соперником была Франция. С точки зрения ослабления европейского влияния Габсбургов – цели политики Людовика XIV – Испания была ближайшей и самой удобной мишенью: военное превосходство и династические связи предоставляли христианнейшему королю обширные возможности для действия. Невыплаченное в срок приданое за Марию Терезию, супругу Людовика XIV, например, было причиной предъявления Испанской монархии территориальных требований в Южных Нидерландах и в рейнских землях.

Пиренейский мир с Францией, заключенный в 1659 г., лишил Испанию северной части Каталонии (Руссильона и Серданьи), но предоставил стране передышку в войне за Южные Нидерланды. Она оказалась кратковременной: уже в 1667 г., под предлогом защиты наследственных прав своей супруги (деволюции) Людовик XIV возобновил военные действия во Фландрии. Если Деволюционная война (1667–1668) не принесла Испании очевидных потерь, то последовавшие за ней Голландская (1672–1678) и Девятилетняя (1688–1697) войны не раз подводили страну к грани внешнеполитического краха.

Противостояние было столь ожесточенным, что «католическая монархия» в поисках союзников заключала соглашения с протестантскими Республикой Соединенных Провинций, Англией, Данией и Швецией против «христианнейшего короля» Франции. В войнах против Людовика XIV Испания потеряла Франш-Конте и Артуа (1678 г.); фландрские и рейнские крепости Лилль, Шарлеруа, Турне, Ипр и Камбре (1668, 1678 гг.), Люксембург (1684 г.) переходили из рук в руки. В 1683 г., когда германский император отражал турецкое наступление на Вену и был не в состоянии помочь Испании, французские войска завоевали и Фландрию, и Каталонию. Драматичными были события Девятилетней войны 1688–1697 гг, во время которой французский флот бомбардировал средиземноморский порт Аликанте (1691 г.), французская армия вошла в Барселону, и Каталония была присоединена к Франции. По условиям Рисвикского мира 1697 г. Людовик XIV вернул Каталонию Испании, надеясь на дипломатический успех в решении вопроса об «испанском наследстве».

Русские посольства в Испании в конце XVII в.

В царствование Карла II начинается история русско-испанских дипломатических отношений. Инициатива исходила от России, видевшей в Испании возможного союзника для борьбы против Турции, а также посредника для переговоров с Речью Посполитой о заключении «вечного мира» и о вовлечении Польши в антитурецкую коалицию. Таковы были задачи трех русских посольств, направленных в Мадрид в 1667, 1680 и 1687 гг.

Первую миссию (1667–1668), состоявшую из 13 человек (из них восемь бояр), возглавлял царский стольник Петр Иванович Потемкин (1617 – ок. 1700). В Испании русское посольство не ждали. Единичные контакты между двумя державами замерли еще в начале XVI в.; к концу XVII в. испанцы и русские знали мало друг о друге. Так, Потемкин и его спутники полагали, что Филипп IV еще здравствует, и везли адресованные ему верительные грамоты и письма. Испанцы были плохо осведомлены о международном положении России, и им пришлось обращаться за советом к германскому императору. В конце концов русских послов решено было принимать по протоколу, принятому для посланников турецкого султана. Русские и испанцы общались на латыни – универсальном языке дипломатии XVII в. Результаты миссии были таковы: испанцы признавали важность дипломатических отношений с Россией и давали самые общие обещания о возможности русской торговли в Испании. В решении других вопросов, интересовавших русских, испанцы были готовы действовать в согласии с имперской политикой.

Два последующих посольства – вторая миссия Потемкина 1680 г. и миссия Я. Ф. Долгорукова 1687 г. – не добились от испанской стороны существенного изменения уже принятых решений. Испанцы уклонялись от конкретных обязательств, было очевидно, что две державы разделяют не только огромные расстояния и малая осведомленность, но и отсутствие общих интересов. Средиземное море и Атлантика пока мало привлекали русских, ориентировавшихся на балтийскую торговлю. С точки зрения испанцев, Россия была слишком далеко, чтобы влиять на главные объекты испанского интереса – колонии и положение в Западной Европе. Тем не менее, дипломатические усилия русских послов не пропали даром: почва для постоянных русско-испанских отношений была подготовлена.

Русские и испанцы произвели друг на друга огромное впечатление, в котором смешивались удивление, настороженность и искренний интерес.

«Статейный посольский список», составленный П. И. Потемкиным, – первые записки русского путешественника об Испании и испанцах. Посланник подробно описывает природу Испании, нравы и обычаи жителей («в нравах своеобычны, высоки… неупьянчивы, домостройные люди»), жизнь двора и столицы; приводит сведения об истории страны («по некоему случаю было испанское государство за арапы»).

Автор испанской придворной хроники подробно рассказывает о посольстве «московитов» 1667 г., отмечая экзотический облик и роскошные одежды чужестранцев, их богатейшие дары, особенно драгоценные меха. А во время второй миссии придворный художник Хуан Карреньо де Миранда написал величественный портрет П. И. Потемкина, хранящийся в музее Прадо, – дань уважения и интереса к далекой стране.

Тревожным направлением были Западные Индии. К концу XVII в. территориальные потери в Новом Свете стали угрожающими. В Карибском море под властью Испании остались Куба, Пуэрто Рико и Эспаньола, остальные острова были поделены между Англией, Францией и Голландией. В 1697 г. по Рисвикскому трактату Испания была вынуждена уступить Франции половину Эспаньолы. Пираты совершали разорительные набеги на крупнейшие порты Карибского моря. В 1668–1670 гг. пираты Генри Моргана захватили и разграбили Портобельо, Маракаибо и Панаму.

Необходимость вести постоянные войны на обширном географическом пространстве побуждала правительства Карла II постоянно заниматься поисками материальных и финансовых средств. Однако Испания конца XVII в. прежде всего ее центральная часть, Кастилия – источник основных людских и материальных ресурсов, – вряд ли была способна их предоставить.

В последней четверти века Пиренейский полуостров накрывает очередная волна природных катастроф. За десять лет, с 1676 до 1686 г., наводнения, сменявшиеся засухами, обрекли Кастилию на неурожаи и голод. Климатические бедствия сопровождались эпидемиями чумы (1676–1682) в южной Испании и тифа (1683–1685) в Андалусии и Новой Кастилии. Испания, не успевшая оправиться от разрушительных последствий эпидемий начала и середины столетия, пережившая военные кампании в Каталонии и Португалии, в конце века потеряла еще примерно полмиллиона человек. Медленный, неустойчивый и неравномерный рост населения начнется только на рубеже 80–90-х годов XVII в.

Русский посол в Испании П. И. Потемкин

Недостаток естественных ресурсов был не единственной причиной экономической немощи страны. Политическая слабость Карла II привела к упадку королевского авторитета. В его царствование аристократы сумели увеличить свое общественное влияние, пользуясь постоянной нуждой короны в деньгах. Карл II даровал 80 новых графских титулов и создал 236 новых маркизатов; 26 дворян стали грандами – большинство этих титулов было куплено. Королевская власть продолжала распродавать земли домена в частные руки, тем самым власть аристократии на местах выросла. При Карле II гранды, вопреки сословным обычаям, получали разрешение использовать майораты в качестве залога, сохраняя при этом неотчуждаемость фамильного имущества. Таким образом корона, поддерживая социальные традиции, защищала интересы знатных должников. Придворные милости и пенсии в период правления аристократии истощали казну и стимулировали коррупцию.

Административной основой политического могущества грандов была система советов, сложившаяся в конце XV–XVI вв. Представители знатных и влиятельных домов были председателями важнейших советов – Государственного, Военного, Финансового и совета Индий. Чиновники, служившие в них, как правило были родственниками или клиентами аристократических фамилий. Они покупали или получали по наследству должность и стремились использовать ее для аноблирования. Коррумпированность испанского государственного аппарата, равно как и невежество высших чиновников, стали притчей во языцех. По этой причине королевские советники, такие как дон Хуан Хосе или граф Оропеса, желая предпринять хозяйственные нововведения, все чаще создавали чрезвычайные комитеты-хунты, стоявшие вне традиционных политических институтов.

Государственные и социальные традиции сокращали возможности испанских реформаторов того времени. Северные провинции и королевство Арагон (включавшее Каталонию) были защищены податными привилегиями. Центральная Испания (Старая и Новая Кастилии) была уже истощена избыточным налогообложением, военными действиями против Португалии, климатическими невзгодами и опустошительными эпидемиями середины – второй половины столетия. Основной мотив петиций кастильцев в 60–80-х годов XVII в. – налоги платить некому и нечем. Обращение короля к знати за чрезвычайными денежными пожертвованиями оставались безрезультатными: дворянство ссылалось на свою финансовую несостоятельность. Невозможно было в полной мере использовать и ресурсы колониальной экономики, поскольку львиная часть доходов от Западных Индий (от 60 до 80 %), и прежде всего драгоценные металлы, не поступала в государственный бюджет. Она доставалась колониальной знати, иностранным купцам и, наконец, пиратам, промышлявшим на атлантических торговых путях.

В течение XVI и большей части XVII в. кастильские кортесы постепенно утрачивали свое влияние на налоговую политику монархии. Уже к середине столетия они не столько определяли состояние государственных финансов, сколько утверждали, хотя и не без дискуссий, новые подати, особенно так называемые «мильонес» – налог на потребительские товары, определяя его сумму на шесть лет вперед (она впоследствии подлежала раскладке среди налогоплательщиков). Собственно, при Филиппе IV функция кортесов свелась к вотированию мильонес. С этой целью они и были созваны в 1664 г. – как оказалось впоследствии, последний раз в XVII в. В период регентства правительство отказалось от созыва кортесов Кастилии, опасаясь, что политическая слабость короля позволит дону Хуану Хосе использовать их для завоевания власти. Фискальные права кортесов были переданы Палате мильонес, созданной при Финансовом совете в 1658 г. С 1667 г. чиновники Палаты согласовывали размеры мильонес по отдельности с каждым из городов, обладавших правом представительства. Корона, используя эгоизм городской знати, обеспечивала таким образом свои финансовые потребности и нейтрализовала возможную политическую оппозицию.

Налоговая, денежная, торговая реформы обсуждались королевскими советниками еще при Филиппе IV, но так и не были начаты. Правительства Карла II избрали консервативный путь: сложившаяся финансовая система, сословные и местные привилегии не изменялись и не отменялись. Монархия действовала в рамках своих традиционных прав и традиционными способами. Реформы, таким образом, затронули только Кастилию и не сказались на положении имущих слоев общества.

Насущной проблемой была реформа денежной системы. Крупнейший в Европе импортер драгоценных металлов, Кастилия, не имела в обращении ни золотой, ни серебряной монеты. Полновесные деньги использовались только для расчетов с иностранными державами. Более того, со времен Филиппа III корона прибегала к систематической порче денег для того, чтобы извлечь доход из разницы в стоимости монет, использовавшихся для повседневных и государственных расчетов. В ходу была медная монета, так называемый веллон, которая к середине 70-х годов настолько обесценилась, что ее стали мерить на вес: 10 фунтов сыра в Севилье стоили шестифунтовый мешок веллонов. При этом королевская власть требовала платить налоги в серебряной монете. В 1664, 1680 и 1686 гг. правительство предпринимало девальвацию веллона, чтобы сократить недостаток качественной наличности. Последствия этих нововведений были поначалу катастрофическими: в 1682 г. страна фактически перешла на натуральный обмен, поскольку все финансовые операции остановились из-за отсутствия наличных денег. Только к середине 90-х годов денежная система Кастилии обрела относительную стабильность.

Реформа, несмотря на ее «шоковый» характер, создала условия для устойчивого финансового состояния на годы вперед и позволила осуществить налоговые реформы. За последнюю четверть XVII столетия в Кастилии не появилось ни одного нового налога. При этом в 1668 г. были снижены такие обременительные подати, как мильонес и алькабала.

В 1682 г. была создана Торговая хунта – одно из немногих успешных предприятий политиков Карла II, пережившее его самого. Это было первая попытка протекционизма. При помощи налоговых льгот Хунта поощряла создание испанских торговых компаний и мануфактур.

Королевская власть стремилась увеличить свою долю в колониальных доходах, прибегая к испытанному способу – конфискациям товаров своих и иностранных подданных. Например, в 1691 г. корона угрожала изъятием французского груза стоимостью в 6 млн песо. В результате переговоров было достигнуто соглашение о компенсации (штрафе-indulto) в 4 млн песо. Сумма была уплачена, а груз отпущен.

Медленная, но верная утрата контроля над колониями, невозможность обеспечить надежную оборону американских владений побуждали Мадрид возложить военные задачи и военные расходы на самих колонистов. Вице-королям было разрешено удерживать часть королевской доли колониальных доходов для усовершенствования военных укреплений и содержания гарнизонов местных добровольцев. В 1685 г. было решено оставить в Панаме на военные нужды 70 % груза драгоценных металлов. Колониальная знать таким образом получила легальную возможность распоряжаться богатствами Индий. В результате к концу века испанские колонии в Новом Свете стали фактически автономными.

Слабость королевской власти, напряженная военная ситуация и хозяйственные невзгоды Кастилии усилили центробежные устремления провинций пиренейской Испании. Политический кризис 1640-х годов укрепил автономные права Арагона, Каталонии и Валенсии, основанные на фуэрос. Местное дворянство и городской патрициат, в отличие от Кастилии, сохранили представительные органы – кортесы, которые последовательно отстаивали и развивали политические привилегии. Благодаря им восточные области Испании смогли избежать и увеличения налогового бремени, и первых разрушительных последствий денежной реформы 70–80-х годов. Природные катаклизмы и эпидемии 70-х – начала 80-х годов обошли стороной Арагонское королевство, что способствовало устойчивому росту населения, стимулировавшему спрос на аграрную продукцию. Все это создало предпосылки для оживления хозяйственной жизни.

Карл II

Самым примечательным явлением экономической истории периферийных королевств стал подъем мануфактурного производства и торговли в Каталонии. На фоне разоренной Кастилии Каталония действительно «восстала, как птица Феникс из пепла», по словам современника. Каталонские купцы основывали текстильные мануфактуры, составляли торговые кампании на паях и успешно пытались участвовать в колониальной торговле. В 1674 г. они добились права приобретать товары Нового Света в Кадисе и продавать на колониальные флотилии продукцию каталонской промышленности – ткани и вина. Так сложилась двойственная ситуация: каталонский патрициат, с одной стороны, отстаивал провинциальные фуэрос, а с другой – стремился воспользоваться экономическими и политическими возможностями империи: колониальной торговлей и военной защитой Мадрида. В начале 80-х и 90-е годы нужда в военной поддержке была жизненно важной для принципата: Каталония становилась театром военных действий.

Иная ситуация сложилась в Валенсии. Рост аграрного производства в этой области Леванта был связан с усилением сеньориальных прав. В 1609 г. в результате изгнания морисков Валенсия лишилась четверти работоспособного населения. Местные магнаты привлекали на опустевшие земли переселенцев из других областей Арагонского королевства, ужесточая при этом условия пользования земельными участками. Тем не менее, к концу столетия Валенсия производила достаточное количество аграрной продукции – ситуация, устраивавшая сеньоров, но разорявшая крестьян.

Изменение экономической ситуации в Каталонии и Валенсии сопровождалось социальными конфликтами. Самые крупные крестьянские волнения конца XVII в. произошли именно в этих областях полуострова.

Каталонское восстание барретинов (barretines, по названию крестьянского головного убора, по-русски «шапочники») 1688–1689 гг. считается крупнейшим крестьянским движением XVII века. Когда в 1688 г. война в очередной раз угрожала Каталонии, крестьяне выступили против солдатских постоев и сборов на военные нужды. Каталонская деревня была разорена нашествием саранчи в 1687 г. и была не в состоянии вынести дополнительное людское и финансовое бремя. Крестьянские отряды контролировали значительные области прилегающего к Барселоне побережья, и весной 1688 г. 18-тысячная крестьянская армия подошла к стенам столицы принципата. Правительство Каталонии было вынуждено согласиться на требования восставших, которые, однако, не разошлись вплоть до лета, времени сбора урожая. В 1689 г. Испания объявила войну Франции, и от Каталонии снова потребовали денежных средств. Крестьяне сразу же восстали, но в этот раз правительство Барселоны направило против них войска и движение было подавлено.

В Валенсии крестьянское восстание началось в 1693 г. на фоне многочисленных выступлений против сеньориальных податей, сопровождавшихся петициями в правительство Арагонского королевства с жалобами на притеснения магнатов. Когда же арагонская аудиенсия отклонила просьбы крестьян, а в одной из деревень были арестованы участники местного бунта, вожди крестьянских отрядов договорились об объединении всех сил и о создании так называемой «армии жерманий» (в память о движении городских и сельских коммун в 1520–1522 гг). Крестьянское войско было разбито правительственными войсками, и движение сошло на нет.

Правительства Карла II поддерживали жизнеспособность государства, но не смогли достичь стабильности ни в хозяйстве, ни в обществе. Испания продолжала сдавать позиции великой державы, которые в сознании современников были связаны с возможностями вести наступательную внешнюю политику с опорой на сильную экономику и общественное спокойствие.

И все же несмотря на военные поражения и территориальные потери середины – второй половины XVII в. Испания сохранила бо́льшую часть своих владений и доказала способность к сопротивлению. Соперники монархии, не достигнув своих целей военным путем, решили использовать династические проблемы испанских Габсбургов. Два брака Карла II оказались бездетными, и поэтому вопрос об испанском престолонаследии превратился в проблему международного масштаба. Победитель в бескровной дипломатической схватке рассчитывал на получение грандиозного приза – Испании, Южных Нидерландов, итальянских территорий и богатейших колоний в Америке и на Филиппинах.

На «испанское наследство» равным образом претендовали Бурбоны и австрийские Габсбурги: Людовик XIV и германский император Леопольд I были внуками Филиппа III, а их супруги приходились Карлу II сестрами. Испанское правительство склонялось к Габсбургам, основываясь на распоряжениях Филиппа IV. В своем завещании отец Карла II, на случай ранней смерти своего сына, предусмотрел порядок наследования по австрийской линии – потомками союза Леопольда I и инфанты Маргариты, учитывая, что условием «французского» брака его дочери Марии Терезии был отказ от испанской короны. Король Франции, ссылаясь на условия брачного контракта, не признавал отказа своей жены от наследственных прав на испанский трон, поскольку приданое за нее не было выплачено. Бурбоны могли апеллировать и к праву старшинства: мать и супруга Людовика XIV были старше своих сестер, соответственно матери и супруги Леопольда I.

Было очевидно, что приобретение Испанской монархии в качестве наследства любым из соперников приведет к созданию огромной великой державы и изменит всю систему международных отношений. Эта опасность побудила к участию борьбе за «испанское наследство» Англию и Республику Соединенных провинций, т. н. «морские державы», опасавшиеся усиления Франции и утраты своих позиций в испанской колониальной торговле.

В ходе дипломатической борьбы претенденты, во избежание нарушения системы «европейского равновесия», рассматривали возможности раздела владений испанских Габсбургов. Инициатором трактатов о дроблении «испанского наследства» был Людовик XIV, который использовал их для нейтрализации своих политических соперников. Для испанской правящей элиты сама идея раздела была неприемлема. И Филипп IV, и правительства Карла II считали, что «испанское наследство» должно перейти в руки законного преемника как единое целое.

За все время царствования Карла II было заключено три секретных договора о разделе Испанской монархии. Первый из них был подписан Людовиком XIV и Леопольдом I в январе 1668 г.: для продолжения войны за Южные Нидерланды Франция нуждалась в нейтралитете империи. Согласно договору, Леопольд I получал Испанию, американские колонии, Сардинию, Канарские и Балеарские острова, герцогство Миланское, маркизат Финале и тосканские крепости – Лонгоне, Эрколи и Орбителло. Французский король выговорил себе испанские Нидерланды, Франш-Конте, Филиппины, испанскую Наварру, каталонскую крепость Росас, испанские форпосты на африканском побережье, Неаполь и Сицилию. Договор о разделе показал, что император признал Людовика в качестве претендента на испанский престол, несмотря на отказ французских королев от прав на испанское наследство. Тем не менее, военное противостояние Франции и империи продолжилось. Только спустя почти 30 лет, к концу Девятилетней войны, французский король, император и «морские державы» вернулись к обсуждению проектов дробления испанских владений.

К тому времени ситуация существенно изменилась. Увеличилось количество претендентов на испанский трон в двух соперничающих династиях. Со стороны Бурбонов на испанскую корону могли предъявить права, помимо самого Людовика XIV, дофин и его сыновья, «внуки Франции» – герцоги Бургундский и Анжуйский. Династия Габсбургов могла противопоставить им внука императора, четырехлетнего Иосифа Фердинанда Баварского, сына Марии Антонии Баварской, внучки Филиппа IV, и эрцгерцогов Иосифа и Карла. Сыновья императора от третьего брака, Иосиф и Карл, состояли с Карлом II в меньшей степени родства, нежели Великий дофин, поскольку их мать не принадлежала к фамилии испанских Габсбургов.

Тем временем состояние здоровья испанского короля было постоянным поводом для беспокойства. Очередной кризис побудил Карла II в сентябре 1696 г. завещать Испанскую монархию в неразделенном виде Иосифу Баварскому. Это решение не устраивало кандидатов на испанское наследство, каждый из которых считал свои права законными. В то же время Бурбоны и Габсбурги старались избежать новой войны.

Император считал, что его позиции гарантированы завещанием Карла II. Близившаяся к завершению война с Османской империей вынуждала его избегать немедленного конфликта с Людовиком XIV. Франция же выходила из Девятилетней войны ослабленной: длительная борьба с союзом «морских держав», германских государств, Испании и империи оказалась ей не по силам. «Морские державы», которые в 1688 г. возглавил Вильгельм Оранский (одновременно статхоудер Республики Соединенных Провинций и король Англии), стремились к нейтрализации как Франции, так и империи. После Рисвикского мира 1697 г. раздел «испанского наследства» представлялся им компромиссным исходом противостояния Франции и Габсбургов.

Людовик XIV и Вильгельм Оранский решили предупредить усиление империи. 11 октября 1698 г. они подписали второй договор о разделе испанского наследства. Испанские владения были распределены так: принцу Баварскому отходили пиренейские владения Испании без Гипускоа, колонии и испанские Нидерланды; французский дофин в качестве компенсации за отказ от прав на испанскую корону получал Неаполь, Сицилию, тосканские крепости и Гипускоа; эрцгерцог Карл – Миланское герцогство.

Содержание этого трактата стало известно в Мадриде и вызвало возмущение испанских сановников. 11 ноября 1698 г. Карл II подписал второе завещание, подтвердив наследственные права Иосифа Баварского и оговорив порядок престолонаследия по австрийской линии. Людовик XIV заявил о своем непризнании этого варианта завещания под надуманным предлогом: документ не был одобрен испанским Государственным советом и не утвержден кортесами.

Смерть семилетнего Иосифа Баварского в феврале 1699 года сделала второе королевское завещание недействительным и подтолкнула Францию и Габсбургов к продолжению борьбы за испанское наследство. С точки зрения испанских политиков, очевидного, бесспорного кандидата на испанский трон теперь не было, и Карл II воздерживался от подписания нового завещания.

Тем временем, 25 марта 1700 г. Франция и «морские державы», без участия императора, заключили третий трактат о расчленении испанской монархии. Карл Габсбург получал пиренейские территории и американские колонии; дофин – Сицилию, Неаполь, тосканские крепости, Гипускоа. Известие об очередном договоре о разделе испанского государства побудило испанских политиков к немедленным действиям. 8 июля 1700 г. члены Государственного совета просили короля призвать на испанский трон одного из «внуков Франции». Испанские гранды, во главе с кардиналом Луисом Фернандесом де Портокарреро, архиепископом Толедским, полагали, что только в союзе с Францией, первой военной державой Европы, Испания сможет отстоять свои обширные территории. Интересы императора, подчеркивали они, сосредоточены в основном на Италии. Таким образом, передача трона Габсбургам означала бы согласие на раздел Испании. Портокарреро указывал на готовность Людовика подкрепить свои претензии силой: французские войска стояли на каталонской границе, а флот – у Сицилии. Перспектива войны была реальной при любом решении, и испанцы признавались, что положение монархии безвыходное: «что бы мы ни предприняли, война – на пороге».

3 октября 1700 г. Карл II подписал окончательный вариант завещания, а 1 ноября 1700 г. умер. Власть над Испанией и всеми ее владениями в Европе и Новом Свете получил внук Людовика XIV Филипп Анжуйский при условии отказа от прав на французский престол. Время Габсбургов в Испании завершилось, начиналось время Бурбонов.

Глава 5. Культура Испании Золотого века

Век упадка испанской экономики, общества и государственности оказался в то же время эпохой блистательного расцвета духовной культуры, ее Золотым веком. Более того, именно осознание современниками сложнейших проблем, стоявших перед страной, заставляло задумываться об их причинах и во многом определило характер развития культуры. Никогда прежде испанская культура не оказывала столь важного и многостороннего влияния на общеевропейские процессы. В то же время различные ее сферы развивались тогда крайне неравномерно. Если литература, театр, живопись находились в авангарде общеевропейских исканий, то в сфере философии и особенно науки вклад Испании был гораздо более скромным. Жесткий идеологический контроль со стороны инквизиции, искусственная изоляция (хотя и неполная) от протестантских стран – все это постепенно создало в стране обстановку нетерпимости, плохо совместимую с научными и философскими исканиями.

Хронологические рамки Золотого века не вполне совпадают с XVII столетием. Как правило, его начинают примерно с 1580 г. (этот рубеж ознаменовался также изменением экономической конъюнктуры, внешней политики, умонастроений в обществе), а завершают примерно 1680 г. В то же время, именно конец XVII в. оказался, по сравнению с предшествующим периодом, достаточно благоприятным для развития испанской науки.

Стилистически культура Золотого века настолько неоднородна, что многие исследователи отказываются считать это понятие строгим научным термином, признавая за ним лишь качественную оценку. Его первые десятилетия во многом прошли еще под знаком Возрождения, но уже в конце XVI – начале XVII в. в Испании широко распространился маньеризм. И тогда же, на рубеже веков, появились первые образцы литературы барокко. Таким образом, в литературе начала XVII в. ренессанс, маньеризм и барокко сосуществовали и влияли друг на друга, а затем стиль барокко вытеснил два других. В архитектуре же стиль барокко как таковой широко распространился лишь с середины XVII в.

Стилистическая характеристика испанской культуры XVII в. долгое время вызывала споры в трудах как зарубежных, так и отечественных историков, филологов, театроведов, искусствоведов. В отечественной испанистике существовала тенденция приписывать едва ли не все величайшие достижения XVII в. исключительно Возрождению, причем не вполне корректно понимаемому, в то время как в барокко, также трактовавшемся узко и тенденциозно, подчеркивались черты кризиса и упадка. В последнее время общей тенденцией является реабилитация барокко и его более широкое понимание, хотя стилистическая принадлежность отдельных фигур первой трети XVII в., в том числе самых значительных, остается дискуссионной.

Культурные центры и сообщества. Меценатство

Испанская культура в XVII в. развивалась в рамках различных сообществ. Культурные ценности создавались, собирались и сохранялись при королевском дворе и при дворах аристократов, в университетах и коллегиях, в монастырях и в городских сообществах эрудитов, не говоря уже о народной среде.

В 1606 г. королевский двор, после нескольких лет пребывания в Вальядолиде, вернулся в Мадрид, который окончательно стал столицей Испании и ее крупнейшим городом (при Филиппе II Мадрид фактически делил функции столицы с Эскориалом). Двор, с его тщательно регламентированным придворным этикетом и иерархией, «воспитывал» дворянство, подчиняя его социальной дисциплине, определяя его нравы и вкусы, обучая хорошим манерам и умению служить государю. Эволюция испанского двора в XVII в. несет явственный отпечаток личности монархов или их фаворитов, которые организовывали жизнь двора. Так, Филипп III находился под сильным влиянием своего фаворита герцога Лермы, который заботился не столько об усилении королевской власти, сколько об обогащении и укреплении своего влияния, стремясь окружить короля своими родственниками. Знать, более не сдерживаемая тяжелой рукой Филиппа II, хлынула тогда ко двору и во многом подчинила себе слабохарактерного монарха. Напротив, фаворит Филиппа IV граф-герцог Оливарес отчетливо осознал роль двора как политического института и организовал его по принципу театра, где каждый играл свою роль. Все действие вращалось вокруг персоны монарха, вознесенного на недосягаемую высоту над своими подданными и изощренным церемониалом, и усилиями придворных художников и декораторов, писателей и поэтов. Сам король, хорошо образованный и тонкий ценитель искусств, стал крупнейшим меценатом своего времени. На королевской службе числилось в течение его правления более двухсот литераторов, прославлявших успехи монархии и величие государя, именно при его дворе творили Веласкес и Кальдерон.

