ПАВЕЛ МАРКОВИЧ ПОЛЯН

ЕВРЕЙСКИЕ СУДЬБЫ: ДВЕНАДЦАТЬ ПОРТРЕТОВ НА ФОНЕ ЕВРЕЙСКОЙ ИММИГРАЦИИ ВО ФРАЙБУРГ

В честь 25-летия постсоветской волны еврейской иммиграции в Германию

Zum 25. Jubiläum der postsowjetischen Welle der jüdischen Einwanderung nach Deutschland

ОЧЕРКИ О СУДЬБАХ ФРАЙБУРГСКИХ ЕВРЕЕВ

1

К началу 1990-х гг. в еврейских общинах Германии насчитывалось не более 27–28 тысяч человек. Демографи-ческая структура их была такова, что немецкому еврейству вновь грозило буквальное вымирание.

Многие небольшие и даже средние общины из-за малолюдья должны были считаться с угрозой скорой самоликвидации. В 1987 году во Фрайбурге, например, была открыта великолепная новая синагога, но динамика состава общины была такова, что к 2006 году в ней уже не удалось бы собрать «миньян» – то есть не менее десяти евреев-мужчин, необходимых, согласно еврейской традиции, для молитвы, похорон и пр. ритуальных действий. Как с горечью шутил Клаус Тешемахер, один из тогдашних руководителей общины, все шло к тому, что важнейшим еврейским институтом Германии станет не синагога, а кладбище.

Но в апреле 1990 года первые 70 советских евреев, находившихся в Германии, а точнее в ГДР, с гостевыми, туристскими или деловыми визами, «сдались» восточноберлинским властям и не вернулись на родину, где в это время поднял голову антисемитизм и возникла угроза погромов.

А 13 декабря 1990 года в кабинет Клауса Тешемахера, только что избранного председателя Еврейской общины города Фрайбурга, вошли четверо: Вадим Херсонский, его жена и их дети – сын и дочь. В Москве они принимали у себя по школьному обмену старшеклассника из Лёрраха, а в качестве ответного визита приехали в его семью всей своей семьей. И вот теперь они здесь и ни за что не хотят возвращаться в СССР, где нагнетаются антисемитизм и предпогромные настроения.

Этот эпизод, так ярко врезавшийся в память Тешемахера (см. открывающий книгу очерк о нем), собственно, и был первым контактом еще даже не постсоветского, а советского еврейства с еврейством фрайбургским. Контакта, приведшего к тому, что к первым десяткам тысяч евреев в еврейских общинах Германии, присоединилось еще около двух сотен тысяч бывших советских евреев.

Был выработан базовый регламент иммиграции, условно приравнявший советских и постсоветских евреев по статусу к так называемым «контингентным беженцам». По мере роста иммиграции в Германию евреев из бывшего СССР число членов общин росло, как росло и число самих общин, причем общин не только ортодоксальной, но и либеральной, а также хабаднической ориентации. Численность их к концу пикового 2005 года составила 205,7 тысяч человек, причем 107,7 тысяч из них стали членами еврейских общин.

В 2005–2006 годах, когда еврейской иммиграции в Германии впору была справлять свой 15-летний юбилей, случился перелом в тенденциях, и статистика медленно, но все ускоряясь, поползла вниз. Это было связано прежде всего со вступлением в силу Закона ФРГ об иммиграции, составной частью которого стал новый регламент приема евреев из бывшего СССР: вместо «контингентных беженцев» они стали именоваться «еврейскими иммигрантами», но новый регламент фактически прекратил этот процесс, точнее, свел его к минимуму. В 2015 году численность членов еврейских общин в Германии выкатилась из 100 тысяч и составила 99,7 тыс. чел., что соответствует уровню середины 2003 года.

Во Фрайбурге число членов общины в 1990 году составляло 201 человек. Максимум, как и по Германии в целом, был зафиксирован в 2005 году – 738 человек. В 2015 году членов общины было лишь только 592 человека, или на четверть меньше.

2

И вот, в 2015–2016 гг. (в зависимости от того, от чего отсчитывать начало) исполнилось 25 лет официальной еврейской иммиграции в Германию из СССР и постсоветских стран, главным образом, из Украины и России. История этой эмиграционной волны, последней для СССР, еще не написана.

Документальная база такого исследования должна быть разнообразной и комплексной. Наряду с официальными и неофициальными документами и статистикой, наряду с социологическими разработками и публикациями в СМИ, достойное место в них должны занять и так называемые эго-документы – дневники, воспоминания и интервью тех, о ком, собственно, идет речь – еврейских эмигрантов. Острота вопроса только усиливается от того, что их первое поколение – люди, как правило, преклонных лет.

В то же время это люди с гарантированно интересными судьбами, рассказами о которых не грех и поделиться с прямыми потомками, с историками, просто с читателями. В сочетании с высоким образовательным уровнем иммигрантов и наличием у них некоторого свободного временивполне можно рассчитывать на их готовность описать перипетии жизни своей и своих отцов и дедов.

На это я рассчитывал, когда предложил запустить соответствующий пилотный проект в Еврейской общине Фрайбурга. Правление общины проявило понимание и готовность поддержать эту идею.

В результате члены общины получили однажды в очередной рассылке следующий текст (здесь – с сокращениями):

«БЕЗ МЕНЯ НАРОД НЕПОЛНЫЙ!»

КОЛЛЕКТИВНЫЙ АРХИВ ЕВРЕЙСКОЙ ПАМЯТИ

«Без меня народ неполный!»

(А. Платонов)

«Каждый из Вас проживает в Германии свою непростую, но своеобразную и насыщенную жизнь, где бы они ни началась… И здесь сегодня, и там тогда ваша жизнь и жизнь ваших родителей и других предков была наполнена событиями, представляющими интерес и с точки зрения Вашей личной биографии, и с исторической точки зрения. Из ваших индивидуальных судеб и складывается общая – еврейская и общечеловеческая – история.

Этим письмом Фрайбургская община инициирует проект по собиранию архива нашей коллективной исторической памяти. Призываем Вас найти время и душевные силы для того, чтобы задуматься о прошлом, раскрыть тетради или включить компьютеры и записать Ваши семейные хроники. Если при этом Вы столкнетесь с техническими трудностями, мы сделаем все для того, чтобы помочь Вам их разрешить.

Все написанное Вами мы сохраним для наших потомков – детей, внуков, правнуков. Сначала – в составе текущего архива общины, а позднее в составе ее фонда в Центральном архиве по изучению истории евреев в Германии, находящемуся в Гейдельберге. С Вашего согласия, мы разместим их на специальной странице нашего сайта, а самые интересные опубликуем в сборниках.

Первый выпуск такого сборника мы планируем посвятить памяти о Второй мировой войне. Мы предоставим его страницы воспоминаниям и тех, кто воевал в действующей армии или в партизанских отрядах, и тех, кто прошел через испытания жизни в гетто и на оккупированной территории, и тех, кто провел войну в тылу или в эвакуации.

Пишите Ваши воспоминания так, как Вы сами сочтете нужными. Но постарайтесь начать с того, что Вы помните о судьбах Ваших родителей, Ваших дедушек и бабушек и так далее. Если у Вас есть семейный архив (старые фотографии, письма и т. п.), иллюстрирующий рассказ, принесите его, пожалуйста, в общину – мы сделаем скан-копии, вернем Вам оригиналы и проиллюстрируем Ваш текст Вашими документами»

И далее следовало указание на меня, Павла Поляна, как на куратора проекта и на то, как со мною связаться.

На призыв что-то написать самим откликнулось не так уж и много людей: как правило, те, кому за 70 и кто – по просьбе внуков или коллег по прежней работе или же по велению сердца – уже опробовали себя в мемуарном жанре. Но у некоторых воспоминания были уже написаны, а у единиц – даже опубликованы, как правило, тиражом в несколько десятков экземпляров для внутрисемейного чтения и знания.

Наиболее эффективной формой собирания такого архива стали видеоинтервью, проведением и обработкой которых пишущий эти строки – при технической поддержке общины – занимался в 2013–2014 гг. Часть из них в своем изначальном виде выкладывалась на сайт общины. Избранные фрагменты из пяти таких интервью стали как бы эмпирической основой для традиционного вечера, ежегодно отмечаемого во Фрайбурге в одном из старейших и красивейших его зданий – так называемом «Альте Кауфхауз» – на Соборной (она же рыночная) площади Фрайбурга. Это происходит каждый год 27 января – в День памяти жертв Холокоста (годовщина освобождения Аушвица советскими войсками).

В 2014 году этот вечер назывался так: «1939–1945: еврейские судьбы. Видеоинтервью и беседа с историком Павлом Поляном». Перед беседой были показаны фрагменты видеоинтервью, взятых у Софьи Пятовой, Эмиля Этлиса, Анны Резник, Нелли Познер и Эдуарда Бердичевского. Вечер открыли вице-бургомистр и директор телерадиканала SWR, модератором всего вечера был историк Андреас Меккель.

После этого вечера, собравшего не просто полный, а переполненный зал (тех, кто опоздал на пять и более минут уже просто не пропускали) многие члены общины задумались о судьбах и историях своих семей: в общину стали нести разнообразные материалы о себе и о своих родственниках. Продолжались и сами интервью, и материал продолжал копиться. Тогда же родилась и идея рубрики «Еврейские судьбы» в берлинской русскоязычной газете «Еврейская панорама»: рубрика прижилась – на протяжении 2014–2016 гг. в газете опубликованы газетные русскоязычные версии всех 12 очерков, составивших эту книгу.

3

По существу, мы имеем дело с небольшой, но представительной социологической выборкой. Все герои 12 нижеследующих очерков тесно связаны с Фрайбургской еврейской общиной, и лишь двое к постсоветской еврейской иммиграции лично не принадлежат, но все же тесно с нею связаны. Так, Клаус Тешемахер, исконно немецкий еврей, возглавлял Фрайбургскую общину в 1990–1992 гг., то есть в то самое горячее время, когда в нее «постучались» самые первые из приехавших – на свой страх и риск – советских евреев. А Эли Клиглер, румынский по рождению еврей, приехал в Германию из Израиля примерно тогда же, когда и первые постсоветские евреи, с тех пор – пусть и с перерывами – связав свою жизнь с Фрайбургом.

Персонажи всех остальных 10 очерков – выходцы из бывшего СССР. В книге они расположены в порядке своего возраста.

Так, Анне Резник – старейшей из них – в 2017 году исполняется 100 лет, а самому юному – Филиппу Пятову, родившемуся в 1991 году, – столько же лет, сколько самой этой эмиграционной волне. Зато Филипп – один из трех «ветеранов» эмигрантской жизни в Германии, куда он перебрался в годовалом возрасте, на пару недель раньше Софьи Пятовой, своей бабушки. В том же 1992 году перебрались сюда и Вайнберги. Четвертая по иммигрантскому «стажу» – Анна Резник – приехала в 1996 году, а большинство остальных – между 1998 и 2001 гг. Подавляющее большинство уезжало вслед за детьми и осело в непосредственной близости от них (исключения тут только Вайнберги, Львовы-Бродские и Бердичевские).

Шестеро героев – из России, с преобладанием петербуржцев (Пятовы, Пескины, Познер) над москвичами (Резник и Поляны). Еще трое героев – из Украины, в том числе из Киева (Бердичевские), Одессы (Вайнберги) и Запорожья (Львовы-Бродские), и один из Молдавии (Этлисы). Интересно, что по местам их рождения расклад существенно иной: только ленинградцы Нелли Познер и Филипп Пятов, москвич Марк Полян родились там же, откуда эмигрировали. Родиной многих других оказалась Белоруссия – Минск (Анна Резник), Пуховичи под Минском (Софья Пятова), Полоцк (Белла Полян) и Городок (Лев Пескин). Двое приехавших из Украины там же и родились, но в других городах: Эдуард Бердичевский – из Киева, а не из родного Житомира, а Мирон Львов-Бродский – из Запорожья, а не из родного Днепропетровска. А несколько человек «предпочли» родиться и не в СССР вовсе, а в Румынии: Аркадий Вайнберг (в Балте) и Эмиль Этлис (аж в Бухаресте!), да и Эли Клиглер – уроженец Черновиц, в 1941 году ставших уже советскими, – хлебнул лиха и от румынской власти, пусть и оккупационной. За этими скупыми данными о местах рождения и местах эмиграции (место их иммиграции – Фрайбург и окрестности – совпадает у всех) прячутся сугубо индивидуальные траектории еврейских судеб, отмеченных, как правило, колоссальными маршрутами и тысячами намотанных при этом километров. Эта несколько искусственная, точнее, навязанная им всем сверхмобильность напрямую связана и с немецким вторжением в СССР (для наших героев, если они не попали в гетто или блокаду, обернувшихся «всего лишь» эвакуацией в глубь СССР), и с государственным советским антисемитизмом, вечно толкавшим многих с места на место в поисках мест учебы или работы, где евреев «брали».

Лишь о двоих из героев этой книги можно, не колеблясь, сказать, что иудаизм и еврейская традиция занимали в их жизни самое достойное место с самого начала – это Клаус Тешемахер и Софья Пятова. У других это было не так, на чем сказалась известная специфика советского еврейства как секулярно-атеистического социума.

Некоторые признаются, что впервые попали в синагогу и вовсе во Фрайбурге. Здесь, во Фрайбурге, синагогу как-то посещали едва ли не все наши герои – одни по большим праздникам, другие – каждую субботу, третьи, связанные с ней еще и культурными интересами, и в будние дни. Некоторые признавались, что здесь, во Фрайбурге, они, пусть и на склоне лет, впервые «открыли» для себя синагогу, то есть иудаизм. Есть среди героев книги и такие (например, Нелли Познер и Филип Пятов), кто не являются членами еврейской общины, поскольку рождены нееврейскими матерями и, согласно галахическим представлениям, не являются евреями. Очень бы этому, конечно, подивились бы их современники и сограждане по СССР, особенно кадровики и антисемиты, особенно те, кому в сакраментальных словах – «Бьют не по паспорту, а по лицу» – по праву слышится и их посильный вклад. Да и работники консульств Германии и Израиля, оформляющие еврейскую иммиграцию или репатриацию как «по маме», так и «по папе», знают это, но понимают не до конца.

Впрочем, в Германии конфликт между невозмутимостью традиции и множественностью реальной еврейской идентичности дальше академического вопроса о членстве или не-членстве не идет.

Но оставим эту проблему до другого раза и вчитаемся в перипетии судеб тех, кому посвящены 12 очерков, составивших книгу. Мне остается только поблагодарить всех героев этих очерков за радость интересного общения.

Эта книга была бы невозможна без всесторонней помощи со стороны Еврейской общины г. Фрайбурга, в частности, ее председателя Ирины Кац, членов правления Михаила Кимерлинга (между прочим еще и оператора всех видеоинтервью!) и Леонида Вайнштейна, а также ее сотрудниц – Елены Миллер и Марии Заммираловой. Спонсорскую поддержку оказали Управление культуры мэрии города Фрайбурга (Бритта Бауманн) и немецкое отделение фонда «Джойнт» (Лилиана Фурман). Слова благодарности и в адрес Юрия Векслера, Михаила Гольдберга, Леонида Комиссаренко, Екатерины Полян, Софии Полян и Михаила Румера.

ESSAYS ÜBER DIE SCHICKSALE DER FREIBURGER JUDEN

1

Zu Beginn der 1990er zählten die jüdischen Gemeinden in Deutschland nicht mehr als 27 bis 28 Tausend Personen, dabei sah ihre demographische Struktur so aus, dass es dem deutschen Judentum wieder das Aussterben drohte.

Viele kleine und auch mittlere Gemeinden waren mit der Bedrohung konfrontiert, durch Fehlen der Mitglieder sich aufzulösen. So wurde zum Beispiel 1987 in Freiburg eine wunderschöne Synagoge neu gebaut, aber wenn die demographische Struktur so geblieben wäre, wie sie damals war, hätte man 2006 keinen Minjan zusammen bekommen, d. h. es hätte keine zehn jüdische Männer gegeben, die für den Gottesdienst, Beerdigungen oder andere rituelle Bedürfnisse erforderlich sind. So machte einer der damaligen Vorstandsmitglieder, Klaus Teschemacher, den bitteren Witz: Bald wird die wichtigste jüdische Einrichtung in Deutschland nicht die Synagoge, sondern der Friedhof sein.

Im April 1990 haben sich die ersten 70 sowjetischen Juden, die sich in Deutschland, genauer gesagt, in der DDR mit einem Visum als Touristen oder dienstlich bzw. geschäftlich aufhielten, bei den ostdeutschen Behörden «gemeldet» und kehrten nicht mehr in ihre Heimat zurück, wo in dieser Zeit ein starker Antisemitismus aufkam und die Gefahr der jüdischen Pogromen drohte.

…Am 13. Dezember 1990 stand plötzlich eine 4-köpfige Familie aus Russland vor der Synagogentür. Das waren Vadim Hersonski, seine Ehefrau und ihre zwei Kinder – der Sohn und die Tochter. Sie waren ursprünglich bei einer deutschen Familie in Emmendingen-Wasser zu Gast gewesen, im Austausch zu einem deutschen Besuch in Moskau. Nun sind sie hier und wollen keinesfalls zurück in die UdSSR, wo Antisemitismus und Vorpogromstimmungen gerade angeheizt werden.