Оборотной стороной расцвета королевского двора стал упадок дворов титулованной знати, прежде игравших заметную роль в развитии культуры. Аристократы зависели от монарших милостей и потому большей частью перебралась в столицу, а их родовые гнезда были обречены на прозябание.

Вслед за королями и их фаворитами часть придворной знати также обращается к коллекционированию, особенно аристократы, служившие вице-королями и послами в Италии. Так, вице-король Неаполя герцог Алькала покровительствовал художнику Рибере и собрал первоклассную коллекцию живописи; унаследованную им библиотеку в 4–5 тысяч томов он увеличил более чем вдвое. Создавались и другого рода коллекции – «комнаты диковин», в которых, в соответствии со вкусами эпохи барокко, ценились предметы редкие и исключительные (например, исторические реликвии), а живописи принадлежала подчиненная роль. Многие аристократы покровительствовали писателям и драматургам; те, в свою очередь, посвящали свои произведения грандам и влиятельным чиновникам, нередко служили у них секретарями.

Менее богатые аристократы, не претендовавшие на первые роли при дворе, нередко обращались к меценатству на провинциальном уровне, давая приют в своих резиденциях местным художникам и литераторам. Так, в деятельности «академии» графа Фуэнсалиды в Толедо, видимо, участвовал Эль Греко, в Севилье аналогичный кружок появился в доме графа Оливареса, а в Уэске – в доме Висенсио Хуана де Ластаноса; фактически это был музей, где хранились полотна Тициана и Караваджо, старинное оружие, огромная коллекция античных монет. Появились и другого рода сообщества, объединявшие равных по положению литераторов или художников. Так, в 1660 г. возникла севильская Академия – свободное сообщество живописцев, одним из основателей и первым президентом которого стал Мурильо.

Важными центрами культуры были университеты. До начала XVII в. они находились на подъеме, к 1620 г. их количество достигло 33-х, а в рамках уже существовавших университетов возникали новые коллегии. Образование университетского уровня давали и некоторые иезуитские коллегии. Затем наступил период стагнации, сменившийся упадком. В Испании по-прежнему было много студентов, однако качество образования в разных центрах было неодинаковым, имелись университеты весьма низкого уровня. Даже в престижных университетах Саламанки, Алькалы, Вальядолида, где сохранялся неплохой уровень преподавания теологии и права, почти перестали обучать математике и астрономии. Передовые умы страны остро критиковали испанскую систему образования, а новое научное знание обычно проникало в Испанию не через университеты.

Книга в обществе

На развитии книгопечатания в Испании XVII в. сказались экономические проблемы страны, заставлявшие типографов добиваться более низких цен за счет снижения качества печати. Но особенно ощутимым было давление духовной и светской цензуры, исключавшее возможность публикации одних произведений и уродовавшее другие. Хотя круг потребителей книжной продукции в социальном плане оставался достаточно узким (служители церкви, дворяне, чиновники, лица свободных профессий), печатные прессы действовали во многих городах, а в наиболее крупных центрах работали десятки типографий. Некоторые из них быстро разорялись, но многие продолжали интенсивную деятельность на протяжении нескольких десятилетий и более. С конца XVI в. в Мадриде существовала привилегированная Королевская типография, объединявшая усилия ряда издателей и печатавшая, наряду с королевскими указами, книги по многим отраслям знаний. Учредителями типографий и их заказчиками выступали также университеты и иезуитские коллегии, епископы и монастыри, реже – городские власти. Многое в издательской политике зависело и от самих владельцев типографий. В первой четверти XVII в. самыми известными были мадридские типографии Луиса Санчеса и Хуана де ла Куэста.

Издатель Сервантеса

О жизни испанского книгоиздателя Хуана де Ла Куэста (вторая половина XVI в. – после 1625) известно очень мало. Сначала он издавал книги в Сеговии, а в 90-е годы XVI в. переехал в Мадрид, где устроился в типографию Педро Мадригал я. С 1599 г. Куэста фактически управлял ею, а после того, как женился на вдове сына основателя типографии, его имя стало появляться и на титульных листах; с 1611 г. он стал официальным владельцем типографии. Типографская марка Хуана де Ла Куэста изображала охотничьего сокола в клобучке, а девиз гласил: «После тьмы ожидаю света». Всего известно более 200 изданий, отпечатанных под его именем. Хотя технический уровень его изданий часто был далек от лучших образцов того времени (не самая лучшая бумага, обилие опечаток), Куэста прославился тем, что впервые издал шедевры Мигеля де Сервантеса: оба тома «Дон Кихота» (1605, 1615), «Назидательные новеллы» (1613), «Странствия Персилеса и Сихизмунды» (1617). Среди других впервые изданных им книг – «Вифлеемские пастухи» Лопе де Вега, а также известные плутовские романы.

Титульный лист первого издания «Дон Кихота»

Книжная продукция была чрезвычайно разнообразной по содержанию и по оформлению. Наряду с великолепно иллюстрированными фолиантами «представительского» характера, запечатлевшими заключение мирных договоров, свадьбы и похороны государей, печатались произведения, рассчитанные на самую непритязательную публику. В иллюстрировании книг подчас принимали участие известные художники – Мурильо, Вальдес Леаль. Нормой книгоиздания стал богато украшенный гравированный титульный лист, отличавшийся, в соответствии со вкусами эпохи барокко, сложностью композиции и изощренной символикой. Около половины всех публиковавшихся книг было посвящено религиозным сюжетам (трактаты, проповеди, жития святых), среди остальных наибольшей популярностью пользовались романы; много издавалось и пьес. Заметную часть книжной продукции составляли труды по истории, экономике и политике.

Самыми большими книжными собраниями в Испании XVII в. владели университеты и монастыри; особенно славилась постоянно пополнявшаяся библиотека Эскориала. Крупные частные библиотеки чаще всего создавались церковными иерархами и аристократами, которые нередко брали за образец Эскориал. Знаменита была огромная коллекция печатных книг и особенно рукописей графа-герцога Оливареса. Он не только скупал ценные издания, поступавшие в продажу, но, пользуясь своей властью фаворита, давал соответствующие поручения испанским послам в других странах и даже вымогал ценные манускрипты и издания у монастырей и университетов. Книжные собрания чиновников чаще носили прикладной характер, в них преобладали нужные для работы юридические и исторические труды.

Растущая потребность общества в своевременных известиях о событиях в стране и за ее пределами привела к появлению новой разновидности печатной продукции. Именно на XVII век приходится расцвет жанра «донесений» (relaciones), весьма точных и подробных. Со временем они приобретали периодичность. С 1621 г. в подражание газетам Нидерландов и Германии в Мадриде печатали издание под названием «Почта из Франции, Фландрии и Германии» объемом в 4–6 страниц, выходившее раз в три месяца. С 1661 г. под руководством Фабро Бремундана ежемесячно выходила официальная газета, печатавшая новости из стран Европы, Азии и Африки. Ее материалы перепечатывались в других городах. С 1677 г. она выходила еженедельно и включала международные и придворные новости.

С момента возникновения книгопечатание пользовалось поддержкой королевской власти, попав в то же время под ее идеологический контроль. Ни одна книга не могла выйти в свет без одобрения Королевского совета. В XVII в. появились новые ограничения. Цензура считалась необходимой для всех книг, авторы которых рассуждали о проблемах Испанской монархии. С возникновением периодики над ней тоже был установлен государственный контроль.

Религиозная и нравственная цензура осуществлялась инквизицией, активность которой в условиях Контрреформации резко возросла. Так, с 1612 г. импортеры книг должны были предоставлять инквизиции полные списки ввозимой продукции, а владельцы книжных лавок – списки всех книг, имевшихся в продаже. Периодически публиковались индексы запрещенных книг, известные по именам издававших их великих инквизиторов. Появившиеся в течение XVII в. индексы Сандоваля (1612), Сапаты (1632) и Сотомайора (1640 и 1667) были гораздо объемнее своих предшественников, причем как за счет новых авторов, так и вследствие большей нетерпимости в отношении авторов XVI в. Наряду с полностью запрещенными произведениями имелось множество таких, где изымались отдельные места. Правда, литература и театр Золотого века, в отличие от научных, религиозных и философских произведений, в целом мало подвергались цензурным ограничениям, однако во многом это было следствием суровой самоцензуры, к которой авторы прибегали из страха перед инквизицией.

Формы религиозной жизни

Глубокая, нередко доходившая до экзальтации религиозность испанского общества, в котором расцвела культура Золотого века, имела в это время свои неповторимые черты, которые отличали ее и от предшествующей, и от последующей эпох. В представлении испанцев конца XVI–XVII вв. их держава призвана была воплощать – перед лицом разделенной противоречиями Европы – идеал политического и религиозного единства. Испанцы представлялись себе богоизбранным народом, составляющим самый прочный оплот католицизма, со всех сторон осажденный врагами: скрытыми и явными протестантами, мусульманами, иудеями… Нетерпимость по отношению к врагам, хотя на практике от нее все чаще приходилось отступать, представлялась высшей ценностью. Несмотря на всё давление государства и церкви, полное единообразие религиозной ортодоксии оставалось недостижимым идеалом, однако ее воздействие на культуру и всю жизнь общества было здесь сильнее, чем где бы то ни было. Контрреформация сделала испанцев еще бо́льшими католиками, чем прежде, и подавляющее большинство их не мыслило своей жизни без постоянного присутствия и участия церкви. С другой стороны, традиции язычества и магии, особенно в глухих деревнях, все еще оставались заметными.

Как выразительно заметил испанский историк Хулио Каро Бароха, испанцы «в эту пору думали о Боге так напряженно и с таким жаром, как, пожалуй, не думали ни до этого, ни после этого». Повышенный накал религиозной жизни проявлялся и в многочисленных религиозных праздниках и процессиях (особенно славились праздник Тела Христова и Святая неделя), и в проповедях, на которых собирались огромные толпы людей, и в невероятной популярности театрального жанра ауто сакраменталь, нередко затрагивавшего сложнейшие богословские проблемы (например, о свободе воли). Книг религиозного содержания, и прежде широко распространенных, издавалось теперь еще больше; в короткие сроки они разносили по всей стране очередные известия о чудесах, небесных видениях и пророчествах. Однако официальная церковь, как правило, сдержанно относилась к крайним проявлениям религиозности; инквизиция, как и в XVI в., постоянно подозревала мистиков в ереси.

Решения Тридентского собора способствовали бурному развитию культа святых, нашедшего яркое воплощение в живописи Золотого века. Канонизации удостоились и некоторые религиозные деятели предшествующего столетия. Взрывом религиозных чувств и чередой празднеств по всей стране была отмечена канонизация в 1622 г. Игнасио Лойолы, Франсиско Хавьера и Тересы Авильской. В такой обстановке любые религиозные разногласия были чреваты народными волнениями. Так, споры о том, была ли Богоматерь сама зачата без греха, кипели по всей стране и во всех слоях общества, вызвав не только создание множества братств в поддержку этого положения, но и массовое недовольство отрицавшими его доминиканцами. Вообще характерной чертой религиозной жизни, сказавшейся и на культуре, были противоречия и конфликты между различными монашескими орденами. Наиболее заметной была неприязнь, если не вражда, между доминиканцами и иезуитами, поскольку оба ордена претендовали на первенство в Контрреформации.

В эпоху барокко формы религиозности не могли не испытать его воздействия. Будучи прекрасными знатоками массовой психологии, миссионеры и священники, чтобы произвести впечатление на слушателей, использовали правила барочной риторики и театральные эффекты, удивлявшие и иногда даже шокировавшие иностранцев. Проповедники поднимали над молящимися черепа и плакали перед Распятием, во время богослужения опускались и поднимались картины, исполнялись танцы, широко использовались оптические иллюзии и световые эффекты. Церковные церемонии становились более сложными и пышными, делаясь одной из форм барочного синтеза искусств.

Праздники в пространстве культуры[17]

Не будет преувеличением сказать, что для испанца XVI–XVII вв. праздник был настоящей «работой», хотя и любимой. Католическая церковь четко определяла список дней, по которым верующим строжайшим образом запрещалось трудиться и подобало отстоять полную мессу. Их было около семидесяти: все воскресенья, праздники Обрезания, Пасхи, Тела Христова, Св. Иоанна Крестителя, Вознесения, Троицы, Апостола Иакова, Успения, Всех Святых, Непорочного Зачатия, Рождества и т. д. Кроме того, было выделено 26 праздников меньшего значения, однако все равно требовавших обязательного присутствия на мессе. При этом надо помнить, что некоторые из названных торжественных дат отмечались на протяжении нескольких дней. В честь одной только Богоматери в течение года устраивалось более десятка праздников: февраль – Введение во храм, март – апрель – Благовещение и день Богоматери Скорбящей, июль – посещение Богоматерью Св. Елизаветы, август – Успение и Рождество Богоматери, декабрь – Непорочное Зачатие Св. Анной Девы Марии. К этому списку надо добавить торжества в честь определенных чинов Богоматери: май – Дева Цветов, июль – Дева Кармелитская, август – Богоматерь Копакабанская, сентябрь – Богоматерь Милосердия, декабрь – Дева Гуаделупская и т. д. Само собой, с необыкновенной пышностью отмечались и дни многочисленных святых.

Кроме того, в Испанской монархии устраивали торжества и в честь дат, не связанных с циклическим годовым календарем. Особым событием было причисление к лику святых. Волна грандиозных праздничных мероприятий, длившихся не один день, прокатилась по всему католическому миру в честь беатификации, а затем и канонизации Игнатия Лойолы (соответственно 1610 и 1622 гг.). Разумеется, самое активное участие в ней приняли иезуиты и патронируемые ими братства, но и прочие верующие, особенно соотечественники основателя Общества Иисуса, не остались в стороне.

«Праздновали всё – рождение принцев и принцесс, посещение королем или королевой храмов, выздоровление важных лиц, основание или открытие монастырей или церквей, перенос реликвий, военные победы, открытие школ, прием послов и т. п.»[18]. Если говорить о позднем Средневековье и Возрождении, то можно отметить увеличение доли праздников государственных и политических. Например, годовщину битвы при Саладо в 1340 г., где христиане одержали победу над войсками марокканского султана, или падение в 1492 г. Гранады, последнего оплота мавров на Пиренейском полуострове. «В их основе лежали события не сакрального свойства, хотя посредством праздника их пытались ввести в сакральное пространство. В этих праздниках (как, впрочем, и в других публичных действиях – шествиях, казнях) ритуал как способ общения с макрокосмом заменяется ритуалом, обозначающим единство сообщества (королевства, города, христианского мира и т. д.)»[19].

Однако, важно отметить, что внешне церковные и светские праздники, а последние, как сказано выше, «вводились в сакральное пространство», не слишком отличались друг от друга – та же торжественная служба в церкви, те же процессии, богато украшенные арки на улицах и площадях…

Всякие стихийные бедствия, в которых никогда не было недостатка, также неизменно сопровождались процессиями и молебнами, когда они начинались, и торжествами, когда им наступал конец.

Так, например, было в Авиле, родном городе Св. Тересы. В период засухи, после того как всяческие попытки добыть воду оказывались безуспешными, его жители прибегали к последнему средству – обращению к «Нуэстра Сеньора де Сонсолес». 1616 и 1617 годы оказались особенно засушливыми, и городской совет вместе с церковным капитулом были вынуждены изыскивать средства, чтобы организовать особенно торжественное богослужение в честь этого образа Девы Марии. Подобные коллективные молебны и процессии, будь то накануне посева или сбора урожая, или в случае града, заморозков и других капризов природы, были обычным явлением по всему испанскому миру. А в столице вице-королевства Перу чудотворное распятие даже получило особое название, благодаря своему могуществу в борьбе с одним из самых страшных бедствий горных районов – Господь Землетрясений (El Señor de los Temblores).

При том что вся система праздников была укоренена в традиции, в «преданиях старины», она отличалась и некоторой подвижностью. Удачный исход битвы мог совпасть с днем определенного святого, и тем самым повысить его «статус» в годовом цикле торжеств. Дева Мария, при посредничестве той или иной статуи, спасала город от эпидемии или предотвращала падеж скота, так что в последующие годы верующие оказывали ей особые почести. Если небесный покровитель «не справлялся» с задачей, т. е. молебны и процессии в его честь не давали результатов, то паства могла обратиться к другому. Иногда даже тянули жребий, как бы ожидая «подсказки» со стороны высших сил относительно того, кто из христианского «пантеона» сможет помочь в случае беды.

Кроме дат и событий, имевших «общегосударственное» значение, жители Испанской монархии отмечали и местные праздники. Так, у каждого города, селения или прихода был свой святой покровитель или покровительница, и в честь них устраивались особо пышные торжества, которые порою длились не один день. Наконец, не стоит забывать и о семейных праздниках, касавшихся достаточно узкого круга людей. Рождение, крещение, первое причастие, бракосочетание, похороны, прием новых членов в братство и т. д. – все это предполагало коллективное участие в церковной службе и совместную трапезу.

Торжества должны были происходить с максимально возможной пышностью и великолепием, дабы не только восславить небесного патрона, но и произвести должное впечатление на сограждан. И аристократия, и богатое купечество не жалели денег на подобные вещи. Пожертвования на церковь, на строительство приделов, на украшение образов, на организацию праздничных шествий являлись самым эффективным средством заявить о своем высоком общественном положении.

Большинство испанцев, начиная от самого монарха и кончая последним его подданным, искренне считали, что чем пышнее, роскошнее проходил тот или иной праздник или шествие, тем больше благочестия выказывали верующие и тем более угодно это было Христу, Деве Марии и святым, в честь которых всё это устраивалось.

Охота в Аранхуэсе

А великолепие праздников действительно было необычайным. Улицы щедро украшены искусственными и настоящими цветами, тканями, шпалерами с различными изображениями, свисающими с балконов и из окон домов, коврами из живых цветов, триумфальными арками с живописью и скульптурой. Местные поэты сочиняют послания и посвящения «на случай», которые красуются в виде надписей на статуях, архитектурных сооружениях и разнообразных гобеленах. По улицам шествуют многочисленные процессии – белое духовенство в полном облачении, монахи и члены братств в роскошных нарядах, дети, сыплющие лепестки цветов, женщины с сосудами в руках, в которых курятся благовония. Одни участники процессии несут на плечах носилки со статуями, которые венчают балдахины, украшенные цветами и шелком, другие следуют за богато убранными, запряженными лошадьми или быками в ярких попонах повозками, на которых порою располагаются целые скульптурные группы (так называемые «pasos»), третьи держат хоругви, знамена и большие кресты. Все это отливает золотом и серебром, блестят жемчуга, изумруды, сапфиры и другие драгоценные камни. На фоне постоянного звона колоколов слышно пение и звуки многочисленных музыкальных инструментов: арф, флейт, виуэл, труб, различного рода барабанов, переносных или установленных на повозки органов и т. д. В городе устраиваются театральные представления, танцы, бои быков, маскарады, представления жонглеров, циркачей и канатоходцев, турниры, потешные бои с бутафорскими крепостями, в которых иногда участвуют сотни человек. Повсюду произносятся проповеди и звучат молебны. Вечером те же процессии повторяются в свете многочисленных факелов и свечей (стоимость использованного воска неизменно являлась показателем «статуса» праздника), а в небе вспыхивают огни фейерверка.

И вся эта праздничная роскошь была особенно актуальна для Испании – страны, которая в конце XVI–XVII вв., переживая целую серию кризисов, постепенно утрачивала позиции ведущей европейской державы, что отражалось и на уровне жизни: нищета, голод и болезни были неотъемлемой частью существования. Тем важнее было праздновать, отворачиваясь от неутешительной реальности, и погружаться в великолепную стихию красоты, изящества, фантазии.

Центральным событием любого праздника были церковная служба и процессия. И здесь все должно было проходить в строгом порядке. Например, король мог шествовать пешком, как и другие, но все же на самом почетном месте, в непосредственной близости от главной святыни. Духовенству подобало не смешиваться с мирянами, а идти отдельной группой. Места в храме были заранее распределены, и наиболее почетные отводились для высших духовных и светских сановников. Во время представления ауто сакраменталь на площади как правило можно было увидеть специальные сидения, предназначенные исключительно для членов городского совета или церковного капитула. И если народу из дворца выкатывали бочки с вином и выносили корзины со всякой снедью, то вход на «господский» пир был закрыт.

Не менее важен был и маршрут процессии, проходившей как правило по четко определенному сценарию. Всякое селение или город имел свою сакральную топографию. Почитаемую реликвию или статую выносили из храма и следовали с ней до какого-либо освященного традицией места – монастыря, другой церкви, часовни, вершины холма с крестом, берега реки и т. д., где обычно служили молебен. Улицы, по которым шла процессия, были заранее определены. Нередко их украшали специально воздвигнутые в честь торжеств триумфальные арки, порою созданные на средства братств. Наперед планировались и остановки по маршруту следования – например, перед домами церковных иерархов или особо родовитых вельмож, когда опять же читались молитвы, а верующие могли опускаться на колени, как в храме. Таким образом, сценарий праздника имел достаточно жесткую структуру.

В целом надо заметить, что в подобные дни сложная социальная стратификация испанского общества, с его четкой иерархией, выступала как никогда наглядно. При этом объединения верующих органично вписывались в эту структуру, на вершине которой помещались духовно-рыцарские ордена Сантьяго, Калатрава и Алькантара или престижные дворянские корпорации, куда входили многие представители титулованной знати. Один из авторов начала XVII в., Б. Морено де Варгас, отмечал, что первая, и важнейшая привилегия дворянства – это занимать почетные должности и быть командорами и кавалерами духовно-рыцарских орденов. В рамках социальной категории кабальеро члены таких объединений пользовались особым уважением.

На проведение праздников тратились такие суммы, что многие моралисты порицали эту практику. Один очевидец, описавший в сочинении, увидевшем свет в 1594 г., севильский праздник Тела Господня, отмечал, что статуя Св. Иоанна Крестителя (благодаря щедрости одного состоятельного прихожанина) была похожа на груду украшений и драгоценных камней, никак не напоминая о подлинном образе этого аскета.

Другие благочестивые католики были озабочены практикой ночных бдений в церквях, когда внутри храмов устраивались трапезы, в которых возлияниям предавались как мужчины, так и женщины, а потом там же пирующие раздетыми ложились спать. Танцы и неподобающая музыка в храмах и процессиях также были предметом постоянного беспокойства церковных властей. Указ, принятый архиепископским синодом в Гранаде в 1573 г., гласил, что в день Тела Господня «не должно происходить ничего непристойного в храмах, и нельзя в них исполнять пляски, фарсы и иные представления и светские песни». Синод в Памплоне в 1591 г. выражал возмущение тем, что прихожане «едят, пьют и танцуют в церквах». Но все предупреждения не действовали: гранадский синод 1626 г. вновь запрещает бесчинствовать и исполнять в церквах озорные песенки под аккомпанемент виуэл, гитар и прочих инструментов.

Схожая критика продолжает звучать и в последующие эпохи. И сам праздник, и активно участвующие в нем религиозные братства всегда оставались источником беспокойства для тех, кто прежде всего заботился о чистоте культа, о благонравии и благочестии; аскеты и ригористы не зря видели здесь черты «язычества», «суеверия», «разнузданности» и т. д. Однако, это были черты, неизбежно сопровождающие проявления искренней народной веры, которые мог искоренить лишь ход времени, неумолимо подтачивающий традиционную религиозную картину мира.

Религиозная, философская и научная мысль

В начале XVII в. самым заметным явлением в религиозно-философской мысли оставалась так называемая «вторая схоластика», развивавшаяся в Испании с середины XVI в. и оказавшая воздействие на Декарта, Лейбница и других философов Нового времени. По сути это была философия Контрреформации, и не случайно в ней выделялись иезуиты. Наиболее крупным представителем «второй схоластики» считается Франсиско Суарес (1548–1617). В изменившихся условиях он глубоко переработал метафизику Аристотеля («Метафизические размышления», 1597) и видоизменил учение Фомы Аквинского, что обновило схоластику и позволило эффективно использовать ее в новых условиях.

Важным достижением «второй схоластики» стало создание и развитие философии права и особенно философии международного права. Испанские правоведы опирались на труд Фомы Аквинского «Сумма теологии», в состав которого входили трактаты «О законах» и «О справедливости и праве», и их трактаты обычно носили те же названия. Рубежной вехой стал трактат Суареса «О законах и Господе Законодателе» (1612), в котором учение о государстве впервые представлено в границах философии права. Суарес внес значительный вклад в осмысление проблем войны и мира, размышлял о народном суверенитете и о границах сопротивления тирании.

Во второй половине XVII в. получил развитие квиетизм (от лат. quies – покой), основателем и крупнейшим представителем которого был Мигель де Молинос (1628–1696). Учение Молиноса продолжило традиции испанской мистики XVI в. Его взгляды наиболее полно изложены в книге «Духовное руководство…» (1675), выдержавшей за короткое время около 20 изданий на различных языках. Молинос утверждал, что возможно общение с Богом через размышление и созерцание, причем созерцание – высшая форма слияния с Богом – должно сопровождаться «актом самоотречения», подавления собственной воли. Хотя идеи «Духовного руководства» в целом укладывались в рамки католической догмы, Молинос оказался жертвой борьбы партий при папском дворе и попал в застенки инквизиции. В 1687 г. он вынужден был отречься от многих своих суждений и провел остаток дней в заключении. Его взгляды нашли сторонников не только в Испании, но и во Франции и Италии, а позже и в Германии.

Вклад Испании в развитие науки XVII в. оказался очень скромным. Ориентация светских и духовных властей на сохранение традиционных устоев общества обусловила преследование нового во всех сферах, где оно представлялось опасным: в религиозной жизни и в философии, в науке и технике. Передовые идеи встречали наиболее упорное сопротивление в области астрономии и физики. Давление цензуры и страх перед инквизицией, ограниченность связей с ведущими центрами европейской науки вследствие тенденции к самоизоляции Испании и экономический упадок страны, затруднявший финансирование научных исследований, – все это негативно сказалось на развитии науки. Перестали существовать такие научные центры, как Академия математики в Мадриде и Торговая палата в Севилье с ее великолепно поставленным преподаванием навигации.

В первой трети XVII в. научная активность оставалась весьма значительной: еще ощущалась инерция развития тех отраслей знания, которые отвечали потребностям Испанской монархии в период ее расцвета. Появлялись новые трактаты по кораблестроению, металлургии, горному делу, инженерии, медицине. Испанские труды по навигации все еще считались лучшими в Европе. Однако уже в это время было затруднено проникновение в страну новых идей в области астрономии и физики.

В последующие десятилетия, на фоне очевидного упадка науки, появляются отдельные элементы обновления, не составлявшие еще системы. Одни ученые, не желая нарушать цельности традиционных доктрин, полностью отвергали новые идеи, другие же, в целом оставаясь на прежних позициях, принимали отдельные новшества.

В последней трети XVII в. ведущие испанские ученые заговорили о необходимости систематического усвоения современных научных достижений. В утверждении новых тенденций развития астрономии, физики и математики наибольшую роль сыграли несколько ученых. Хуан Карамуэль и Лобкович (1606–1682) бо́льшую часть жизни провел за пределами Испании – в Чехии, Италии и других странах, что позволило ему стать связующим звеном между новой европейской наукой и испанскими учеными. Широта интересов и плодовитость Карамуэля удивительны: он писал философские трактаты и политические памфлеты, труды по астрономии и математике. Своим «Математическим курсом» (1668) Карамуэль внес заметный вклад в развитие систем счисления, теорию чисел, комбинаторику, исчисление вероятностей. Первым в Испании он опубликовал таблицы логарифмов.

Висенте Мут (1614–1687), один из лучших астрономов-практиков того времени, переписывался со многими крупными учеными, которые высоко ценили его наблюдения. «Трактат о военной архитектуре» (1664) Мута считается первой попыткой использовать динамику Галилея в области баллистики. В целом, возникло стремление преодолеть заметный в предшествующие десятилетия разрыв науки и техники и поднять низкий социальный статус техники. Ученые составляли планы городов и укреплений, писали трактаты по архитектуре и баллистике. В конце века вновь достигает высокого уровня изучение навигации. В 1681 г. в Севилье была основана коллегия Сан-Тельмо, где из брошенных детей готовили морских офицеров.

Общественная мысль

Упадок Испании вызвал к жизни целое направление в общественной мысли. Сотни авторов размышляли над причинами упадка, пытались понять его суть и предлагали те или иные решения. Таких людей именовали арбитристами (от исп. «arbitrio» – способ, средство), а представленное ими направление общественной мысли историки называют арбитризмом. Его расцвет относится к первой трети XVII в. Арбитризм – достаточно многообразное явление, в рамках которого можно выделить несколько направлений. Многие его представители ограничивались тем, что предлагали правительству те или иные способы увеличить налоговые поступления. Наивность и дилетантство некоторых из этих авторов привели к тому, что современники часто воспринимали любой арбитризм как оторванное от жизни и вредное прожектерство. Однако ядро направления составляли оригинальные мыслители, которые, будучи патриотами, глубоко переживали беды Испании. Нередко они уподобляли пришедшее в упадок государство тяжело больному человеку, для излечения которого нужны самые сильные лекарства, и приходили к выводу о необходимости серьезных социально-экономических и политических реформ. Часто арбитристы отстаивали идеи протекционизма и меркантилизма, искали решение в опыте передовых в социально-экономическом отношении стран Европы и нередко поднимались над заблуждениями и предрассудками современников. Арбитристы искали решение проблемы бродяжничества, размышляли над последствиями изгнания морисков, предлагали возделывать новые сельскохозяйственные культуры. Общими для многих из них были идеи снижения и упорядочения налогов и борьбы с роскошью, критика системы майоратов, чрезмерного числа служителей церкви.

Одна из школ экономической мысли сложилась в Толедо. Ее крупнейшим представителем был сторонник меркантилизма Санчо де Монкада, автор трактата «Политическое восстановление Испании» (1619). Монкада обратил внимание на то, что приток в страну американских драгоценных металлов имел противоречивые и даже негативные последствия для слабой испанской экономики: «Золото Америки погубило Испанию». Современник Монкады Педро Фернандес де Наваррете, автор труда «Сохранение монархий», отмечал, что Испания – единственное государство в истории, где не колонии обогащают метрополию, а, напротив, метрополия приходит в упадок, пытаясь обслуживать колонии. Он подчеркивал, что для сохранения своего положения Испания должна забыть об имперских амбициях.

«Государство зачарованных людей»

Одним из самых глубоких мыслителей, писавших об упадке Испании, был Мартин Гонсалес де Сельориго, который опубликовал в 1600 г. «Мемориал о необходимой политике и надлежащем восстановлении Испанского государства». Вопреки распространенному мнению, что богатство страны состоит в накопленных в ней сокровищах, Сельориго считал источником богатства производительный труд, который многие испанцы рассматривали как занятие морисков, недостойное не только дворянина, но и любого чистокровного христианина. Пренебрежение трудом сделало из Испании «государство зачарованных людей, которые живут вне естественного порядка». Одну из главных бед Испании Сельориго проницательно увидел в крайней поляризации ее социальной структуры, в слабости средних слоев. Он предлагал стимулировать производительный труд, переориентировать экономику с экспорта сырья на его переработку, восстановить ее демографический потенциал.

Характерной чертой арбитристов было их стремление перейти от теории к практике, добиться осуществления своих проектов. Они направляли свои трактаты в государственные органы, где их труды подчас попадали в руки квалифицированных чиновников и даже рассматривались на заседаниях правительства. Воплощенный в них самоанализ нации повлиял на программу реформ, которую выдвинул Оливарес. Но вскоре началось постепенное вырождение арбитризма; еще появлялись отдельные крупные фигуры, но оригинальные мыслители все более терялись на фоне эпигонов.

На развитие политической мысли Испании, отличавшейся в конце XVI–XVII в. богатством и разнообразием, оказала влияние как богатейшая политическая практика Испанской монархии, так и традиции и новейшие достижения европейской мысли, с которыми лучшие испанские авторы были хорошо знакомы. Испанские мыслители основывались на идее разделения церкви и государства как двух независимых властей, предполагавшей, однако, воздействие церкви на государство в том, что касалось вопросов веры, вплоть до смещения правителя, действующего во вред религии.

Другая характерная черта политической литературы конца XVI–XVII в. – весьма слабая связь с эрудитской традицией. Ее авторы – не кабинетные ученые, а секретари, послы, военные… Их труды написаны на испанском, а не на латыни, и лишены формальных элементов, характерных для эрудитских сочинений того времени. Авторы трактатов стремились предоставить читателю именно те сведения, которые понадобятся ему в практической деятельности, и не случайно в заглавиях часто встречаются такие слова, как «советы», «наставления». Часто в трактаты помещалось множество эмблем, призванных, в соответствии с представлениями эпохи барокко, максимально активно воздействовать на читателя, впечатляя его душу и подчиняя волю. Особенно популярным был трактат Д. де Сааведры Фахардо «Идея политико-христианского государя…» (1640), отличавшийся глубиной мысли и красотой стиля.

Никогда в Испании не писали историю так много и разнообразно, как в Золотой век, когда историческая реальность, казалось, могла только разочаровать испанцев. Это было время жадного интереса к своему прошлому, и каждый читатель имел возможность найти в исторических сочинениях современников то, что его интересовало. В исторической мысли эпохи барокко, как и в политических теориях, воплотился опыт самосознания испанцев на излете великой эпохи их истории. В истории они искали истоки своего национального характера и подтверждение притязаний, ею обосновывали политические теории.

Всегда актуальная для испанцев проблема единства или многообразия исторического развития Пиренейского полуострова с восстановлением в 1640 г. суверенитета Португалии стала восприниматься весьма болезненно. По мере того, как в условиях упадка страны разрывались связи между ее провинциями, все шире распространялось представление, что каждая область Испании самодостаточна, обладает своей собственной целостностью и заслуживает отдельного внимания. Отсюда множество региональных и городских историй («История Сеговии» Диего де Кольменарес и др.). В то же время сама обширность Испанской монархии связывала ее историю с историей всех известных тогда частей света: к ней равно относились история завоевания Филиппин и Флориды, история войн в Италии и в Гранаде. Разнообразные войны – в Каталонии, Португалии, Фландрии – стали излюбленным сюжетом испанской историографии XVII в.

Полемика с протестантами способствовала развитию критического начала при изучении истории церкви, которое затем распространилось и на другие сюжеты. Резко возрос интерес к специальным историческим дисциплинам, историки стремились использовать всю относящуюся к вопросу совокупность источников, отделять истинное от ложного и соблюдать точность в цитатах. Высокой степени изощренности достигли генеалогические изыскания (Луис де Саласар и Кастро).

Пути развития испанской литературы

Первая половина XVII в. – время блестящего расцвета испанской литературы, в которой тогда преобладал стиль барокко. В связи с его утверждением в 1590–1610-е годы происходят важные сдвиги в системе жанров прозы. На смену характерным для Ренессанса рыцарским и пасторальным романам приходит барочный по своей природе плутовской роман.

Показателем высокой филологической культуры испанских авторов начала XVII в. стало издание первого толкового словаря испанского языка («Сокровище кастильского или испанского языка», 1611), который составил Себастьян де Коваррубиас и Ороско. Этот словарь открыл новый этап в развитии испанского языкознания. Каждая словарная статья включала этимологию соответствующего слова, а также пословицы, поговорки, литературные цитаты, которые поясняют его употребление.

Особое место в испанской культуре того времени занимает Мигель де Сервантес Сааведра (1547–1616), в творчестве которого сфокусировались многие линии развития испанского гуманизма. Хотя его последние произведения, включая роман «Дон Кихот», выходили в свет уже в XVII в. и испытали влияние барокко, Сервантес, в отличие от многих современников, сохранял верность ренессансным идеалам. Однако невозможность их торжества окрашивает гуманизм Сервантеса в трагические тона. Шедевр Сервантеса породил множество толкований его философского смысла и историко-литературного значения. «Дон-Кихот» по праву считается одним из лучших романов мировой литературы; по числу языков, на которые переведена эта книга, она уступает лишь Библии.

Среди испанских писателей XVII в. у Сервантеса как автора «Дон Кихота» не было достойных продолжателей, и своим влиянием на испанскую литературу XVII в. он обязан не «Дон Кихоту», а «Назидательным новеллам», во многом определившим пути развития испанской новеллы, и «Странствиям Персилеса и Сихизмунды», оказавшим воздействие на Грасиана.

В испанской поэзии, как и в литературе в целом, в начале XVII в. возобладал стиль барокко. В его рамках выделились две враждовавшие между собой стилевые тенденции. Одна из них связана с творчеством Луиса де Го́нгора и Арготе (1561–1627). Гонгора создал свой поэтический стиль, который известен как культизм, или культеранизм (видимо, от лат. cultus – изысканный, утонченный); по имени поэта его называют также гонгоризмом. Исходя из того, что искусство противостоит неприемлемой для поэта реальности и должно служить немногим избранным, поэт писал так, что для понимания сложной формы и «зашифрованного» содержания его стихов читателю требовались вдумчивость и широкая эрудиция. А поскольку преодоление трудностей всегда доставляет наслаждение, то и читатель, постигая смысл поэзии, получит удовольствие. Излюбленными приемами Гонгоры являлись неологизмы (главным образом из латинского языка), резкое нарушение общепринятого порядка слов и другие эксперименты в области синтаксиса, многочисленные мифологические аллюзии, сложные метафоры; исследователи часто называют творческую манеру позднего Гонгоры «темным стилем». Творчество Гонгоры высоко ценили многие современники, Сервантес назвал его «лучшим из поэтов, виденных Фебом».

Луис де Гонгора. Портрет кисти Веласкеса

«Новая поэзия», как ее стали называть, быстро приобрела сторонников. В прозу характерные приемы культизма перенес Ортенсио Парависино и Артеага, теолог и знаток античности, которого современники называли «проповедником королей и королем проповедников». Однако нередко культистские образы, поражавшие свежестью и новизной у самого Гонгоры, под пером его подражателей становились набором штампов.

У Гонгоры были и непримиримые оппоненты. Так, Лопе де Вега и его сторонники, высмеивая стихи Гонгоры и особенно его последователей, ценил выше всего такую поэзию, которую трудно создавать, но легко читать; этот спор нередко трактуется исследователями как противостояние Ренессанса и барокко. С иных позиций критиковали культистов сторонники второго стилевого направления барокко – консептизма, стремившиеся раскрыть глубинные и неожиданные связи различных объектов через слово и мысль. Если культисты подчас облекали в сложные формы простые мысли и образы, то их оппоненты исходили из идеи внутренней сложности самой мысли, а потому стремились к лаконизму и смысловой насыщенности каждой фразы. Это делало язык их произведений не менее сложным, чем у культистов. Для консептизма характерна игра на буквальном и фигуральном значении слова и вообще на его многозначности, каламбуры, пародийное воспроизведение и разрушение словесных штампов.

Крупнейшим представителем консептизма был Франсиско де Кеведо и Вильегас (1580–1645), язвительно критиковавший культизм в стихах и памфлетах. В 20–30-е годы Кеведо стал, возможно, самым популярным писателем своего времени. Однако конфликт с Оливаресом лишил писателя расположения короля Филиппа IV, а язвительная сатира настроила против него придворных и церковь. В 1639 г. его заключили в тюрьму по обвинению в государственной измене; на свободу он вышел лишь незадолго до смерти.

Блестящий мастер слова и, быть может, величайший сатирик в истории испанской литературы, Кеведо равно успешно писал стихи и прозу. Он всегда трезво оценивал реальность, не приемля эстетические утопии Гонгоры. Характерной чертой поэзии Кеведо было проникновение тематики и лексики из плана обыденного и даже вульгарного в высокие сферы, из бурлеска в самую возвышенную лирику. Он часто прибегал к пародии и гротеску и любил сопоставлять два или несколько образов, связь между которыми раскрывала предмет с неожиданной стороны. Дон Дублон (в подлиннике – дон Динеро, т. е. дон Деньги) из знаменитой «Летрильи» 1601 г. стал ярчайшим символом современного поэту общества, в котором деньги всё покоряют и всем повелевают.

В испанской прозе в начале XVII в. на первый план выступает плутовской, или пикарескный роман (от исп. pícaro – плут) – нелицеприятный рассказ об Испании, зеркало, хотя иногда и кривое, того глубокого кризиса, который переживала страна. Ломка традиционных устоев жизни общества сопровождалась разорением крестьян и ремесленников, обреченных на праздность и бродяжничество. В то же время потоки золота и серебра, поступавшие в Испанию из Америки, рождали убежденность во всевластии денег, иллюзию легкой наживы и презрение к труду. Пикаро, каким его увидели и запечатлели писатели Золотого века, – это бродяга и авантюрист, искатель житейской удачи, ради которой он не брезгует никакими средствами. Он остроумен, ленив и в то же время предприимчив; презирая традиционные представления о чести, имеет собственные, запрещающие ему заниматься каким-либо ремеслом; превыше всего ценит он свою свободу. Пикаро – одновременно порождение испанского общества и его обвинитель.

Предшественницей плутовского романа считается анонимная повесть «Жизнь Ласарильо с Тормеса» (1554), но его подлинное рождение можно датировать 1599 г., когда вышел в свет первый том романа «Гусман де Альфараче» Матео Алемана (1547 – ок. 1614), имевший грандиозный успех. Только в XVII в. книга переиздавалась десятки раз и была переведена на многие языки. Перед читателями разворачивается масштабная панорама общества, построенного на обмане и корысти, преступлениях и беззаконии. Однако в сатирической характеристике социальных типов Алеман был достаточно сдержан, почти не затрагивая дворянство и духовенство. Черты кризиса ренессансного сознания выступают в «Гусмане де Альфараче» вполне отчетливо. Это и рассуждения о порочности человеческой природы, и устойчивое ощущение дисгармоничности мира, общества и самого человеческого сознания, и всесилие фортуны, играющей жизнью героя, и самый тон повествования, предельно мрачный и саркастически язвительный.

Барочные черты не менее заметны в другом шедевре пикарески – романе Кеведо «История жизни пройдохи по имени Дон Паблос», впервые опубликованном в 1626 г. Весь спектр социальных типов, включающий у Кеведо и нищих идальго, и служителей церкви, объединен идеей всевластия денег. Тугой кошелек может возвысить любого пикаро, и, наоборот, обедневшие дворяне вынуждены пополнять ряды профессиональных плутов.

В первые десятилетия XVII в. плутовской роман входит в моду. Даже Сервантес, творчество которого в целом противостоит пикареске, отдал ей дань в новелле «Ринконете и Кортадильо».

Один из последних шедевров жанра – единственный роман известного драматурга Луиса Велеса де Гевара «Хромой бес» (1641). В романе описывается, как студент дон Клеофас, случайно попав в лабораторию алхимика, освобождает заключенного в закупоренную бутылку Хромого беса, и тот в награду показывает избавителю изнанку жизни ночного Мадрида, а затем совершает с ним чудесное путешествие по городам Испании. Хромой бес – новый в литературе образ, некоторые черты которого заимствованы из фольклора. Наивное восприятие действительности начинающим пикаро корректируется трезвостью оценок его циничного спутника. Подобно Кеведо, Велес де Гевара рассматривал действительность как царство всеобщей лжи, насилия и обмана. Однако его критика выглядит более мягкой и ограниченной, чем у Кеведо, и не случайно церковная цензура преследовала Кеведо, но щадила «Хромого беса». В 1707 г. француз Лесаж опубликовал переработку романа, затмившую своей популярностью прототип. В целом испанский плутовской роман оказал огромное влияние на развитие европейского реалистического романа.

Одной из вершин развития прозы Золотого века стало творчество Бальтасара Грасиана и Моралеса (1601–1658). В его философских, этических и эстетических воззрениях испанское барокко нашло наиболее полное воплощение. Эстетические принципы Грасиана изложены в трактате «Остроумие, или искусство изощренного ума», который считается манифестом консептизма и наиболее значительным произведением эстетики и риторики барокко. Суть остроумия, по Грасиану, состоит в «изящном сочетании, в гармоничном сопоставлении двух или трех далеких понятий, связанных единым актом разума». Подобно логике, остроумие пользуется понятиями, оно является «актом разума» остроумца и обращается к разуму аудитории. Но, в отличие от логического рассуждения, остроумие сближает и непосредственно сопоставляет далекие понятия, открывая таким образом новую истину. Оно не доказывает, а только высказывает, предоставляя возможность «изощренному уму» слушателя или читателя самому оценить правильность утверждаемой связи. При этом изящность и гармоничность сопоставления роднит остроумие с художественным творчеством. Однако в данном случае красота апеллирует не к органам чувств, как в живописи или музыке, а к способности мыслить. Это красота самой мысли, а не словесных форм ее выражения и украшения, с которыми имеет дело риторика. Синонимами остроумия у Грасиана выступают такие понятия, как изобретательность и новаторство. Его трактат явно направлен против академической традиции в эстетике и искусстве, против банального подражания природе или образцам прошлого.

В трактате «Благоразумный» Грасиан изложил свои взгляды на нравственное воспитание придворного, развив их в произведении «Карманный оракул, или наука благоразумия» – сборнике афоризмов житейской мудрости, снабженных комментариями. «Искусство жить» означает для Грасиана умение побеждать в борьбе всех против всех. Оружием, с помощью которого можно одержать победу, является благоразумие, сочетающее в себе ловкость, рассудительность, способность приспосабливаться и притворяться. В соответствии с характерным для барокко образом мира как театра Грасиан призывает представлять себя перед другими не таким, каков ты есть на самом деле, и в то же время понимать тех, кто играет свое собственное представление. «Карманный оракул» оказал влияние на Ларошфуко и других моралистов XVII в.

Вершина творчества Грасиана – роман-аллегория «Критикон» (т. 1–3, 1651–1657). Описывая путешествие «природного человека» Андренио по цивилизованному миру, писатель резко критикует пороки общества, противопоставляя им гармонию Вселенной. Произведения Грасиана, особенно «Карманный оракул», в XVII–XVIII вв. пользовались европейской известностью, в том числе в России, и выдержали многие десятки изданий.

Театр и общество

Театр – один из самых ярких феноменов испанской культуры Золотого века. Сохранившиеся сведения о количестве театральных трупп и их постановок позволяют предположить, что обычные испанцы нередко смотрели по 100–150 новых спектаклей в год. Это был настоящий культ театра, в формах и образах которого мыслилась нередко сама жизнь.

Испанский театр конца XVI–XVII вв. являл собой замечательное единство высокой и народной культуры: если круг читателей шедевров поэзии и прозы Золотого века был ограничен неграмотностью большей части населения, то в театре простые ремесленники и хлебопашцы наслаждались гениальным стихом Лопе и Кальдерона. В театральном представлении Золотого века важно было все: текст пьесы, сопровождавшая представление музыка, блестящая игра актеров, великолепные костюмы, стоившие целые состояния, изысканные декорации и специальные эффекты.

Неразрывно связанная с театром стихия народной культуры с ее духом вольномыслия не могла не вызывать реакции отторжения у церкви и у правящих кругов. Наиболее фанатично настроенные объявляли театр рассадником ереси и пороков. Власти регулярно стремились ограничить деятельность театральных трупп и установить над ними контроль; трижды они пытались запретить представления по причине траура после смерти венценосных особ, однако, сталкиваясь с широким недовольством, вынуждены были отказаться от своих намерений.

Лопе де Вега

В истории театра Золотого века выделяют три вида представлений: публичное, придворное (или куртуазное) и религиозное (ауто сакраменталь). В конце XVI – первой трети XVII в. ведущая роль принадлежала публичному театру, в котором задавал тон Лопе де Вега. Репертуар публичного театра был чрезвычайно многообразен: комедии «плаща и шпаги», исторические трагедии, «драмы чести», драмы о святых… Спектакли разыгрывались в коррале – огороженном пространстве под открытым небом, где грань между сценой и зрительным залом была достаточно зыбкой. Обычные билеты стоили недорого, что делало публичный театр доступным почти для всех.

В правление Филиппа IV начинается расцвет придворного театра, связанный прежде всего с именем Кальдерона. В этом случае представления разыгрывались в закрытых помещениях придворных театров, сооруженных в королевских резиденциях; граница между сценой и зрителями была обозначена здесь очень четко. Придворный театр предоставлял огромные возможности постановщикам. Благодаря действию хитроумных подъемных и поворотных механизмов персонажи пьес внезапно возникали на сцене и исчезали с нее, возносились к небесам и низвергались в ад. Столь же полной была иллюзия изменения места действия: кабинет сменялся городской площадью, а цветущий сад – лесной чащей или берегом моря.

Ауто сакраменталь

Особым жанром испанского театра издавна был ауто сакраменталь – буквально «действо о причастии». Если в Англии, Франции, Италии жанры религиозного театра уже в XVI в. постепенно сходят на нет, то в Испании, напротив, в XVII в. ауто достигают расцвета, впитывая в себя черты барокко. Ауто разыгрывались профессиональными актерами на площадях городов и поселков во время праздника Тела Господня. В основу ауто были положены аллегорически истолковываемые сюжеты, так или иначе связанные с Евхаристией. Аллегорические фигуры, появлявшиеся на сцене в одеждах библейских, мифологических или исторических персонажей, вели в присутствии зрителя глубокий разговор о догмах католической веры, о природе человека и его месте в мироздании, о борьбе добра и зла. Этому жанру отдали дань лучшие драматурги Золотого века.

Начало блистательного расцвета испанского театра связано с именем Лопе де Вега (1562–1635). Перу Лопе принадлежат множество литературно-критических сочинений, несколько романов и новелл, около 20 поэм, тысячи лирических и сатирических стихотворений. Однако подлинную его славу составили произведения для театра: искрометные комедии «плаща и шпаги», пасторали и мифологические комедии, исторические драмы, религиозные пьесы о святых, суровые «драмы чести». Считается, что Лопе написал свыше 2000 пьес, из которых сохранилось менее четверти. За уникальное сочетание редкой плодовитости и высочайших художественных достоинств его творений Сервантес назвал Лопе «чудом природы» и «фениксом гениев».

Хронологически творчество Лопе охватывает более полувека, он начинал в эпоху позднего Возрождения, а последние его творения написаны в эпоху господства барокко. В этой связи стилистическая оценка его творчества вызывает споры. Одни авторы считают его полностью ренессансным автором, иногда уточняя, что в молодости он пережил маньеристский период, однако затем вернулся к ренессансным началам. Другие подчеркивают, что Лопе, как и весь испанский театр периода его расцвета, принадлежит барокко. Это относится и к поэтике его театра, и к эстетическим принципам, и к самому мировоззрению. Именно у Лопе окончательно утверждается трехчастное оформление сценического действа, что способствовало усилению характерного для барокко динамического начала. В соответствии с принципами барокко Лопе строит пьесу так, чтобы ни на минуту не ослаблять напряженного интереса зрителя к происходящему на сцене, удерживать его внимание постоянной переменой декораций и костюмов, мест действия и чувств. Черты барокко усматривают и в характерном для Лопе жанре «новой комедии», смешивающей «высокое» и «низкое», трагическое и комическое, нарушая тем самым законы ренессансной теории драмы. Творчество Лопе было ориентировано на официальную систему ценностей испанского общества, с ее идеалами имперского величия и с ключевой ролью представлений о чести, едва ли совместимых с ренессансными идеями о самоценности отдельной личности. Именно Лопе утвердил тему чести как одну из важнейших в театре.

Во втором десятилетии XVII в. складывается школа Лопе. В широком смысле к ней принадлежали все последующие драматурги Золотого века, поскольку все они, различаясь между собой, оставались верны принципам «новой комедии», в то же время усиливая или трансформируя отдельные стороны художественной системы своего учителя. Так, Тирсо де Молина вносил в театр углубленный психологизм, Аларкон – жизненность характеров и назидательность, Кальдерон – религиозно-философский пафос.

Ко второму десятилетию XVII в. относится начало «двойной жизни» монаха Габриэля Тельеса, известного под псевдонимом Тирсо де Молина (ок. 1581–1648). Юношей он вступил в орден мерседариев и со временем достиг в нем высокого положения. Увлекшись театром, он сам стал писать пьесы, оставаясь в то же время монахом и проповедником. Перу Тирсо принадлежит более 400 пьес, но своей мировой славой он обязан прежде всего образу дона Хуана Тенорио из комедии «Севильский озорник, или Каменный гость». В пьесе впервые органично соединились два мотива, порознь бытовавших задолго до этого в испанском фольклоре: о бессовестном обольстителе и о приглашении на пир статуи мертвеца. Дону Хуану, лишенному моральных устоев, но полному жизненной энергии и своеобразного обаяния, противостоит оживший могильный памятник, в котором воплощена божественная воля. Нерасторжимо связывая друг с другом дон Хуана и Каменного гостя, Тирсо, в соответствии с принципами барокко, связывает противоположное, несоединимое. Не случайно все, кто позже обращался к мифу о Дон Жуане, среди них Мольер и Моцарт, Байрон, Пушкин, – по-разному осмысливая и самого Дон Жуана, и уготованное ему наказание, сохраняли эту связь.

Творчество Педро Кальдерона де ла Барка (1600–1681) – вершина испанского театра барокко. Филипп IV, страстный поклонник театра, заметил талант начинающего автора, и с 1625 г. Кальдерон стал главным поставщиком пьес для придворного театра и ауто для религиозных представлений. Для творческой манеры Кальдерона характерно сочетание глубоких философских раздумий, упорядоченной структуры пьесы, красоты стиха, динамизма действия, обилия символов и аллегорий, максимального использования сценических возможностей театра барокко.

Перу Кальдерона принадлежит 120 светских пьес, 78 ауто и 20 интермедий. Он сочинял комедии «плаща и шпаги», драматизированные «жития святых», исторические трагедии, философские драмы.

Кальдерон внес огромный вклад в разработку темы чести – важнейшей для испанского театра Золотого века. В некоторых пьесах Кальдерон выходит за рамки сословных представлений о чести и следует за теми авторами, которые, опираясь на раннехристианскую традицию, относили честь к тем благам, которые Бог дарует каждому человеку вместе с жизнью и на которые никто не имеет права посягать. Идею чести как высшего блага, дарованного Богом и потому уравнивающего тех, кто во всех прочих отношениях не равен друг другу, обосновал в «Саламейском алькальде» крестьянин Педро Креспо. Самая известная драма Кальдерона – «Жизнь есть сон», само название которой стало ключевой метафорой искусства барокко, выразившей и драматичную противоречивость его мироощущения, и тщетность попыток разрешить трагические конфликты своего времени.

Архитектура

Экономический упадок Испании сказался на архитектуре в большей степени, чем на скульптуре и живописи. Из-за нехватки средств с начала XVII в. масштабное строительство велось гораздо реже, чем прежде. Это относится и к городским соборам, и к монастырским постройкам, и к дворцам знати, а отчасти даже и к королевским резиденциям.

В конце XVI – начале XVII в. главным образцом для испанских архитекторов являлся Эскориал, воплотивший мощь и величие Испанской монархии эпохи Филиппа II. Ему подражали столь часто, что историки архитектуры говорят даже об особом стиле «эрререско», который иногда рассматривают как поздний Ренессанс, но чаще – как испанский вариант классицизма. Эта линия в целом определяла развитие испанской архитектуры до 1660-х годов, хотя на окраинах Испании, в Андалусии и Галисии, с 1640-х годов появляется барочная архитектура, несколько позже возобладавшая по всей стране и достигшая расцвета уже в начале XVIII в.

Пласа Майор в Мадриде

Хотя период 1580–1660 гг. обладает определенным стилистическим единством, однако на облике архитектурных сооружений сказался отпечаток личности каждого из трех монархов, царствовавших в течение этого времени. Так, на смену классической простоте и размаху строительства эпохи Филиппа II приходят при Филиппе III сооружения более скромные по размерам и стоимости, но зато «компенсирующие» эту вынужденную скромность более пышной отделкой.

Развитие архитектуры было тесно связано с процессами урбанизации. На фоне общего демографического спада некоторые города, и прежде всего Мадрид, притягивают к себе сельское население и быстро растут. В связи с упадком производства во многих городах сокращается число ремесленников, зато возрастает удельный вес знати и ее свит. Все это не могло не сказаться на архитектурном облике городов. В конце XVI – первой трети XVII в. заметна тенденция приспособить городскую застройку к условиям времени, внести в облик городов, и прежде всего столичного Мадрида, регулярность и единообразие. Эти принципы восторжествовали при создании главной площади Мадрида – Пласа Майор (1617–1619), которую спроектировал архитектор Хуан Гомес де Мора; впоследствии она служила примером для других городов. В Мадриде расширяются улицы и площади, прокладываются бульвары. Другой яркий пример регулярного ансамбля начала XVII в. являет центр городка Лерма, принадлежавшего герцогу Лерме. По его заказу построили огромный и помпезный герцогский дворец, соединенный надземными переходами с главной церковью и монастырями. Вокруг этого комплекса было спроектировано все городское пространство, регулярно становившееся ареной грандиозных празднеств.