Dieser Vorfall, der sich Teschemachers Gedächtnis so einprägte (siehe die das Buch eröffnende Skizze über ihn) war eigentlich die erste Kontaktaufnahme des – noch nicht einmal postsowjetischen, sondern sowjetischen – Judentums mit den Freiburger Juden. Die Kontaktaufnahme, die dazu führte, dass sich zu den ersten Dutzenden der Mitglieder, die damals in den deutschen jüdischen Gemeinden registriert waren, noch über 200 Tausend ehemalige sowjetische Juden zugesellten.

Es wurden die grundlegenden Einwanderungsbestimmungen entwickelt, die relativ gesehen die sowjetischen und postsowjetischen Juden nach dem Einwanderungsstatus den sogenannten «Kontingentflüchtlingen» gleich setzten. Mit der Zuwanderung nach Deutschland von Juden aus der ehemaligen Sowjetunion wuchs nicht nur die Mitgliederanzahl der Gemeinden, sondern die Anzahl der Gemeinden selbst: Es wurden sowohl neue orthodoxe als auch liberalen und Chabad-Gemeinden gegründet. Die Zahl der Einwanderer belief sich auf 205.700 Personen im Spitzenjahr 2005, dabei wurden 107.700 als Mitglieder bei den Gemeinden angemeldet.

In den Jahren 2005–2006, als die jüdische Einwanderung nach Deutschland genau sein 15-jähriges Jubiläum zu feiern schien, gab es eine Änderung in den Trends und die Zahlen gingen langsam, aber sich beschleunigend, nach unten. In der ersten Linie war das mit dem Inkrafttreten des Zuwanderungsgesetzes verbunden. Ein Bestandteil dieses Gesetzes betraf die Juden aus der ehemaligen Sowjetunion: Statt «Kontingentflüchtlinge», wurden sie nun «jüdische Einwanderer» genannt. Aber die Veränderung betraf nicht nur die Bezeichnung. Der neue Status stoppte fast die ganze Einwanderung, brachte sie zum Minimalwert. 2015 sank die Gesamtmitgliederzahl der jüdischen Gemeinden in Deutschland unter 100.000 und belief sich auf 99.700 Personen, was dem Stand von Mitte 2003 sich gleicht.

1990 zählte man in Freiburg 201 Personen als Mitglieder. Den Höhepunkt erreichte die Mitgliederzahl in Freiburg wie auch in ganz Deutschland 2005: Damals hatte die Freiburger Gemeinde 738 Mitglieder. Schon 2015 sank wieder die Zahl auf 592 Menschen, was ein Viertel weniger ist als 2005.

2

2015–2016 (je nachdem, wie man den Beginn definiert) sind es 25 Jahre des offiziellen Beginns der jüdischen Migration nach Deutschland aus der UdSSR und den postsowjetischen Ländern, vor allem aus der Ukraine und Russland. Die Geschichte dieser Migrationswelle, die für die UdSSR die letzte war, ist noch nicht geschrieben.

Die Dokumentenbasis einer solchen Studie muss facettenreich und umfassend sein. Neben diversen amtlichen und nicht amtlichen Dokumenten und Statistiken, neben soziologischen Ausführungen und Medienveröffentlichungen müssen auch sogenannte Ego-Dokumente – Tagebücher, Erinnerungen und Interviews derjenigen, um die es sich eigentlich handelt, d. h. jüdischer Auswanderer – einen würdigen Platz darin einnehmen. Die Aktualität der Frage wird noch dadurch verstärkt, dass die meisten Migranten der ersten Generation schon im hohen Alter sind.

Zugleich sind das Menschen mit garantiert spannenden Schicksalen, die unmittelbaren Nachkommen, Geschichtswissenschaftlern und einfachen Lesern erzählt werden wollen. Da Einwanderer exzellent ausgebildet sind und über eine gewisse Menge an Freizeit verfügen, kann man durchaus damit rechnen, dass sie bereit wären, die Peripetien ihres eigenen Lebens bzw. des Lebens ihrer Väter und Großväter zu beschreiben.

Und gerade damit rechnete ich, als ich vorschlug, ein entsprechendes Pilotprojekt in der Israelitischen Gemeinde Freiburg zu starten. Der Gemeindevorstand zeigte Verständnis und erklärte sich bereit, diese Idee zu unterstützen. Im Endergebnis erhielten die Gemeindemitglieder zusammen mit einem der Rundbriefe folgenden Text (hier gekürzt):

«OHNE MICH IST DAS VOLK NICHT VOLLSTÄNDIG!»

KOLLEKTIVES JÜDISCHES GEDÄCHTNISARCHIV

«Ohne mich ist das Volk nicht vollständig!»

(A. Platonow)

«Jeder bzw. jede von Ihnen lebt in Deutschland sein bzw. ihr nicht gerade einfaches, jedoch einzigartiges, ereignis – und erlebnisreiches Leben, wo auch immer es begonnen haben mag… Sowohl hier und heute als auch dort und damals war Ihr Leben und das Leben ihrer Eltern und anderer Vorfahren voller Ereignisse, die sowohl vom Standpunkt Ihres persönlichen Lebenslaufes als auch vom geschichtlichen Standpunkt aus von Interesse sind. Ihre individuellen Schicksale fügen sich zur allgemeinen Geschichte – der Geschichte des Judentums und der Menschheit – zusammen.

Mit diesem Brief leitet die Gemeinde Freiburg ein Projekt zum Aufbau unseres kollektiven historischen Gedächtnisarchivs ein. Wir rufen Sie auf, etwas Zeit und Seelenkraft zu finden, um sich gedanklich in die Vergangenheit zu begeben, Hefte aufzuschlagen oder PCs einzuschalten und Ihre Familienchroniken zu erstellen. Sollten Sie dabei auf technische Schwierigkeiten stoßen, werden wir alles Mögliche tun, um Sie bei ihrer Behebung zu unterstützen.

Alle Ihre Aufzeichnungen werden wir unseren Nachkommen – Kindern sowie Enkel – und Urenkelkindern – überliefern, zuerst als Bestandteil des laufenden Gemeindearchivs, dann als Bestandteil des ins Zentralarchiv zur Erforschung der Geschichte der Juden in Deutschland mit Sitz in Heidelberg aufgenommenen Schriftgutes unserer Gemeinde. Mit Ihrer Zustimmung werden wir Ihre Geschichten im speziellen Bereich unserer Website unterbringen, und die interessantesten davon werden in Sammelbänden veröffentlicht werden.

Wir haben vor, den ersten Sammelband dieser Art dem Gedenken an den Zweiten Weltkrieg zu widmen. Auf seinen Seiten finden ihren Platz die Erinnerungen derjenigen, die in Fronttruppen oder Partisaneneinheiten kämpften, aber auch derjenigen, die in Ghettos bzw. in besetzten Gebieten auf eine harte Probe gestellt wurden und derjenigen, die den Krieg im Hinterland verbrachten oder evakuiert wurden.

Schreiben Sie Ihre Erinnerungen so auf, wie Sie es für angemessen halten. Versuchen Sie allerdings, damit anzufangen, was Sie über die Schicksale Ihrer Eltern, Ihrer Großväter, Großmütter usw. wissen. Wenn Sie ein Familienarchiv (alte Fotos, Briefe u.ä.) haben, das Ihre Erzählung veranschaulichen könnte, bringen Sie bitte dieses Archiv in die Gemeinde – wir werden Scans anfertigen, Ihnen die Originale zurückgeben und den Text mit Ihren Dokumenten beleben».

Dann folgte der Hinweis auf mich, Pavel Polian, als Projektbetreuer und auf die Möglichkeiten, mit mir Kontakt aufzunehmen.

Auf den Aufruf, etwas selbst zu verfassen, gingen nicht besonders viele Menschen ein: Es waren größtenteils die über 70-jährigen Personen und diejenigen, die sich – auf Bitten ihrer Urenkel bzw. ehemaligen Kollegen hin oder aus inneren Beweggründen – im Genre der Memoiren bereits erprobt haben. Einige von ihnen haben ihre Erinnerungen zu diesem Zeitpunkt schon niedergeschrieben und ganz wenige sogar veröffentlicht – meistens in einer Auflage von ein paar Dutzend Exemplaren für innerfamiliäres Lesen und Kennen.

Als effektivste Art und Weise, ein solches Archiv zu sammeln, erwiesen sich Videointerviews, die der Autor dieser Zeilen in den Jahren 2013–2014 mit der technischen Unterstützung der Freiburger Gemeinde durchführte und bearbeitete. Manche davon wurden in ihrer ursprünglichen Form auf die Website der Gemeinde gestellt. Ausgewählte Auszüge aus fünf solchen Interviews wurden zur, so zu sagen, empirischen Grundlage der jährlichen Gedenkveranstaltung zur Befreiung von Auschwitz durch die Rote Armee, die am 27. Januar 2014 in einem der ältesten und schönsten Häuser Freiburgs – Historischen Kaufhaus am Freiburger Münsterplatz statt gefunden hat.

Die 2014 stattgefundene Veranstaltung hieß «1939–1945: Die jüdische Schicksale. Video-Interview und Gespräch mit dem Historiker Pavel Polian». Vor dem Gespräch wurden die Ausschnitte aus den Interviews mit Sofia Piatova, Emil Etlis, Anna Resnik, Nelli Pozner und Eduard Berditschevskij. Die Veranstaltung wurde von Vizebürgermeister der Stadt Freiburg und dem Direktor vom Sender SWR eröffnet. Moderiert hat Historiker Andreal Meckel.

Dieser Abend, der nicht einfach gut besucht, sondern überbesucht war (Gäste, die fünf und mehr Minuten zu spät kamen, durften schlechthin nicht rein), machte viele Gemeindemitglieder über die Schicksale und Geschichten ihrer Familien nachdenklich: Man fing an, in die Gemeinde mannigfaltige Materialien über sich und seine Verwandten zu bringen. Interviews wurden nach wie vor durchgeführt, und immer mehr Material häufte sich an. Dann kam ich auf die Idee, in der Berliner russischsprachigen Zeitung «Jewrejskaja Panorama» («Jüdisches Panorama») die Rubrik «Jüdische Schicksale» zu etablieren. Die Rubrik kam bei den Lesern an – in den Jahren 2014–2016 wurden in der Zeitung russischsprachige Zeitungsversionen aller 12 dieses Buch ausmachenden Skizzen veröffentlicht.

3

Im Grunde genommen handelt es sich hier um eine nicht allzu große, dafür aber repräsentative soziologische Stichgruppe. Nur zwei von den 12 Protagonisten sind keine postsowjetischen jüdischen Einwanderer; allerdings sind sie mit dieser Immigrationswelle eng verbunden. Klaus Teschemacher, ein deutscher Jude, leitete die Freiburger Gemeinde in den Jahren 1990–1992, d. h. als es am heißesten herging – damals «klopften» nämlich die ersten auf eigene Faust eingewanderten sowjetischen Juden an die Gemeindetür. Und Eli Kligler, ein in Rumänien geborener Jude, kam aus Israel nach Deutschland ungefähr zur gleichen Zeit, wie die ersten postsowjetischen Juden, und verband ab damals sein Leben – wenn auch mit Unterbrechungen – mit Freiburg.

Die Hauptfiguren aller anderen 10 Geschichten kommen aus der ehemaligen UdSSR. In dem Buch werden sie in der Reihenfolge ihres Alters angeordnet.

Anna Reznik – die älteste von ihnen – wird 2017 100 Jahre alt, der Jüngste – Filipp Piatov, geboren 1991 – ist genauso alt wie diese Immigrationswelle. Dafür ist jedoch Filipp einer der drei «Veteranen» des Emigrantenlebens in Deutschland, wohin er als einjähriges Kind ein paar Wochen früher als seine Großmutter Sofia Piatova kam. Im gleichen Jahr, d. h. 1992, machten sich auch die Weinbergs auf den Weg nach Deutschland. Über die viertlängste Erfahrung als Immigrantin verfügt Anna Reznik, die 1996 kam, und die meisten anderen wanderten zwischen 1998 und 2001 ein. Die überwiegende Mehrheit der Auswanderer folgte ihren Kindern und ließ sich in unmittelbarer Nähe von ihnen nieder (Ausnahmen sind hier nur die Familien Weinberg, Lwow-Brodskij und Berditschevskij).

Sechs Protagonisten kommen aus Russland, wobei die Petersburger (die Piatovs, die Peskins, die Pozners) gegenüber den Moskauern (die Resniks und die Polians) in der Überzahl sind. Noch drei Hauptfiguren kommen aus der Ukraine, unter anderem aus Kiew (die Berditschevskis), Odessa (die Weinbergs) und Saporoschje (die Lwow-Brodskijs), eine – aus Moldau (die Familie Etlis). Bemerkenswert ist, dass sich bei der Betrachtung der Geburtsorte eine ganz andere Konstellation ergibt: Nur bei den Leningradern Nelli Pozner und Filipp Piatov sowie beim Moskauer Mark Polian stimmen der Geburts – und der Auswanderungsort überein. Es stellte sich heraus, dass viele andere aus Weißrussland stammen – aus Minsk (Anna Resnik), Puchowitschi bei Minsk (Sofia Piatova), Polozk (Bella Polian) und Gorodok (Lev Peskin). Die zwei Protagonisten, die aus der Ukraine kamen, wurden auch dort geboren, allerdings in den anderen Städten: Eduard Berditschevskij verließ seinerzeit Kiew und nicht die Heimatstadt Schytomyr, und Miron Lwow-Brodskij reiste aus Saporoschje – nicht aus der Heimatstadt Dnepropetrowsk – ab. Einige Personen wurden gar nicht in der UdSSR, sondern in Rumänien geboren: Abram Weinberg (in Balta) und Emil Etlis (sogar in Bukarest!), aber auch dem Eli Kligler – gebürtig aus Czernowitz, das 1941 schon sowjetisch war – machte die rumänische Macht zu schaffen, wenngleich sie eine Besatzungsmacht war. Hinter diesen kargen Angaben zu Geburts– und Auswanderungsorten (das Immigrationsziel – Freiburg und seine Umgebung – war bei allen gleich) verstecken sich äußerst persönliche jüdische Schicksalskurven, die in der Regel durch unglaublich lange Wege und tausende dabei zurückgelegte Kilometer gekennzeichnet sind. Diese etwas künstliche, oder genauer gesagt ihnen allen aufgezwungene, Übermobilität ist unmittelbar sowohl mit dem deutschen Einmarsch in der Sowjetunion (der für diejenigen Erzähler, denen Ghettos und die Blockade von Leningrad erspart blieben, «nur» die Evakuierung ins Innere der UdSSR bedeutete) als auch mit dem sowjetischen staatlichen Antisemitismus, der viele von ihnen auf der ewigen Suche nach für die Juden erlaubten Studien– oder Arbeitsplätzen von Ort zu Ort trieb, verbunden.

Nur von zwei Protagonisten dieses Buches kann man kurzerhand sagen, dass das Judentum und jüdische Tradition von Anfang an einen würdigen Platz in ihrem Leben einnahmen – das sind Klaus Teschemacher und Sofia Piatova. Bei den anderen war es nicht so. Der Hauptgrund dafür war die bekannte Besonderheit des sowjetischen Judentums als einer säkular-atheistischen Gesellschaft. Das macht sich in den Geschichten geltend, indem manche unserer Protagonisten überhaupt gestehen, dass sie eine Synagoge zum ersten Mal erst in Freiburg besucht haben. Hier, in Freiburg, gingen eine Zeit lang nahezu alle der Erzähler in die Synagoge: Die einen nur an den großen Festtagen, die anderen jeden Schabbat, die dritten, mit der Synagoge zusätzlich durch kulturelle Interessen verbundenen, auch an Werktagen. Manche gestanden, dass sie nur hier, in Freiburg, für sich die Synagoge, sprich das Judentum, entdeckt haben, sei es auch erst am Lebensabend. Einige Hauptfiguren des Buches (z. B. Nelli Pozner und Filipp Piatov) sind keine Gemeindemitglieder, weil sie von nichtjüdischen Müttern geboren wurden und somit gemäß den halachischen Vorstellungen keine Juden sind. Ihre Zeitgenossen und Mitbürger in der UdSSR würden darüber natürlich nicht schlecht staunen. Gemeint sind dabei vor allem unter anderem Personalbearbeiter und Judenhasser, insbesondere diejenigen, die den bekannten Spruch «Es wird ins Gesicht geschlagen – nicht in den Pass» im Leben verwirklichten. Die Mitarbeiter der deutschen und israelischen Konsulate, die jüdische Aus – beziehungsweise Rückwanderer sowohl «nach der Mutter» als auch «nach dem Vater» registrieren, wissen das auch, verstehen das vielleicht aber nicht voll und ganz.

In Deutschland geht allerdings der Konflikt zwischen der Unerschütterlichkeit der Tradition und der Mannigfaltigkeit der tatsächlichen jüdischen Identität nicht weiter als die spekulative Frage nach der Mitgliedschaft oder Nichtmitgliedschaft.

Aber lassen wir dieses Problem für ein anderes Mal und gehen wir auf die Lektüre der Lebensgeschichten und Schicksalsperipetien derer, dem die 12 Essays dieses Buches gewidmet sind. Mir bleibt es nur, mich bei den allen Protagonisten für die Freude am interessanten Dialog zu bedanken.

Dieses Buch wäre nicht zustande gekommen ohne allseitige Hilfe seitens der Israelitischen Gemeinde Freiburg, insbesondere ihrer Vorsitzenden Irina Katz, ihrer Stellvertreter Michael Kimerling (der dazu alle Videointerviews gedreht hat!) und Leonid Vainshtein, sowie ihrer Angestellten Elena Miller und Maria Zammiralova. Die finanzielle Unterstützung haben das Kulturamt der Stadt Freiburg (Frau Baumann) und die deutsche Abteilung des JDC (Liliana Furman) geleistet. Die Dankesworte gelten auch Jurij Weksler, Michael Goldberg, Leonid Komissarenko, Katherina Polian, Sofia Polian und Michael Rumer.

КЛАУС ТЕШЕМАХЕР И ЕГО МИССИЯ:

«НЕ ВОРЧИ, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!..»

(БЕРЛИН – ГАМБУРГ – СИДНЕЙ – ПАРИЖ – ФЛОРИДА – ЛОНДОН – ЛЁРРАХ – ЭММЕНДИНГЕН)

Глобус Клауса

Его род по мужской линии восходит к испанским сефардам и марранам, в конце XV века перебравшимся в Голландию. Один из «Тешера де Махо» даже увековечен в сефардской синагоге в Амстердаме.

По матери его предки – Левины, польские евреи из Лодзи, перебравшиеся в Берлин. В начале XX века состоялась первая встреча его предков с Россией: его дед одно время был прусским консулом в Одессе: там он женился на украинской еврейке, вскоре умершей от туберкулеза. Вернувшись в Берлин, он встретил свою вторую любовь – бабушку Клауса. На их 30-летней дочери и женился в 1939 году 37-летний отец Клауса (для нее это был уже второй брак).

Отец, по-видимому, принадлежал к социал-демократическому подполью, и еще в том же 1939 году его схватило гестапо и бросило в концлагеря: Заксенхаузен, Бухенвальд и, предположительно, Аушвиц. Беременная мама с бабушкой решили тогда бежать из Германии – в Копенгаген, где, замужем за работником шведского посольства, жила двоюродная сестра отца. И это им удалось: 20 марта, частично по крепкому балтийскому льду, а частично на шведском катере они благополучно ступили на датскую землю, но ступили уже втроем – 18 марта, так сказать, по дороге, к ним примкнул и Клаус Тешемахер. Тетя устроила их в Хиллевольде, пригороде Копенгагена. А ровно через месяц, 19 апреля, в Данию вступил и вермахт!

Датские подпольщики прятали эту троицу – старуху-бабку и маму с грудничком – столько, сколько нужно было, в 17 разных местах Дании. Никто их не выдал, все трое благополучно дожили до освобождения Дании 5 мая 1945 года. 5-летний (что было нормально для Дании) Клаус было пошел учиться в датскую школу, и вот тут-то их всех арестовали: кто-то стукнул на них англичанам, что это… нелегалы-немцы! По ходу разбирательства бабушка умерла, а маме удалось установить контакт со шведским посольством и с представителями Сопротивления – ее с ее первоклассником отпустили на все 4 стороны.

Клаус Тешемахер / Klaus Teschemacher

Подались они в Германию, в Гамбург, в большой лагерь для перемещенных лиц, откуда мама начала искать отца и его старших детей. Вне лагеря слово «еврей» ругательством быть не перестало, поэтому, выходя за ворота лагеря, мама предпочитала не быть узнанной как еврейка; о том, что об этом надо помалкивать, хорошо знал и маленький Клаус: антисемитизм как традиционная наука переживания еврейства и еврейской закалки.

В лагере для ДиПи и взрослые, и дети ценили дружбу и легко сбивались в группки и стайки, действовавшие сообща и на грани фола (впрочем, и за гранью тоже). Та стайка, в которую приняли и Клауса, специализировалась на снятии колес с джипов оккупационных властей. В 4 километрах от лагеря была граница между британской и советской зонами, она же пункт бартерного обмена между бесшабашными юнцами и советскими офицерами – колеса на продукты питания! Это был первый прямой контакт будущего председателя Фрайбургской общины с советскими людьми и нравами: до сих пор сидит в памяти имя того предприимчивого майора – Игорь.

Вскоре стайку юнцов разоблачили, и этот бизнес прекратился. Тяжело заболела мама – психически, что не мудрено при такой жизни: ее положили в психиатрическую клинику. А 11-летнего Клауса взял к себе его берлинский дядя – крупный строительный предприниматель.

Через четыре месяца мама вернулась из клиники, соединившись с сыном в их маленькой квартирке в Гарце. Но примерно через год маму снова положили на непредсказуемо долгое время в психиатрическую клинику.

Тогда Клауса взял к себе другой его дядя – в Австралию, в Сидней. Там, в сиднейской Большой синагоге отпраздновали его Бар-мицву.

В конце 1954 года юноша вернулся в Германию, где продолжил свое обучение.

Когда дядя вернулся из Австралии, то почел за благо

отправить племянника в Париж, чтобы он выучил как следует французский язык.

Так, в течение года он приобретал соответствующие языковые навыки в Париже. Однажды, во время ночного посещения парижского крытого рынка он потерял паспорт. После чего Клаус вернулся обратно в Гарц к матери, причем с большими приключениями, например, нелегальный переход немецкой границы под Саарбрюкеном.

Но после года такой вольницы любая немецкая школа покажется пресной. Получив аттестат, Клаус университету предпочел армию, а точнее флот: хороший английский привел его в США, на военно-морскую базу во Флориде, а затем на службу в немецком посольстве в Лондоне (чуть позже еще и на работу в Индии!).

«Ну посмотрим…»: Фрайбург и Эммендинген

В Берлине (мама к этому времени вышла из больницы) Клаус снова учился – профессиям столяра, продавца мебели и архитектора. В 1964 году он перебирается в Южный Баден, в Лёррах, где работает в фирме по продаже мебели. Здесь он женился, но жена умерла в 1970 году, оставив на его руках двоих сыновей. В 1971 году умерла и мама.

В 1972 году он продолжил свою учебу – сначала во Фрайбурге, в педагогическом ВУЗе (теология, социология и психология), затем в университете Тюбингена («специальная педагогика», то есть искусство учить больных детей с особыми потребностями, а также иудаика). Заключительные семестры он провел в Иерусалиме (Холокост) и снова во Фрайбурге (история и этнология).

В 1979 году Клаус переехал в Эммендинген, где вплоть до 1996 года преподавал несколько предметов в «специальной школе». Здесь, в Эммендингене, он женится, у Клауса и Уты рождается дочь.

С 1972 года Клаус Тешемахер связан с еврейской общиной Фрайбурга. Было в ней тогда около 200 человек, в том числе и несколько человек из числа тех, кто в 1945 году эту общину заново основал. Каждую седьмую неделю в общину приезжал либеральный раввин Левинзон, окормлявший семь общин Бадена. Оберкантор Блумберг бывал почаще – через раз: когда его не было – к Торе выходил молодой Шнуррман, он прекрасно пел и читал Тору.

Но каждый шаббат не было уверенности, соберется миньян или нет. Поэтому и с критериями членства в общине было не так уж и строго – как для мужчин, так и для женщин. Иначе миньян точно не соберешь.

Однажды в 1977 году тогдашний председатель Фрайбургской общины Альтман показал Клаусу… модель новой синагоги. Аж на 120 мест! Тешемахер не мог сдержать не то что улыбки – смеха!

«Ну посмотрим», – улыбнулся в ответ старик Альтман.

И вот в 1987 году новое здание синагоги открылось! В молитвенном зале собралось все начальство – обербургомистр, священники христианских конфессий, представители разных обществ. От евреев – от силы двое-трое: земельный раввин, старший кантор. Остальных евреев, в том числе ассистента Хайнца Галинского, собрали внизу – в зале заседаний (ныне зале имени Гертруды Лугнер), куда транслировали происходящее, как на телевизор. Тешемахер так тогда рассердился, что даже хотел выйти из общины!..

Здание синагоги было и впрямь и большое, и красивое, но это был не храм, а мавзолей. Кроме шаббата оно использовалось еще раз в неделю, минут по 45: заседания правления.

И – все! Разве не ужасно?

И тогда жена ему сказала: «Клаус, не ворчи, сделай что-нибудь для того, чтобы стало иначе!».

После чего Тешемахер выставил свою кандидатуру на выборах в Правление и победил. Вместе с ним в правление прошли еще г-жа Соуссан, жена раввина, и д-р Фаррокпур. В общине в этот момент числились все те же примерно 200 человек – практически на весь Южный Баден, кроме Констанца.

Выборы состоялись 6 декабря 1990 года, а ровно через неделю – 13 декабря – пред очи Клауса явилась семья Вадима Херсонского: он сам, жена, сын и дочь. В Москве они принимали по школьному обмену старшеклассника из Лёрраха, а в качестве ответного визита напросились всей семьей. И вот они здесь и не хотят возвращаться в СССР, где нагнетаются антисемитизм и предпогромные настроения.

А потом началось – семья за семьей: инженеры, учителя, бухгалтеры – да кто угодно! Одно за другим заполнялись евреями общежития во Фрайбурге и его окрестностях (Кеннцингене, Вайле, Райнфельде, Райнвайлере, Бад-Кроцингене).

Конечно, от этого всего глаза на лоб лезли, но – при поддержке городских властей – всем находили жилье (как раз освобождались французские казармы) и решали другие вопросы, прежде всего статусно-визовые. Очень выручал общинный автобус – привозивший желающих и на молитву, и на закупки, и в городские службы.

Для самого Тешемахера трудность заключалась в том, что до 1996 года он совмещал деятельность в общине с работой в своей школе! Рабочий день растягивался чуть ли не на целые сутки! Абсолютное напряжение и перегрузка!

Но то была вдохновенная и богоугодная работа: на новый уровень поднялась в общине не только социальная, но и культурная жизнь: концерты, выставки, кружки, обновление библиотеки и ее книжных шкафов!..

А когда было особенно трудно и жарко – вспоминались слова старика Альтмана: «Ну посмотрим!..».

Конечно, радовало далеко не все.

Однажды вместе с одной новоприбывшей семьей Клаус спустился в продовольственный магазин рядом с синагогой – и был потрясен, когда увидел, чтó они себе покупали: свиную колбасу! Это тяжело ранило его, но он стал лучше понимать тот феномен, что являют собой советские евреи. Впрочем, строгого кашрута и в самой Фрайбургской общине тоже не было. Ближайшие кошерные магазины – в Страсбурге или Базеле, оба дорогущие. Община могла себе позволить разве что кошерные сосиски – раз в год, на Рош-Ха-Шана. И то один раз швейцарские пограничники не хотели пропускать их через границу! Еле отбили…

Огорчали не только приезжие новички, но и фрайбургские «старики». Многие из них шипели на новичков: «Религии не знают! Языка не знают! Понаехали тут!..». Таких Тешемахер охотно тыкал в их собственное – ими уже подзабытое – мигрантское прошлое (исконные, «коренные» фрайбуржские евреи были и среди «старых» членов наперечет!).

Не радовали и приезжие: один из них был особенно активен и предлагал голосовать за него на выборах: потому что через общины текут миллионы марок, и он, если победит, сразу же раздаст своим избирателям по 3500 марок (почему-то не выбрали, после чего он начал мухлевать иначе: со страховым полисами).

Тешемахер жил в Эммендингене и отработал в правлении Фрайбургской общины две каденции (председателем во время второй из них стала жена раввина).

Но вскоре стало понятно, что, кроме Фрайбургской, в округе нужны новые общины: так в 1995 году появились общины в Лёррахе и Эммендингене, где Клаус жил.

И туда, в Эммендинген, где к этому времени жило уже 80 евреев, он и перенес центр своих забот и хлопот. Он – фактический основатель не только общины и синагоги в Эммендингене, но и Объединения по сохранению еврейской культуры и истории и даже Еврейского музея.

И во всем ему помогала жена, Уте Тешемахер, тоже учитель, на протяжении 15 лет ее избирали председателем общины. Когда же в мае 2010 года оба они ушли из руководства общиной, в ней насчитывалось уже 360 членов.

Клаус Тешемахер и сегодня охотно водит экскурсии по Фрайбургской синагоге, охотно вспоминает ее историю, одним из главных создателей и деятелей которой довелось быть ему самому. Но он и сам теперь ее живая история, и по праву перенял у старика Альтмана право на улыбку и на присказку: «Ну посмотрим!..»

KLAUS TESCHEMACHER UND SEINE MISSION:

«MECKERE NICHT HERUM, MACHE ETWAS…»

(BERLIN – HAMBURG – SIDNEY – PARIS – FLORIDA– LONDON – LÖRRACH – EMMENDINGEN)

Globus von Klaus

Seine Familie geht im Mannesstamm auf die spanischen Sepharden und Marranen zurück, die Ende des 15. Jahrhunderts nach Holland auswanderten. Ein Techera de Macho ist sogar in der sephardischen Synagoge Amsterdams verewigt. Seine Ahnen mütterlicherseits hießen Lewins – polnische Juden aus Łódź, die nach Berlin umsiedelten. Anfang des 20. Jahrhunderts fand die erste Begegnung Teschemachers Vorfahren mit Russland statt: eine Zeit lang war sein Großvater preußischer Konsul in Odessa und heiratete dort eine ukrainische Jüdin, die bald an Tuberkulose verstarb. Nach seiner Rückkehr nach Berlin begegnete Teschemachers Großvater seiner zweiten Liebe – der Großmutter von Klaus. 1939 heiratete der 37-jährige Vater von Klaus ihre 30-jährige Tochter, für die es zweite Ehe war.

Der Vater beteiligte sich offensichtlich an sozialdemokratischer Untergrundbewegung, und im gleichen Jahr (1939) wurde er von der Gestapo verhaftet. Die nächste Etappe waren KZ-Lager: Sachsenhausen, Buchenwald und vermutlich Auschwitz. Die schwangere Mutter und die Großmutter haben beschlossen, aus Deutschland nach Kopenhagen zu fliehen: dort lebte eine Cousine des Vaters, die mit einem Mitarbeiter der Schwedischen Botschaft verheiratet war. Die Flucht ist gelungen: am 20. März kamen die Mutter und die Oma wohlbehalten in Dänemark an, aber schon zu dritt – am 18. März schloss sich ihnen sozusagen «unterwegs» Klaus Teschemacher an. Die Tante brachte die Flüchtlinge in Hilewold, einer Vorstadt von Kopenhagen unter. Und genau einen Monat später, am 19.April, marschierte die Wehrmacht in Dänemark ein!

Den ganzen Krieg über wurde die Drei – die Frauen und das Kind von den dänischen Widerstandskämpfern in 17 verschiedenen Bleiben versteckt, sogar mal in Schweden! Niemand verriet sie, und die Drei erlebten unversehrt die Befreiung von Dänemark am 5. Mai 1945 mit. Der fünfjährige Klaus wurde fast eingeschult (Dänemark schult bereits in diesem Alter ein), und nun wurden sie alle festgenommen: jemand teilte den Briten mit, die drei seien… deutsche Illegalen. Die Großmutter starb während der Ermittlung. Der Mutter gelang es jedoch, mit der Schwedischen Botschaft und mit den Widerstandskämpfern Kontakt aufzunehmen – im Endeffekt wurde sie zusammen mit ihrem Erstklässler freigelassen.

Клаус и Уте Тешемахер / Klaus und Ute Teschemacher

Sie begaben sich nach Hamburg, in ein großes DP-Lager, der zum Ausgangspunkt ihrer Suche nach dem Vater und seinen älteren Kindern wurde. Außerhalb des Lagers war «Jude» nach wie vor ein Schimpfwort, deswegen möchte die Mutter nicht als Jüdin identifiziert werden, wenn sie durchs Lagertor ging; der kleine Klaus wusste auch gut, dass er sein Judensein lieber nicht offenbaren musste. Zu seiner jüdischen Härtung trug der Antisemitismus als Tradition des jüdischen Lebens auch bei.

Im Lager schätzten sowohl Erwachsene als auch Kinder Freundschaft hoch ein und bildeten gerne Gruppen und Scharen, die zusammen am Rande des Erlaubten etwas machten (jedoch, auch über den Rand hinaus) Die Schar, in die Klaus aufgenommen wurde, stahl Räder von den Jeeps der Besatzungsmächte. An der 4 km vom Lager entfernten Grenze zwischen der britischen und der sowjetischen Zone wurden Bartergeschäfte zwischen den flotten Jugendlichen und sowjetischen Offizieren abgewickelt – Räder wurden gegen Lebensmittel getauscht! Das war der erste direkte Kontakt des zukünftigen Vorsitzenden der Gemeinde Freiburg mit sowjetischen Menschen und Sitten. Der Name eines unternehmerischen Majors von damals – Igor – setzt sich immer noch fest in seinem Gedächtnis.

Bald wurden die jungen Geschäftsmacher entlarvt und Geschäft wurde gestoppt.

Die Mutter wurde psychisch schwer krank – kein Wunder, wenn man bedenkt, was sie alles erlebte. Sie wurde in eine psychiatrische Klinik eingeliefert. Den 11-jährigen Klaus nahm der Onkel in Berlin auf – ein hochqualifizierter Bauunternehmer. Nach 4 Monaten kehrte die Mutter zurück in die Harzer Wohnung, und Mutter und Sohn waren wieder vereint. Ca. 1 Jahr später wurde die Mutter für längere und nicht absehbare Zeit erneut in eine Psychiatrische Anstalt eingewiesen.

Dann nahm Klaus ein anderer Onkel nach Australien, d.h. Sydney auf. Dort wurde er auch in der Großen Synagoge von Sydney Bar Mitzwa gefeiert!

Ende 1954 kehrte der Junge nach Deutschland zurück, das Schulleben nahm seinen Lauf bis der australische Onkel der Meinung war, Klaus müsse auch fließend Französisch lernen.