С середины XVII в. облик городов начинает меняться под воздействием барокко. Застройка становилась менее строгой и регулярной, сохранившаяся во многих городах живописная хаотичность арабских кварталов отлично вписывалась в новые тенденции развития.

Самый крупный светский ансамбль той эпохи – Буэн Ретиро, летняя резиденция Филиппа IV у самой границы городской застройки Мадрида – сохранился лишь в небольших фрагментах. Этот замечательный дворцово-парковый ансамбль, являвшийся одновременно местом для отдыха короля и воплощением величия монархии, был сооружен в 1632–1640 гг. под руководством Алонсо Карбонеля. Составляя разительный контраст с близлежащим Мадридом, Буэн Ретиро всем своим обликом подчеркивал величие монарха, вознесенного над своим народом.

Скульптура

Скульптура Испании гораздо теснее, чем архитектура или живопись, была связана со средневековыми традициями и в XVII в. продолжала развиваться в сравнительно консервативных формах. Ее развитие не знало ни резкой смены художественных этапов, ни контрастов сосуществования разнохарактерных направлений. Тем не менее, важные изменения происходят и в этой области.

Основным заказчиком произведений скульптуры остается церковь. Словно в ответ на иконоборческие тенденции протестантизма религиозная скульптура распространяется в Испании очень широко. Если масштабное строительство ведется реже, то задача украшения церквей и монастырей остается актуальной. Правда, экономический упадок страны заставлял отказываться от дорогих заказов из мрамора или бронзы и вернуться к традиции раскрашенной деревянной скульптуры.

В средневековой Испании скульптура в известной мере главенствовала над живописью. Именно раскрашенная скульптура, а не живопись определяла облик алтарных образов – ретабло, служивших объектом народного поклонения. Пышные многоярусные ретабло XVI–XVII вв. прошли в своем развитии стадию Ренессанса, а затем и барокко.

Испанские пасо

Отдельно стоящая статуя все более приобретала в это время самостоятельное значение. Процесс отделения статуи от прежде окружавшей ее декоративной среды привел к тому, что статуи в буквальном смысле слова вышли на улицы и площади городов. Именно в XVII в. широко распространяются так называемые пасо (от исп. paso – шаг, движение). Та к называли статуи и целые скульптурные группы, которые воспроизводили евангельские сцены; в католические праздники их проносили в торжественных процессиях по улицам городов. При помощи статуй разыгрывались своего рода драматические представления, нередко их одевали в настоящие одежды и украшали драгоценностями, их руки и ноги двигались на шарнирах, раны «кровоточили», на щеках застывали хрустальные слезы. Возникало ощущение полной реальности разыгрываемых эпизодов Евангелия. Наиболее известные религиозные празднества, такие как пасхальная неделя в Севилье, отличались синкретическим характером и грандиозным размахом.

Для лучших скульпторов этой эпохи характерна духовная экспрессия и выразительность. Индивидуализации образов способствовала канонизация святых XVI в.: при создании их образов скульпторы опирались на сохранившиеся портреты или посмертные маски. В сочетании с полихромией это создавало опасность чрезмерного сходства с живой натурой. Так, о статуе святого Бруно работы Мануэля Перейры (из картезианского монастыря Мирафлорес под Бургосом) говорили даже, что она молчит не потому, что статуя, а потому, что картезианец. Подчас испанские мастера злоупотребляли изображением крови и физических мук Христа и святых.

Игнасио Лойола. Скульптор Хуан Мартинес Монтаньес

В развитии испанской скульптуры этого периода можно выделить две важнейшие школы: кастильскую с центрами в Вальядолиде и Мадриде и андалусскую с центрами в Севилье и Гранаде. К старшему поколению скульпторов XVII в. относятся Грегорио Фернандес (ок. 1576–1636) и Хуан Мартинес Монтаньес (1568–1649). Для Фернандеса, наиболее видного мастера кастильской школы, характерны драматизм, суровость, подчас религиозная экзальтация, в его творчестве преобладают образы скорби и страдания («Покоящийся Христос»). У Монтаньеса, возглавлявшего андалусскую школу, гораздо более заметно лирическое и созерцательное начало. Он ориентировался на классические образы; его понимание красоты и пластики форм человеческого тела восходит к Ренессансу («Распятие» и «Непорочное зачатие» из собора Севильи, алтарь монастыря Сан Исидро в Сантипонсе).

Лучшей работой ученика Монтаньеса Алонсо Кано (1601–1667) считается небольшая Мадонна из Гранадского собора, отличающаяся особым лиризмом и красотой форм; не случайно ее издавна называли «Чикита» – «Девочка». Учеником Кано был Педро де Мена (1628–1688), в работах которого привлекает страстная внутренняя напряженность при внешнем лаконизме («Святой Франциск», «Мария Магдалина»).

Живопись

В испанской живописи XVII в. далеко не сразу возобладала главная линия, в русле которой развивалось творчество лучших мастеров. Сравнительно по́зднее, а потому ускоренное усвоение важнейших этапов европейского художественного развития неизбежно приводило к сочетанию разных его стадий не только в одно время, но подчас и в творчестве одного художника. Наиболее дробным и стилистически разнородным выглядит период конца XVI – начала XVII в., время напряженных поисков и интенсивного развития местных школ Севильи, Гранады и Валенсии. Продолжалось украшение Эскориала, для которого приглашались мастера из Италии, работавшие в духе позднего маньеризма. Традиции итальянского придворного академизма продолжали существовать в течение всего XVII в., однако несравненно более важной стороной итальянского влияния было проникновение на испанскую почву идей и образов Караваджо. Через караваджистский этап прошли все крупные художники того поколения, с которым связан расцвет испанской живописи.

Хусепе (Хосе) де Рибера (1591–1652) с 1616 г. был придворным живописцем испанских вице-королей в Неаполе. Работа вдали от родины, обогатив его талант новыми гранями, не помешала ему остаться испанским художником. Рибера прежде всего был мастером монументальных религиозных композиций. Портрет занимает в его творчестве менее важное место, но отличается своеобразием: приемы репрезентации, применявшиеся для парадных портретов знати и изображений святых, Рибера использовал для изображения людей из низов общества, придавая образам бродяг и физически ущербных людей значительность и достоинство («Хромоножка»). Сильнейшее впечатление на современников производили его полотна с изображением мученичеств («Мученичество святого Варфоломея», «Святой Себастьян»). Художник сумел избежать в них ложной патетики, наполнив их подлинной силой человеческого страдания и душевной стойкости. Его творчество проникнуто ощущением земной красоты, которое в религиозных композициях тесно переплетено с идеей бренности и хрупкости телесного; значительное место в его образах святых и отшельников занимает тема разрушительной старости и аскетического подвига. Творчество мастера, совершенное по пластике и колориту, оказало огромное влияние на испанскую и на неаполитанскую живопись XVII в.

В творчестве другого замечательного испанского мастера XVII в., Франсиско Сурбарана (1598–1664), предстает религиозная жизнь испанской провинции того времени. Бо́льшую часть жизни живописец провел в провинции Эстремадура и в Севилье, где он учился и куда вернулся в 1629 г. Широкую известность ему принесли циклы картин с эпизодами из истории монашеских орденов и из житий святых, исполненные по заказам монастырей для украшения монастырских сакристий и залов капитулов. Живописная манера Сурбарана отличается простотой и конкретностью; даже все происходящее в сфере потустороннего приобретает под его кистью черты реальности. Действующие лица в его монастырских циклах глубоко индивидуальны, монашеский быт воспроизведен лаконично, но очень точно.

Франсиско Сурбаран. Чудо святого Гуго Гренобльского

Сурбарану принадлежат и лучшие натюрморты в истории испанской живописи, в которых статичная и на первый взгляд слишком простая композиция сочетается с предельной объемностью и четкостью пластических форм («Натюрморт с лимонами, апельсинами и розой»).

Творчество крупнейшего испанского художника XVII в., Диего Веласкеса (1599–1660), концентрирует в себе черты испанской школы, но в то же время занимает в ней особое место. В первый, севильский период творчества (1615–1623) Веласкес прошел через увлечение караваджизмом. Очень быстро достигнув творческой зрелости, художник в это время более всего работал в бытовом жанре. В картинах этого периода, запечатлевших уличные сцены и народные типы, Веласкес переосмысливает характерный для Испании дворянский кодекс чести, находя честь и достоинство у людей низкого социального происхождения («Кухарка», «Продавец воды»).

В 1623 г. молодой мастер стал придворным живописцем Филиппа IV и переехал в Мадрид. С этого времени важнейшей для него стала тема власти. Портреты Веласкеса вполне официальны, но придворный церемониал не сковывал художника, он принимал его как данность, всегда сохраняя верность жизненной правде и высочайшее качество живописи. Наряду с парадными портретами короля, членов его семьи и графа-герцога Оливареса он пишет для дворца Буэн Ретиро монументальное полотно «Сдача Бреды» (1634–1635). Один из эпизодов Тридцатилетней войны – церемония передачи голландцами испанцам ключей от крепости Бреда – стал для художника поводом для размышлений о войне и мире. Вместо привычного для того времени изображения торжества победителей и унижения побежденных и вопреки тому, чего ждали от придворного живописца, Веласкес показал достоинство вынужденных уступить, но не сломленных еретиков и мятежников, образы которых обрисованы с уважением и симпатией. Художнику удалось воплотить на холсте противостояние двух во всем различных держав, Испании и Голландии.

Во второй половине 30-х годов Веласкес начинает писать портреты придворных шутов, карликов и уродов. Этот цикл из более чем десятка работ создавался на протяжении свыше четверти века и является вершиной восприятия художником человеческой личности. Веласкес обнаруживает у физически и душевно ущербных людей, едва ли не исключенных из нормального человеческого существования, все то, что вообще присуще человеку, но только выраженное более открыто и драматично. Среди шутов и психически больные люди, и карлики, сохранившие умственную полноценность и даже обретшие мудрость («Эль Примо», «Себастьян де Мора»), и люди здоровые физически и душевно, но исполняющие роль шутов («Дон Хуан Австрийский»).

Бартоломе Эстебан Мурильо. Девушка с дуэньей

Главное творение последнего десятилетия жизни Веласкеса – «Менины» – это своего рода синтез бытовой картины и группового портрета, в котором представлена вся иерархия испанского двора от короля до шутов и карлиц. Персонажи, прежде выступавшие в произведениях художника порознь, были слиты теперь в единый собирательный образ, трактовка которого совершенно уникальна. Король и королева, которые должны бы быть первыми среди действующих лиц, представлены лишь в виде смутного отражения в зеркале в глубине комнаты, а позы инфанты Маргариты и карлицы явно перекликаются друг с другом. Низводя одни персонажи и возвышая другие, художник продемонстрировал всю относительность официальной иерархии и создал новаторскую и сложнейшую по смыслу композицию, отличающуюся четкой организацией пространства и удивительным эффектом присутствия.

Самым значительным из младших современников Веласкеса был севильский живописец Бартоломе Эстебан Мурильо (1617–1682), писавший как масштабные религиозные композиции, так и жанровые сцены, причем нередко сочетавший их в рамках одной картины. К числу его любимых сюжетов относились изображения Мадонны и святого семейства, а также сцены из жизни уличных детей из простонародья («Мальчики с фруктами»). Творчество другого заметного севильского художника того времени, Хуана де Вальдеса Леаля (1622–1680), отличается мистической экзальтацией, эффектностью композиций, изощренным и необычным колоритом.

В последние десятилетия XVII в. в целом ведущая роль принадлежала мадридской школе, но при дворе предпочитали делать заказы итальянским художникам. Лучшие испанские мастера этого времени – Клаудио Коэльо и Хуан Карреньо де Миранда – известны главным образом как портретисты.

Хронологический указатель

1,5–1,25 млн лет назад появление древнейшего человека на Пиренейском полуострове. Начало эпохи палеолита и зарождение первых человеческих сообществ

5500/5000–3300 лет назад наступление эпохи неолита и формирование первобытных родовых общин и неолитических культур в Испании

3300–1700 гг. до н. э. возникновение и развитие энеолита, формирование первых историко-культурных ареалов

Конец IV – первая половина II тыс. до н. э. формирование и расцвет культуры Лос Мильярес (юго-восточная Испания)

2200–700 гг. до н. э. эпоха бронзы в Испании

1500–900 гг. до н. э. развитие культуры Лас Коготас (центральная Испания)

Середина II тыс. – VI вв. до н. э. развитие тартессийской культуры

XI–VIII вв. до н. э. начальный период финикийской колонизации Испании

750/700 гг. до н. э. – рубеж новой эры эпоха железа на территории Испании

790–600-е гг. до н. э. ориентализирующий период в истории Тартессиды

VII–VI вв. до н. э. расцвет финикийской колонизации Испании и Балеарских островов

654–653 гг. до н. э. основание западными финикийцами колонии на острове Ивиса

VII–IV вв. до н. э. эпоха греческой колонизации Испании

620-е гг. – IV в. н. э. история ведущей греческой колонии в Испании Эмпориона

600–575-е гг. до н. э. возникновение иберийской культуры

546 г. до н. э. падение греческой Фокеи и переселение ее жителей в Западное Средиземноморье (Алалия, Массалия, Эмпорион)

535 г. до н. э. битва фокейцев с пунийцами и их союзниками – этрусками при Алалии и «Кадмова» победа греков

509 г. до н. э. Первый римско-карфагенский договор

500-е гг. до н. э. возникновение турдетанской культуры, как преемницы тартессийской цивилизации

500-е гг. до н. э. пунийско-гадитанский союз

475–250-е гг. до н. э. расцвет турдетанской культуры

460-е гг. до н. э. первые серебряные монеты Эмпориона местного чекана

410–340-е гг. до н. э. торговые контакты Аттики с Иберией

348 г. до н. э. Второй римско-карфагенский договор

III в. до н. э. завоевание Испании Карфагеном (вплоть до реки Эбро на севере)

237 г. до н. э. основание Нового Карфагена Баркидами

218 г. до н. э. прибытие римлян в Ампуриас (древний Эмпорион)

209 г. до н. э. завоевание Римом Нового Карфагена и конец карфагенского господства в Испании

197–179 гг. до н. э. римские захватнические войны на Пиренейском полуострове. Образование римских провинций в Испании

154–139 гг. до н. э. восстание местных племен провинции Испания Дальняя под руководством Вириата

138–133 гг. до н. э. Нумантийская война (война кельтиберов против римского господства)

80–72 гг. до н. э. деятельность римского полководца Сертория в Испании

60–40-е гг. н. э. завоевательная и административно-государственная деятельность в Испании Гая Юлия Цезаря

19 г. н. э. завершение завоевания Испании римлянами. Создание провинции Лузитания

98–117 гг. н. э. правление в Риме императора Траяна, выходца из Испании

117–138 гг. правление в Риме императора Адриана, выходца из Испании

III в. первые христианские общины в Испании, известные по документам

90-е гг. III в. административная реформа императора Диоклетиана. Организация провинций Галлеция, Лузитания, Тарракона, Картахена и Бетика в составе диоцеза Испания

304–305 гг. гонения на христиан в Испании при императоре Диоклетиане

379–395 гг. правление в Риме императора Феодосия, выходца из Испании

380 г. собор в Сарагосе, осудивший ересь Присциллиана

409 г. вторжение в Испанию вандалов, свевов и аланов. Первые варварские поселения

416–418 гг. первые походы вестготов на Пиренейский полуостров

429 г. переселение вандалов с Пиренейского полуострова на север Африки

507 г. поражение вестготов в сражении с франками при Пуатье. Перемещение центра Вестготского королевства в Испанию

511–526 гг. «остготский протекторат»

552 г. начало завоеваний византийцев на юге Испании

568–586 гг. правление короля Леовигильда

70-е гг. VI в. войны на севере Испании против кантабров

560–636 гг. Исидор Севильский

570–583 гг. король свевов Миро

579–583 гг. мятеж Герменегильда

583–584 гг. присоединение королевства свевов

586–601 гг. правление короля Рекареда

589 г. III Толедский собор. Принятие никейского исповедания в Вестготском королевстве

590–651 гг. Браулион Сарагосский

20-е гг. VII в. окончательное изгнание византийцев из Испании при короле Суинтиле

642–653 гг. правление короля Хиндасвинта. Работа над кодификацией королевских законов («Книга приговоров»)

644–690 гг. Юлиан Толедский

653–672 гг. правление короля Рецесвинта

654 г. принятие законов «Книги приговоров»

672–680 гг. правление короля Вамбы

672–673 гг. мятеж дукса Павла

680–687 гг. правление Эрвига. Обновление «Книги приговоров»

711 г. экспедиция Тарика бен Зийада. Битва при Гвадалете, поражение короля Родериха

718 г. битва при Ковадонге

732 г. битва при Пуатье. Победа Карла Мартелла над мусульманами.

739–757 гг. правление Альфонсо I Католика в Астурийском королевстве

742 г. подавление берберского восстания отрядами сирийских воинов

756–788 гг. правление Абд ар-Рахмана I из династии Омейядов. Образование Кордовского эмирата

778 г. осада Сарагосы Карлом Великим. Сражение в Ронсевальском ущелье

781–811 гг. утверждение власти франков от Пиренеев вплоть до Жироны. Создание Испанской марки

784 г. начало строительства Большой мечети в Кордове

788–796 гг. Хишам I, кордовский эмир

789–791 гг. Бермудо I, король Астурии

791–842 гг. правление в Астурии Альфонсо II Благочестивого. Открытие гробницы апостола Иакова в Компостеле

796–822 гг. аль-Хакам I, кордовский эмир

798 г. восстание в Толедо

817 г. восстание в аррабале Кордовы

801 г. отвоевание франками Барселоны

820–851 гг. правление Иньиго Аристы в Наварре (Памплоне)

822–852 гг. правление эмира Абд ар-Рахмана II. Реформы управления в Аль-Андалусе

839–844 гг. граф Арагона Гарсия Галиндес

842–850 гг. Рамиро I, король Астурии

844 г. нападение викингов на Кадис и Севилью

845 г. восстания мулади

850–866 гг. Ордоньо I, король Астурии

851–870 гг. Гарсия I Иньигес, король Наварры

850–859 гг. движение кордовских мучеников

852–866 гг. Мухаммад I, кордовский эмир

856 г. военные кампании христиан в долине Дуэро

858 г. нападение викингов на Галисию

859 г. присоединение к Астурии Леона и Асторги

866–910 гг. Альфонсо III Великий, король Астурии

868–889 гг. движение Абд ар-Рахмана Ибн Марвана аль-Джиллики; образование независимого принципата в Бадахосе

870–905 гг. Фортун Гарсес, король Наварры

878–898 гг. Винифред I Мохнатый, граф Барселоны

880–918 гг. восстание Умара ибн Хафсуна

886–888 гг. аль-Мундир, кордовский эмир

888–912 гг. Абд-Аллах, кордовский эмир

898–911 гг. граф Барселоны Борель I (Винифред II)

901 г. битва у Саморы, победа Альфонсо III

905–925 гг. Санчо I Гарсес, король Наварры

912–962 гг. правление Абд ар-Рахмана III

914–924 гг. астуро-леонский король Ордоньо II

923 г. установление власти Наварры в Риохе

929 г. провозглашение Кордовского халифата

932–970 гг. Фернан Гонсалес, граф Кастилии

932–950 гг. Рамиро II, король Леона

934 г. разорение Бургоса Абд ар-Рахманом III

939 г. битва при Симанкасе. Начало строительства Мадина аз-Захра

955–960 гг. усобица в Астуро-Леонском королевстве

961–976 гг. аль-Хакам II, кордовский халиф

965–984 гг. Рамиро III, король Леона

966–992 гг. Боррель II, граф Барселоны

976–1009 гг. Хишам II, кордовский халиф

981 г. возвышение Ибн Аби Амира аль-Мансура. Начало походов против христианских королевств

982 г. конфликт между Бермудо II и Рамиро III

985 г. взятие Барселоны аль-Мансуром

994–1064 гг. Ибн Хазм

995–1000 гг. Гарсия III Санчес, король Наварры и Арагона

997 г. взятие аль-Мансуром Сантьяго де Компостелы

999–1028 гг. Альфонсо V, король Леона

1000–1035 гг. Санчо III Великий, король Наварры и Арагона

1002 г. смерть аль-Мансура

1008–1009 гг. берберские мятежи в Аль-Андалусе

1013–1031 гг. кризис и упразднение Кордовского халифата

1018–1035 гг. Беренгер Рамон I, граф Барселоны

1028–1037 гг. Бермудо III, король Леона

1031 г. начало первого периода тайф в Аль-Андалусе

1035–1076 гг. Рамон Беренгер Старый, граф Барселоны

1035–1065 гг. Фернандо I, король Кастилии

1035–1063 гг. Рамиро I, король Арагона

1035 г. Гарсия IV Санчес, король Наварры

1038 г. Фернандо I получает корону Леона

1048–1099 гг. Сид Кампеадор

1054 г. битва при Атапуэрке

1065–1072 гг. Санчо II Сильный, король Кастилии и Леона

1063–1094 гг. Санчо Рамирес, король Арагона

1066–1071 гг. Гарсия I, король Галисии

1067 г. война между Арагоном, Наваррой и Кастилией

1072–1109 гг. Альфонсо VI, король Леона и Кастилии

1076–1082 гг. Рамон Беренгер II, граф Барселоны

1082–1096 гг. Беренгер Рамон II, граф Барселоны

1085 г. взятие Толедо Альфонсо VI

1086 г. поражение Альфонсо VI в битве при Саграхасе (Салаке)

1088 г. вторжение альморавидов на Пиренейский полуостров

1094–1104 гг. король Арагона Педро I

1094 г. взятие Валенсии Сидом Кампеадором

1096–1131 гг. Рамон Беренгер III Великий, граф Барселоны

1104–1134 гг. Альфонсо I Воитель, король Арагона

1108 г. битва при Уклесе

1109–1126 гг. Уррака I, королева Кастилии. Брак с Альфонсо I Воителем

1110 г. захват Сарагосы альморавидами

1111 г. захват Леона Альфонсо I Воителем

1115–1116 гг. завоевание Балеарских островов альморавидами

1118 г. взятие Сарагосы войсками Альфонсо I Воителя

1120 г. сражение при Кутанде

1126–1157 гг. Альфонсо VII, леоно-кастильский король

1127 г. мир в Тамаре между Альфонсо VII и Альфонсо I Воителем

1131–1162 гг. Рамон Беренгер IV, граф Барселоны

1134–1150 гг. Гарсия V Рамирес Восстановитель, король Наварры

1134 г. сражение при Фраге, отделение Наварры от Арагона

1134–1137 гг. Рамиро II Монах, король Арагона

1135 г. принятие Альфонсо VII титула императора на коронации в Леоне

1136 г. договор в Алагоне

1137 г. уния Каталонии и Арагона в результате брака графа Рамона Беренгера IV и принцессы Петронилы

1140 г. договор в Каррионе

1147 г. взятие Альмерии кастильцами

1150–1194 гг. Санчо IV Мудрый, король Наварры

1151 г. договор в Тудилене между Альфонсо VII и Рамоном Беренгером IV

1154–1155 гг. взятие Гранады альмохадами

1157–1188 гг. Фернандо II, король Леона

1157–1158 гг. Санчо III, король Кастилии

1157 г. учреждение духовно-рыцарского ордена Калатрава

1158–1214 гг. Правление Альфонсо VIII, короля Кастилии

1160 г. учреждение духовно-рыцарского ордена Сантьяго

1162–1196 гг. Альфонсо II, король Арагона

1164 г. сражение при Уэте

1177 г. взятие Куэнки в совместной кампании королей Арагона и Кастилии

1179 г. договор в Касорле

1183 г. сооружение Портика Славы в соборе Сантьяго де Компостела

1184–1195 гг. строительство Хиральды в Севилье

1188–1230 гг. Альфонсо IX, король Леона

1190 г. договор в Борхе

1191 г. война между Кастилией и Арагоном

1194–1234 гг. Санчо VII Сильный, король Наварры

1195 г. поражение войска Альфонсо VIII от мусульман в битве при Аларкосе

1196–1213 гг. Пере II Католик, король Арагона

1199 г. захват Алавы и Гипускоа Альфонсо VIII

1207 г. договор в Гвадалахаре

1212 г. битва при Лас Навас де Толоса

1213 г. битва при Мюре

1213–1276 гг. Жауме I Завоеватель, король Арагона

1214–1217 гг. Энрике I, король Кастилии

1217–1252 гг. Фернандо III Святой, король Кастилии

1218 г. основание университета в Саламанке

1221–1222 гг. начало строительства собора в Бургосе

1227 г. завоевание Касереса войсками Альфонсо IX

1229 г. завоевание Мальорки Жауме I

1230 г. взятие Бадахоса Альфонсо IX. Объединение Кастилии и Леона под властью Фернандо III

1231 г. Жауме I отвоевывает Ивису

1232–1315 гг. Рамон Льюль

1236 г. взятие Кордовы Фернандо III

1238 г. завоевание Валенсии Жауме I

1243 г. включение Мурсии в состав Кастилии

1244 г. договор в Альмисре

1246 г. взятие Хаэна войсками Фернандо III

1248 г. осада и взятие Севильи Фернандо III

1252–1284 гг. Альфонсо X Мудрый, король Леона и Кастилии

1254 г. договор в Монтеагудо

1262 г. завоевание Кадиса войсками Альфонсо X

1266 г. завоевание Мурсии войсками Альфонсо X

1276–1285 гг. Пере III, король Арагона

1284–1295 гг. леоно-кастильский король Санчо IV Храбрый

1285–1291 гг. Альфонсо III Арагонский

1291–1327 гг. правление в королевстве Арагон Жауме II Справедливого

1291 г. соглашение в Тарасконе

1292 г. взятие Тарифы войсками Санчо IV

1295–1312 гг. правление в Кастилии Фернандо IV

1295 г. отказ Жауме II от прав на Сицилию по договору в Ананьи

1296–1300 гг. война Кастилии и Арагона

1298 г. договор в Альканьисес

1300 г. битва при Алькаудете

1304 г. Кордовский договор Кастилии и Арагона, переход севера Мурсии к Арагону

1309–1314 гг. Наср I, эмир Гранады

1309 г. взятие христианами Гибралтара

1312–1350 гг. кастильский король Альфонсо XI

1312–1325 гг. регентство Марии де Молина

1314–1325 гг. Исмаил I, эмир Гранады

1317 г. основание рыцарского ордена Монтеса

1319 г. строительство комплекса Хенералифе в Гранаде

1323–1324 гг. захват арагонскими войсками Сардинии

1325–1333 гг. Мухаммад IV, эмир Гранады

1327–1336 гг. арагонский король Альфонсо IV Кроткий

1327 г. совместный поход королей Кастилии, Арагона и Португалии против Гранадского эмирата

1330–1335 гг. «Граф Луканор» Хуана Мануэля

1333–1354 гг. Йусуф I, эмир Гранады

1333 г. отвоевание Гибралтара Маринидами

1336–1387 гг. арагонский король Пере IV Церемонный

1340 г. битва при Саладо

1343 г. переход Мальорки и Руссильона под власть Пере IV

1344 г. административные реформы Пере IV

1348 г. битва при Эпиле. Установлени я Алькала

1342–1344 гг. осада и взятие Альхесираса войсками Альфонсо XI

1350–1369 гг. король Кастилии Педро I

1351 г. эпидемия чумы «Черная смерть»

1354–1359, 1362–1391 гг. Мухаммад V, эмир Гранады

1356–1369 гг. война между королями Кастилии и Арагона («война двух Педро»)