So ging er für ein weiteres Jahr nach Paris um sich entsprechend Sprachkenntnisse anzueignen. Bei einem nächtlichen Besuch in «Les Halles», den Markthallen von Paris, wurde der Pass entwendet, und so kehrte Klaus in den Harz zur Mutter zurück, allerdings recht abenteuerlich über die «schwarze» Grenze bei Saarbrücken.

Nach Beendigung der Schule (ohne Abitur) trat er in die Bundesmarine ein, und wurde recht bald – wegen der guten Sprachkennnisse nach USA versetzt und ein Jahr später an das Amt des Marine-attaché nach London an die Deutsche Botschaft. Etwas später auch eine Anstellung in Indien.

«Das werden wir schon sehen…»:

Freiburg und Emmendingen

In Berlin (um diese Zeit war seine Mutter bereits aus dem Krankenhaus entlassen worden) studierte Klaus wieder und erlernte neue Berufe: Tischler, Möbelverkäufer, Architekt. 1964 siedelte Teschemacher in die südbadische Stadt Lörrach um, wo er bei einem Möbelvertriebsunternehmen tätig war. Dort heiratete er, aber seine Frau verstarb 1970 und hinterließ ihm zwei Söhne. 1971 musste er sich auch von seiner Mutter verabschieden.

1972 setzte Teschemacher sein Studium fort – zuerst in Freiburg, in der pädagogischen Hochschule (Theologie, Soziologie und Psychologie), dann an der Universität Tübingen (Sonderpädagogik, d. h. die Kunst, kranke und behinderte Kinder zu lehren, und Judaistik). Die letzten Semester verbrachte er in Jerusalem (Holocaust-Studien) und dann wieder in Freiburg (Geschichte und Völkerkunde).

1979 siedelte Klaus nach Emmendingen um, wo er bis 1996 an einer Schule in mehreren Fächern Unterricht erteilte. Hier, in Emmendingen, heiratet er wieder, Klaus und Uta bekommen eine Tochter.

Seit 1972 ist Klaus Teschemacher mit der Israelitischen Gemeinde Freiburg verbunden. Damals zählte die Gemeinde um die 200 Mitglieder, u.a. einige derjenigen, die diese Gemeinde 1945 neu gründeten. Alle sieben Wochen wurden sie vom liberalen Rabbiner Levinson besucht, der sieben badische Gemeinden betreute. Der Oberkantor Blumberg erschien häufiger – alle zwei Wochen. Wenn er fehlte, trat Schnurrmann vor die Tora: er sang und las aus der Tora vortrefflich vor. Jedes Mal herrschte aber Unsicherheit darüber, ob am Schabbat ein Minjan anwesend sein wird. Deswegen waren die Voraussetzung zur Mitgliedschaft in der Gemeinde nicht so streng – sowohl für Männer als auch für Frauen. Sonst würde sicher nie ein Minjan zusammenkommen.

1977 zeigte Altmann, der damalige Vorsitzende der Freiburger Gemeinde, Klaus das Modell der neuen Synagoge. Sie hatte unglaubliche 120 Plätze! Teschemacher konnte sich das Lachen nicht verkneifen. «Das werden wir schon sehen», erwiderte der alte Altmann mit einem Lächeln.

Das neue Synagogengebäude wurde 1987 eröffnet. Im Gebetssaal versammelten sich alle Obrigkeiten: der Oberbürgermeister, christliche Geistliche, Vertreter diverser Gesellschaften. Juden waren durch höchstens zwei bis drei Personen vertreten: den Landesrabbiner, den Oberkantor. Die restlichen Juden (unter ihnen auch der Assistent von Heinz Galinski) wurden im Sitzungssaal (jetzt Gertrud-Luckner-Saal) untergebracht, wo das Geschehen live ausgestrahlt wurde. Klaus war darüber so verärgert, dass er hatte sogar vor, aus der Gemeinde auszutreten!

Das Synagogengebäude war wirklich groß und schön, nur wirkte es als ein Mausoleum, denn abgesehen vom Schabbat wurde es lediglich einmal wöchentlich für die Vorstandssitzungen um 45 Minuten genutzt. Das war alles! Dann meinte Teschemachers Frau zu ihm: «Meckere nicht herum, mache etwas, damit es anders wird!» Danach trat Teschemacher bei der Vorstandswahl an und gewann sie. In den Vorstand gewählt wurden außer ihm Frau Soussan, die Frau des Rabbiners, und D-r Farrokpur. Zu diesem Zeitpunkt hatte die Gemeinde immer noch ungefähr 200 Mitglieder.

Die Vorstandswahl fand am 6. Dezember 1990 statt, und nach genau einer Woche – am 13. Dezember – erschien die Familie von Wadim Hersonski vor Klaus: Wadim selbst, seine Frau, der Sohn und die Tochter. In Moskau haben sie einen Austauschschüler aus Lörrach aufgenommen und boten sich dann alle für einen Gegenbesuch an. Nun sind sie hier und wollen nicht zurück in die UdSSR, wo Antisemitismus und Vorpogromstimmungen angeheizt werden.

Und dann ging es los – eine Familie nach der anderen: Ingenieure, Lehrer, Buchhalter – alle möglichen Leute! Eines nach dem anderen füllten die Juden Wohnheime in Freiburg und Umgebung (Kenzingen, Weil, Rheinfelden, Rheinweiler, Bad-Krozingen). Einem quellten damals natürlich fast die Augen aus den Höhlen, aber dank der Unterstützung durch die Stadtbehörden wurden nach und nach neue Wohnungen gefunden (die französischen Kasernen wurden eben frei) und andere Fragen geklärt, vor allem Status– und Visafragen. Eine große Hilfe war der Gemeindebus, mit dem alle Willigen zum Gebet, zum Einkaufen und zu den Stadtämtern gebracht wurden.

Für Teschemacher selbst bestand die Schwierigkeit darin, dass er bis 1996 die Tätigkeit in der Gemeinde mit der Arbeit an der Schule kombinierte. Der Arbeitstag dauerte nahezu rund um die Uhr!.. Allerdings war diese Arbeit inspiriert und gottgefällig: nicht nur die soziale Arbeit, sondern auch das Kulturleben (Konzerte, Ausstellungen, Arbeitsgemeinschaften, Aufstockung der Bibliothek) in der Gemeinde wurden auf ein neues Niveau erhoben.

Selbstverständlich war bei weitem nicht alles erfreulich. Einmal ging Klaus zusammen mit einer Familien in ein Lebensmittelgeschäft und war erschüttert, als er sah, dass diese Leute Schweinewurst kauften. Das war ein traumatisches Erlebnis für ihn, aber dadurch begann er das Phänomen «sowjetische Juden» besser zu verstehen.

Übrigens wurde die Kaschrut in der Gemeinde Freiburg streng genommen nicht eingehalten. Die nächst gelegenen koscheren Läden befanden sich in Straßburg und Basel und waren extrem teuer. Die Freiburger Gemeinde konnte sich koschere Würstchen nur einmal im Jahr, zu Rosch Haschana, leisten. Aber sogar damit gab es Schwierigkeiten – einmal wollten die Schweizer Grenzbeamten die Würstchen nicht über die Grenze durchlassen. Man hat sie damals mit großen Mühen «verteidigt»…

Nicht nur Neuankömmlinge, sondern auch Alteingesessene machten Teschemacher das Herz schwer. Viele von ihnen zischelten über die Neulinge: «Sie kennen die Religion nicht. Sie beherrschen die Sprache nicht. Sie überfluten unser Land!..» Solchen Empörten rieb Teschemacher ihre eigene – von ihnen bereits vergessene – Migrantenvergangenheit gerne unter die Nase (selbst unter den alten Gemeindemitgliedern gab es nur wenige uransässige Freiburger Juden).

Probleme bereiteten auch die neuen Mitglieder: Einer von ihnen war besonders aktiv und schlug vor, für ihn bei den Wahlen zu stimmen und falls er gewählt wird, wird er jedem seinen Wähler 3500 DM geben (er war überzeugt, durch die Gemeinde sollen Millionen fließen). Gewählt wurde er nicht, so suchte er sein Glück woanders: Versicherungen.

Teschemacher lebte in Emmendingen und war im Vorstand der Gemeinde Freiburg zwei Legislaturperioden lang tätig (in der zweiten Legislaturperiode hatte die Frau des Rabbiners den Vorsitzendenposten inne). Dann wurde es klar, dass in der Umgebung Bedarf nach weiteren Gemeinden bestand. 1995 wurden sie auch gegründet – in Lörrach und in Emmendingen, wo Klaus lebte. Und dahin, nach Emmendingen, wo zu diesem Zeitpunkt bereits 80 Juden lebten, verlegte er den Fokus seiner Mühen und Sorgen. Er ist der eigentliche Gründer nicht nur der Gemeinde und der Synagoge, sondern auch des Vereins für jüdische Geschichte und Kultur Emmendingen und sogar des Jüdischen Museums Emmendingen. Seine Frau Ute Teschemacher – auch eine Lehrerin, die 15 Jahre lang zur Gemeindevorsitzenden gewählt wurde – leistete ihm immer Beistand. Als sie sich beide im Mai 2010 aus ihrer Tätigkeit in der Gemeindeleitung verabschiedeten, zählte die Gemeinde schon 360 Mitglieder.

Klaus Teschemacher führt heute immer noch gerne Besucher durch die Freiburger Synagoge und erinnert sich an ihre Geschichte, die er selbst mitgestaltet hatte.

Er selbst gehört nun mit aller Recht zur Geschichte der Gemeinde und darf das Lächeln und den Spruch «Das werden wir schon sehen!..» vom Altvorsitzenten Altman übernehmen.

АННА ИОСИФОВНА РЕЗНИК:

«ТОЛЬКО ИНИЦИАЛЫ…»

(МИНСК – АГРЫЗ – КАЗАНЬ – МОСКВА – ФРАЙБУРГ – МЮНХЕН)

Минск

Анна Иосифовна Резник родилась в 1917 году в Минске, старшая дочь. К этому времени была установлена граница, и все ее родственники в одночасье оказались за кордоном, в Польше – в местечке (теперь это райцентр) Ивенец Барановичской области. Ни дедушки, ни бабушки поэтому у нее рядом по жизни не было. Оба дедушки, кстати, были «служителями культа»: один резник, другой раввин.

Впрочем, когда отец женился на маме, то в семье оказались еще бабушка и мамин глухонемой младший брат, который погиб в Минске. Семья была хорошая, дружная: Аня была старшей, кроме нее еще средняя сестра и младший брат (обоих уже нет в живых).

Отца, неудавшегося нэпмана, в 1933 году арестовали, искали золото: продержали 2 месяца в тюрьме, там он заразился сыпным тифом и через две недели после освобождения умер от тифа. Ане тогда было 16 лет.

Мама окончила в Смоленске гимназию экстерном, ездила туда сдавать экзамены. Она была учителем русского языка, человеком очень грамотным. Потом закончила курсы фрибеличек (дореволюционное понятие для воспитателей детских садов, которое происходит от имени немецкого педагога Фрёбеля) и работала в детском саду.

Аня окончила Минский юридический институт с отличием, а в 1939 году поступила в московскую аспирантуру – в Институт Министерства юстиции. Но пришлось отказаться и вернуться в Минск: мама в одиночку элементарно не могла прокормить всю семью. В 1941 году стало полегче, и Аня вернулась в институт: работала ассистентом на кафедре уголовного права, вела практические занятия со студентами и даже успела сдать кандидатские минимумы – по марксизму и по уголовному процессу.

Анна Резник c сестрой Лилей и братом Момой / Anna Resnik mit Geschwister Lilja und Moma (8 Februar 1942, Agryz)

После аннексии Восточной Польши в 1940 году впервые появилась возможность съездить к родственникам: для этого ничего не требовалась, только купить билет. В 1941 году Аня съездила к ним и даже дважды: один раз в Радашковичи и еще раз – в Ивенец. Встретилась со своей тётей, о которой ничего не знала. У той была уже большая семья – пятеро детей, внуки: с 1917 года выросло целое поколение! Познакомилась с двоюродными братом и сестрой. Из второй поездки в Западную Белоруссию она вернулась только 11 июня 1941 года.

Все эти родственники потом погибли: в одних только Радашковичах – 11 человек! И только двоюродные сестра и брат бежали из местечка и спаслись: потом они работали в Ивановской области воспитателями в детском доме.

Перед войной мама работала уже заведующей одним из детских садов в Минске: из-за садика, собственно, она и погибла.

Дело было так. За 5 дней до войны она вывезла свой детский сад за город, на дачу – всего в 18 км от Минска, в Ратомке. Это была большая удача, это не всем детсадам удавалось. Возвращаясь 23 июня в город за продуктами для детей, она узнала о начале войны. Вечером стали приходить родители, в Минске 23-го было еще спокойно. И решено было маму отправить за детьми в Ратомку, а поезда, паровики, уже не ходили. Анна посадила ее в машину, за которую заплатила 100 руб. (по тем временам колоссальные деньги!). Доехала ли мама до места или не доехала – никто не знает, но машина не успела отъехать от дома, как Минск начали бомбить. Это была страшная бомбежка: с 10 утра до 10 вечера непрерывно. Все стояли и ждали: на кого сейчас упадет бомба?..

Татария

Вечером, когда бомбежка прекратилась, весь город горел! Тогда Анна с младшими решили к ней пойти в Ратомку, пешком. Пересидели ночь в лесу под городом. Утром вышли на дорогу, но вся дорога была запружена отступающими войсками, причем буквально впритирку, так что пробиться через этот колоссальный человеческий массив было невозможно. Пришлось развернуться и слепо двигаться с этим потоком – и еще надеяться, что детский сад вывезли: как можно себе представить иное? (Что на самом деле там произошло – с этим садом и с мамой – так никто никогда и не узнал).

Три недели две сестры и брат двигались по Белоруссии на восток – в туфлях на высоком каблуке, без продуктов, без одежды – только с ручным дамским портфельчиком с фотографиями и документами и еще с полкило сахарного песка.

Анна Резник (справа) в форме советника юстиции / Anna Resnik in der Uniform des Justizrates (1944)

Сахар растворяли в воде и пили. Ни еды, ни денег не было. Никто организованно не кормил, разжигали костры, варили что-то, какой-то суп, от которого брат отравился и двигался дальше уже с температурой 40. Где-то подавали чашку молока, где-то что-то еще, просто жалели беженцев-оборванных. Спали вповалку, на голой земле. Как, каким чудом они выстояли и выжили в эти три недели, понять невозможно!

И все-таки они дошли до Рославля Смоленской области, это было 13 июля. Оттуда на угольных платформах добрались до эвакопункта в Мичуринске, где зарегистрировались как эвакуированные. Направление получили в Казань, куда прибыли уже в августе.

У Анны в портфеле был диплом юриста. С ним ее приняли в прокуратуру Татарской республики и направили на работу в районную прокуратуру, помощником прокурора. В город Агрызе на Транссибирской магистрали она проработала два долгих года.

То, что она еврейка, Анна знала со своего первого дня. Лет в семь родители пригласили ей учителя, и она год занималась ивритом. Потом учитель уехал в Палестину, как тогда говорили, а занятия прекратились.

А вот с антисемитизмом впервые столкнулась именно в эвакуации (в Минске – в школе и в институте – антисемитизма не было). Вот такой, например, эпизод.

Анна работала уже помощником прокурора, и ей нужно было снять квартиру. Татарка, у которой она хотела снять комнату, приняла ее с распростёртыми объятиями – как же: помощник прокурора, большой начальник! И говорит: «Тут приходили экуированные яуреи, – но я их не пустила». – «Ах так? Тогда и я к вам не пойду: я тоже еврейка».

Тёмная неграмотная татарка, не видевшая евреев никогда в жизни, но у неё тем не менее настрой этот уже был.

Начальник Анны, районный прокурор, был тоже татарином. Были еще следователь, был и судья, все татары. Но со стороны коллег никакого антисемитизма не было.

Потом пришёл новый прокурор республики и выбрал себе четырёх юристов, для того, чтобы укрепить работу центрального аппарата, который весь был татарский. Сам он был из Украины, ему нужен был русскоговорящий аппарат, грамотные юристы. Он выбрал четырёх девочек, в том числе и Анну. Так в 1943 году она оказалась в Казани, в центральном аппарате Прокуратуры Татарии.

В Казани Анна работала сначала прокурором следственного отдела (аппаратная работа). Потом отвели отдельный участок – прокурор по делам несовершеннолетних: прокуратура обратила свой взор на состояние детских колоний и т. п.

Анна Резник c детьми Львом и Инной / Anna Resnik mit ihren Kinder Lev und Inna (1954)

О Холокосте не знали почти ничего. Но знали, что создают гетто, что заставляют носить жёлтые звезды. И в 1943 году Анна все ещё надеялась, что найдёт мамин детский сад, что он был вывезен (вывозили же какие-то предприятия, учреждения!).

В 1944 году, после того как освободили Минск, Анна с сестрой стали писать запросы. И кто-то прислал открытку: ваша мать была вместе с другими стариками сожжена в каком-то сарае. Когда закончилась война, Анна ездила туда, была на многих могилах. Но подробнее узнать ничего не удалось.

В Минск она приезжала много раз, однажды приехали туда все трое. Их дом в Минске уцелел, они несколько раз пытались в него попасть, но новые жильцы не пустили.

Москва

В 1945 году Анна, теперь уже Анна Иосифовна, вышла замуж за москвича и прожила в столице всю дальнейщую жизнь до переезда в Германию. С мужем она познакомились в Москве, куда приехала на совещание в Прокуратуру Союза по делам несовершеннолетних: она выступала с докладами по пяти вопросам повестки дня.

С мужем у нее была как бы общая беда – его мать тоже погибла в Минске. Сам он закончил Авиационный институт и работал в НИИ-17, участвовал в создании этого института, возглавлял в нем отдел информации. Кроме того, занимался литературой, год учился в Литературном институте, был очень интересным и способным человеком. Он умер в 1984 году в возрасте 70 лет.

Переехать в Москву было непросто. По закону могли и не отпустить с работы, а за самовольное оставление рабочего места могли даже судить. Вышла она из этого положения просто: дала почувствовать прокурору Татарии, русскому по фамилии Садовничий, что он антисемит.

Выслушав ее рассказ о том, какую тяжёлую эвакуацию она пережила, он скривился и сказал: «Что, бежали?» И тут Анна не сдержалась и твердо сказала: «А что, кому-нибудь было бы интересно, чтобы ещё одна еврейская голова полегла?»

Он тут же и подписал ее заявление, а мог бы и задержать, потому что по делам несовершеннолетних было много работы – целый воз! А в 1946 году в татарской Прокуратуре произошел полный погром: уволили почти всех евреев, кто был в аппарате.

Сестра осела в Омске, брат – во Львове, а Анна Иосифовна переехала в Москву. И тут же столкнулась со следующим антисемитом – прокурором Московской области. С поиском работы в Москве ей протежировала бывшая начальница – Фаина Яковлевна Файбишевская, начальник группы по делам несовершеннолетних прокуратуры республики. Очень умная пожилая женщина, она позвонила прокурору Московской области и предложила ее кандидатуру. «А как фамилия?», – спросили ее на том конце провода. «Резник» (эта фамилия такая неопределённая!). Тогда он её спрашивает: «А имя, отчество?» А она, глядя на протеже и улыбаясь, говорит: «Вы знаете, у меня только инициалы».

А ему нужны были работники! Это была совершенно каторжная работа – прокуроры уголовно-судебного отдела: давать заключения в областном суде по делам, приезжать в прокуратуру и отчитываться, причём по всем абсолютно делам, которые рассматривал кассационный состав!

В общем, Анна Иосифовна там проработала около года, ушла в декрет, родила сына и больше туда уже не вернулась. Через два года ее приняли в члены Московской коллегии адвокатов. И с 1948-го и до 1996-го – почти 50 лет! – она проработала в этой коллегии, в одной и той же консультации, вела любые дела – и уголовные, и гражданские: доросла до заместителя заведующего.

В течение почти 30 лет была одной из тех, кто тянул коллегию. Общий стаж ее работы – около 60 лет!

Фрайбург

Но настал момент, когда пришлось уехать. Уезжали 22 мая 1996 года, а еще 16 мая у Анны Иосифовны был приговор по делу! Было ей тогда без малого 80 лет!

Сначала жили во Фрайбурге, теперь в Мюнхене.

Приехать в Германию после всех потерь – матери, почти всех родственников – было психологически очень сложно. Но то, как немцы принимали евреев из бывшего СССР, вызывает у нее уважение. Как вызывает его и то, как немцы относятся к теме Холокоста. За годы, прожитые в Германии, с антисемитизмом она ни разу не сталкивалась.

Внук и внучка закончили в Германии университеты, оба кандидаты наук, способные ребята. Сын, хотя и остался в Москве, но часто приезжает. Он занимается издательством и часто бывает во Франкфурте на книжной ярмарке.

В 2012 году Анна Иосифовна и сама написала книгу о своей жизни – писала не для всех, а для своих, для семьи прежде всего.

13 февраля 2016 она отпраздновала свое 99-летие!

ANNA IOSSIFOWNA RESNIK:

«NUR INITIALEN…»

(MINSK – АGRYS – KASAN – MOSKAU – FREIBURG – MÜNCHEN)

Minsk

Anna Iossifowna Resnik wurde 1917 in Minsk geboren und war die älteste Tochter der Familie. Zu diesem Zeitpunkt war schon die Grenze gezogen worden, und alle ihre Verwandten befanden sich von heute auf morgen «hinter dem Kordon», und zwar in Polen – in der Kleinstadt (heutzutage ist das ein Rayonzentrum) Iwenec im Gebiet Baranowitschi. Deswegen wurden sie ihr Leben lang weder von Opa noch von Oma begleitet. Die beiden Opas waren übrigens «Religionsdiener»: der eine war Schächter, der andere – Rabbiner.

Als der Vater die Mutter heiratete, wuchs die Familie noch um die Oma und um den taubstummen kleinen Bruder der Mutter, der später in Minsk umkam. Das war eine gute, einträchtige Familie. Anja war das älteste Kind, und sie hatte noch eine mittlere Schwester und einen jüngeren Bruder (die beiden sind nicht mehr am Leben).

Der Vater, ein gescheiterter Nepmann, wurde 1933 verhaftet, es wurde nach Gold gesucht: man hielt ihn 2 Monate lang im Gefängnis fest, dort steckte er sich mit Flecktyphus an und starb daran 2 Wochen nach seiner Entlassung aus der Haft. Anja war damals 16 Jahre alt.

Mama absolvierte das Gymnasium in Smolensk extern, sie reiste regelmäßig hin, um Prüfungen abzulegen. Sie war Russischlehrerin und eine sehr gebildete Person. Dann beendete sie einen Fröbelitschka-Kurse (Fröbelitschka nannte man vor der Revolution Kindergartenerzieherinnen – nach dem deutschen Pädagogen Fröbel) und war in einem Kindergarten tätig.

Anja absolvierte die Minsker juristische Hochschule mit Auszeichnung und fing 1939 an, am Institut des Justizministeriums in Moskau zu promovieren. Aber schnell musste sie darauf verzichten und nach Minsk zurückkehren: Die Mutter konnte die ganze Familie alleine nicht ernähren. 1941 wurde das Leben besser, und Anja ging wieder ans Institut. Sie war als Assistentin am Lehrstuhl für Strafrecht tätig, erteilte ihren Studenten praktischen Unterricht und legte sogar die ersten benötigten Doktorandenprüfung im Marxismus und im Strafverfahren ab.

Nach Annexion Ostpolens 1940 wurde es zum ersten Mal möglich, die Verwandten zu besuchen: Dafür brauchte sie lediglich nur Fahrkarte zu kaufen. 1941 besuchte Anja die Verwandten sogar zweimal: zuerst reiste sie nach Radaschkowitschi und dann nach Iwenec. Sie traf sich mit ihrer Tante, von der sie früher nichts wusste. Diese hatte schon eine große Familie: fünf Kinder und mehrere Enkelkinder. Denn seit 1917 wuchs schon eine ganze Generation auf! Anja lernte auch ihren Cousin und ihre Cousine kennen. Von der zweiten Reise ins Westliche Weißrussland kehrte sie erst am 11. Juni 1941 zurück.

Alle diese Verwandten kamen dann ums Leben: allein in Radaschkowitschi waren das 11 Personen! Nur der Cousin und die Cousine flohen aus der Stadt und retteten sich. Später arbeiteten sie in einem Kinderheim im Gebiet Iwanowo als Erzieher und Erzieherin.

Vor dem Krieg leitete Anjas Mutter ein Kindergarten in Minsk. Wegen dieser Tätigkeit hat sie eigentlich ihr Leben verloren.

So ist es passiert. 5 Tage vor dem Krieg brachte sie ihren Kindergarten ins Freie, auf eine Datscha in Ratomka, die nur 18 km von der Stadt entfernt lag. Das war ein großes Glück, denn nicht allen Kindergärten gelang das. Als sie am 23. Juni in die Stadt zurückkehrte, um Lebensmittel für die Kinder zu holen, erfuhr sie vom Kriegsbeginn. Am Abend kammen die Eltern von den Kindern, am 23. Juni war es noch ruhig in Minsk. Es wurde beschlossen, dass die Mutter nach Ratomka geht, um die Kinder abzuholen, aber es fuhren schon keine Züge mehr. Anna arrangierte ein Auto für die Mutter und zahlte dafür 100 Rubel, was damals eine Menge Geld war. Niemand weiß, ob die Mutter am Zielort ankam, aber sobald sich das Auto vom Haus entfernte, begann man Minsk zu bombardieren. Das war ein schrecklicher Angriff: Er dauerte ununterbrochen von 10 Uhr morgens bis 10 Uhr abends. Alle standen da und warteten: Wen trifft die Bombe?..

Tatarien

Am Abend, als die Bombardierung vorbei war, brannte die ganze Stadt! Dann begab sich Anna mit der jüngeren Schwester und dem Bruder zur Mutter nach Ratomka – und zwar zu Fuß. Sie übernachteten im Wald nahe der Stadt. Am Morgen gingen sie auf die Straße, aber sie war durch die zurückziehenden Truppen verstopft, die hautnah aneinander schritten, so dass es unmöglich war, sich durch diese dichte Menschenmasse durchzukämpfen. Die Geschwister mussten umkehren, sich von diesem Strom blind mitreißen lassen und darauf hoffen, dass der Kindergarten doch in Sicherheit gebracht worden war – wie kann man sich ja etwas anderes vorstellen? (Was in Wirklichkeit mit dem Kindergarten und mit der Annas Mutter geschehen war, blieb bis heute ungeklärt).

Drei Wochen lang bewegten sich zwei Schwestern und der Bruder durch Weißrussland gen Osten – in den Stöckelschuhen, ohne Lebensmittel, ohne Kleidung, nur mit einer kleinen Damen-Aktentasche mit Fotos, Papieren und einem halben Kilo Streuzucker.

Den Zucker lösten sie im Wasser und tranken die Lösung. Sie hatten weder Essen noch Geld. Es gab keine organisierten Mahlzeiten, sie legten Feuer an, kochten etwas – eine Suppe. Bei einer solchen Suppe holte sich der Bruder eine Lebensmittelvergiftung und musste den Weg mit dem Fieber von 40ºC weitergehen. Mal reichte man ihnen eine Tasse Milch, mal noch was: die Menschen hatten Mitleid mit zerlumpten Flüchtlingen. Sie schliefen in einer Reihe hingestreckt, auf der bloßen Erde. Es ist unbegreiflich, wie sie diese drei Wochen überstanden und überlebt haben!

Bei solchen Umständen erreichten sie am 13. Juli die Stadt Roslawl im Gebiet Smolensk. Von dort gelangten sie auf Flachwagen mit Kohlen zum Evakuierungspunkt in Mitschurinsk, wo sie als Evakuierte angemeldet wurden. Sie wurden nach Kasan gesendet und kamen dort erst im August an.

Ihr Juristin-Diplom hatte Anna in ihrer Aktentasche mitdabei. Damit wurde sie bei der Staatsanwaltschaft der Tatarischen Republik angestellt und bekam eine Stelle als Assistentin eines Rayon-Staatsanwaltes zugewiesen. Zwei lange Jahre arbeitete sie in der Stadt Аgrys an der Transsibirischen Eisenbahn.

Анна Резник с мужем Федором / Anna Resnik mit ihrem Mann Fedor (1946)

Seit ihrem ersten Lebenstag wusste Anna, dass sie Jüdin war. Als sie ca. sieben Jahre alt war, stellten ihre Eltern einen Lehrer für sie ein, mit dem sie ein Jahr lang Hebräisch lernte. Dann wanderte der Lehrer nach Palästina aus (wie es damals hieß), und der Unterricht hörte auf.

Mit Antisemitismus wurde sie zum ersten Mal konfrontiert, als sie evakuiert war (in Minsk gab es keinen Antisemitismus – weder in der Schule noch an der Hochschule). Es ereignete sich zum Beispiel Folgendes.

Anna war bereits als Assistentin des Staatsanwaltes tätig und brauchte eine Wohnung. Eine Tatarin, bei der sie ein Zimmer mieten wollte, empfing sie mit offenen Armen – in ihren Augen war ja Anna eine große Chefin. Dann sagte sie aber: «Es kamen einmal evakuierte Juden, aber ich ließ sie bei mir nicht wohnen». – «Ach so? Dann werde ich bei Ihnen auch nicht wohnen: Ich bin auch Jüdin». Diese einfältige und ungebildete Tatarin, die nie in ihrem Leben Juden gesehen hatte, war nichtsdestotrotz so eingestellt.

Der Chef von Anna, der Bezirks-Staatsanwalt, war auch ein Tatar. Der Ermittlungsführer und der Richter waren auch Tataren. Jedoch spürte Anna keinen Antisemitismus seitens der Kollegen.

Dann kam der neue Staatsanwalt der Republik und wählte für sich vier Juristen, um den ausschließlich aus Tataren bestehenden Zentralapparat zu stärken. Er stammte aus der Ukraine und brauchte den russischsprachigen Apparat und fachkundige Juristen. Er wählte vier junge Frauen, unter ihnen auch Anna. So fand sie sich 1943 in Kasan, im Zentralapparat der tatarischen Staatsanwaltschaft.

In Kasan war Anna zuerst als Staatsanwältin der Ermittlungsabteilung tätig (Arbeit im Apparat). Dann wurde ihr ein gesondertes Arbeitsgebiet zugeteilt – Staatsanwältin für Minderjährige: in den Fokus der Staatsanwaltschaft trat der Zustand der Jugendkolonien u. ä.

Анна Резник (2010-е) / Anna Resnik (2010er)

Vom Holocaust wusste man nahezu nichts. Man wusste allerdings, dass Ghettos geschaffen wurden und Juden «Gelbe Sterne» tragen mussten. 1943 hoffte Anna immer noch, Mamas Kindergarten aufzufinden, sie hoffte, er wäre evakuiert worden (manche Unternehmen und Anstalten waren ja evakuiert worden!).

Nach der Befreiung von Minsk im Jahr 1944 schrieben Anna und ihre Schwester mehrere Anfragen. Und von irgendjemand kam eine Postkarte, auf der es stand, dass ihre Mutter zusammen mit anderen Alten in einer Scheune verbrannt wurde. Nach dem Krieg ging Anna hin, besuchte mehrere Gräber. Aber sie erfuhr nichts Näheres.

Sie kam mehrmals nach Minsk, einmal reisten die Geschwister zu dritt. Ihr Haus in Minsk blieb verschont, sie versuchten es, dort einige Male reinzukommen, es zu betreten, aber die neuen Bewohner ließen sie nicht rein.

Moskau

1945 heiratete Anna – jetzt schon Anna Iossifowna – einen Moskauer und lebte in der Hauptstadt ihr ganzes Leben lang bis sie nach Deutschland kam. Ihren künftigen Ehemann lernte sie in Moskau kennen, wo sie bei einer Konferenz der Unionsstaatsanwaltschaft für Minderjährige Vorträge zu fünf Tagesordnungspunkten hielt.

Sie und ihr Mann hatten ein gleiches Unglück – seine Mutter kam auch in Minsk ums Leben. Er absolvierte das Luftfahrthochschule und war am Forschungsinstitut 17 tätig, nahm an der Gründung dieses Instituts teil und leitete die Informationsabteilung daran. Darüber hinaus beschäftigte er sich mit Literatur, studierte ein Jahr lang am Literaturinstitut, war eine sehr interessante Person und ein fähiger Köpf. Er starb im Jahre 1984 im Alter von 70 Jahren.

Es war nicht so einfach für Anna, nach Moskau umzuziehen. Nach dem Gesetz, war es ihrem Arbeitgeber möglich, ihr Arbeitsverhältnis nicht zu kündigen, und für das eigenmächtige Verlassen des Arbeitsplatzes konnte sie sogar vor Gericht gestellt werden. Sie löste dieses Problem ganz einfach: Sie ließ den Staatsanwalt Tatariens, den Russen namens Sadownitschi, spüren, dass er ein Antisemit war.

Nach ihrer Erzählung über die schwere Evakuierung, die sie überlebte, zog er ein schiefes Gesicht und meinte: «Was, sind Sie geflohen?» Und da ließ sich Anna hinreißen und sagte entschieden: «Hätte es aber jemanden interessiert, ob noch eine Jüdin ums Leben gekommen wäre?»

Er unterzeichnete sofort ihren Kündigungsantrag, obwohl es in seinen Händen lag, nicht zu kündigen – in Sachen Minderjährige gab es noch eine Menge Arbeit zu erledigen. Und 1946 wurde die tatarische Staatsanwaltschaft einem totalen Pogrom ausgesetzt: beinahe alle im Apparat tätigen Juden wurden entlassen.

Обложка книги А.И. Резник / Umschlag des Buches von A.I. Resnik (2012)

Die Schwester zog nach Omsk, der Bruder wurde in Lemberg sesshaft, und Anna Iossifowna siedelte nach Moskau um. Dort lief sie noch einem Antisemiten – dem Staatsanwalt des Gebiets Moskau – in die Arme. Bei der Arbeitssuche in Moskau wurde sie von ihrer ehemaligen Chefin – Faina Jakowlewna Fajbischewskaja, der Leiterin des Referats Minderjährige der republikanischen Staatsanwaltschaft – protegiert. Diese äußerst intelligente ältere Frau rief den Staatsanwalt des Gebiets Moskau an und schlug die Kandidatur von Anna vor. «Wie heißt sie mit Nachnamen?», fragte der Herr am anderen Ende der Leitung. «Resnik» (dieser Nachname lässt aber nicht auf die Herkunft seiner Trägerin schließen). Dann fragt der Staatsanwalt: «Wie lautet ihr Vor– und Vatersname?» Frau Fajbischewskaja guckte auf ihre Protegée und meinte mit einem Lächeln: «Sehen Sie, ich kenne nur die Initialen davon».