1359 г. учреждение Генеральной депутации (Женералитат) в Каталонии

1360–1362 гг. Мухаммад VI, эмир Гранады

1363 г. договор в Мурвьедро

1367 г. битва при Нахере

1368 г. договор в Толедо

1369 г. сражение при Монтьеле

1369–1379 гг. Энрике II, первый король Кастилии из династии Трастамара

1375 г. мирные договоры в Альмасане и Льейде

1379–1390 гг. король Кастилии Хуан I

1379 г. вхождение герцогства Афинского и Неопатрии в состав Арагонской Короны

1383 г. договор в Сальватьерре

1385 г. битва при Алжубарроте

1387–1396 гг. Жоан I, король Арагона

1390–1406 гг. Энрике III, король Кастилии

1396–1410 гг. Мартин I, король Арагона

1402 г. начало кастильской колонизации Канарских островов

1406–1454 гг. король Кастилии Хуан II

1412 г. компромисс в Каспе

1412–1416 гг. Фернандо I Антекерский, король Арагона

1416–1458 гг. Альфонсо V Великодушный, король Арагона

1417–1419, 1427–1429 гг. Мухаммад VIII, эмир Гранады

1419–1427, 1430–1431, 1432–1445, 1447–1453 гг. Мухаммад IX, эмир Гранады

1435 г. битва при Понце

1445–1446 гг. Йусуф V, эмир Гранады

1445 г. битва при Ольмедо

1446–1447 гг. Мухаммад X, эмир Гранады

1452–1462 гг. Абу Наср Саад, эмир Гранады

1454–1474 гг. Энрике IV, король Кастилии

1458–1479 гг. Хуан II, король Арагона

1462–1472 гг. восстание ременс и конфликт Жоана II с Женералитат в Каталонии

1462 г. взятие Гибралтара войсками герцога Медина Сидония

1462–1464 гг. военный конфликт претендентов на престол в Гранадском эмирате

1464–1485 гг. Абу Хасан, эмир Гранады

1464 г. гражданская война в Кастилии

1465 г. «Авильский фарс»

1467 г. вторая битва при Ольмедо

1468 г. договор в Торос де Гисандо

1469 г. брак Изабеллы Кастильской и Фернандо Арагонского

1474–1504 гг. Изабелла I, королева Кастилии

1474/1484–1566 гг. Бартоломе де Лас Касас

1475 г. упорядочение денежного обращения в Кастилии. Финансовая реформа

1476 г. битва при Торо

1479–1516 гг. Фернандо II, король Арагона

1479 г. договор в Алкасоваше. Уния Кастилии и Арагона

1480 г. учреждение инквизиционного трибунала в Кастилии. Создание Совета Кастилии

1482–1491 гг. Мухаммад XII (Боабдиль), эмир Гранады

1482–1492 гг. Гранадская война

1483 г. назначение Томаса де Торквемада верховным инквизитором

1484 г. учреждение инквизиции в Арагоне

1487–1489 гг. завоевание Малаги и Альмерии

1492 г. взятие Гранады. Завершение Реконкисты

1492 г. изгнание иудеев

1492 г. открытие Америки

1492–1493 гг. первое плавание Колумба

1492–1540 гг. Хуан Луис Вивес

1493–1496 гг. второе плавание Колумба

1496 г. получение Фернандо и Изабеллой от папы Александра VI титула Католических королей. Реформа духовно-рыцарских орденов

1496 г. мир в Лос Реалехос; завершение завоевания Канарских островов

1498–1500 гг. третье плавание Колумба

1499 г. восстание в Альбайсине

1500–1502 гг. восстания мудехаров Гранадского королевства

1500 г. Гранадский договор

1502–1504 гг. четвертое плавание Колумба

1504 г. договор в Медине дель Кампо. Признание Хуаны Безумной и Филиппа Красивого королями Кастилии и Арагона

1505 г. договор в Саламанке о регентстве между Фернандо Католиком и Филиппом Красивым

1506 г. отречение Фернандо Католика от власти в Кастилии, смерть Филиппа Красивого, регентство Хименеса де Сиснероса

1508 г. основание университета в Алькале де Энарес

1511–1553 гг. Мигель Сервет

1512 г. Бургосские законы

1513 г. открытие Васко Нуньесом де Бальбоа Тихого океана

1516–1556 гг. правление в Испании Карла I

1517 г. прибытие Карла в Испанию

1518 г. кортесы в Вальядолиде и в Сарагосе

1519 г. избрание Карла I императором

1519–1521 гг. завоевание державы ацтеков испанцами во главе с Эрнаном Кортесом

1519–1522 гг. первое кругосветное путешествие

1519–1522 гг. восстание жерманий в Валенсии

1520–1522 гг. восстание комунерос

1521 г. битва при Вильяларе

1521–1523 гг. восстание жерманий на Балеарских островах

1525 г. битва при Павии

1525 г. Эдикт о вере в Толедо

1526 г. Мадридский мир

1527 г. разграбление Рима войсками Карла V

1527 г. Вальядолидская хунта

1530 г. имперская коронация Карла V

1530 г. передача Мальты Ордену госпитальеров

1530–1597 гг. Хуан де Эррера

1531–1535 гг. завоевание державы инков испанцами во главе с Франсиско Писарро

1535 г. поход Карла V в Тунис

1535 г. присоединение Миланского герцогства к державе Карла V

1538 г. Кортесы в Толедо

1538 г. морское сражение под Превезой

1541 г. поход Карла V в Алжир

1541–1614 гг. Эль Греко

1542–1543 гг. «Новые законы»

1543 г. первое издание Нового Завета на кастельяно

1545 г. открытие серебряных рудников Потоси в Южной Америке

1546 г. открытие серебряных рудников Сакатекаса в Новой Испании

1545–1568 гг. дон Карлос

1547 г. битва при Мюльберге

1547–1616 гг. Мигель де Сервантес Сааведра

1548–1551 гг. поездка принца Филиппа по Западной Европе

1550 г. диспут в Вальядолиде

1554 г. брак Филиппа II и Марии Тюдор

1555–1556 гг. раздел державы Карла V

1556–1598 гг. правление в Испании Филиппа II

1556–1557 гг. война Филиппа II с папой римским Павлом IV

1557 г. битва при Сен-Кантене

1557 г. первое государственное банкротство

1559 г. мир в Като-Камбрези, завершение Итальянских войн

1559 г. возвращение Филиппа II в Испанию

1559 г. Индекс запрещенных книг Вальдеса

1559 г. аутодафе в Вальядолиде

1559 г. запрет испанцам обучаться в иностранных университетах (подтвержден в 1568 г.)

1561–1627 гг. Луис де Гонгора и Арготе

1561 г. установление столицы в Мадриде

1562 г. начале реформы кармелитского ордена Тересой Авильской

1562–1635 гг. Лопе де Вега

1563–1584 гг. строительство Эскориала

1565 г. осада турками Мальты

1565 г. начало испанской колонизации Филиппин

1566 г. иконоборческое восстание в Нидерландах; начало освободительной борьбы

1567 г. издание Нового свода законов Филиппа II

1568–1571 гг. восстание морисков Гранадского королевства

1569–1572 гг. «Королевская Библия»

1571 г. битва при Лепанто

1571–1577 гг. экспедиция Франсиско Эрнандеса в Мексику

1575 г. государственное банкротство

1579/1584–1648 гг. Тирсо де Молина

1580 г. пресечение Ависской династии в Португалии; вторжение туда испанских войск

1580–1645 гг. Франсиско де Кеведо и Вильегас

1581 г. официальное признание Филиппа II королем Португалии

1581 г. низложение Филиппа II северными провинциями Нидерландов

1588 г. поход Непобедимой армады

1591 г. восстание в защиту арагонских вольностей

1591–1652 гг. Хусепе де Рибера

1596 г. государственное банкротство

1596–1602 гг. эпидемия чумы на севере Испании

1598 г. Вервенский мир

1598–1621 гг. правление Филиппа III

1598–1664 гг. Франсиско Сурбаран

1599–1660 гг. Диего Веласкес

1600–1681 гг. Педро Кальдерон де ла Барка

1601–1604 гг. осада и взятие испанцами Остенде

1601–1606 гг. пребывание королевского двора в Вальядолиде

1601–1658 гг. Бальтасар Грасиан

1604 г. Лондонский мир с Англией (утвержден в 1605 г.)

1605 г. выход в свет первого тома романа Сервантеса «Дон Кихот»

1607 г. государственное банкротство

1609–1614 гг. изгнание морисков

1609–1621 гг. Двенадцатилетнее перемирие с Республикой Соединенных провинций

1612 г. соглашения о брачных союзах принца Филиппа и Изабеллы Бурбон, принцессы Анны и короля Франции Людовика XIII

1617 г. договор Оньяте

1617–1682 гг. Бартоломе Эстебан Мурильо

1618 г. отставка герцога Лермы

1618–1648 гг. Тридцати летняя война

1621 г. возобновление военных действий между Испанской монархией и Республикой Соединенных провинций

1621–1665 гг. правление Филиппа IV

1621 г. начало возвышения Оливареса

1625 г. взятие испанцами крепости Бреда в Нидерландах

1625 г. отвоевание захваченной голландцами крепости Салвадор де Баия в Бразилии

1625 г. отражение нападения англичан на Кадис

1627 г. государственное банкротство

1628 г. захват голландцами «серебряного флота» у берегов Кубы

1629–1679 гг. Хуан Хосе Австрийский

1634 г. сражение при Нёрдлингене

1635 г. вступление Франции в открытую войну с Испанией

1637 г. восстание в Эворе

1640 г. восстановление суверенитета Португалии

1640–1652 гг. восстание в Каталонии

1641 г. антиправительственный заговор герцога Медины Сидонии и маркиза Айямонте

1643 г. отставка Оливареса

1643 г. поражение испанцев при Рокруа

1647 г. государственное банкротство

1647–1648 гг. антииспанское восстание на Сицилии

1647–1648 гг. антииспанское восстание в Неаполе

1647–1654 гг. эпидемия чумы

1648 г. Вестфальский мир

1655 г. захват Англией Ямайки

1659 г. Пиренейский мир с Францией

1664 г. последний созыв кастильских кортесов

1665–1700 гг. правление в Испании Карла II

1666–1669 гг. Иоганн Эверард Нитард первый министр

1667–1668 гг. Деволюционная война

1667–1668 гг. посольство П. И. Потемкина в Испанию

1668 г. Лиссабонский мир с Португалией

1668 г., январь первый секретный договор между Людовиком XIV и Леопольдом I о разделе Испанской монархии

1668–1670 гг. захват и разграбление Портобельо, Мара – каибо и Панамы пиратами Генри Моргана

1669 г. поход Хуана Хосе Австрийского на Мадрид и отставка И. Э. Нитарда

1672–1678 гг. Голландская война

1676 г. назначение Валенсуэлы первым министром

1676–1682 гг. эпидемия чумы в Южной Испании

1677 г. арест Валенсуэлы, назначение Хуана Хосе Австрийского первым министром

1680 г. второе посольство П. И. Потемкина в Испанию

1682 г. создание Торговой хунты

1687 г. посольство Я. Ф. Долгорукова в Испанию

1688–1689 гг. восстание барретинов в Каталонии

1688–1697 гг. Девятилетняя война

1693 г. крестьянское восстание в Валенсии

1696 г., сентябрь первое завещание Карла II

1698 г., 11 октября второй секретный договор между Людовиком XIV и «морскими державами о разделе Испанской монархии

1698 г., 11 ноября второе завещание Карла II

1700 г., 25 марта третий секретный договор между Людовиком XIV и «морскими державами» о разделе Испанской монархии

1700 г., 3 октября третье завещание Карла II

1700 г., 1 ноября смерть Карла II

Библиография

Общие работы

Альтамира-и-Кревеа Р. История Испании. Т. 1–2. М., 1951.

Альтамира-и-Кревеа Р. История средневековой Испании. СПб., 2003.

Вилар П. История Испании. М., 2006.

Дубнов С. М. История евреев в Европе. В 4 т. Т. 2–3. М.; Иерусалим, 2003.

Пискорский В. К. История Испании и Португалии. М., 2012.

Рюкуа А. Средневековая Испания. М., 2006.

Испания // Православная энциклопедия. Т. 27. М., 2011. С. 412–584.

Испанский альманах. Вып. 1–2. М., 2008–2010.

Каптерева Т. П. Испания: История искусства. М., 2003.

Проблемы испанской истории. М., 1971–1992.

Россия и Испания: историческая ретроспектива. М., 1987

Социально-экономические проблемы истории Испании. М., 1965.

Abellán J. L. Historia crítica del pensamiento español. 7 vols. Madrid, 1979–1991.

Amador de los Ríos J. Historia social, política y religiosa de los judíos de España y Portugal. Madrid, 1960.

Baer Y. A History of the Jews in Christian Spain. Vols. 1–2. Philadelphia, 1978.

Castro A. España en su historia: cristianos, moros y judíos. Buenos Aires, 1948.

De Hispania a España: el nombre y el concepto a través de los siglos / Ed. V. Palacio Atard. Madrid, 2005.

Diccionario de historia eclesiástica de España / Dir. por Q. Aldea Vaquero, T. Marín Martínez. 5 vols. Madrid, 1972–1987.

Enciclopedia de historia de España / Dir. por M. Artola. Madrid, 7 tt. 1988–1991.

Histoire des espagnols. 2 tt. Paris, 1985.

Historia de España / Coord. A. Montenegro Duque. 15 tt. Madrid, 1985–1995.

Historia de España / Dir. por J. Fontana, R. Villares. 10 vols. Barcelona, 2007–2010.

Historia de España en la Edad Media / Coord. V. A. Alvarez Palenzuela. Barcelona, 2011.

Historia de España. Fundada por R. Menéndez Pidal / Dir. por J. M. Jover Zamora. 42 tt. Madrid, 1991–2005.

Historia de la Iglesia en España / Dir. por R. García Villoslada. 5 vols. Madrid, 1979.

Las Españas medievales. Madrid, 2008.

López-Ocón Cabrera L. Breve historia de la ciencia española. Madrid, 2003.

Neuman A. A. The Jews in Spain: their Social, Political and Cultural Life during the Middle Ages. Philadelphia, 1942. 2 vols.

O`Callaghan J. A History of Medieval Spain. London, 1965.

Sánchez Albornoz C. España: un enigma histórico. Buenos Aires, 1957.

Часть 1

Раздел 1. Испания в эпоху первобытности

Общие работы

Мишулин А. В. Древняя Испания. М., 1948.

Almagro M., Arteaga O. et al. Protohistoria de la Península Ibérica. Madrid, 2001.

Pioneros de la arqueología en España / Coord. por M. Ayarzaguena, G. Mora. Madrid, 2004.

Bernabeu J., Chapa T. La Prehistoria. El mundo de los Neandertales. Madrid, 2003.

Blanco Freijeiro A. Historia del arte hispánico. T. I–II. Madrid, 1983.

Hernando A. Los primeros agricultores de la Península Ibérica. Madrid, 1999.

Prehistoria y Protohistoria de la Península Ibérica / Coord. por M. Menéndez Fernández. T. I–II. Madrid, 2006-2007.

Moret P. Les fortif cations ibériques, de la fin de l’age du bronze á la conquete romaine. Madrid, 1996.

Schulten A. „Hispania“ // Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaf VIII. Stuttgart, 1913. S. 1965–3046.

Глава 1

Aguirre Enríquez E. Atapuerca y la Evolución Humana. Madrid, 1998.

De Neandertales a Cromañones. El inicio del poblamiento humano en las tierras valencianas / Coord. por J. Fernández Peris, V. Villaverde. Valencia, 2001.

El Neolítico en España / Coord. por P. García. Madrid, 1988.

García Sánchez E. Paleolítico inferior (II): el Paleolítico inferior clásico en la Península Ibérica // Prehistoria y Protohistoria de la Península Ibérica. T. I. Madrid, 2006.

Garralda Mª .D. Los Neandertales en la Península Ibérica // Homenaje a Jesús Altuna. Т. III. Munibe, 2005–2006.

Maroto J., Оrtega D., Sacchi D. Le Moustérien Tardif des Pyrénées Méditerranéennes // Préhistoire Anthropologique Méditerranéennes. Vol. 10–11. 2001–2002.

Straus L. G. The Upper Paleolithic of Cantabrian Spain // Evolutionary Anthropology. 2005. N 14.

Vega L. G. El Paleolítico Medio del Sureste español y Andalucía Oriental. Madrid, 1988.

Глава 2

Beltrán A. De cazadores a pastores. El arte rupestre del Levante español. Madrid, 1982.

Bosch Gimpera P. Etnología de la Península Ibérica. Barcelona, 1932.

Delibes de Castro G. El Megalitismo. Madrid, 1987.

Eiroa J. J. Nociones de Prehistoria general. Barcelona, 2000.

Hernando A. Los primeros agricultores de la Península Ibérica. Una historiografía crítica del Neolítico. Madrid, 1999.

Redescubrir Altamira / Ed. A. Las Heras. Madrid, 2003.

El Neolítico en España / Coord. por P. López. Madrid, 1988.

Montero I. El origen de la metalurgia en el sudeste de la Península Ibérica. Almería, 1994.

Moreno Gallo M. Megalitismo y Geografía. Análisis de los factores de localización espacial de los Dólmenes de la provincia de Burgos. Valladolid, 2004.

Pellicer M. Neolítico // Historia de España. T. I. / Eds. F. Jordá et al. Madrid, 1986.

La Península Ibérica en el II milenio a.C.: poblados y fortif caciones. Cuenca, 2004.

Ripoll Perelló E. El arte postpaleolítico en la Península Ibérica // Prehistoria / Coord. por A. Múñoz Amabilia. T. II: Del Neolítico a la Prehistoria. Madrid, 2001.

El campaniforme en la Península ibérica y su contexto europeo / Coord. por M. A. Rojo-Guerra, R. Garrido-Pena et al. Valladolid, 2005.

Zapata L. et al. Early Neolithic Agriculture in the Iberian Peninsula // Journal of World Prehistory. 2004. T. 18. 4.

Глава 3

Козловская В. И. Комплекс Канчо Роано в свете современной археологии: резиденция тартессийского правителя или крепость-святилище? // Вестник древней истории. 2004. № 4.

Abarquero F. J. Cogotas I. La difusión de un tipo cerámico durante la Edad del bronce // Arqueología en Castilla y León. 4. León, 2005.

Almagro Gorbea M. Ideología y poder en Tartessos y el mundo ibérico. Madrid, 1996.

Almagro Gorbea M. Pozo Moro. El monumento orientalizante, su contexto social-cultural y sus paralelos en la arquitectura funeraria ibérica // Madrider Mitteilungen. 1983. T. 24.

Almagro Gorbea M., Moneo T. Santuarios urbanos en el Mundo Ibérico. Madrid, 2000.

Los enigmas de Tartessos / Coord. por J. Alvar, J.-Mª. Blázquez. Madrid, 1999.

Bendala M. Tartessios, íberos y celtas. Pueblos, culturas y colonizadores de la Hispania Antigua. Madrid, 2000.

Bermejo Tirado J. Breve historia de los Íberos. Madrid, 2007.

La Edad del Bronce en tierras valencianas y en zonas limítrofes / Ed. L. Hernández Alcaraz, M. Hernández Pérez. Valencia, 2004.

Fernández-Posse Mª. D. La Cultura de Cogotas // Homenaje a Luis Siret. Sevilla, 1984.

Jóver F. J. Una nueva lectura del “Bronce Valenciano”. Alicante, 1999.

Lulí V. La “cultura” de El Argar. Un modelo para el estudio de las formaciones económico-sociales prehistóricas. Madrid, 1983.

Mokina F., Cámara J. A. Urbanismo y fortifcaciones en la cultura de El Argar. Homogeneidad y patrones regionales. Cuenca, 2004.

La Edad del Bronce. ¿Primera Edad de Oro de España? Sociedad, economía e ideología / Coord. por M. Ruiz Gálves. Barcelona, 2001.

Rouillard P. Les Grecs et la Péninsule Ibérique du VIII au IV siècle avant Jésus-Crist. Paris, 1991.

Ruano Ruiz E. La escultura de piedra en el mundo ibérico. 3 vols. Madrid, 1987.

Straus L. G. Iberia before the iberians. México, 1992.

Раздел 2. Испания в эпоху античности

Источники

Авиен. Описание морского берега (Испании) / Пер. С. П. Кондратьева // Вестник древней истории. 1939. № 2.

Аполлодор. Мифологическая библиотека / Пер. и комм. В. Г. Боруховича. Л., 1972.

Аппиан. Римско-иберийские войны // Аппиан Александрийский. Римская история / Пер. и комм. С. П. Кондратьева. М., 2002.

Гай Юлий Цезарь. Гражданская война // Записки Гая Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне / Пер. и комм. академика М. М. Покровского. М.; Л., 1948.

Геродот. История в девяти книгах / Пер. и примеч. Г. А. Стратановского. М., 1972.

Полибий. Всеобщая история в сорока книгах / Пер. Ф. Г. Мищенко. В 2 т. СПб., 1994–1995.

Страбон. География в 17 книгах / Пер. Г. А. Стратановского. М., 1964.

Тит Ливий. История Рима от основания Города. В 3 т. / Отв. редактор Е. С. Голубцова. М., 1989–1993.

Общие работы

Циркин Ю. Б. История древней Испании. СПб., 2011.

Blanco A. Corpus de mosaicos Romanos de España. T. I–II. Madrid, 1978.

Corpus de mosaicos Romanos de España. / Eds. J.-Mª. Blázquez et al. T. III–XIII. Madrid, 1978–2011.

Blázquez J.-Mª. Economía de la Hispania Romana. Bilbao, 1978.

Blázquez J.-Mª. Los pueblos de España y el Mediterráneo en la Antiguedad. Madrid, 2000.

Blázquez J.-Mª. Religiones primitivas de Hispania. Madrid, 2010.

Chastagnol A. Les empereurs d’Espagne. Paris, 1965.

Montes R. Falsifcaciones arqueológicas en España. Málaga, 1993.

Глава 1

Бласкес Мартинес Х. М. Origines финикийской колонизации в Западном Средиземноморье и Тартессийское царство. Состояние проблемы // Вестник древней истории. 2004. № 4.

Домингес Монедеро А. Греки в Иберии и их контакты с туземным миром // Вестник древней истории. 2005. № 4.

Козловская В. И. Эвбейско-ионийская колонизация Западного Средиземноморья. Сущность, типология, значение (VIII–VI вв. до н. э). М., 1991.

Коротких Л. М. Древняя Иберия в античной традиции и археологии. Воронеж, 2002.

Циркин Ю. Б. Финикийская культура в Испании. М., 1976.

Los asentamientos ibéricos ante la romanización. / Ed. M. Almagro Gorbea. Madrid, 1988.

Almagro Basch M. Segobriga I. Los textos de la antiguedad sobre Segobriga y las discusiones acerca de la situación geográfica de aquella ciudad // Excavaciones Arqueológicas en España. Vol. 123. Madrid, 1983.

Aubet Mª. E. Tiro y las colonias fenicias de Occidente. Barcelona, 1997.

Corpus Vasorum Hispanorum. Cerámica del Cerro de San Miguel de Liria / Coord. por I. Ballester et al. Madrid, 1954.

Torres Ortiz M. Tartessos. Madrid, 2002.

Mata Carriazo R. de. Tartessos y El Carambolo. Madrid, 1973.

Cabrera Bonet P. El comercio griego con el mundo ibérico durante la época clásica // Los Griegos en España. Tras las huellas de Heracles / Eds. P. Cabrera Bonet, C. Sánchez Fernández. Madrid, 2000.

Los orígenes del vino en Occidente / Ed. S. Celestino. Jerez de la Frontera, 1995.

Almagro Gorbea M. Ideología y poder en Tartessos y el mundo ibérico. Madrid, 1996.

Bermejo Tirado J. Breve historia de los íberos. Madrid, 2007.

Domínguez Monedero A. La colonización griega del Occidente. Madrid, 2004.

García y Bellido A. España y los españoles hace dos mil años. Madrid, 1993.

Guadán M. Numismática ibérica e íbero-romana. Madrid, 1969.

La Dama de Elche. Lecturas desde la diversidad / Eds. R. Olmos, T. Tortosa. Madrid, 1997.

Picaso M. La cerámica ibérica. Valencia, 1968.

Ruiz Rodríguez A., Molinos Molinos M. Los Iberos. Análisis arqueológico de un proceso histórico.Barcelona, 1993.

Глава 2

Альвар Х. Поверженные испанцы. Отношения римлян с побежденными // Вестник древней истории. 2005. № 2.

Гурин И. Г. Серторианская война (82–71 гг. до н. э.): Испанские провинции Римской республики в начальный период гражданских войн. Самара, 2001.

Лопес Монтеагудо Г. Испано-римские мозаики на мифологические сюжеты в контексте средиземноморской культуры эпохи античности // Вестник древней истории. 2005. № 4.

Козловская В. И. Серторий: трагедия римского гражданина и полководца глазами Плутарха // Личность в истории. Личность историка. Воронеж, 2008.

Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. СПб., 2003.

Симон Г. Войны Рима в Испании. 154–133 гг. до н. э. СПб., 2008.

Циркин Ю. Б. Римская колонизация в Испании // Античный полис. СПб, 1995.

Циркин Ю. Б. Проконсул Серторий // Вестник древней истории. 2008. № 1. С. 165–174.

Циркин Ю. Б. Квинт Кассий и гражданская война в Испании // Вестник древней истории. 2005. № 4.

Abad Casal L. De Iberia in Hispaniam: la adaptación de las sociedades ibéricas a los modelos romanos. Alicante, 2003.

Alfoeldy G., Halfmann H. El Edetano M. Cornelius Nigrinus Curiatus Maternus. General de Domiciano y rival de Trajano. Valencia, 1973.

Blanco Freijeiro A. Historia del arte hispánico. T. I: La Antiguedad. Madrid, 1983.

Chastagnol A. Les Espagnols dans l’aristo-cratie gouvernamntale a l’époque de Teodose // Les empereurs romains d’Espagne. Paris, 1965.

Citroni M. L’immagine della Spagna e l’autorappresentazione del poeta negli epigramma di Marziale. Pisa, 2002.

Fernández Castro Mª. Villas romanas en Hispania. Madrid, 1982.

González Conde M. P. La guerra y la paz bajo Trajano y Adriano. Madrid, 1991.

Jacob P. Le role de la ville dans la formation des peuples ibéres. Madrid, 1985.

Mezquíriz Mª. A. La villa romana de Arellano. Pamplona, 2003.

Mitología e Historia en los mosaicos romanos / Ed. L. Neira. Madrid, 2010.

Trajano / Eds. J.-Mª. Blázquez, J. Alvar. Madrid, 2003.

Глава 3

Blázquez J. Mª. Posible origen africano del Cristianismo español // Archivo Español de Arqueología. Vol. 40. N 115/116. Madrid, 1967.

Castillo Maldonado P. Los mártires hispanorromanos y su culto en la Hispania de la Antigüedad Tardía. Granada, 1999.

Clercq V. C. de. Ossius of Cordova. Washington, 1954.

Díaz y Díaz M. C. En torno a los orígenes del cristianismo hispánico // Las raíces de España. Madrid, 1967.

Domínguez del Val U. Historia de la antigua literatura latina hispano-cristiana. T. 1–4. Madrid, 1997–1998.

García Rodríguez C. El culto de los santos en la España romana y visigoda. Madrid, 1966.

Historia del Cristianismo. Vol. 2: El mundo antiguo / Dir. M. Sotomayor, J. Fernández Ubiña. Madrid, 2003.

Sánchez Albornoz C. En los albores del culto jacobeo // Compostellanum. 16. 1971.

Часть 2

Раздел 1. Вестготская Испания

Источники

Браулион Сарагосский. Избранные письма / Пер., вступ. ст., коммент. Е. С. Криницына. М., 2011.

Вестготская правда (Книга приговоров). Латинский текст. Перевод. Исследование. М., 2012.

Раннесредневековая Испания // Античные и раннесредневековые источники по истории Испании / Пер., коммент., вступ. ст. Ю. Б. Циркина. СПб., 2006.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов / Вступ. ст., перевод, коммент. Е. Ч. Скржинской. СПб., 1997.

Житие св. Фруктуоза, епископа Бракарского. [Общая ред., коммент. Ауров О. В.] // Каролингская эпоха / Сост. А. А. Сванидзе. Казань, 2002.

Исидор Севильский. Этимологии или Начала. В 20 кн. Кн. 1–3. Семь свободных искусств. СПб., 2006.

Хроника вестготских королей / Пер. М. А. Тимофеева // Опыт тысячелетия. Средние века и эпоха Возрождения: Быт, нравы, идеалы. М., 1996.

Юлиан Толедский. История короля Вамбы / Пер. с лат. И. М. Никольского, под ред. О. В. Аурова, К. И. Тасица // Кентавр/Centaurus. Studia classica et mediaevalia. Вып. 3. М., 2006.

Общие работы

Вольфрам Х. Готы. СПб., 2003.

Клауде Д. История вестготов. СПб., 2002.

Корсунский А. Р. Готская Испания. Очерки социально-экономической и политической истории. М., 1969.

Циркин Ю. Б. Испания от античности к Средневековью. СПб., 2010.

Collins R. Visigothic Spain, 409–711. Oxford, 2004.

Ferreiro A. The Visigoths in Gaul and Spain A. D. 418–711: A Bibliography. Leiden, 1988.

García Moreno L. A. Historia de España Visigoda. Madrid, 2008.

Orlandis J. Historia del reino visigodo español. Madrid, 2003.

Tompson E. A. Los godos en España. Madrid, 1971.

Глава 1

Корсунский А. Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской Империи и возникновение германских королевств (до сер. VI в.). М., 1984.

Carr K. E. Vandals to Visigoths: rural settlement patterns in early Medieval Spain. Michigan, 2002.

Díaz Martínez P. C., Martínez Maza C., Sanz Huesma F. J. Hispania Tardoantigua y Visigoda. Madrid, 2007.

Ebel-Zepezauer W. Studien zur Archäologie der Westgoten vom 5–7 Jahrhundert. Mainz, 2000.

Hübner W. Zur Chronologie der westgotischen Grabfunde im Spanien // Madrider Mitteilungen. 11. 1970.

Глава 2

González T. La Iglesia desde la conversión de Recaredo hasta la invasión árabe // Historia de la Iglesia en España / Dir. R. García Villoslada. T. 1. Madrid, 1979.

González T. La política en los Concilios de Toledo. Madrid, 1977.

Orlandis J., Ramos Lissón D. Historia de los concilios de la España romana y visigoda. Pamplona, 1986.

Schäferdiek K. Die Kirche in den Reichen der Westgoten und Suewen bis zur Errichtung der westgotischen katholischen Staatskirche. Berlin, 1967.

Ziegler A. K. Church and State in visigothic Spain. Washington, 1930.

Глава 3

Ауров О. В. «Вестготская правда» («Книга приговоров»): причины, источники и основные этапы кодификации // Вестготская правда (Книга приговоров). Латинский текст. Перевод. Исследование. М., 2012.

Ауров О. В. Культура вестготского королевства // Кентавр/Centaurus. Studia classica et mediaevalia. Вып. 4. М., 2008.

Уколова В. И. Античное наследие и культура раннего Средневековья (конец V – середина VII века). М., 1989.

Barbero de Aguilera A. La sociedad visigoda y su entorno histórico. Madrid, 1992.

Ferreiro A. The Visigoths: Studies in Culture and Society. BRILL, 1999.

Fontaine J. Isidore de Séville et la culture classique dans l’Espagne wisigothique. 3 vols. Paris, 1983.

García Moreno L. A. El Fin del Reino visigodo de Toledo. Madrid, 1975.

Katz S. The Jews in the Visigothic and Frankish Kingdoms of Spain and Gaul. Cambridge, Mass., 1937.

King P. D. Law and Society in the Visigothic Kingdom. Cambridge, 1972.

Rabello A. M. Ha-yehudim bi-Sfarad lifne ha-kivush ha-aravi berei ha-chakika [Евреи Испании до арабского завоевания в свете законодательных источников]. Jerusalem, 1983.

Roth N. Jews, Visigoths, and Muslims in Medieval Spain: Cooperation and Conflict. Leiden, 1994.

Раздел 2. Мусульманская Испания

Источники

Мухаммад ал-Хушани. Книга о судьях / Пер., коммент. К. А. Бойко. М., 1992. Средневековая андалусская проза / Состав. М. М. Малышев. М., 1985.

Общие работы

Варьяш И. И. Потестарные институты и должности в Испании в V–XV вв. // Властные институты и должности в Европе в средние века и раннее Новое время. М., 2011.

Ланда Р. Г. В стране Аль-Андалус через тысячу лет. М., 1993.

Уотт У. М. Влияние ислама на средневековую Европу. М, 1976.

Уотт У. М., Какиа П. Мусульманская Испания. М., 1976.

Arié R. España musulmana. M., 1989.

Chejne A. G. Historia de España musulmana. Madrid, 1980.

Maíllo Salgado F. De la desaparición de Al-Andalus. Madrid. 2011.

Valencia Rodríguez R. Al-Andalus y su herencia. Madrid. 2011.

Al-Andalus: paradigma y continuidad. Sevilla, 2011.

Глава 1

Мишин Д. Е. Визирь в мусульманской Испании (756–1009 гг.) // Арабские страны Западной Азии и Северной Африки. Вып. 5. М., 2002.

Мишин Д. Е. Халифат в мусульманской Испании (VII–XI вв.) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 13. Востоковедение. № 4.

Arié R. L’Espagne musulmane au temps des Nasrides. Paris, 1973.

Arjona Castro A. Andalucía musulmana: estructura político-administrativa. Córdoba, 1980.

Ballestí X. Al-Manșūr y la dawala al-āmiriyya. Una dinámica del poder y legitimidad en el Occidente musulmán medieval. Barcelona, 2004.

Collins R. La conquista árabe: 710–797. Barcelona, 1991.

Guichard P. L’Espagne el la Sicile musulmane aux XI et XII siècles. Lyon, 1991.

Wasserstein D. The Caliphate in the West. An Islamic Political Institution in the Iberian Peninsula. Oxford, 1993.

Глава 2

Нуланд Ш. Б. Маймонид. М., 2010.

Alfonso E. Islamic Culture through Jewish Eyes: Al-Andalus from the Tenth to Twelfih Century. N.Y., 2007.

Anidjar G. “Our place in al-Andalus”: Kabbalah, Philosophy, Literature in Arab Jewish letters. Stanford, 2002.

Ashtor E. The Jews of Moslem Spain. 3 vols. Philadelphia, 1973–1984.

Brann R. Power in the Portrayal: Representations of Jews and Muslims in Eleventhand Twelfih-Century Islamic Spain. Princeton, 2002.

Decter J. P. Iberian Jewish Literature: Between Al-Andalus and Christian Europe. Bloomington, 2007.

Felipe H. de. Identidad y onomástica de los berberes de al-Andalus. Madrid, 1997.

Guichard P. Al-Andalus. Estructura antropológica de una sociedad islámica en Occidente. Barcelona, 1976.

Manzano Moreno E. Conquistadores, emires y califas. Los Omeyas y la formación de al-Andalus. Barcelona, 2006.

Mazahiri A. A. La vie quotidienne des musulmans au Moyen Age. X–XIII s. Paris, 1951.

Torres Balbás L. Ciudades hispanomusulmanas. Madrid, 1985.

Глава 3

Крачковский И. И. Арабская культура в Испании. М.; Л., 1937.

Леви-Провансаль Э. Арабская культура в Испании. М., 1967.

Asiz al-Azmeh. Islamic Legal Theory and the Appropriation of Reality // Islamic Law. Social and Historical contexts. London; N.Y., 1988.

Fierro M. I. La heterodoxia en al-Andalus durante el período omeya. Madrid, 1987.

Ruíz Morales J. M. Relaciones culturales entre España y el mundo arabe. Madrid, 1960.

Раздел 3. Реконкиста. Становление христианских королевств. Взаимодействие религий и культур

Источники

Грамоты испанских королей из собрания Лихачева / Публ., вступ. статья, пер., коммент. С. Д. Червонова // Средние века. Вып. 57. М., 1994.

Две неизвестные редакции кастильско-генуэзского договора 1146 г. из ленинградских собраний / [Пер. С. Д. Червонов // Средние века. Вып. 46. М., 1983.

Евлогий. Жизнь и страсти св. дев Флоры и Марии / Пер. с лат. М. В. Рыбина // Адам и Ева. 2005. Вып. 9.

Из «Первой всеобщей хроники Испании». Осада Саморы. (Гл. 830–844) Пер. со старого кастильского, вступ. статья, коммент. А. В. Марея // Кентавр/Centaurus: Studia classica et mediaevalia. Вып. 3. М., 2006.

Книга Сунны и Шары мавров / Пер., вступ. статья, коммент. И. И. Варьяш. М., 1995.

Льюль Р. Книга о любящем и возлюбленном / В. Е. Багно. СПб., 1997.

Памятники права средневековой Испании: Фуэро Куэнки. Фуэро Сепульведы / Предисл., пер. со старокастильского и коммент. Г. В. Савенко / Под ред. В. А. Томсинова. М., 2004.

Песнь о Сиде. М., 1959.

Пророческая хроника / Пер. Н. С. Соболевой. Коммент. Н. И. Соболевой и О. В. Аурова // Кентавр/Centaurus. Studia classica et mediaevalia. Вып. 2. М., 2005.

Фуэро Леона / Пер. и коммент. О. И. Варьяш, С. Д. Червонов // Социально-политическое развитие стран Пиренейского полуострова при феодализме. М., 1985.

Фуэро Толедо // Право в средневековом мире. Вып. 3. СПб., 2001.

Хуан Мануэль. Граф Луканор. М.; Л., 1961.

Общие работы

Варьяш И. И. Потестарные институты и должности в Испании в V–XV вв. // Властные институты и должности в Европе в средние века и раннее Новое время. М., 2011.

Варьяш О. И. Пиренейские города в Средние века // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 1: Феномен средневекового урбанизма. М., 1999.

Варьяш О. И. Пиренейские тетради. Право, общество, власть и человек в Средние века. М., 2006.

Плавскин З. И. Литература Испании IX–XV вв. М., 1986.

Социально-политическое развитие стран Пиренейского полуострова при феодализме. М., 1985.

Червонов С. Д. Испанский средневековый город. М., 2005.

Aurell J. Authoring the Past: History, Autobiography, and Politics in Medieval Catalonia. Chicago, 2012.

Bisson Т. N. The Medieval Crown of Aragon: A Short History. Oxford, 1986.

Collins R. Early Medieval Spain. London, 1995.

Historia del País Valenciano. T. 2–5. Valencia, 1980–1981.

Lomax D. W. La Reconquista. Barcelona, 1984.

Lourie E. Crusade and colonization. Hampshir, 1990.

Mínguez Fernández J. M. España de los siglos VI al XIII: Guerra, expansión y transformaciones. San Sebastián, 1994.

Salrach J. M., Durán E. Història dels Paisos Catalans. Deis orígens a 1714. 2 vols. Barcelona, 1981.

Sarasa Sánchez E. La Corona de Aragón en la Edad Media. Zaragoza, 2001.

Sesma Muñoz J. Á. La Corona de Aragón. Zaragoza, 2000.

Ubieto Arteta A. Creación y desarrollo de la Corona de Aragón. Zaragoza, 1987.

Valencia, un mercat medieval. Valencia, 1985.

Глава 1

Варьяш О. И. Два очерка о Реконкисте // Средние века. Вып. 59. М., 1997.

Варьяш О. И. Реконкиста и пиренейский город // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 4: Extra muros. Город, общество, государство. М., 2000.

Корсунский А. Р. История Испании IX–XIII веков. М., 1976.

Менендес Пидаль Р. Сид Кампеадор. СПб., 2004.

Нечитайлов М. В. Битва при Заллаке 1086 г. (Саграхас) // Parabellum. № 16. СПб., 2001.

Barbero A., Vigil M. La formación del feudalismo en la Península Ibérica. Barcelona, 1978.

Escalona Monge J. Poblamiento y estructuras sociales en el norte de la Península Ibérica. Siglos VI–XIII. Salamanca, 2000.

García de Cortázar J. La sociedad rural en la España medieval. Madrid, 1988.

Martínez Díez G. El condado de Castilla, 711–1038: La historia frente a la leyenda. Madrid, 2005.

Reilly B. F. The Kingdom of León-Castilla under King Alfonso VI (1065–1109). Princeton, 1988.

Sánchez Albornoz C. Despoblación y Repoblación del valle del Duero. Buenos Aires, 1966.

Valdeón Baruque J. Reconquista: el concepto de España. Madrid, 2006.

Глава 2

Мильская Л. Т. Очерки из истории деревни в Каталонии X–XII в. М., 1962.

Мильская Л. Т. К вопросу о структуре господствующего класса в Каталонии X–XII вв. // Средние века. Вып. 47. М., 1984.

D’Abadal i de Vinyals R. Els primers comtes catalans. Barcelona, 1958.

Bonnassie P. La Catalogne au tournant de l’an mil: croissance et mutations d’une société. Paris, 1990.

Freedman P. Church, Law and Society in Catalonia, 900–1500. Aldershot, 1994.

Lacarra J. M. Colonización, parias, repoblación y otros estudios. Zaragoza, 1981.

Senac Ph. La Frontière et les hommes (VIIIe–IXe siècle). Le peuplement au nord de l'Ebre et les débuts de la reconquête aragonaise. Paris, 2000.

Глава 3

Ауров О. В. Город и рыцарство феодальной Кастилии: Сепульведа и Куэльяр в XIII – середине XIV века. М., 2012.

Варьяш О. И. Города «дороги франков» // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 4: Extra muros. Город, общество, государство. М., 2000.

Кучумов В. А. Кортесы Арагона и Каталонии: генезис и специфика // Проблемы испанской истории. М., 1992.

Марей А. В. Язык права средневековой Испании: от законов XII Таблиц до Семи Партид. М., 2008.

Минаков С. Т. Социальная структура североиспанского города в XI–XIII вв. (по материалам Саагуна) // Классы и сословия средневекового общества. М., 1988.

Пискорский В. К. Кастильские кортесы (сословные собрания) в переходную эпоху от средних веков к новому времени (1188–1520). М., 2012.

Пичугина И. С. У истоков европейского парламентаризма: особенности кортесов Кастилии // Власть и политическая культура в средневековой Европе. Ч. 1. М., 1992.

Попова Г. А. Реконкиста в XII в.: возможности интерпретации // История. Электронный научно-образовательный журнал. Вып. 2(10). 2012.

Carmen Carlé M. del. Del concejo medieval castellano-leonés. Buenos Aires, 1968.

Concejos y ciudades en la Edad Media Hispánica. Avila, 1990.

Estepa Díez C. Las behetrías castellanas. 2 vols. Valladolid, 2003.

García Fitz F. Relaciones políticas y guerra: la experiencia castellano-leonesa frente al Islam. Sevilla, 2002.

González Jiménez M. Alfonso X el Sabio. Barcelona, 2004.

Linehan P. The Spanish church and the papacy in the thirteenth century. Cambridge, 2005.

Monsalvo Antón J. M. El sistema político concejil. Salamanca, 1988.

Nieto Soria J. M. La Monarquía Como Conflicto en la Corona Castellano-Leonsa (c. 1230–1504). Madrid, 2006.

Reilly B. F. The Kingdom of León-Castilla under King Alfonso VII (1126–1157). Philadelphia, 1998.

Rodríguez López A. La Consolidación Territorial de la monarquía Feudal Castellana. Madrid, 1994.

Santiago, Saint-Denis and Saint Peter: the reception of the Roman liturgy in León-Castile in 1080. N.Y., 1985.

Глава 4

Варьяш О. И. Становление Португалии // Варьяш О. И. Пиренейские тетради. М., 2006.

Варьяш О. И., Черных А. П. Португалия: дороги истории. М., 1990.

Сарайва Ж. Э. История Португалии. М., 2007.

Castro A. A Portugal lo hacen independiente. Madrid, 1948.

Peres D. Como nasceu Portugal. Barcelos, 1938.

Глава 5

Пискорский В. К. Крепостное право в Каталонии в средние века. М., 2012.

Belenguer Cebriá E. Jaume I a través de la Història. València, 1984.

Guichard P. Les musulmans de Valence et la Requonquête (XI–XIII siecles). Damas, 1991.

Historia del País Valenciano. T. 2–5. Valencia, 1980–1981.

Masía A. Jaume II. Aragón, Granada i Marroc. Madrid, 1989.

Moscardo y Cervera F. Biografies dels reys de Valencia. Valencia, 1957.

Pere el Cerimoniós i la seva època. Barcelona, 1989.

Riera Melis A. La Corona de Aragón y el Reino de Mallorca en el primer cuarto del siglo XIV. Madrid, 1986.

Reglà J. Aproximació a la història del País Valencià. Valencià, 1968.

Reglà J. Relaciones de la Península Ibérica con el Magreb. Madrid, 1988.

Romenu Alfaro S. Los fueros de Valencia y los fueros de Aragón // Anuario de historia del derecho español. 1972. N 42.

Rubio Vela A. L’escrivania municipal de València als segles XIV i XV: burocràcia, política i cultura. València, 1995.

Rubio García L. La Corona de Aragón en la Reconquista de Murcia. Murcia, 1989.

Sánchez Martínez M. La corona de Aragón y el reino nazarí de Granada durante el s. XIV. 1983.

Sánchez M. Questie y subsidios en Cataluña durante el primer tercio del s. XIV: el subsidio para la cruzada granadina (1329–1334) // Cuadernos de Historia Económica de Cataluña, XVI. Barcelona, 1977.

Глава 6

Варьяш И. И. Правовое пространство ислама в христианской Испании. М., 2001. 2-е изд. М., 2012.

Варьяш И. И. Переживание контактов в средневековой Испании // Испанский альманах. Власть, общество и личность в истории. Вып. 1. М., 2008.

Попова Г. А. Изменчивое прошлое мосарабов: эволюция историографии // История. Электронный научно-образовательный журнал. Вып. 8. 2011.

Идель М. Маймонидов синтез // Маймонид. Путеводитель растерянных / Пер. и комм. М. Шнейдера. М.; Иерусалим, 2003.

Парижский С. «Золотой век» еврейской литературы в Испании. СПб., 1998.

Рыбина М. В. Евлогий Кордовский: священнослужитель, интеллектуал и мученик // Испанский альманах. Вып. 1: Власть, общество и личность в истории. М., 2008.

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М.; Иерусалим, 2004. Гл. 4–6.

Aillet C. Les mozarabes: christianisme, islamisation et arabisation en Péninsule Ibérique (IXe – XIIe siècle). Madrid, 2010.

Assis Y. T. Jewish Economy in the Medieval Crown of Aragon, 1213–1327: Money and Power. N.Y., 1997.

Assis Y. T. The Golden Age of Aragonese Jewry: Community and Society in the Crown of Aragon (1213–1327). London, 1997.

Boswell J. The royal treasure. Muslim communities under the Crown of Aragon in the fourteenth century. New Haven, Iale, 1977.

Burns R. I. Muslims, Christians and Jews in the crusader kingdom of Valencia: society in symbiosis. Cambridge, 1984.

Cagigas I. de las. Minorias étnico-religiosas de le Edad Media española. Los mudéjares. T. I. Madrid, 1948.

Convivencia: Jews, Muslims and Christians in Medieval Spain / Eds. V. B. Mann, T. F. Glick, J. D. Dodds. N.Y., 1992.

Decter J. P. Iberian Jewish Literature: between al-Andalus and Christian Europe. Bloomington, 2007.

Encuentros and Desencuentros: Spanish-Jewish Cultural Interaction Throughout History. Tel Aviv, 2000.

Frontera inferior de al-Andalus. Mérida, 2011.

García Arenal M., Leroy B. Moros y judíos en Navarra en la Baja Edad Media. Madrid, 1984.

Glick T. F. Cristianos y musulmanes en la España medieval (711–1250). M., 1994.

Hitchcock R. Mozarabs in Medieval and Early Modern Spain. Identities and influences. Aldershot, 2008.

Judaísmo hispano: estudios en memoria de José Luis Lacave Riaño / Ed. E. Romero. Madrid, 2002.

Religión y heterodoxias en el mundo hispánico: siglos XIV–XVIII. Madrid, 2011.

Rull Villar B. La convivencia hispano-árabe en el reino de Valencia. Madrid, 1967.

Sánchez Albornoz C. El islam de España y el Occidente. Madrid, 1974.

Simonet F. J. Historia de los mozárabes de España. Madrid, 1967.

The Sephardi Legacy / Ed. H. Beinart. 2 vols. Jerusalem, 1992.

Wolf K. Christian Martyrs in Muslim Spain. Cambridge, 1988.

Раздел 4. Христианские королевства Испании в XIV–XV веках

Источники

Гонсалес де Клавихо Р. Дневник путешествия в Самарканд ко двору Тимура (1403–1406) / Пер., предисл. и коммент. И. С. Мироковой/ М., 1990.

Тафур П. Странствия и путешествия / Пер., предисл., комм. Л. К. Масиеля Санчеса. М., 2006.

Общие работы

Ведюшкин В. А. Род Мендоса в политической борьбе в Кастилии во второй половине XIV–XV в.: стратегии возвышения и удержания власти // Средние века. Вып. 69 (1). М., 2008.

Franco Silva A. La fortuna y el poder: estudios sobre las bases económicas de la aristocracia castellana (s. XIV–XV). Cádiz, 1996.

Gerbet M.-Cl. Les noblesses espagnoles au Moyen Âge: XIe – XVe siècle. Paris, 1994.

Ladero Quesada M. A. La Hacienda Real de Castilla: 1369–1504: estudios y documentos. Madrid, 2009.

Ladero Quesada M. A. Los señores de Andalucía: investigaciones sobre nobles y señoríos en los siglos XIII a XV. Cádiz, 1998.

MacKay A. Society, economy and religion in late medieval Castile. London, 1987.

Nader H. The Mendoza family in the Spanish renaissance 1350 to 1550. New Brunswick, 1979.

Orígenes de la monarquía hispánica: propaganda y legitimación (ca. 1400–1520) / Dir. J. M. Nieto Soria. Madrid, 1999.

Quintanilla Raso Mª. C. La nobleza señorial en la Corona de Castilla. Granada, 2008.

Suárez Fernández L. Nobleza y monarquía: el proceso de construcción de la Corona española. Madrid, 2003.

Títulos, grandes del Reino y grandeza en la sociedad política: fundamentos en la Castilla medieval / Dir. Mª. C. Quintanilla Raso. Madrid, 2006.

Valdeón Baruque L. Los conflictos sociales en el reino de Castilla en los siglos XIV y XV. Madrid, 1975.

Valdeón Baruque J. La dinastía de los Trastámara. [Madrid], 2006.

Глава 1

Варьяш О. И. И встал на брата брат…: (Педро Жестокий и Энрике Трастамарский) // Цареубийства: гибель земных богов. М., 1998.

Ведюшкин В. А. Труды и досуги маркиза Сантильяны // Человек XV столетия: грани идентичности. М., 2007.

Benito Ruano E. Los infantes de Aragón. [Madrid], 1952.

Benito Ruano E. Toledo en el siglo XV: vida política. Madrid,1961.

Calderón Ortega J. M. Álvaro de Luna: riqueza y poder en la Castilla del siglo XV. Madrid, 1998.

Díaz Martín L. V. Pedro I el Cruel (1350–1369). Gijón, 2007.

El marqués de Santillana, 1398–1458: los albores de la España Moderna. Vol. 1–4. Hondarribia, 2001.

Porras Arboledas P. A. Juan II, rey de Castilla y León (1406–1454). Gijón, 2009.

Round N. The greatest man uncrowned: A study of the fall of Don Alvaro de Luna. London, 1986.

Suárez Bilbao F. Enrique III: 1390–1406. [Palencia], 1994.

Suárez Fernández L. Historia del reinado de Juan I de Castilla. 2 vols. Madrid, 1977–1982.

Valdeón Baruque J. Enrique II: 1369–1379. Palencia, 1998.

Глава 2

Azcona T. de. Juana de Castilla, mal llamada La Beltraneja: vida de la hija de Enrique IV de Castilla y su exilio en Portugal (1462–1530). Madrid, 2007.

Calvo Poyato J. Enrique IV el Impotente y el final de una época. Barcelona, 1997.

Enrique IV de Castilla y su tiempo. Valladolid, 2000.

Franco Silva A. Juan Pacheco, privado de Enrique IV de Castilla: la pasión por la riqueza y el poder. Granada, 2011.

Marañón G. Ensayo biológico sobre Enrique IV de Castilla y su tiempo. Barcelona, 2008.

Martín J. L. Enrique IV de Castilla: Rey de Navarra, Príncipe de Cataluña. Hondarribia, 2003.

Pérez-Bustamante R., Calderón Ortega J. M. Enrique IV de Castilla, 1454–1474. Palencia, 1998.

Torres Fontes J. Itinerario de Enrique IV de Castilla. Murcia, 1953.

Sánchez Prieto A. B. Enrique IV: el impotente. Madrid, 1999.

Suárez Fernández L. Enrique IV de Castilla: la difamación como arma política. Barcelona, 2005.

Valdeón Baruque J. Enrique IV y Segovia. Segovia, 2004.

Valdeón Baruque J. Los Trastámaras. Madrid, 2001.

Глава 3

Каганэ Л. Л. Портрет в испанской живописи XV в. // Сервантесовские чтения. 1988. Л., 1988.

Киреева М. В. Торговля в Валенсии в XV – первой половине XVI в. // Городская жизнь в средневековой Европе. М., 1987.

Aurell i Cardona J., Puigarnau i Torelló A. La cultura del mercader en la Barcelona del siglo XV. Barcelona, 1997.

Batllori M. Humanismo y Renacimiento. Barcelona, 1987.

Ferrer i Mallol M. T. Entre la paz y la guerra: la Corona catalano-aragonesa y Castilla en la Baja Edad Media. Barcelona, 2005.

Ladero Quesada M. A. El ejercicio del poder real en la Corona de Aragón: instituciones e instrumentos de gobierno (siglos XIV y XV) // En la España Medieval. N 17. 1994.

Piles Ros L. Apuntes para la historia económico-social de Valencia durante el siglo XV. Valencia, 1969.

Sarasa Sánchez E. Notes sur la condition sociale des vassaux seigneuriaux dans le royaume d’Aragon aux XIV el XV siècles // Le Moyen Age. LX. 1. 1980.

Sarasa Sánchez E. Sociedad y conflictos sociales en Aragón: siglos XIII–XV (Estructuras de poder y conflictos de clase). Madrid, 1981.

Sobrequés i Vidal S., Sobrequés i Callicó J. La guerra civil catalana del segle XV. Estudi sobre la crisi social i económica de la Baixa Edat Mitjana. 2 vols. Barcelona, 1973.

Treppo M. del. I mercanti catalani e l'espansione della Corona d'Aragon nel secolo XV. Napoli, 1972.

Vicens Vives J. Els Trastàmares, segle XV. Barcelona, 1980.

Глава 4

Варьяш О. И. Кастильско-португальские отношения в XV в. // Проблемы испанской истории. М., 1987.

Сарайва Ж. Э. История Португалии. М., 2007.

Черных А. П. Битва при Алжубарроте // Вопросы истории. 1988. № 4.

Черных А. П. Характер португало-кастильских противоречий в XIV веке // Проблемы испанской истории. 1987. М., 1987.

Gouveia Monteiro J. Aljubarrota 1385: a batalha real. Lisboa, 2003.

Suárez Fernández L. Relaciones entre Portugal y Castilla en la época del infante don Enrique: 1393–1460. Madrid, 1960.

Глава 5

Варьяш О. И. Иудеи в португальском праве XIII–XIV вв. // Средние века. Вып. 57. М., 1994.

Варьяш О. И. Этноконфессиональные общности и право на Пиренеях эпохи Реконкисты // Общности и человек в средневековом мире. М.; Саратов, 1992.

Chazan R. Barcelona and beyond: the Disputation of 1263 and its Aftermath. Berkeley 1992.

Klein E. Jews, Christian Society and Royal Power in Medieval Barcelona. Ann Arbor, 2006.

Leroy B. The Jews of Navarre in the Late Middle Ages. Jerusalem, 1985.

Meyerson M. A Jewish Renaissance in Fifeenth-Century Spain. Princeton, 2004.

Monsalvo Antón J. Teoría y evolución de un conflicto social: el antisemitismo en la corona de Castilla en la Baja Edad Media. Madrid, 1985.

Часть 3

Раздел 1. Испания в конце XV – начале XVI века

Источники

Завещание Изабеллы I Кастильской / Публ., предисл., пер. и коммент. Н. П. Денисенко // Европа и Америка на перекрестке эпох. Иваново, 1992.

Глава 1

Ведюшкин В. А. «Третий король Испании»: кардинал Мендоса как политик и меценат // Испанский альманах. Вып. 1. М., 2008.

Денисенко Н. П. Испанская монархия в последней трети XV – начале XVI века. Учебное пособие. Иваново, 1991.

Перес Ж. Изабелла Католичка. Образец для христианского мира? СПб., 2012.