Und er brauchte dringend Personal! Das war eine Kärrnerarbeit schlechthin – Staatsanwältin der Straf– und Gerichtsabteilung. Sie musste vor dem Gebietsgericht Gutachten in allen Sachen erstatten, aber auch in die Staatsanwaltschaft kommen und dort Berichte erstatten – und dabei absolut in allen Sachen, über die das Kassationsgericht verhandelte!

Kurz und gut arbeitete Anna Iossifowna dort rund ein Jahr lang, ging in Karenz, brachte einen Sohn zur Welt und ging nie wieder dorthin zurück. Nach zwei Jahren trat sie ins Moskauer Rechtsanwaltskollegium ein. Von 1948 bis 1996 – fast 50 Jahre lang! – war sie in diesem Kollegium tätig, und zwar immer in derselben Beratungsstelle. Sie führte sowohl Straf-, als auch Zivilsachen und wurde mehrmals bis zur stellvertretenden Leiterin befördert. Nahezu 30 Jahre lang war sie eines der «Arbeitstiere» im Kollegium. Die Gesamtdauer ihrer Berufstätigkeit beträgt ca. 60 Jahre!

Freiburg

Es wurde aber Zeit auszuwandern. Sie fuhren am 22. Mai 1996 weg, und noch am 16. Mai wurde das Urteil in einer der von Anna Iossifowna geführten Sachen verkündet! Sie war damals knapp 80 Jahre alt!

Zuerst lebte die Familie in Freiburg, jetzt sind sie in München sesshaft.

Psychologisch war es sehr schwierig, nach allen Verlusten (Mutter, fast alle Verwandten) nach Deutschland zu kommen. Aber die Art und Weise, wie die Deutschen die Juden aus der ehemaligen UdSSR empfingen, imponiert ihr sehr – genauso wie die Haltung der Deutschen zum Holocaust. Während der in Deutschland verbrachten Zeit stieß sie nie auf den Antisemitismus.

Der Enkelsohn und die Enkeltochter absolvierten Unis in der BRD, die beiden sind promovierte Wissenschaftler und begabte Menschen. Obwohl der Sohn in Moskau blieb, besucht er sie häufig. Er ist Verleger und kommt daher häufig zur Frankfurter Buchmesse.

2012 schrieb Anna Iossifowna ein Buch über ihr Leben – nicht für jedermann, sondern für den nahen Kreis, vor allem für ihre Familie.

Am 13. Februar 2016 feierte sie ihren 99. Geburtstag!

БЕЙЛЯ МЕНДЕЛЕЕВНА И МОРДЕХАЙ ПИНХАСОВИЧ ПОЛЯНЫ:

МАРК ПАЛЫЧ И БЕЛЛА МАРКОВНА

(ПОЛОЦК – МОСКВА – КИСТЕНДЕЙ – ДУРАСОВКА – ИЖЕВСК – МОСКВА – ФРАЙБУРГ)

Расскажу немного о тех, кого знал ближе всех – о своих родителях. Каждый из них прожил свою долгую – без малого по 90 лет – жизнь, из них около 60, или две трети, они прожили вместе. Я не стану здесь углубляться в их психологию или душевные порывы, одной внешней канвы будет для этого очерка более чем достаточно.

Но начну с имен. Все привычно называли их по-европейски – Белла Марковна, Марк Павлович (Марк Палыч). Но их коренные, полученные при рождении имена – были другими, еврейскими: Бейля Менделеевна и Мордехай Пинхасович. Советский государственный антисемитизм давил на них, отрывая от корней и понуждая маскировать свое еврейство, заставил вносить поправки не только в бытование их имен, но и, как в случае отца, в паспорт. Многие шли еще дальше – и меняли в паспорте даже свою фамилию, не говоря о национальности.

Отец

Отец родился из них двоих первым: 6 февраля 1922 года – в Москве, куда его отец, мой дедушка, перебрался еще в 1915 году, воспользовавшись фактическим демонтажем Черты осёдлости. Он работал служащим в банке и обладал таким почерком, про который, наверное, и говорят с придыханием: каллиграфический (почерк, увы, по наследству не передается). Родом же дед был из Паневежиса, а его жена, моя бабушка Эмма, из местечка Долгиново в Белоруссии, где ее дед – Эйдельман – был известным раввином.

Жили они в коммуналке на последнем этаже огромного Бахрушинского дома на Болотной площади: окна смотрели прямо на сквер, за которым в 1930-е годы появился угрюмый силуэт «Дома на набережной», где проживала советская партийная элита. Учился он в школе № 19 на берегу Москва-реки, а его младший брат Ефим, родившийся на 4 года позже, в школе № 12 за каналом, вблизи начала Большой Полянки.

В августе 1939 года Марк поступил на дневное отделение МВТУ им. Н. Э. Баумана, которое и окончил в марте 1945 года. Во время эвакуации – со 2 апреля 1942 года и по 17 июня 1943 годов – училища вместе со студентами – в Ижевске судьба впервые свела его с моей мамой.

На титульной странице его трудовой книжки необычная комбинация профессий: «Фрезеровщик; Педагог». Но эвакуация для студенчества МВТУ именно такой и была – половина времени в аудиториях, половина – у станка, на номерном оружейном заводе.

В самом начале его трудовой карьеры стоял Татарский протезно-ремонтный завод в Казани, куда его направили на должность заведующего производством. Проработав в Казани около полугода, он был переведен в Москву, в Главное управление протезной промышленности Министерства социального обеспечения СССР (Главпротез, или главк).

В Главке он проработал около 8 лет – в 1947–1955 гг.: сначала главным технологом технического отдела, а затем главным механиком производственно-технического отдела. Именно на эти годы пришлось все мракобесие и вся борьба с космополитами

А потом его карьера разложилась еще на три разных отрезка длиной от 10 до 20 лет каждый. В 1955–1966 он был директором Экспериментального завода завод Центрального научно-исследовательского института протезирования и протезостроения в Реутово под Москвой. Затем, в 1966–1977 гг., он работал в самом этом институте в Москве: сначала руководителем лаборатории экспериментального протезирования, а затем – руководителем отдела научной информации и патентоведения. На этом же отрезке, в 1971 году, защитил диссертации на тему «Исследование элементов движений во фронтальной плоскости при ходьбе здоровых людей и протезированных».

Самый последний период оказался и самым долгим. В 1977–1996 гг. он был доцентом Московского государственного института культуры, преподавал информатику и теорию коммуникаций.

Мать

Белла Марковна (Бейля Менделеевна) Лондон родилась 18 марта 1923 года в Полоцке – некогда гордом престольном славянском городе, а в ее время – скромном белорусском городке, трудно отличимым от большого села. Дома, сады, заборы, собаки – все, как в деревне.

Дома ее звали Бэбой, а старшую сестру, Римму, родившуюся в куда как менее спокойном (1919) году, – Ривой. Тем не менее детство сестричек было безмятежным и счастливым.

Папа, опытнейший наборщик, работал в государственной типографии: и пусть зарплата была небольшой – всего 35 рублей, – но на жизнь в своем доме (Коммунистическая, 74) хватало: жили скромно, но хорошо. А мама – Лия (Лиза, Елизавета) Мордуховна – была домохозяйкой, очень вкусно готовила и этим немного прирабатывала: у нее столовалась учительница из музыкальной школы.

Когда Бэба пошла в школу, то каждый год получала похвальные грамоты с профилями вождей марксизма-ленинизма наверху. В 1941 году она уже заканчивала школу города Полоцка. 20 июня прозвучал последний звонок, выпускники получили на руки аттестаты, а вечером был выпускной бал. Как и все еврейские мальчики и девочки из ее класса, она мечтала о высшем образовании и собиралась в Москву. Назавтра, 21 июня, она отправила свой аттестат и другие документы для поступления в ВУЗ в Москву, своей старшей сестре Римме, которая уже училась в Инъязе и жила в институтском общежитии на Маросейке. Отправила с оказией – с учителем немецкого языка, послав вдогонку следующую и очень легкомысленную телеграмму: «Встречай немца скорым поездом» (Обошлось!).

А на следующий день уже вся страна встречала «немца» кровью и плотью…

26 июня из Полоцка уходил последний эшелон с военными, к нему прицепили несколько товарных вагонов для населения – в них-то Бэба и уехала с матерью в эвакуацию в Москву. В Полоцке оставался один отец. Эвакуация была ему заказана, да и дежурил он в типографии 26 июня и смог отпроситься только для того, чтобы проводить жену и младшую дочь. Он искренне верил, что немцев вот-вот остановят и погонят.

Последняя весточка от него – эта открытка, полученная старшей дочерью.

«Полоцк, Коммунистическая улица, 74.

Москва, Маросейка, Петроверигский пер., 6/8, к.207 –

Р. М. Лондон. 30 июня 1941 года

Полоцк 30.6. // Дорогая доченька! Последнюю твою открытку от 24 июня я получил, а мама и Бэба 26 июня поехали в Москву и я очень волнуюсь, что их еще нет у тебя. Я один остался дома. Город в опасности и не знаю, что делать. Около нас упала бомба и был пожар и много жертв. Умоляю тебя, когда получишь письмо, телеграфируй мне сейчас же, приехали ли они в Москву. Они, вероятно, застряли в дороге. // Дядя Мендель уехал внезапно до Москвы. Попытайся у него узнать, приехали ли они. От них ты узнаешь, где мама и Бэба. Папа. // Немедленно телеграфируй, если примут телеграмму».

15 июля в Полоцк вошли немцы, в городе встал гарнизон 201-й полевой охранной дивизии. По линии СД за порядок и за евреев «отвечала» айнзатцкоммандо 9. В начале августа выгородили для евреев два гетто – одно на окраине, другое в центре (в его зону вошли и Коммунистическая улица, и школа № 12), а в середине сентября всех перевели в новое гетто на кирпичном заводе возле военного городка Боровуха. Датами расстрелов полоцких евреев стали: начало августа, 21 ноября и 11 декабря 1941 года, а также (евреи-специалисты и их семьи) – 3 февраля 1942 года.

Совершенно очевидно, что Мендель Иосифович Лондон, разделив судьбу остальных полочан-евреев, погиб в одной из этих «акций». Страшная, ненавистническая война отняла у Беллы отца, о чем она долго не знала, но догадывалась, а саму ее – счастливую девчонку – превратила в несчастную, часто плачущую девушку, которой отныне самой приходилось решать все вопросы бытия.

В Смоленске она отправилась за кипятком и едва не отстала от поезда. Была бомбежка, после чего маршрут изменили, и поезд, не заезжая в столицу, покатил в Саратовскую область. С 4 июля по 14 августа 1941 года Белла работала конторщицей колхоза «20 лет Октября» в поселке-райцентре Кистендей, а затем в близлежащей Дурасовке, куда приехала из Москвы сестра Римма преподавать французский язык. Белла же стала секретарем Дурасовской психколонии и познала со своими сумасшедшими все муки ада. Однажды она с двумя сумасшедшими поехала в лес за дровами на телеге, запряженной двумя быками – «цоб-цобе», но быки не слушались, а у сумасшедших портилось настроение. Было страшно, но опять, слава Богу, обошлось.

В 1942 году она перевелась в Ижевск, где в эвакуации находился МВТУ, куда сестра еще в Москве передала ее документы на поступление. Там же она училась и работала лаборантом. Устроились жить и работать в общежитии для бывших уголовников: мама – комендантом (всю мамину физическую работу за нее по ночам, – чтобы никто не видел, – делали дочери), сестра – воспитателем, а Белла – библиотекарем. Жили втроем в одной комнатке, и каждый день славили бога, что никого не убили. А утром она уходила в институт на учебу.

А 17 июня 1943 года Белла вместе со всем институтом вернулась в Москву, мама и Римма приехали позже. Здесь начались новые невзгоды – с пропиской. Беллу прописали в Москву как студентку, Римму прописала одна родственница – небескорыстно, но прописала. А вот прописать маму никак не получалось. А без прописки не было и хлебной карточки, так что какое-то время жили на одну студенческую карточку.

Начальник паспортного стола говорил: «А пусть она едет туда, где жила до войны». Это куда же? Туда, где дом сгорел и где мужа убили?

Беба и Рива / Beba und Riwa (1940)

Белла Лондон и Марк Полян (Конец 1940-х)/ Bella London und Mark Polian (Ende 1940er)

Белла обратилась в редакцию «Красной Звезды» к Илье Эренбургу: тот дал ей номер телефона человека, который ей обязательно помог бы. Но Белла этим так и не воспользовалась, она решила вопрос сама и иначе: Белла обновила им всю наглядную агитацию чертежным шрифтом, после чего начальник паспортного стола прописал Елизавету Марковну.

Маму она поселила у себя в студенческом общежитии. Студенческая жизнь, учеба отнимали все время и силы, но и в посещении театров она себе не отказывала (входной билет тогда стоил 1 рубль). Сидела на ступеньках или стояла в проходе, а то и поклонники приглашали – их было немало, в том числе и Марк, мой отец. «Технология» приглашения была такой: позвонить Римме на работу и пригласить не ранее чем на завтра. А иногда было и по два варианта.

А однажды они были с Марком в Большом театре, где давали «Князя Игоря». И вдруг директор театра объявил, что объявляется перерыв на 45 минут, поскольку снаружи будет салют в честь Победы! Кончилась война!..

Когда отец сделал маме предложение, она согласилась. Переехала в Бахрушинский дом на Фалеевском, где ей, да и всем нам, предстояла еще дюжина лет в классической, по Ильфу и Петрову, густонаселенной коммуналке прежде чем мы переехали в полученную отцом квартиру на Ленинском проспекте (точнее, в две комнаты в трехкомнатной квартире).

Между тем и мамина трудовая жизнь распалась на несколько отрезков. Из МВТУ она перевелась в Московский автодорожный институт, по окончании которого работала экономистом на автобазе Министерства военно-морского флота, затем ревизором в Контрольно-ревизионном отделе Главмосавтотранса. В 1969–1978 гг. она старший инженер в Главном управлении международных автомобильных сообщений «Совтрансавто». И, уже будучи на пенсии, долго работала оператором Мострансагенства.

В Германии

Выйдя в середине 1990-х гг. на пенсию, Марк и Белла Полян решили присоединиться к фрайбургским Полянам, и 2 ноября 1998 года они пересекли границу Германии. Фрайбург и Фрайбургская община уже ждали их. Годы, что они прожили в Германии, они сами находили, быть может, самыми лучшими в своей жизни. Спокойный и размеренный быт без необходимости что бы то ни было организовывать, добывать и набирать себе запасы впрок, королевская медицина, ранее не представимые поездки по Германии и по европейским странам, близость к единственному сыну и его семье – все это создавало уют и ощущение качества жизни, пусть и стариковской. Мама немного говорила по-немецки, отец – старательно учился, но так и не выучился. Совершенно светский в России человек, на старости лет он полюбил походы в синагогу, не пропускал, если не болел, ни одного шаббата – повторял за кантором или за раввином непонятные слова и фразы и выстраивал какие-то свои, только им двоим и ведомые, отношения с еврейским Б-гом.

Почтовая карточка из Полоцка / Postkarte aus Polozk (30.Juni 1941)

2 октября 2011 года Марк Павлович Полян умер, а 30 октября 2012 года – умерла и Белла Марковна. Их могила из светлого розового песчаника на Фрайбургском еврейском кладбище – первая, где имена выбиты и на русском языке.

BEILJA MENDELEEVNA UND MORDEHAI PINCHASOWITSCH POLIAN'S:

MARK PALYTSCH UND BELLA MARKOWNA

(POLOZK – MOSKAU – KISTENDEJ – DURASOWKA – ISCHEWSK – MOSKAU – FREIBURG)

Ich möchte ein wenig von jenen berichten, die ich näher als alle anderen kannte – von meinen Eltern. Jeder von ihnen hatte ein langes Leben, je fast 90 Jahre, von denen sie 60 Jahre oder zwei Drittel zusammen lebten. Ich möchte mich hier in ihr inneres Leben oder in ihre seelischen Aufwallungen nicht vertiefen. Allein äußerer Leitfaden wird für diese Studie mehr als genügen.

Doch möchte ich mit den Namen beginnen. Die beiden wurden wie üblich auf europäische Art und Weise genannt – Bella Markowna, Mark Pawlowitsch (Mark Palytsch). Doch Ihre ursprünglichen bei der Geburt gebenen Namen waren die anderen – die jüdischen: Bejlia Mendeleewna und Mordehai Pinchasowitsch. Der sowjetische staatliche Antisemitismus übte auf sie Druck aus, entriss sie ihrer Wurzeln und zwang sie ihr Judentum zu verbergen, ließ sie Korrekturen nicht nur in die Namensfindung einbringen, sondern auch wie im Fall des Vaters im Pass vermerken. Viele anderen gingen noch weiter und änderten im Pass nicht nur ihren Familiennahmen, von der Nationalität ganz zu schweigen.

Der Vater

Der Vater wurde von beiden als erster geboren, am 6. Februar 1922 in Moskau, wohin sein Vater, mein Großvater, noch 1915 zog und damit die damals faktische Demontage des Ansiedlungsrayons sich zu Nutze machte. Er arbeitete als Angestellter in einer Bank, zeichnete sich durch eine ausgezeichnete Handschrift aus, von der man sicher nur mit angehaltenem Atem sagen würde: Kalligraphie! (Die Handschrift wird leider nicht vererbt). Der Großvater stammte aus Panevežys in Littaen und seine Frau, meine Großmutter Emma Edelman, aus dem Shtetl Dolginowo in Weißrussland, wo ihr Großvater ein bekannter Rabbiner war.