Фомина Н. В. Кастильская аристократия и приход к власти Католических королей // Средние века. Вып. 69 (1). М., 2008.

Фомина Н. В. Фердинанд II Арагонский под пером хронистов-кастильцев // История: электронный научно-образовательный журнал. Вып. 8. 2011.

Фомина Н. В. Хроники Католических королей об антикоролевской лиге в войне 1475–1479 годов. Ч. 1–2 // Испанский альманах. Вып. 1. М., 2008 (ч. 1); Вып. 2. М., 2010 (ч. 2).

Benito Ruano E. El libro del limosnero de Isabel la Católica. Madrid, 2004.

Benito Ruano E. Isabel la Católica y Madrid. Madrid, 2006.

Carretero Zamora J. M. Cortes, monarquía, ciudades: las Cortes de Castilla a comienzos de la época moderna (1475–1515). Madrid, 1998.

Carretero Zamora J. M. Hacienda y negocio financiero en tiempos de Isabel la Católica: el libro de hacienda de 1503. Madrid, 2003.

Cepeda Adán J. En torno al concepto del estado en los Reyes Católicos. Madrid, 2010.

Fernández Álvarez M. Estructura económica y política de la España de los Reyes Católicos. Barcelona, 2008.

Fernández de Córdoba Miralles A. La corte de Isabel I. Ritos y ceremonias de una reina. Madrid, 2002.

Isabel la Católica y el Atlántico. Las Palmas de Gran Canaria, 2006.

Isabel la Católica y la política. Valladolid, 2001.

Isabel La Católica y su época: actas del Congreso Internacional. 2 vols. Valladolid, 2007.

Ladero Quesada M. A. Castilla y la conquista del Reino de Granada. Granada, 1993.

Ladero Quesada M. A. Ejércitos y armadas de los Reyes Católicos: Nápoles y El Rosellón (1494–1504). Madrid, 2010.

Ladero Quesada M. A. Granada después de la conquista: repobladores y mudéjares. Granada, 1993.

Ladero Quesada M. A. La España de los Reyes Católicos. Madrid, 2005.

Ladero Quesada M. A. La Hermandad de Castilla: cuentas y memoriales, 1480–1498. Madrid, 2005.

Lunenfeld M. Keepers of the city: the corregidores of Isabella I of Castile, 1474–1504. Cambridge; New York, 1987.

Manzano Manzano J. Cristóbal Colón: siete años decisivos de su vida: 1485–1492. Madrid, 1989.

Martínez Costa de Abaria M. V. Cristóbal Colón y España. Madrid, 2008.

El mundo social de Isabel la Católica: la sociedad castellana a finales del siglo XV. Madrid, 2004.

Pérez J. La España de los Reyes Católicos. Madrid, 2004.

Rumeu de Armas A. Itinerario de los Reyes Católicos, 1474–1516. Madrid, 1974.

Sociedad y economía en tiempos de Isabel la Católica. Valladolid, 2002.

Suárez Fernández L. Los Reyes Católicos: fundamentos de la monarquía. Madrid, 1989.

Suárez Fernández L. Los Reyes Católicos: el camino hacia Europa. Madrid, 1990.

Suárez Fernández L. Los Reyes Católicos: el tiempo de la Guerra de Granada. Madrid, 1989.

Suárez Fernández L. Los Reyes Católicos: la conquista del trono. Madrid, 1989.

Suárez Fernández L. Los Reyes Católicos: la expansión de la fe. Madrid, 1990.

Suárez Fernández L. Fernando El Católico y Navarra: el proceso de incorporación del reino a la Corona de España. Madrid, 1985.

Vaca de Osma J. A. Los Reyes Católicos. Barcelona, 2008.

Val Valdivieso M. I. del. Isabel la Católica y su tiempo. Granada, 2005.

Visión del reinado de Isabel la Católica. Valladolid, 2004.

Глава 2

Зеленина Г. С. От скипетра Иуды к жезлу шута: Придворные евреи в средневековой Испании. М., 2007.

Зеленина Г. С. Конверсо и инквизиторы: Соискание святости // Средние века. Вып. 72. 2011. № 3–4.

Зеленина Г. С. Doña puta vieja: комплекс Селестины в инквизиционных документах // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. Вып. 7. М., 2004.

Контрерас Х. Инквизиторы и тайные иудеи. Власть, культура и религия в Испании Золотого века. СПб., 2006.

Лозинский С. Г. История инквизиции в Испании. М., 1994 (1-е изд. – 1914 г.)

Льоренте Х. А. История испанской инквизиции. В 2 т. М., 1999.

Парнах В. Я. Испанские и португальские поэты – жертвы инквизиции. СПб., 2012.

Плавскин З. И. Испанская инквизиция: палачи и жертвы. Исторические очерки. СПб., 2000.

Beinart H. Gerush Sfarad [Изгнание из Испании]. Jerusalem, 1998.

Beinart H. Los conversos ante el Tribunal de la Inquisición. Barcelona, 1988.

Bel Bravo M. A. Los Reyes Católicos y los judíos andaluces. Granada, 1989.

Benito Ruano E. Los orígenes del problema converso. Barcelona, 1976.

Caro Baroja J. Los judíos en la España moderna y contemporánea. Madrid, 1961.

Crisis and Creativity in the Sephardic World, 1391–1648. N.Y., 1997.

Domínguez Ortíz A. Los judeoconversos en España y América. Madrid, 1971.

Domínguez Ortíz A. Los conversos de origen judío después de la expulsión. Madrid, 1952.

Dor Gerush Sfarad [Jews and Conversos at the Time of the Expulsion] / Eds. Y. T. Assis, Y. Kaplan. Jerusalem, 1999.

Faur J. In the Shadow of History: Jews and Conversos at the Dawn of Modernity. Albany, 1992.

Judíos. Sefárditas. Conversos: la expulsión de 1492 y sus consecuencias: Ponencias del Congreso Internacional celebrado en Nueva York en noviembre de 1992. Valladolid, 1995.

Netaniahu B. The Marranos of Spain: from the Late 14th to the Early 16th Century, according to Contemporary Hebrew Sources. N.Y., 1966.

Netaniahu B. The Origins of the Inquisition in Fifteenth Century Spain. N.Y., 1995.

Netaniahu B. Toward the Inquisition: Essays on Jewish and Converso History in Late Medieval Spain. Ithaca, 1997.

Roth C. A History of the Marranos. Philadelphia, 1941.

Roth N. Conversion, Inquisition and the Expulsion of the Jews from Spain. Wisconsin, 1995.

Suárez-Fernández L. La expulsión de los judíos de España. Madrid, 1991.

Глава 3

Каганэ Л. Л. Портрет в испанской живописи XV в. // Сервантесовские чтения. 1988. Л., 1988.

Ногтева О. А. Здание университета в Саламанке в контексте становления стиля платереско в Испании // Исследования по истории архитектуры и градостроительства. Вып. 2. М., 2011.

Плавскин З. И. Литература Испании IX–XV вв. М., 1986.

Arte y cultura en la época de Isabel la Católica. Valladolid, 2003.

Fernández Álvarez M. El Renacimiento y la España de los Reyes Católicos. Barcelona, 2008.

Yarza Luaces J. Los Reyes Católicos: paisaje artístico de una monarquía. Madrid, 1993.

Yarza Luaces J. La nobleza ante el Rey: los grandes linajes castellanos y el arte en el siglo XV. [Madrid], 2003.

Глава 4

Черных А. П. Хосе де Авилес и испанская геральдическая литература XVIII в. // Испанский альманах. Вып. 1. Власть, общество и личность в истории. М., 2008.

Arco García F. del. Tratado de Heráldica Eclesiástica en relación con la Iglesia Española. Madrid, 2006.

Bernabé y Martyn de Eugenio L. V. de. Heráldica gentilicia aragonesa. Zaragoza, 2002.

Blasones militares. Madrid, 1987.

Cadenas y Vicent V. de. Repertorio de Blasones de la Comunidad Hispánica. Madrid, 1966.

Cadenas A. A. de, Cadenas V. de. Heráldica de las comunidades autónomas y de las capitales de provincia. Madrid, 1985.

Cascante I. V. Heráldica general y fuentes de las Armas de España. Barcelona; Madrid, 1956.

Ceballos-Escalera y Gila A. de. Heraldos y reyes de armas en la corte de España. Madrid, 1993.

Cordero Alvarado P. El escudo de armas de Francisco Pizarro, reflejo de la conquista del Perú. Alburquerque, 1999.

Domenech у Roura F. Heráldica de la Catedral de Barcelona. Barcelona, 1929.

Estudios de genealogía, heráldica y nobiliaria / Coord. M. A. Ladero Quesada. Madrid, 2006.

Fariña Couto L. O libro da heráldica Galega. [Pontevedra], 2001.

Ferrer i Vives F. d ’A. Heráldica catalana. Vol. 1–3. Barcelona, 1993–1998.

García Garrido S. El diseño heráldico como lenguaje visual. Heráldica nobiliaria de la ciudad de Ronda. Málaga, 1998.

Menéndez Pidal de Navascués F., Martínez de Aguirre J. Emblemas heráldicos en el arte medieval navarro. Pamplona, 1996.

Menéndez Pidal de Navascués F. Los emblemas heráldicos: una interpretación histórica… Madrid, 1993.

Menéndez Pidal F. El Escudo de España. Madrid, 2004.

Menéndez Pidal F. Heráldica de la Casa Real de León y Castilla (siglos XII–XVI). Madrid, 2011.

Menéndez Pidal F. Leones y castillos. Emblemas heráldicos en España. Madrid, 1999.

Nicas Moreno A. Heráldica y genealogía en el Reino de Jaén. Jaen, 1997.

Olmedo Álvarez J., Díaz Vallés J. Heráldica. Ciudad Real, 1989.

Pardo de Guevara y Valdés E. Emblemas Municipais de Galicia. Santiago, 1999.

Pardo de Guevara y Valdés E. Manual de heráldica española. Madrid, 1987.

Pardo de Guevara y Valdés E. Palos, fajas y jaqueles: la fusión de armerías en Galicia durante los siglos XIII al XVI. Lugo, 1997.

Popof M. L’héraldique espagnole et catalane à la fin du Moyen Age. Paris, 1989.

Riquer M. de. Armorial Catalán. Barcelona, 1982.

Riquer M. de. Caballeros medievales y sus armas. Madrid, 1999.

Riquer M. de. Heráldica catalana: des de l’any 1150 al 1550. Vol. 1–2. Barcelona, 1983.

Riquer M. de. Heráldica Española. Barcelona, 1942.

Riquer M. de. Heráldica castellana en tiempos de los Reyes Católicos. Barcelona, 1986.

Valero de Bernabé L. Análisis de las características generales de la heráldica gentilicia española y de las singularidades heráldicas existentes entre los diversos territorios históricos hispanos. Madrid, 2008.

Valero de Bernabé L., Eugenio M. de. Las armas del caballero y la heráldica. Logroño, 2009.

Valverde Ogallar P. Manuscritos y heráldica en el tránsito a la modernidad: el libro de armería de Diego Hernández de Mendoza. 3 vols. Madrid, 2002.

Справочники

Atienza y Navajas J. de. Nobiliario español: diccionario heráldico de apellidos españoles y de títulos nobiliarios. Madrid, 1959.

Cadenas y Vicent V. de. Diccionario heráldico. Madrid, 1954.

García Carraffa, Alberto, García Carraffa, Arturo. Diccionario Heráldico y Genealógico de Apellidos Españoles y Americanos. 88 vols. Madrid, 1919–1963.

González-Doria F. Diccionario Heráldico y Nobiliario de los Reinos de España. Madrid. 2000.

González Echegaray M. del Carmen, García de la Pedroso y Campoy C. Diccionario de apellidos y escudos de Cantabria. Santander, 2001.

Schnieper Campos J.-A. Diccionario de heráldica. Madrid, 2001.

Раздел 2. Испания в XVI веке

Источники

Хуан Луис Вивес и его трактат «О вспомоществовании бедным» / Пер. и публ. Н. П. Денисенко // Возрождение: гуманизм, образование, искусство. Иваново, 1994.

Инка Гарсиласо де ла Вега. История государства инков. Л., 1974.

Конкистадоры. Три хроники завоевания Америки / А. Ф. Кофман. СПб., 2009.

Лас Касас Б. де. История Индий. Разные изд.

Тереса Авильская. Книга жизни / Пер. с исп. О. И. Варьяш и Ю. П. Зарецкого // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. [гл. 1–6]. Вып. 2. М., 2001; [гл. 7–8]. Вып. 3. М., 2002; [гл. 9]. Вып. 5. М., 2003; [гл. 10]. Вып. 6. М., 2003.

Хроники открытия Америки. М., 1998.

Хроники открытия Америки. Новая Испания. Кн. 1. М., 2000.

Общие работы

Кеймен Г. Испания: дорога к империи. М., 2007.

Мордвинцев В. Ф. Культура стран Пиренейского полуострова // История Европы. Т. 3. М., 1993.

Морозова А. В. Античные образы в испанском искусстве XVI века. СПб., 2008.

Прокопенко С. А. Население Испании в XVI–XVII вв.: демографическая и социальная характеристика. Историографическое исследование. М., 2002.

El Banco de España: una historia económica / Madrid, 1970.

Barrio Gozalo M. El clero en la España moderna. Córdoba, 2010.

Belenguer E. La Corona de Aragón en la Monarquía Hispánica: del apogeo del siglo XV a la crisis del XVII. Barcelona, 2001.

La burguesía española en la Edad Moderna / Coord. L. M. Enciso Recio. 3 vols. Valladolid, 1996.

Caro Baroja J. Las formas complejas de la vida religiosa: religión, sociedad y carácter en la España de los siglos XVI y XVII. Madrid, 1978.

Colás Latorre G., Salas Ausens J. A. Aragón bajo los Austrias. Zaragoza, 1977.

Las Cortes de Castilla y León en la Edad Moderna. Valladolid, 1989.

Domínguez Ortiz A. El Antiguo Régimen: los Reyes Católicos y los Austrias. Madrid, 1974.

La economía en la España Moderna / Coord. por A. Alvar Ezquerra. Madrid, [2006].

Elliott J. H. Imperial Spain 1469–1716. New York, [1963].

Fernández Alvarez M. Política mundial de Carlos V y Felipe II. Madrid, 1966.

Fortea Pérez J. I. Las Cortes de Castilla y León bajo los Austrias: una interpretación. Valladolid, 2008.

García Cárcel R. Historia de Cataluña, siglos XVI–XVII. 2 vols. Barcelona, 1985.

García Cárcel R. La leyenda negra: historia y opinión. Madrid, 1992.

La historia sin complejos: la nueva visión del Imperio Español (estudios en honor de John H. Elliott) / Ed. D. García Hernán. Madrid, 2010.

Kagan R. L. Students and society in early modern Spain. Baltimore; London, [1974].

Marcos Martín A. España en los siglos XVI, XVII y XVIII: economía y sociedad. Barcelona, [2000].

Martínez Ruiz E. Los soldados del rey: los ejércitos de la Monarquía Hispánica (1480–1700). Madrid, 2008.

Nobleza y Sociedad en la España Moderna / Dir. C. Iglesias. Vol. 1–3. Oviedo, 1996–1999.

El siglo de Carlos V y Felipe II: la construcción de los mitos en el siglo XIX / Coord. J. Martínez Millán, C. Reyero. Vol. 1–2. Madrid, 2000.

Soria Mesa E. La nobleza en la España Moderna: cambio y continuidad. Madrid, 2007.

Thompson I. A. A. War and government in Habsburg Spain: 1560–1620. London, 1976.

Vaca de Osma J. A. Carlos I y Felipe II frente a frente: glorias, mitos y fracasos de dos grandes reinados. Madrid, [1998].

Глава 1

Калугина Е. О. Движение alumbrados в религиозной жизни Испании XVI века // VERBUM. Вып. 5. Образы культуры и стили мышления: иберийский опыт. СПб., 2001.

Мордвинцев В. Ф. Испанский перевод «Энхиридиона» и инквизиция // Эразм Роттердамский и его время. М., 1989.

Пичугина И. С. Место восстания комунерос в истории Испании // Из истории социальных конфликтов и народных движений в средневековой Европе. М., 2001.

Bataillon M. Erasme et l'Espagne. Vol. 1–3. Genève, 1991.

Belenguer E. El imperio de Carlos V: las Coronas y sus territorios. Barcelona, [2002].

Carlos V. Las armas y las letras. Madrid, 2000.

Carlos V / Karl V. 1500–2000 / Coord. A. Kohler. Madrid, 2001.

Carlos V: europeísmo y universalidad / Coord. J.L. Castellano Castellano, F. Sánchez-Montes González. Vol. 1–5. Madrid, 2001.

Carlos V y la quiebra del humanismo político en Europa: (1530–1558) / Coord. por J. Martínez Millán. Vol. 1–4. Madrid, 2001.

La Corte de Carlos V / Dir. J. Martínez Millán. Vol. 1–5. [Madrid], [2000].

Checa Cremades F. Carlos V y la imagen del héroe en el Renacimiento. Madrid, 1987.

De la unión de coronas al Imperio de Carlos V / Coord. E. Belenguer Cebriá. Vol. 1–3. Madrid, 2001.

García Cárcel R. Las germanías de Valencia. [Barcelona], [1975].

Gutiérrez Nieto J. I. Las Comunidades como movimiento antiseñoreal. La formación del bando realista. Barcelona, 1973.

Maltby W. S. The Reign of Charles V. New York, 2002.

Maravall J. A. Las Comunidades de Castilla. Una primera revolución moderna. Madrid, 1963.

Perez J. Carlos V. Madrid, 1999.

Pérez J. La révolution des «comunidades» de Castille (1520–1521). Bordeaux, 1970.

Sánchez León P. Los orígenes sociales de la guerra de los comuneros de Castilla. Madrid, 1998.

En torno a las Comunidades de Castilla: Actas del Congreso Internacional. Poder, conflicto y revuelta en la España de Carlos V. Cuenca, 2002.

The World of Emperor Charles V / Ed. W. Block mans, N. Mout. Amsterdam, 2004.

Глава 2

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 1–3. М., 2002–2004.

Каганэ Л. Л. Алонсо Санчес Коэльо и Антонис Мор // Труды Государственного Эрмитажа. Вып. XXII. Л., 1982.

Каганэ Л. Л. Хуан Пантоха де ла Крус. Л., 1969.

Каптерева Т. П. Эль Греко. Доменикос Теотокопулос 1541–1614. М., 2008.

Стенюи Р. Сокровища Непобедимой Армады. М., 1979.

Alvar Ezquerra A. El nacimiento de una capital europea: Madrid entre 1561 y 1606. Madrid, 1989.

Bennassar B. Don Juan de Austria: un héroe para un imperio. Madrid, 2000.

Bouza F. Imagen y propaganda: capítulos de historia cultural del reinado de Felipe II. Madrid, 1998.

Bustamante García A. La octava maravilla del mundo: (estudio Histórico sobre el Escorial de Felipe II). Madrid, 1994.

Ciudades del Siglo de Oro: las vistas españolas de Anton van den Wyngaerde / Dir. R. L. Kagan. Madrid, 1986.

Checa Cremades F. Felipe II mecenas de las artes. Madrid, 1993.

Escudero J. A. Felipe II: el rey en el despacho. Madrid, [2002].

Felipe II y el oficio de rey: la fragua de un imperio / Coord. J. Román Gutiérrez, E. Martínez Ruiz, J. González Rodríguez. Madrid, 2001.

Felipe II y el Mediterráneo / Coord. E. Belenguer Cebría. 4 vols. Madrid, 1999.

Felipe II, la ciencia y la técnica / Dir. E. Martínez Ruiz. Madrid, 1999.

Felipe II y el arte de su tiempo. [Madrid], [1998].

Felipe II y su época: Actas del simposium, 1/5-IX-1998. Vol. 1–2. San Lorenzo del Escorial (Madrid), 1998.

Felipe II (1527–1598): la configuración de la Monarquía Hispana / Dir. J. Martínez Millán, C. J. Carlos Morales de. Salamanca, 1998.

Felipe II (1527–1598): Europa y la Monarquía Católica / Dir. J. Martínez Millán. Vol. 1–5. [Madrid], 1998.

Fernández Alvarez M. Felipe II y su tiempo. Madrid, 1998.

Fernández Terricabras I. Philippe II et la contreréforme: l'église espagnole à l'heure du concile de Trente. Paris, 2001.

García Cárcel R. Felipe II y Cataluña. Valladolid, [1997].

Imágenes históricas de Felipe II / Coord. A. Alvar Ezquerra, M. A. Bunes de. Madrid, 2000.

Kamen H. Philip of Spain. New Haven, 1997.

La monarquía de Felipe II / Coors. F. Ruiz Martín. Madrid, 2003.

La monarquía de Felipe II a debate / Coord. L. A. Ribot García. Madrid, 2000.

La monarquía de Felipe II: la Casa del Rey / Dir. J. Martínez Millán, S. Fernández Conti. 2 vols. Madrid, 2005.

Marañón G. Antonio Perez. 2 vols. Buenos Aires, 1947.

Martin C., Parker G. La Gran Armada: la mayor flota jamás vista desde la creación del mundo. Barcelona, 2011.

Parker G. The Grand Strategy of Philip II. London, 1998.

Philippus II Rex. Barcelona, 1998.

Las sociedades ibéricas y el mar a finales del siglo XVI = As sociedades ibéricase o mara finais do século XVI / Coord. M. R. González Martínez. 6 vols. [Madrid], [1998].

Tellechea Idígoras J. I. Felipe II y el Papado. 2 tt. Madrid, 2004.

Valladares R. La conquista de Lisboa: Violencia militar y comunidad política en Portugal, 1578–1583. Madrid, 2008.

Vázquez de Prada V. Felipe II y Francia: política, religión y razón de estado. Pamplona, [2004].

Глава 3

Ведюшкин В. А. Экономическое положение кастильской аристократии в XVI в. // Социально-экономические проблемы генезиса капитализма. М., 1984.

Ведюшкин В. А. Идальго и кабальеро: испанское дворянство в XVI–XVII вв. // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия / Под ред. В. А. Ведюшкина. М., 1997.

Денисенко Н. П. Испанский абсолютизм и гранадские мориски (1492–1571 гг.) // Проблемы истории Западной Европы развитого и позднего феодализма. Иваново, 1986.

Денисенко Н. П. Кастильская деревня в XVI в. (к характеристике развития производительных сил) // Средние века. Вып. 48. М., 1985.

Ланда Р. Г. Экономическая и социальная роль морисков в Испании // Московское востоковедение: очерки, исследования, разработки. М., 1997.

Литаврина Э. Э. Крестьянство Испании и Португалии в XVI–XVIII вв. // История крестьянства в Европе. Т. 3. М., 1986.

Литаврина Э. Э. «Революция цен» и государственные финансы Испании в XVI–XVII вв. // Проблемы испанской истории. 1979. М., 1979.

Artola M. La monarquía de España. [Madrid], [1999].

Bennassar B. Valladolid au Siècle d 'Or: une ville de Castille et sa campagne au XVIe siècle. Paris, 1967.

Carande R. Carlos V y sus banqueros. Vol. 1–3. Madrid, 1949–1967.

Cardaillac L. Morisques et chrétiens: un affrontement polémique (1492–1640). Paris, 1977.

Caro Baroja J. Los moriscos del reino de Granada: ensayo de historia social. Madrid, 1957.

Fernández Izquierdo F. La orden militar de Calatrava en el siglo XVI. Madrid, 1992.

García Arenal M. Los moriscos. Madrid, 1975.

Madrid, Felipe II y las ciudades de la monarquía / Dir. E. Martínez Ruiz. Vol. 1–3. Madrid, 2000.

Mesta, trashumancia y lana en la España moderna / Eds. F. Ruiz Martín, A. García Sanz. Barcelona, 1998.

Reglà J. Estudios sobre los moriscos. Barcelona, 1974.

Reglá J. Felipe II y Cataluña. Madrid, 2000.

Ruíz Martín F. Pequeño capitalismo, gran capitalismo: Simón Ruíz y sus negocios en Florencia. Barcelona, 1990.

Ruíz Martín F. Lettres marchandes échangées entre Florence et Medina del Campo. Paris, 1965.

Tompson I. A. A. War and society in Habsburg Spain: selected essays. Aldershot (Hampshire), 1992.

Tompson I. A. A. Crown and Cortes Government, Institutions, and Representation in Early-modern Castile. Alder-shot (Hampshire), 1993.

Yun Casalilla B. La gestión del poder: Corona y economías aristocráticas en Castilla (siglos XVI–XVIII). Madrid, 2002.

Yun Casalilla B. Marte contra Minerva: el precio del Imperio Español, c. 1450–1600. Barcelona, [2004].

Глава 4

Бергер Е. Е. Мигель Сервет: образ мыслей, модель поведения // Человек XVI столетия. М., 2000.

Варьяш О. И. Культура стран Пиренейского полуострова в конце XV – начале XVII вв. // История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения / Под ред. Л. М. Брагиной. М., 1999.

Литаврина Э. Э. Мемориал испанского экономиста Луиса Ортиса и зарождение идей протекционизма в Испании XVI в. // Средние века. Вып. 19. М., 1961. Литаврина Э. Э. Испанский экономист XVI в. Томас Меркадо о причинах и сущности «революции цен» // Европа в средние века: экономика, политика, культура. М., 1972.

Лосев С. С. Испанский гуманизм XV–XVII вв.: представители и проблемы // Вопросы истории. 1987. № 2.

Шмонин Д. В. В тени Ренессанса. Вторая схоластика в Испании. СПб., 2006.

Abellán J. L. El erasmismo español. Madrid, 2005.

Fernández-Santamaría J. A. The state, war and peace: Spanish political thought in the Renaissance: 1516–1559. Cambridge [etc.], 1977.

Gil Fernández L. Panorama social del humanismo español (1500–1800). Madrid, 1981.

Gómez Moreno A. España y la Italia de los humanistas: primeros ecos. Madrid, 1994.

L’humanisme dans les lettres espagnoles / Ed. A. Redondo. Paris, 1979.

Los humanistas españoles y el humanismo europeo. Murcia, 1990.

Kagan R. L. Clio & the crown: the politics of history in medieval and early modern Spain. Baltimore, 2009.

Maravall J. A. Carlos V y el pensamiento político del Renacimiento. Madrid, 1960.

Maravall J. A. Estudios de historia del pensamiento español. Ser. 2. La época del Renacimiento. Madrid, 1984.

La recepción de las artes clásicas en el siglo XVI / Eds. E. Sánchez Salor, L. Merino Jerez, S. López Moreda. Cáceres, 1996.

Ynduráin D. Humanismo y Renacimiento en España. Madrid, 1994.

Глава 5

Бартоломе де Лас Касас. К истории завоевания Америки. М., 1966.

Бауман В. Ю. «Новые законы» 1542 года Карла V и судьбы индейского населения испанских колоний // Новая и новейшая история. М., 2007. № 1.

История литератур Латинской Америки [Т. 1]. М., 1985.

Кофман А. Ф. Рыцари Нового Света. М., 2006.

Кузьмищев В. А. У истоков общественной мысли Перу: Гарсиласо и его время. М., 1979.

Магидович И. П., Магидович В. И. Очерки по истории географических открытий. В 5 т. Т. 2. М., 1983.

Мордвинцев В. Ф. Образ природы и представления о золотом веке в книге Педро Мартира «De orbe Novo» // Природа в культуре Возрождения. М., 1992.

Свет Я. М. В страну Офир. М., 1967.

Томас А. Б. История Латинской Америки. М., 1960.

Bennassar B., Bennassar L. 1492, ¿un mundo nuevo? Madrid, 1992.

First images of America: the impact of the New World on the old / Ed. F. Chiappelli. Vol. 1–2. Berkeley; Los Angeles; London, 1976.

Domínguez Ortiz A. América y la Monarquía Española. Granada, 2010.

Elliott J. H. The Old World and the New, 1492–1650. Cambridge, 1970.

Elliott J. H. Imperios del mundo Atlántico: España y Gran Bretaña en América, 1492–1830. Madrid, 2006.

Ladero Quesada M. A. Las Indias de Castilla en sus primeros años: cuentas de la Casa de la Contratación (1503–1521). Madrid, 2008.

Раздел 3. Испания в XVII веке: экономика, общество, государство, культура

Источники

Алеман М. Гусман де Альфараче. Ч. 1–2. М., 1963.

Грасиан Б. Карманный оракул. Критикон. М., 1981.