Sie wohnten in einer Kommunalka auf der letzten Etage des riesigen Bachruschin-Hauses am Bolotnaja Platz. Die Fenster gingen direkt auf den Stadtpark hinaus, hinter dem in den dreißiger Jahren die finstere Silhouette des s.g. «Hauses an der Uferstraße» erschien, wo die sowjetische Parteielite wohnte. Mark ging in die Schule Nr. 19 am Ufer deß Moskwa-Flußes, während sein jüngerer Bruder Efim, der vier Jahre später auf die Welt kam, die Schule Nr. 12 hinter dem Kanal, in der Nähe des Anfangs der Straße Große Poljanka besuchte.

Im August 1939 immatrikulierte sich Mark an der Moskauer Staatlichen Technischen Universität Bauman, die er im März 1945 absolvierte. Während der Evakuierung der Universität – vom 2. April 1942 bis zum 17. Juni 1943 – befand er sich in Ischewsk, wo ihn das Schicksal zum ersten Mal mit meiner Mutter zusammenführte.

Auf der ersten Seite seines Arbeitsbuchs befindet sich eine ungewöhnliche Berufskombination: «Fräser, Pädagoge». Doch die Evakuierung verlief für die Studentenschaft seiner Universität hauptsächlich so: Die Hälfte der Zeit verbrachte man in den Hörsälen, die andere Hälfte musste man an der Werkbank eines Rüstungsbetriebes arbeiten.

Zu Beginn seines beruflichen Laufbandes gab es das tatarische Prothesen-Instandsetzungswerk in Kasan, wohin er als Produktionsleiter versetzt wurde. Nach einer etwa halbjährigen Tätigkeit in Kasan wurde er nach Moskau verlegt, in die Zentrale der Prothesen-Industrie des Ministeriums für Sozialfürsorge der UDSSR (s.g. «Glawprothes», oder «Glawk»). Dort arbeitete er etwa 8 Jahre von 1947–1955 zuerst als führender Technologe einer Technikabteilung, danach als erster Mechaniker einer technischen Produktionsabteilung. Es waren vor allem die Jahre, die durch uneingeschränkten Obskurantismus und den sogennanten Kampf gegen Kosmopoliten gekennzeichnet waren.

Danach spielte sich seine Karriere zeitlich noch in drei verschiedenen Abschnitten von je 10–20 Jahren ab. 1955–1966 war er Direktor eines Experimentalbetriebs, eines wissenschaftlichen Forschungsinstituts für Prothesentechnik und Prothesenherstellung in der Stadt Reutowo bei Moskau. Dann arbeitete er zwischen 1966 und 1977 in dem selben Institut in Moskau, zuerst als Leiter eines Laboratoriums für experimentelle Prothesentechnik, danach als Leiter einer Abteilung für wissenschaftliche Information und Patentrechte. In dieser Etappe im Jahre 1971 promovierte er über das Thema: «Untersuchung der Bewegungselemente auf frontaler Ebene beim Gehen der gesunden und der prothesierten Menschen».

Der letzte Zeitabschnitt sollte der längste sein. 1977–1996 war er Dozent des Moskauer Staatlichen Instituts für Kultur, wo er Informatik und Kommunikationstheorie unterrichtete.

Die Mutter

Bella Markowna (Bejlia Mendeleewna) London wurde am 18. März 1923 in Polozk, früher einer stolzen slawischen Feststadt, aber damals eher ein bescheidenes weißrussisches Städtchen, das sich von einem großen Dorf nur schwer unterschied. Häuser, Gärten, Zäune, Hunde, alles wie auf dem Land.

Zuhause nannte man sie Beba und die ältere Schwester Rimma, die 1919 – in einem viel unruhigeren Jahr auf die Welt kam, wurde Riwa genannt. Ungeachtet davon war die Kindheit der Schwestern friedfertig und glücklich.

Ihr Vater, ein sehr erfahrener Setzer, arbeitete in einer staatlichen Druckerei. Obwohl sein Gehalt gar nicht üppig war, insgesamt 35 Rubel, so reichte es doch aus, um in einem Haus (Kommunistitscheckaja Straße, 74) zu Leben. Man lebte bescheiden, aber gut. Die Mutter Lija (Lisa, Elisaweta) Morduchowna, war eine Hausfrau, die sehr schmackhafte Gerichte kochte und durch Kochen ein wenig hinzuverdiente. Eine Musikschullehrerin wr bei ihr zu Kost.

Als Beba zur Schule kam (Mittelschule Nr. 12 der Stadt Polozk), erhielt sie jedes Jahr Auszeichnungen und Anerkennungsurkunden mit den Profilen der Anführer des Marxismus-Leninismus oben. Im Juni 1941 absolvierte sie die städtische Schule in Polozk. Am 20. Juni klingelte zum letzten Mal die Schulglocke, den Schulabsolventen wurden Zeugnisse ausgehändigt, abends fand ein Abschlussball statt. Wie alle jüdischen Jungen und Mädchen ihrer Klasse träumte auch sie von einem Studium und wollte dafür nach Moskau gehen. Am nächsten Tag, dem 21. Juni, schickte sie ihr Zeugnis und andere Unterlagen für die Aufnahme an der Universität nach Moskau zu ihrer älteren Schwester Rimma, die damals schon Fremdsprachen studierte und und im Wohnheim ihrer Universität auf Marosseika Straße wohnte. Sie schickte die Papiere mit dem Deutschlehrer, der nach Moskau fuhr, worüber sie ein sehr leichtsinniges folgendes Telegramm an ihre Schwester gab: «Triff den Deutschen mit dem Schnellzug». Es ging aber glatt, nur an dem nächsten Tag traf das ganze Land den «Deutschen» mit Blut und Fleisch.

Am 26. Juni ging aus Polozk der letzte Transportzug mit Armeeangehörigen ab, an ihn wurden noch einige Güterwagen für die Einwohner angehängt, in einem von ihnen wurden Beba und die Mutter nach Moskau evakuiert. In Polozk blieb allein der Vater zurück. Die Evakuierung wurde ihm nicht gestattet, am 26. Juni errichtete er sein Dienst in der Druckerei, die er nur kurz verlassen konnte, um sich von seiner Frau und Beba zu verabschieden. In der Tat hatte er geglaubt, dass man den Deutschen irgendwie anhalten und schnell fortjagen wird.

«Die letzte Nachricht vom ihm – eine Postkarte, die er an die älteste Tochter schickte:

Polozk, Kommunistitscheskaja 74,

Moskau Moroseika, Petrowerigskij per., 6/8 k. 207-

Zu R.M. London. 30.Juni 1941

Polozk. 30.06. Liebes Töchterlein! Habe deine letzte Karte vom 24. Juni erhalten. Mutter und Beba sind am 26. Juni nach Moskau gefahren. Ich bin sehr besorgt, dass sie noch nicht bei dir sind. Ich bin allein zuhause geblieben. Die Stadt ist in Gefahr, und ich weiß nicht, was ich tun soll. Neben uns ist eine Bombe niedergegangen, die einen Brand mit vielen Opfern gefordert hat. Ich flehe dich an, telegrafiere mir sofort nach Erhalt des Briefes, ob sie in Moskau angekommen sind. Sie sind vermutlich unterwegs steckengeblieben. Onkel Mendel ist plötzlich nach Moskau abgereist. Versuche doch von ihm zu erfahren, ob sie angekommen sind. Von ihm erfährst du, wo Mutter und Beba sind. Papa. Telegrafiere mir sofort, wenn man das Telegramm annimmt».

Am 15. Juli traten die Deutschen in Polozk ein, in der Stadt richtete sich die 201. Feldschutzdivision ein. Für Ordnung und für Juden war Einsatzkommando der SD verantwortlich. Anfang August gründeten die Besatzer zwei Jüdische Ghettos: Ein am Stadtrand und ein anderes in der Mitte, inklusive Kommunisticheskaja Straße und die Schule Nr. 12. Mitte September wurden alle Juden in ein neues Ghetto in einer Ziegelei neben dem Militärstädchen Borowucha untergebracht. Die Tage ihrer Erschießungen wurden die ersten Augusttage, der 21. November und der 11. Dezember 1941 sowie für jüdische Fachleute und ihre Familien der 3. Februar 1942.

Es ist völlig klar, dass Mendel Josifowitsch London das gemeinsame Schicksal der Polozker Juden teilte und bei einer von dieser Aktionen ums Leben kam.

Der schreckliche hassprägende Krieg hat Bella den Vater gestohlen, was sie lange nicht wusste, nur spürte, und verwandelte sie selbst – einst ein glückliches Mädchen – in ein unglückliches und oft weinendes Fräulein, das jetzt allein alle Fragen lösen musste.

In Smolensk machte sich Bella nach heißem Wasser auf und verpasste fast den eigenen Zug. Es gab einen Bombenangriff, nach dem die Fahrtrichtung geändert wurde. Der Zug, der in die Hauptstadt nicht gelangen konnte, setzte seine Fahrt in den Saratower Verwaltungsbezirk fort.

Vom 4. Juli bis zum 14. August 1941 arbeitete Bella als Sekretärin in der Kolchose «20 Jahre Oktober» im Bezirkszentrum Kistendej, dann im nahegelegenen Dorf Durasowka, wohin aus Moskau auch Rimma, die Schwester, kam, um dort Französisch zu unterrichten. Bella selbst wurde Sekretärin in der Durasowker Kolonie für psychisch Kranken und erlebte mit ihren Insassen alle Höllenquallen. Eines Tages fuhr sie mit paar psychisch erkrankten Patienten auf einem von zwei Ochsen gezogenen Fuhrwerk in den Wald, um Holz zu holen. Plötzlich gehorchten die Ochsen nicht, die Stimmung bei den Patienten war verdorben und sie wurden unruhig. Es war schrecklich, doch ging es alles gut aus, Gott sei Dank.

1942 wurde Bella zusammen mit Mutter und Schwester nach Ischewsk versetzt. Dorthin wurde die Moskauer Staatliche Technische Universität, wohin noch in Moskau Bellas Papiere für die Immatrikulation von Rimma abgegeben wurden. Dort, in Ischewsk, fang sie an, gleichzeitig zu studieren und als Laborantin zu arbeiteten. Alle drei Frauen fanden Arbeit in einem Wohnheim für ehemalige Verbrecher, wo sie auch wohnen durften: Die Mutter bekam die Stelle als Hausverwalterin (alle für die Mutter obliegenden physischen Arbeiten verrichteten die beiden Töchter für sie heimlich nachts), die Schwester konnte als Erzieherin dort arbeiten und Bella als Bibliothekarin. Sie wohnten zu dritt in einem kleinen Zimmer und bedankten sich jeden Tag bei Gott dafür, dass keine von ihnen drei getötet wurde. Morgens ging Bella an die Universität.

Марк и Белла Полян с сыном (1957)/ Mark und Bella Polian mit dem Sohn (1957)

Марк и Белла Полян с сыном и невесткой Соней (сер. 2000-х)/Mark und Bella Polian mit dem Sohn und Schwägerin Sonja (Mitte 2000er)

Am 17. Juni 1943 kehrte Bella mit der Universität nach Moskau zurück. Die Mutter und Rimma folgten etwas später ihr nach. Hier begann ein neues Ungemach – mit der festen Anmeldung in der Stadt. Bella wurde in Moskau als Studentin angemeldet, Rimma wurde von einer Verwandten bei sich angemeldet, zwar kostenpflichtig, aber dafür durfte Rimma in Moskau bleiben. Nur die Anmeldung von Mutter gelang trotz aller Anstrengungen nicht und ohne Anmeldung durfte sie nicht bleiben und darüber hinaus gab es für Mutter keine Brotkarte. So lebten alle drei vorübergehend nur von einer Brotkarte – Bella's Studentenkarte!

Der Chef der Passabteilung sagte zu den Fall: «Möge sie doch dorthin zurückkehren, wo sie vor dem Krieg wohnte, bitte schön!» Wohin denn? Etwa dorthin, wo das Haus abbrannte und der Ehemann ermordet wurde?

Bella wandte sich an die Redaktion der Zeitung «Roter Stern», an Ilja Ehrenburg. Der verschaffte ihr die Telefonnummer einer Person, die ihr unbedingt helfen würde. Bella machte davon aber kein Gebrauch, denn sie entschied sich für eine andere Lösung. Bella zeichnete neu und schön, in Zeichenschrift, alle Agitationstexte, die in der gesamten Passabteilung benötigt wurden, wofür der Chef der Passabteilung Elisaweta Markowna anmelden ließ. Die Mutter wurde sofort bei Bella im Studentenheim untergebracht.

Das Studentenleben und Studium beanspruchten ihre ganze Zeit und Kraft, doch Bella wollte von Theaterbesuchen nicht verzichten. Oft saß sie einfach auf den Treppen oder stand im Zwischengang: Der Eintritt kostete damals nur ein Rubel. Es gab auch genug junge Gefährten, die gerne das hübsche Mädchen einladen wollten. Darunter war auch Mark Polian, mein Vater.

Могила на Еврейском кладбище во Фрайбурге / Grab auf dem Jüdischen Friedhof in Friedhof

Es gab folgendes Schema bei diesen Einladungen: Man rief Rimma an ihrem Arbeitsplatz an und lud die jüngere Schwester ein, aber nicht früher als auf den nächsten Tag! Manchmal gab es sogar zwei Optionen zur Wahl.

Einmal war sie mit Mark in Bolschoy Theater, wo der «Fürst Igor» aufgeführt wurde. Da verkündete der Theaterdirektor, dass es eine 45-minütige Pause geben wird, da es zum Ehren des Sieges salutiert wird und alle während diese Pause nach draußen dürften. Der Krieg war vorbei!

Nachdem mein Vater meiner Mutter einen Heiratsantrag machte, hat sie «ja» gesagt und zog in das Bachruschinski Haus in Faleewskij Gasse um, wo ihr wie uns allen noch dutzend Jahre in einer klassischen, nach Ilf und Petrow, übervollen Kommunalka bevorstanden, bevor wir in eine neue vom Vater erhaltenen Wohnung auf dem Leninskij Prospekt umgezogen sind (genauer gesagt in zwei Zimmer der Dreizimmerwohnung).

Inzwischen verlief auch Mutters berufliches Leben in mehreren Abschnitten. Von der Moskauer Technischen Universität wechselte sie an die Moskauer Universität für Straßenbau, nach deren Absolvierung sie als Volkswirtin im Fuhrpark des Ministeriums für Seestreitkräfte, anschließend als Prüfer in der Kontrol– und Überprüfungsabteilung des Moskauer Straßenverkehrsamtes arbeitete. In 1969–1978 wurde sie Oberingenieurin in der Zentrale für Internationale Verkehrsverbindungen «Sovtransavto». Schon als Rentnerin arbeitete sie noch lange als Kundenberaterin bei einer Moskauer Transportagentur.

In Deutschland

Mark und Bella Polian, die gegen Mitte der 1990er in den Ruhestand gingen, beschlossen sich den Freiburger Polians anzuschließen. Am 2. November 1998 überquerten sie die deutsche Grenze. Freiburg und die Freiburger Gemeinde hatten sie schon erwartet.

Die Jahre, die sie in Deutschland verbrachten, waren, ihrer eigener Meinung nach, vielleicht die besten des ganzen Lebens. Der ruhige und geregelte Tagesablauf ohne Notwendigkeit irgendetwas zu organisieren und zu beschaffen oder Vorräte anlegen zu müssen, königliche Medizin, früher gar nicht vorstellbare Reisen durch Deutschland und europäische Länder, Nähe zum einzigen Sohn und seine Familie – alles verschaffte Gemütlichkeit und ein Gefühl der Lebensqualität, wenn auch im fortgeschrittenen Alter. Die Mutter sprach ein wenig Deutsch, der Vater lernte eifrig, jedoch ohne abschließenden Erfolg. Der in Russland noch völlig sekulär gelebte Mensch, liebte Mark im höheren Alter in die Synagoge zu gehen. Er ließ (von Tagen, an denen er krank war, abgesehen) fast keinen Gottesdienst aus, wiederholte nach dem Kantor oder Rabbiner unverstandene Worte oder Sätze und baute irgendwie seine eigene und nur ihnen beiden verständliche Beziehung zum jüdischen G-tt.

Am 2. Oktober 2011 verstarb Mark Pawlowitsch Polian, und am 30. Oktober 2012 auch Bella Markowna. Ihr Grab aus hellem rosafarbenem Sandstein auf dem Freiburger Jüdischen Friedhof ist das erste, auf dem die Namen auch in russischer Sprache eingemeißelt sind.

ЛЕВ ДАВЫДОВИЧ ПЕСКИН:

«ЕСЛИ БЫ РАБОТАЛ – ВЫУЧИЛ БЫ!..»

(ЛЕНИНГРАД – УСТЬ-КАМЕНОГОРСК – ЧЕЛЯБИНСК – ЛЕНИНГРАД – ФРАЙБУРГ)

Выйдешь на лестницу и узнаешь, что кто-то еще умер…

«Жид-еврей продавал червей»

Его дедушка и бабушка по матери родились в местечке Городок в Белоруссии. Дедушка Гирш умер очень рано – в 36 лет, оставив вдову, Рахиль, и шестеро сирот – четверых сыновей и двух дочерей: сводить концы с концами стало почти невозможно.