Испанская новел ла Золотого века. Л., 1989.

Испанская эстетика. Ренессанс. Барокко. Просвещение. М., 1977.

Лопе де Вега. Собр. соч. В 6 т. М., 1962–1963.

Кальдерон П. Драмы. Кн. 1–2. М., 1989.

Кеведо Ф де. Избранное. Л., 1980.

Королевский указ 1609 г. об изгнании морисков / Пер. с исп. В. А. Ведюшкина // Практикум по истории Средних веков. Ч. 3. Воронеж, 2001.

Поэзия испанского барокко. СПб., 2006.

Плутовской роман. М., 1975.

Россия и Испания. Документы и материалы. 1667–1917. Т. 1. 1667–1799. М., 1991.

Сервантес Сааведра М. де. Собр. соч. В 5 т. М., 1961.

Суарес Ф. Метафизические рассуждения (рассуждения I–V). М., 2007.

Тирсо де Молина. Комедии. Т. 1–2. М., 1969.

Эспинель В. Жизнь Маркоса де Обрегон. М.; Л., 1935.

Общие работы

Домингес Ортис А. Кризис испанской монархии в XVII в. // Россия и Испания: историческая ретроспектива. М., 1987.

Кеймен Г. Испания: дорога к империи. М., 2007.

Прокопенко С. А. Население Испании в XVI–XVII вв.: демографическая и социальная характеристика. Историографическое исследование. М., 2002.

Юрчик Е. Э. Представления о нации и национальное сознание в Испании XVI – начала XIX в. // Национальная идея в Западной Европе в Новое время. Очерки истории. М., 2005.

El Banco de España: una historia económica / Madrid, 1970.

Barrio Gozalo M. El clero en la España moderna. Córdoba, 2010.

Belenguer E. La Corona de Aragón en la Monarquía Hispánica: del apogeo del siglo XV a la crisis del XVII. Barcelona, 2001.

La burguesía española en la Edad Moderna / Coord. L. M. Enciso Recio. 3 vols. Valladolid, 1996.

The Castilian crisis of the seventeenth century: new perspectives on the economic and social history of seventeenth-century Spain / Ed. I. A. A. Thompson, B. Yun Casalilla. Cambridge, 1994.

Colás Latorre G., Salas Ausens J. A. Aragón bajo los Austrias. Zaragoza, 1977.

Las Cortes de Castilla y León en la Edad Moderna. Valladolid, 1989.

Domínguez Ortiz A. La sociedad española en el siglo XVII. V. 1–2. Madrid, 1963–1970.

Domínguez Ortiz A. El Antiguo Régimen: los Reyes Católicos y los Austrias. Madrid, 1974.

La economía en la España moderna. [Tres Cantos (Madrid)], [2006].

Elliott J. H. Imperial Spain 1469–1716. New York, [1963].

Fortea Pérez J. I. Las Cortes de Castilla y León bajo los Austrias: una interpretación. Valladolid, 2008.

García Cárcel R. La leyenda negra: historia y opinión. Madrid, 1992.

La historia sin complejos: la nueva visión del Imperio Español (estudios en honor de John H. Elliott) / Ed. D. García Hernán. Madrid, 2010.

Kagan R. L. Students and society in early modern Spain. Baltimore; London, [1974].

Kagan R. L. Clio & the crown: the politics of history in medieval and early modern Spain. Baltimore, 2009.

Marcos Martín A. España en los siglos XVI, XVII y XVIII: economía y sociedad. Barcelona, [2000].

Maravall J. A. Estado moderno y mentalidad social: siglos XV a XVII. V. 1–2. Madrid, 1972.

Martínez Ruiz E. Los soldados del rey: los ejércitos de la Monarquía Hispánica (1480–1700). Madrid, 2008.

Nobleza y Sociedad en la España Moderna / Dir. C. Iglesias. 3 vols. Oviedo, 1996–1999.

Soria Mesa E. La nobleza en la España Mo derna: cambio y continuidad. Madrid, 2007.

Thompson I. A. A. War and government in Habsburg Spain: 1560–1620. London, 1976.

Tomás y Valiente F. Gobierno e instituciones en la España del antiguo régimen. Madrid, [1982].

Tomás y Valiente F. Los validos en la Monarquía Española del siglo XVII (estudio institucional). Madrid, 1963.

Глава 1

Allen P. C. Philip III and the Pax Hispanica: 1598–1621. New Haven, 2000.

Alvar Ezquerra A. El Duque de Lerma: corrupción y desmoralización en la España del siglo XVII. Madrid, 2010.

Carrasco R. Deportados en nombre de Dios: la expulsión de los moriscos: cuarto centenario de una ignominia. Barcelona, 2009.

Domínguez Ortiz A., Vincent B. Historia de los moriscos: vida y tragedia de una minoría. Madrid, 1978.

Elliott J. H. Spain and its world, 1500–1700: selected essays. New Haven, 1989.

España en tiempos del Quijote / Dir. A. Feros, J. Gelabert. Madrid, 2004.

La expulsión de los moriscos / Ed. A. Mo-liner Prada. Alella (Barcelona), 2009.

Feros A. El Duque de Lerma: realeza y privanza en la España de Felipe III. [Madrid], 2002.

La Monarquía de Felipe III: la Casa del Rey / Dir. J. Martínez Millán, M. A. Visceglia. 4 vols. [Madrid], [2008].

Vida y sociedad en tiempos del Quijote / Ed. A. Alvar Ezquerra. Barcelona [etc.], 2012.

Глава 2

Alloza Aparicio A. Europa en el mercado español: mercaderes, represalias y contrabando en el siglo XVII. [Salamanca], 2006.

Domínguez Ortiz A. Política y hacienda de Felipe IV. Madrid, 1960.

El mundo de los validos / Dir. J. H. Elliott, L. Brockliss. [Madrid], [cop. 1999].

Elliott J. H. The revolt of the Catalans: a study in the decline of Spain (1598–1640). Cambridge, 1963.

Elliott J. H. The count-duke of Olivares: the statesman in an age of decline. New Haven; L., 1986.

La España del conde duque de Olivares: Encuentro Internacional / Coord. J. H. Elliott, A. García Sanz. Valladolid, 1990.

García Guerra E. M. Moneda y arbitrios: consideraciones del siglo XVII. Madrid, 2003.

Ruiz Martín F. Las finanzas de la Monarquía Hispánica en tiempos de Felipe IV, 1621–1665. Madrid, 1990.

Stradling R. A. Philip IV and the government of Spain, 1621–1665. Cambridge, 1988.

1640, La Monarquía Hispánica en crisis. Barcelona, 1991.

Глава 3

Черных А. П. Лиссабонский переворот 1640 года и утрата Португалии // Проблемы испанской истории. 1992. М., 1992.

Рейш Торгал Л. О социально-политическом значении португальской «революции» 1640 года // Становление капитализма в Европе. М., 1987.

Bouza Álvarez F. Portugal no tempo dos Filipes: política, cultura, represen-tações, 1580–1668. Lisboa, 2000.

Brazão E. A restauração: relações diplomáticas de Portugal de 1640 a 1668. Lisboa, 1939.

Prestage E. The diplomatic relations of Portugal with France, England, and Holland from 1640 to 1668. Watford, 1925.

Schaub J.-F. Portugal na Monarquia Hispânica: (1580–1640). Lisboa, 2001.

Valladares R. La rebelión de Portugal: guerra, conflicto y poderes en la Monarquía Hispánica (1640–1680). Valladolid, 1998.

Valladares R. Castilla y Portugal en Asia (1580–1680): declive imperial y adaptación. Leuven, 2001.

Глава 4

Фалкон Рамирес Х. Русское посольство 1681 года: попытка развития двусторонней торговли // Проблемы испанской истории. 1992. М., 1992.

Фернандес Искьердо Ф. Первые испано-русские дипломатические контакты: посольство П. И. Потемкина в 1667–1668 годах // Проблемы испанской истории. 1992. М., 1992.

Bernardo Ares J. M. Luis XIV, rey de España. De los imperios plurinacionales a los estados unitarios (1665–1714). Madrid, 2008.

Castilla Soto J. Don Juan José de Austria (hijo bastardo de Felipe IV): su labor política y militar. Madrid, 1992.

Kamen Н. Spain in the later XVII century (1665–1700). London, 1969.

Legrelle A. La diplomatie française et la succession d´Espagne. Paris, 1895.

Maura Gamazo G. Vida y reinado de Carlos II. Madrid, 1954.

Peña A. R. La crisis sucesoria de la Monarquía española. El cardenal Portocarrero y el primer gobierno de Felipe V. Tesis Doctoral. Universidad Autónoma de Barcelona, 2005.

Ribot García L. El arte de gobernar. Estudio sobre la España de los Austrias. Madrid, 2006.

Ribot García L. Orígenes políticos del testamento de Carlos II. La gestación del cambio dinástico en España. Discurso leído el día 17 de octubre de 2010 en la recepción pública. Madrid, 2010.

Ruiz Rodríguez J. I. Don Juan José de Austria en la política hispánica. Madrid, 2007.

Storrs C. The resilience of Spanish monarchy 1665–1700. Oxford, 2006.

Глава 5

Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1988.

Дефурно М. Повседневная жизнь Испании Золотого века. М., 2004.

Менендес Пидаль Р. Избранные произведения. Испанская культура средних веков и эпохи Возрождения. М., 1961.

Ортега-и-Гассет Х. Веласкес. Гойя. М., 1997.

Петров Д. К. Заметки по истории староиспанской комедии. Ч. 1–2. СПб., 1907.

Пискунова С. И. «Дон Кихот» Сервантеса и жанры испанской прозы XVI–XVII веков. М., 1998.

Плавскин З. И. Испанская литература XVII – середины XIX в. М., 1978.

Силюнас В. Ю. Испанский театр XVI–XVII вв. От истоков до вершин. М., 1995.

Силюнас В. Ю. Стиль жизни и стили искусства (Испанский театр маньеризма и барокко). СПб., 2000.

Силюнас В. Ю. Театр Золотого века. М., 2012.

Федосов Д. Г. Религиозные братства и праздничная культура Испании и Латинской Америки XVI–XVII веков // Эстетико-культурологические смыслы праздника. М., 2009.

Штейн А. Л. Литература испанского барокко. М., 1983.

Шмонин Д. В. В тени Ренессанса. Вторая схоластика в Испании. СПб., 2006.

Якимович А. К. Диего Веласкес. Художник и дворец. М., 1989.

Iberica Americans. Праздник в ибероамериканской культуре. М., 2002.

Abellán J. L. Historia crítica del pensamiento español. T. III. Madrid, 1981.

Brown J., Elliott J. H. A palace for a king: the Buen Retiro and the court of Philip IV. New Haven; London, 1980.

Deleito y Piñuela J. El rey se divierte. Madrid, 1935.

Deleito y Piñuela J. También se divierte el pueblo. Madrid, 1944.

Fernández-Santamaría J. A. Reason of state and statecraf in Spanish political thought, 1595–1640. Lanham, etc., 1983.

Gil Fernández L. Panorama social del humanismo español (1500–1800). M., 1981.

Maravall J. A. La cultura del Barroco: análisis de una estructura histórica. Barcelona, 1975.

Maravall J. A. Estudios de historia del pensamiento español. Ser. 3. Siglo XVII. Madrid, 1975.

Maravall J. A. La literatura picaresca desde la historia social (siglos XVI y XVII). Madrid, 1986.

La vida cotidiana en la España de Velázquez / Dir. José N. Alcalá-Zamora y Queipo de Llano. Madrid, 1990.

Resumen

La obra colectiva que ofrecemos a nuestros lectores es la primera “Historia de España”, realizada en ruso desde 1902 cuando V. K. Piskorsky publicó su libro “Historia de España y de Portugal”. Está escrita por historiadores del Instituto de Historia Universal de la Academia de Ciencias de Rusia, de la Universidad de Moscú y de otros centros científ cos.

Los autores se apoyan en la tradición de las obras generales dedicadas a la historia de España en español, inglés y francés, pero este libro tiene sus peculiaridades que se explican por el hecho de que su principal destinatario es el lector ruso. La historia de España, relacionada durante estos siglos, tanto con el mundo cristiano como con el islámico, suscitó un singular interés en Rusia desde el siglo XIX. España y Rusia por su suerte histórica se encontraban en la frontera con Oriente en los extremos de Europa, y su historia proporciona muchas líneas de comparación.

Por su género este trabajo combina las características de una obra académica y un ensayo popular; puede ser interesante para los especialistas de filología, de arte y para todos los hispanóf los. Se publica en tres volúmenes, el primero de los cuales está dedicado al período desde la Prehistoria hasta finales del siglo XVII, el segundo: desde el siglo XVIII hasta nuestros días; y el último incluye los textos de las fuentes históricas, muchas de las cuales se traducen al ruso por primera vez.

El primer volumen se divide en tres partes que corresponden a tres épocas: Antigüedad, Edad Media, Alta Edad Moderna. La organización de las secciones y los capítulos dentro de cada parte se basa en la combinación de unos principios – el cronológico, el temático y el regional. En la primera parte domina el principio cronológico, la exposición sigue los períodos históricos con sus características peculiares: Prehistoria, Edad del Bronce, Edad del Hierro etc., sin subrayar las variantes regionales. El acento especial se hace en el papel que tuvieron en la historia de la Península Ibérica durante aquella época las colonizaciones fenicia, griega, romana.

La sección que abre la segunda parte del libro cuenta la historia del Reino Visigodo, conservando el mismo modo de narración. Luego la estructura se hace más compleja. La historia española del s. VIII hasta el fin del s. XV se divide en varias etapas desiguales en duración; además los diferentes territorios y reinos se describen en capítulos particulares. Al-Andalus y la España cristiana constituyen dos secciones y la sección sobre la última incluye capítulos sobre Asturias, León, Castilla, Aragón, Cataluña y Navarra. Explicando el proceso más importante de la Edad Media española, la Reconquista, los autores han tratado de demostrar a los lectores las dificultades que existen en la definición de la Reconquista y que provocan muchas discusiones entre los historiadores.

En la segunda parte se pone de relieve el problema de la unidad cultural e histórica de los países de la Península que no impide su diversidad regional. Los capítulos dedicados a las relaciones entre Portugal y los otros reinos demuestran esta dualidad. La heráldica española como tema poco conocido a los lectores se expone en un capítulo especial, donde se analizan las variantes regionales y las características de la jerarquía social que se revelan en el sistema de símbolos heráldicos. Los autores no han dejado sin atención los aspectos sociales y culturales de la coexistencia del Islam, Cristianismo y Judaísmo en la Península. Estudio de este fenómeno es el objeto del capítulo “Las tres religiones”.

La tercera parte del libro trata del tiempo desde el último cuarto del s. XV hasta finales del s. XVII y desarrolla su exposición con el acento en problemas referentes al período. La variedad regional guarda su significación en aquellos siglos a pesar del progreso de la centralización. Se subraya la importancia de los contactos entre España y otros países europeos, (incluso las relaciones diplomáticas con Rusia), sin lo que es imposible comprender su historia interior. La historia de la América Latina se expone en sus arraigados vínculos con la historia de España en la época del Descubrimiento y de la colonización. Los autores tratan de escapar en su estudio de los extremos de las leyendas “negra” o “blanca” sobre España, teniendo en cuenta el grado de politización en las discusiones sobre el tema.

La intención muy importante de la obra consiste en que la historia de España se muestre en la unidad de todos los aspectos: económico, social, cultural y religioso. En la tradición rusa de los estudios hispánicos prevalecían antes los trabajos relacionados con la historia social, económica e institucional, por eso actualmente no se dan las exposiciones de historia política y los autores han tratado de llenar este vacío. Otra tarea es distinguir tras los procesos y estructuras las figuras de los hombres que los conforman, no importa quiénes sean: reyes, jefes militares, filósofos, viajeros, eclesiásticos, escritores, pintores…

Los autores de los capítulos determinan la estructura de la exposición más adecuada para su materia. Los pequeños artículos que se separan en el texto describen más detalladamente unos hechos, personas o monumentos de la mayor importancia.

La publicación también incluye una lista bibliográf ca que puede ayudar a un lector interesado en ampliar sus conocimientos de la historia española.

Иллюстрации

Вид Новой Кастилии. Провинция Гвадалахара

Пески Маспаломас на острове Гран Канария напоминают о близости Африки

Древность и раннее Средневековье

Наскальные рисунки в пещере Альтамира. Поздний палеолит

Поселение племени галаиков Санта Текла. Галисия. I в. до н. э. – I в. н. э.

Вотивная корона вестготского короля Рецесвинта. VII в. Национальный археологический музей, Мадрид

Мозаика со сценой «Суд Париса» из римской виллы в Касариче (Севилья). IV в. н. э.

Храм Дианы. Мерида. I в. н. э.

Искусство аль-Андалуса

Купол в Зале послов Алькасара Севильи. Стиль мудехар. XV в.

Интерьер Большой мечети в Кордове. Вторая половина VIII–X в.

Интерьер Большой мечети в Кордове. Михраб. Х в.

Дворец Альхаферия в Сарагосе. Северный фасад. XI в.

Миртовый дворик во дворце Насридов. Альгамбра. XIV в.

Мечеть Кристо де ла Лус в Толедо (мусульманское название Баб аль-Мадрум). Конец Х в.

Дороманский период

Сан Мигель де Лильо. IХ в. Овьедо

Санта Кристина де Лена. Интерьер. IX в. Астурия

Крест Победы. Дар Альфонсо III собору Сан Сальвадор в Овьедо. X в. Сокровищница собора

Четыре всадника Апокалипсиса. Беат из Валькавадо. Х в. Библиотека Университета Вальядолида

Mapa mundi. Беат из Сен Севера, 1050 г. Национальная библиотека Франции, Париж

Испанская романика

Романская капитель. Клуатр монастыря Сант Кугат дель Вальес. Пров. Барселона

Коллегиальная церковь Санта Мария ла Майор в Торо. XII в.

Трансепт собора Сантьяго де Компостела. XII в.

Романский портал церкви Санта Мария ла Реаль в Сангуэсе. XII в.

Статуя девы Марии – Бегство из Египта. XII–XIV вв. Музей древнего искусства, Сигуэнса

Пантократор. Фреска из абсиды церкви Сан Климен де Тауль. Ок. 1223 г. Национальный музей Каталонии, Барселона

Пантократор. XII в. Фреска в Королевском пантеоне коллегиальной церкви Сан Исидро, Леон

Испанская готика

Дева Мария. Портал главного фасада собора в Таррагоне. XIII в.

Горгулья собора в Паленсии. XIV–XV вв.

Портал Сарменталь собора в Бургосе. 1230–1240 гг.

Средневековая книжная миниатюра

Инициал в рукописи. Конец Х–XI в.

Альфонсо III и его супруга, королева Химена. Liber Testamentorum. Овьедо. XII в.

Трапеза паломников. Кантиги Альфонсо X. XIII в.

Средневековый художник за работой. Кантиги Альфонсо X. XIII в.

Писец. Книга игр. XIII в.

Строительство церкви. Работы по отделке нефа церкви. Кантиги Альфонсо X. XIII в.

Мир испанской аристократии

Надгробие маркизов Сенете. Фрагмент. Середина XVI в. Доминиканский монастырь. Валенсия

Надгробие Фернана Переса де Андраде. Конец XIV в. Церковь Сан Франсиско, Бетансос

Иньиго Лопес де Мендоса, маркиз Сантильяна. Деталь ретабло середины XV в. Художник Хорхе Инглес. Коллекция герцогов Инфантадо. Выставлен в музее Прадо, Мадрид

Хуан Пантоха де ла Крус. Портрет Диего де Вильямайор. 1605 г. Эрмитаж, Санкт-Петербург

Замок Вильена в провинции Аликанте в середине XV в. принадлежал могущественному роду Пачеко

Замок Мансанарес к северу от Мадрида – образец испано– фламандского стиля. Архитектор Хуан де Гуас. 1475 г. – конец XV в.

Дворец герцогов Мединасели в Когольюдо – один из первых в Испании образцов архитектуры Ренессанса. Архитектор Лоренсо Васкес. Между 1492 и 1502 г.

Эпоха Католических королей

Мадонна Католических королей. Мастер круга Фернандо Гальего. Между 1490 и 1493 г. Прадо, Мадрид

Геральдический декор деревянного наборного потолка галереи монастыря Сан Хуан де лос Рейес. Толедо. Конец XV в.

Алькасар Сеговии – одна из любимых резиденций Католических королей

Корона и скипетр Изабеллы, меч Фернандо. Королевская капелла, Гранада

Бартоломе Бермехо. Пьета каноника Деспла. 1490 г. Музей собора Барселоны

XVI век

Эль Греко. Похороны сеньора Оргаса. 1586–1588 гг. Церковь Санто-Томе, Толедо. Фрагмент

Толедо во второй половине XVI в. Гравюра из книги «Civitates orbis terrarum»

Строительство Эскориала. Рисунок второй половины XVI в.

Эль Греко. Вид Толедо. 1610–1614 гг. Музей Метрополитен, Нью-Йорк

XVII век

Дон Хуан Франсиско Пиментель, десятый граф Бенавенте. Ок. 1648 г. Диего Веласкес. Прадо, Мадрид

Диего Веласкес. Продавец воды в Севилье. Ок. 1619 г. Музей Веллингтон, Лондон

Хуан Баутиста Мартинес дель Масо. Вид Сарагосы. 1646 г. Прадо, Мадрид

Антонио де Переда. Сон кабальеро. 1655 г. Королевская академия изящных искусств Сан-Фернандо, Мадрид

Бартоломе Эстебан Мурильо. Вшивый. Ок. 1645 г. Лувр, Париж

Франсиско Сурбаран. Святой Франциск. 1634 г. Художественный музей Милуоки

Историческая живопись

Св. Иаков в битве при Клавихо. Художник Х. Касадо де Алисаль. 1885 г. Церковь Сан Франсиско эль Гранде, Мадрид

Триумфальный въезд Жауме I в Валенсию. Художник Ф. Ричарт Монтесинос 1884 г. Прадо, Мадрид

Сдача Гранады. Художник Франсиско Прадилья. 1882 г. Дворец Сената, Мадрид

Казнь лидеров восстания комунерос. Художник Антонио Хисберт. 1860 г. Дворец Кортесов, Мадрид

Диего Веласкес. Сдача Бреды. 1635 г. Прадо, Мадрид

Франсиско Сурбаран. Защита Кадиса. 1634 г. Прадо, Мадрид

Примечания

1

Мудехары – мусульманское население в христианских королевствах Пиренейского полуострова в Средние века.

2

В. И. Козловская (главы 1–3).

3

В. И. Козловская (глава 1, 2).

А. В. Ткаченко (глава 3).

4

Г. А. Попова (глава 1, 3).

А. А. Ткаченко (глава 2, 3).

Г. С. Зеленина (глава 3).

5

И. И. Варьяш (главы 1–3).

6

Раздел главы, посвященный евреям в мусульманской Испании, написан Г. С. Зелениной.

7

Г. А. Попова (глава 1, 3, 6).

А. А. Ткаченко (глава 1).

И. И. Варьяш (глава 2, 5, 6).

И. С. Пичугина (глава 3).

А. П. Черных (глава 4).

Г. С. Зеленина (глава 6).

8

Раздел главы, посвященный развитию культуры, написан М. А. Астаховым.

9

Раздел главы, посвященный развитию культуры, написан М. А. Астаховым.

10

В. А. Ведюшкин (глава 1).

Н. В. Фомина (глава 1, 2).

И. И. Варьяш (глава 3).

А. П. Черных (глава 4).

Г. С. Зеленина (глава 5).

11

Раздел главы, посвященный развитию культуры, написан М. А. Астаховым.

12

Ретабло – многоярусное сооружение, помещаемое за алтарем церкви и включающее в себя скульптурные, орнаментальные и живописные изображения.

13

В. А. Ведюшкин, Н. В. Фомина (глава 1, 3).

Г. С. Зеленина (глава 2).

А. П. Черных (глава 4).

14

Хурос – здесь: право на долю доходов казны, получаемых как пожизненная или наследственная рента.

15

В. А. Ведюшкин (главы 1–5).

16

В. А. Ведюшкин (глава 1, 2, 5).

А. П. Черных (глава 3).

Е. Э. Юрчик (глава 4).

Д. Г. Федосов (глава 5).

17

Раздел о праздниках написан Д. Г. Федосовым.

18

Силюнас В. Стиль жизни и стили искусства (Испанский театр маньеризма и барокко). СПб., 2000. С. 28.

19

Варьяш И. И., Варьяш О. И. Праздники средневековой Испании и город // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. 3. Человек внутри городских стен. Формы общественных связей. М., 2000. С. 352.

Content

История Испании. Том 1. С древнейших времен до конца XVII века
(Коллектив авторов)

Введение

Часть I. Древняя Испания

Раздел 1. Испания в эпоху первобытности

Глава 1. У истоков древнейшей испанской цивилизации: эпоха палеолита на Пиренейском полуострове

Глава 2. Неолит и энеолит в Испании: основные историко-культурные ареалы, обитатели и их достижения

Глава 3. Эпоха металлов в Испании: становление и развитие местных обществ

Раздел 2. Испания в эпоху античности

Глава 1. Эпоха железа в Испании – время великих колонизаций и расцвета местных цивилизаций

Глава 2. Римляне в Испании: особенности и основные успехи романизации Пиренейского полуострова

Глава 3. Появление христианства в Испании

Часть II. Средневековая Испания

Раздел 1. Вестготская Испания

Глава 1. Становление королевства вестготов в Испании (V–VI вв.)

Глава 2. «Вестготская теократия»: сакрализация королевской власти. Церковь и ее политическая роль. Толедские соборы

Глава 3. Вестготское королевство во второй половине VII – начале VIII в.

Раздел 2. Мусульманская Испания

Глава 1. Очерк политической истории

Глава 2. Социальные практики ислама на Пиренейском полуострове

Глава 3. Интеллектуальная культура

Раздел 3. Реконкиста. Становление христианских королевств. Взаимодействие христианского и мусульманского мира

Глава 1. Королевства Астурия и Леон в VIII–XI вв.

Глава 2. Арагон, Каталония и Наварра в VIII–XI вв.

Глава 3. Леон и Кастилия в XII – середине XIV в.

Глава 4. Испано-португальские отношения в XII – первой половине XIV в.

Глава 5. Каталония и Арагон в XI–XIV вв.

Глава 6. Три веры

Раздел 4. Христианские королевства Испании в XIV–XV вв.

Глава 1. Кастилия во второй половине XIV – середине XV в.

Глава 2. Предвестия перемен: Кастилия в годы правления Энрике IV

Глава 3. Арагонская Корона в XV в.

Глава 4. Испано-португальские отношения в середине XIV–XV вв.

Глава 5. Евреи и конверсо в христианской Испании (XIII–XV вв.)

Часть III. Испания в начале нового времени

Раздел 1. Испания в конце XV – начале XVI века

Глава 1. Объединение пиренейских королевств: эпоха Фернандо и Изабеллы

Глава 2. Евреи, конверсо и инквизиция в Испании (конец XV–XVI в.)

Глава 3. Культура Испании в эпоху Католических королей

Глава 4. Испанская геральдика

Раздел 2. Испания в XVI веке

Глава 1. «Империя, над которой никогда не заходит солнце»

Глава 2. Победы и поражения Филиппа II

Глава 3. Испания в XVI в.: экономика, общество, государство

Глава 4. Опыт империи в общественной мысли Испании XVI в.

Глава 5. Испания в Америке: Великие географические открытия, Конкиста, колониальная империя

Раздел 3. Испания в XVII в.: экономика, общество, государство, культура

Глава 1. Испанская монархия в начале XVII в.

Глава 2. Эпоха Оливареса: реформы на фоне войны

Глава 3. Восстановление суверенитета Португалии

Глава 4. Испания в царствование Карла II (1665–1700)

Глава 5. Культура Испании Золотого века

Хронологический указатель

Библиография

Общие работы

Часть 1

Раздел 1. Испания в эпоху первобытности

Раздел 2. Испания в эпоху античности

Часть 2

Раздел 1. Вестготская Испания

Раздел 2. Мусульманская Испания

Раздел 3. Реконкиста. Становление христианских королевств. Взаимодействие религий и культур

Раздел 4. Христианские королевства Испании в XIV–XV веках

Часть 3

Раздел 1. Испания в конце XV – начале XVI века

Раздел 2. Испания в XVI веке

Раздел 3. Испания в XVII веке: экономика, общество, государство, культура

Resumen

Иллюстрации

Примечания