Из Белоруссии – из деревни Белодедово Городокского района – был и род по отцу. Было у них свое хозяйство и производство – шерстобитка: выделывали кожу и держали огромных лошадей. Отец, Давид Лейбович Пескин, окончил хедер, и уже при советской власти работал секретарём в сельсовете.

Где-то в середине 1920-х годов отец женился, после чего родители переехали в Ленинград и поселились у папиной сестры. Она жила на Лиговке в доходном доме и содержала что-то вроде столовой: готовила обеды для извозчиков и этим жила. Отец пошел чернорабочим на стройку (в частности, строил здание Кировского райсовета), а маму взяли на фабрику «Ленэмальер», где делали различные значки и ордена.

Лев Давидович родился уже в Ленинграде, в 1928 году (его старший брат родился тремя годами ранее, еще в Белоруссии). Но вот что младший отчетливо запомнил: в Петербурге было очень много китайцев! Столько их было, что всё было ими заполонено! Они держали будочки, где продавали игрушечные пистолеты, «браунинги» и другие игрушки. И вдруг – буквально в одночасье – году в 1932-ом или 1933-ем, они все исчезли. Куда, как?…

Затем настал черед поляков. В доме на Лиговском проспекте, где жили Пескины, их было очень много. Но в 1936-ом году поляков начали преследовать, а они стали исчезать.

И кто же следующий?

Следующим, судя по цитате из подслушанного разговора между родителями, мог быть кто угодно. Управдом по дружбе поделился с отцом, что ему велено поискать и найти несколько «врагов народа»: все остальное было бы уже не его дело.

Все аресты происходили ночью, и каждый вечер около дома останавливался «чёрный ворон», такая закрытая машина НКВД. Но Пескиных эта чаша тогда миновала.

Лёва пошёл учиться в 8 лет – в первый класс 8-ой ленинградской школы. Евреев, кроме него, в классе не было, но вот что запомнилось на всю жизнь.

Еще в первом классе кто-то из мальчишек бросил ему: «Жид-еврей продавал червей». Лёва заплакал, и тут подошёл учитель географии, и спросил, в чем дело, почему плачешь? Услышав про «червей», ухмыльнулся и отошёл, ничего не сказав. Но почему же он не пресёк это?

Но какого-то фонового или агрессивного антисемитизма в школе все же не было. А во время блокады тем более. Впрочем, как следует в блокаду никто не учился: в школу какое-то время ходили по привычке, а потом перестали и ходить.

Блокада

Когда началась война, Пескины были в городе. 20 июня пошли в кинотеатр «Молот» на Разъезжей. Там показывали киножурнал «Если завтра война» – то есть что-то уже висело в воздухе.

И вот начались бомбежки и обстрелы. Когда немцы подошли ближе, то начали обстреливать город из дальнобойных орудий, и это было пострашней авианалетов, ибо результаты стали менее предсказуемыми. Во время бомбёжки немцы сбрасывали очень много зажигательных бомб, чтобы побольше спалить. Бомбы были магниевые, от килограмма до двух, они не взрывались, но, если их не потушить, они моментально всё охватывали огнём. Как только начиналась бомбёжка, мальчишки бесстрашно бежали на чердак, где уже стояли бочки с песком.

Чтобы не допустить бомбёжек, над городом висело множество аэростатов. Но они не особо помогали: немцы их жгли, расстреливали с самолётов.

Страха во время бомбёжек не было, но жутко было от того, что восьмиэтажный дом ходил ходуном, словно игрушечный. А бомбоубежища как раз избегали – боялись, потому что могло засыпать, и потом уже не откопать.

Левин папа был во время бомбёжки ранен, а мама была на окопах: всех женщин отправляли на их рытье. Немцы же в копающих периодически и прицельно стреляли.

Уже в августе 41-го года 13-летний Лёва Пескин впервые увидел смерть от голода – в магазине умер человек: просто упал и всё. Ну, а потом, когда замкнулось кольцо блокады (это было, кажется, 8-го сентября) этим удивить уже было нельзя.

Зимой 1942 года было в доме собрание: предупредили, чтобы детей маленьких одних не отпускали, потому что появились охотники за детьми, убивавшие и съедавшие детей. На улицах иногда и впрямь попадались замёрзшие трупы взрослых, у которых был вырезан кусочек мягкой плоти. И никому до этого дела не было.

Света в квартирах не было. Освещение – при помощи коптилки: в блюдечко наливали машинное масло и зажигали.

Водопровод не работал. Воду брали из люков, опуская туда ведро на верёвке.

В квартирах было ужасно холодно. Отец где-то раздобыл буржуйку, металлическую печку, которую топили всем, что только можно было найти или украсть. Книги жалели жечь, газеты – пожалуйста, а на книги рука не поднималась.

Одолевали и крысы. Бывало, когда ложились спать, укрывались с головой, но они бегали прямо по телу, громадные, как кошки. Сбросишь одну, а они опять лезут.

В августе или в конце июля сгорели Бадаевские склады, где хранилось продовольствие для Ленинграда, в том числе сахар. Неделю пожар этот не могли потушить. Потом люди стали ходить туда и собирать землю: её промывали, и вода становилась сладкой.

Лев Пескин (1956) / Lev Peskin (1956)

В самое голодное время иждивенцы и дети получали по 125 грамм ужасного хлеба из жмыха, а больше ничего не было. От такого питания дети, да и взрослые страдали от страшного голодного запора. В блокаду от него умерло очень много людей.

Хорошо, что мама вспомнила средство – мыло в задний проход.

Под Новый, 1942-ой, год три дня вообще ничего не давали: говорили, что электричества не было и на хлебозаводе. Потом дали задним числом «пряники» из жмыха.

Но лишний раз выходить сил не было, так что люди чаще всего и больше всего лежали. Да и что может в таком состоянии интересовать? Только еда! Да еще немного – совсем немного! – чтение. А кино, например, не интересовало.

Общение, даже с соседями, постепенно сошло на нет. Выйдешь на лестницу и узнаешь, что кто-то еще умер…

Эвакуация

В феврале 1942 года мамин брат привёз документы, позволившие Пескиным эвакуироваться. И Пескины уехали: пешком, в 34 градуса мороза, шли до Финляндского вокзала, потом поездом до Ладожского озера, а там пересадка на автобусы, и уже на них – по «Дороге жизни», которую немцы изредка, но обстреливали. На другом берегу Ладоги – снова в поезд, точнее, в теплушки с полками и буржуйками.

Приблизительно через два месяца они приехали в Алма-Ату. Там был распределительный пункт, и оттуда Пескиных послали в Восточный Казахстан, в район Усть-Каменогорска. Эвакуированных там тогда ещё почти не было, жили, в основном, депортированные немцы Поволжья.

Пескины прожили здесь полтора года в селе под Усть-Каменогорском. Брата призвали в армию, а Лёва работал пастухом. А потом им прислал вызов другой мамин брат, и Пескины переехали в Челябинск – с остановкой в Новосибирске, где им выдали пропуск, без которого в Челябинске жить было нельзя.

Там был тракторный завод, ЧТЗ, в войну выпускавший танки. На нем Лев Пескин проработал до 1946 года слесарем. Другие рабочие, не стесняясь такого же, как они, работягу, говорили про то, что все евреи сбежали с фронта на Урал, но что и на Урале они – главные вредители. Как сокращать – так евреев, но Лёву, простого слесаря, не тронули: а был бы мастером – уволили бы и выгнали.

Самое страшное впечатление произвёл на Пескиных Новосибирск с его гигантским вокзалом. Шла очередная депортация, и весь вокзал был забит человеческими массами. Таких же доходяг встретили они и в Челябинске.

Два раза в месяц по заводу объявлялся выходной день: весь завод тогда не работал.

Эмиграция

В 1946 году Лев с родителями вернулись в Ленинград. Старший брат служил в армии, и Пескиным как семье военнослужащего вернули квартиру. Довоенный отличник, Лёва продолжил учебу: закончил экстерном и заочно 10 классов. Одновременно работал на Кировском заводе слесарем и поступил на вечернее отделение Военно-механического института. Кончив институт в 1959 году, он сразу же перешел на том же Кировском заводе на инженерную должность. Со временем, прошагав по карьерной лестнице, дослужился до начальника технологического отдела – с этой высокой должности в 1995 году и уходил на пенсию.

Часть времени между пенсией и эмиграцией – около пяти лет – он проработал заседателем в районном суде.

Еще в 1964 году Лев Пескин женился. Сын, Дмитрий, стал первоклассным программистом. И даже, переехав в 2000 году в Германию, во Фрайбург, ему не нужно было менять профессию, хорошо востребованную и здесь.

В 2008 году к сыну подтянулись и родители. Потребности уезжать они не чувствовали, а если уж уезжать, полагали они, то в Америку, куда в их возрасте попадать было уже крайне трудно.

Заявление они подали в 2001 году, а потом, в 2005, было что-то вроде решения о приостановке эмиграции. В 2007–2008 годах пропускали как бы последнюю волну – из людей, Германии в общем-то бесполезных. На ее гребешке и приехали к сыну 80-летний отец с матерью.

Полгода после приезда прожили в общежитии, а потом переехали в хорошую квартиру. Очень жалеют, что не знают немецкий, с ним бы они чувствовали себя получше. В школе Лев, правда, учил немецкий в пятом классе, а потом и в вечерней школе, но в институте его давали всего один год. Плохо давали! Хоть всю жизнь Пескин и писал в анкете, мол, владею немецким со словарём, но действительности это не соответствовало. Пробовал еще раз поучиться на месте, но это сложно – и из-за возраста, и из-за слабого контакта с немецкоязычной средой. «Если бы работал здесь, хотя бы и слесарем, – выучил бы!» – тешит себя этой мыслью наш герой.

Сын во всем помогает старикам, опекает их во всех нюансах немецкой жизни, как ни крути, мало привычной для них. Им и его семьей, в основном, ограничен круг их социальных контактов. В еврейскую общину Пескины ходят с удовольствием, но только на праздники, тяга к религии, приобретаемая с детства, не появилась и здесь.

LEV DAVYDOVITSCH PESKIN:

«WENN ICH GEARBEITET HÄTTE – WÜRDE ICH DIE SPRACHE BEHERSCHEN!..»

(LENINGRAD – UST'-KAMENOGORSK – TSCHELJABINSK – LENINGRAD – FREIBURG)

«Žid, der Jude, verkaufte Würmer»

Seine Großeltern mütterlicherseits wurden im Shtetl Gorodok, in Weißrussland geboren. Der Großvater, namens Hirsch, starb sehr früh, im Alter von 36 Jahren, und hinterließ eine Witwe, namens Rachil, und sechs Halbwaisen: Vier Söhne und zwei Töchter. Die Großmutter hatte es sehr schwer, die Kinder zu ernähren.

Aus Weißrussland – dem weißrussischen Dorf Belodedovo im Gorodokski Landkreis – stammt auch die Familie väterlicherseits. Sie hatten einen eigenen Produktions– und Landwirtschaftsbetrieb: Sie stellten Leder her und hielten riesige Pferde. Der Vater, David Leibovitsch Peskin, war für seine Zeit ein gebildeter Mensch: Er hatte Cheder besucht und arbeitete unter der Sowjetmacht als Sekretär im Dorfsowjet.

Etwa Mitte der 1920er Jahre heiratete der Vater, woraufhin die Eltern zur Schwester des Vaters nach Leningrad zogen. Sie lebte an der Ligovka in einem Mehrfamilienhaus und unterhielt eine Art Kantine: Bereitete Mittagessen für die Fuhrleute zu und verdiente so ihren Lebensunterhalt. Der Vater arbeitete auf der Baustelle (unter anderem baute er auch das Gebäude des Kirower Kreissowjets) und die Mutter bekam Arbeit in der Fabrik «Lenemailer», wo verschiedene Abzeichen und Orden hergestellt wurden.

Lev Davydovitsch kam schon in Leningrad, im Jahr 1928, zur Welt (sein älterer Bruder wurde drei Jahre früher noch in Weißrussland geboren). Folgendes ist aber dem jüngeren Bruder in Erinnerung geblieben: In Petersburg gab es damals viele Chinesen! So viele, dass man sie überall sah! Sie betrieben Stände, wo sie «Brauning»-Spielzeugpistolen und andere Spielsachen verkauften. Und im Jahr 1932 oder 1933 waren sie alle auf einmal – buchstäblich von einer Stunde auf die andere – verschwunden. Es war erstaunlich: Wie und wohin?

Dann kamen die Polen. In dem Haus an der Straße Ligovski-Prospekt, in dem die Familie Peskin wohnte, gab es sehr viele Polen. 1936 begann ihre Verfolgung und auch sie verschwanden nach und nach.

Wer sollte der Nächste sein? Nach einem mitgehörten Gespräch der Eltern, konnte jeder der Nächste sein. Der Hausmeister teilte dem Vater aufgrund ihrer Freundschaft mit, dass ihm befohlen wurde, «Volksfeinde» ausfindig zu machen. Alles weitere sei nicht mehr seine Sache.

Alle Verhaftungen wurden nachts durchgeführt und jeden Abend parkte der «Schwarze Rabe», die Limousine des NKWD, vor dem Haus. Die Familie Peskin traf es damals nicht.

Leva kam mit 8 Jahren in die erste Klasse der 8. Leningrader Schule. Er schloss sie nach fünf Klassen ab und folgendes blieb ihm ein Leben lang in Erinnerung.

Noch in der ersten Klasse bekam er von einem der Jungs zu hören: «Žid, der Jude, verkaufte Würmer». Leva brach in Tränen aus und dann kam der Geographielehrer zu ihm und fragte was los sei, warum er weinte. Nach dem er das mit den «Würmern» hörte, grinste er nur kurz und ging wieder zurück ohne was zu sagen. Warum tat er nichts?

Dennoch gab es keinen ständigen oder zügellosen Antisemitismus in der Schule. Und während der Blockade erst recht nicht. In der Klasse gab außer Leva keine Juden. Während der Blockade konnte man dann sowieso kaum mehr an die Schule zu denken. In der ersten Zeit kamen die Schüler noch aus Gewohnheit, später dann gar nicht mehr.

Blockade

Als der Krieg ausbrach, war die Familie in der Stadt. Am 20. Juni gingen sie ins Kino «Molot» an der Razyezzhaya Straße. Es lief eine Wochenschau mit dem Titel «Wenn der Krieg morgen kommt», man ahnte also schon was und es lag in der Luft.

Dann begannen die Bombardierungen und der Beschuss durch Artillerie. Als die Deutschen näher rückten, nahmen sie die Stadt mit Langstreckenkanonen unter Beschuss, was weniger vorhersehbar und damit schlimmer war, als die Bomben. Bei den Bombardierungen warfen die Deutschen viele Brandbomben, damit so viel wie möglich niederbrennt. Die Bomben waren auf Magnesiumbasis gebaut, wogen bis zu zwei Kilogramm und explodierten nicht, sondern setzten alles rund herum in Brand. Sobald eine Bombardierung begann rannten die Jungs furchtlos auf den Dachboden, wo die Fässer mit Sand standen. Über der Stadt waren sehr viele Aerostate, um Bombardierungen zu verhindern. Viel halfen die aber nicht, die Deutschen zündeten sie an oder schossen sie aus ihren Flugzeugen ab.

Furchterregend war während der Bombardierungen vor allem, wenn das achtstöckige Haus wie ein Spielzeughaus wackelte. Die Schutzbunker wurden gemieden, aus Angst, begraben zu werden.

Der Vater wurde bei einer Bombardierung verwundet. Die Mutter hob derweil mit den anderen Frauen Schützengräben aus. Regelmäßig beschossen die Deutschen die Frauen dabei zielgerichtet.

Schon im August 1941 sah der 13-jährige Leva Peskin zum ersten Mal einen Hungertod: Im Laden fiel ein Besucher einfach zu Boden und starb. Als der Blockadering dann geschlossen wurde (es war wohl am 8. September), wurde das zur Normalität.

Im Winter 1942 während der Blockade fand im Haus eine Versammlung statt. Es wurde die Warnung ausgegeben, kleine Kinder nicht allein raus zu lassen, da es Fälle gab, bei denen Kinder getötet und gegessen wurden. Auf den Straßen konnte man auch Leichen von Erwachsenen sehen, bei denen Teile des Körpers ausgeschnitten waren. Und niemanden kümmerte es. In den Wohnräumen gab es kein Licht. Beleuchtet wurde mit einer Öllampe: Maschinenöl wurde in einer Untertasse angezündet.

Die Wasserleitungen waren außer Betrieb. Das Wasser holte man aus Luken, indem man einen Eimer mit Seilen nach unten ließ.

In den Wohnräumen war es schrecklich kalt. Der Vater besorgte irgendwo eine «Burschuika», einen Kanonenofen aus Metall, der dann mit allem beheizt wurde, was zu finden oder zu stehlen war. Dazu gehörten vor allem auch Zeitungen. Bücher zu verbrennen, konnte die Familie sich nicht erlauben, aus ethischen Gründen.

Zusätzlich machten die Ratten zu schaffen. Man legte sich schlafen, zog die Decke über den Kopf und sie krabbelten am Körper; riesige Ratten, zum Teil in der Größe einer Katze. Schaffte man es eine Ratte abzuwerfen, kam schon die nächste.

Лев Пескин с женой Софией и сыном Дмитрием / Lev Peskin mit seiner Frau Sofia und Sohn Dmitrij (2012)

Im August oder Ende Juli brannten die Badajew Lagerstätten nieder, wo alle Lebensmittel Leningrads konzentriert gelagert wurden. Sie brannten eine Woche lang. Alles, was den Menschen blieb, war, die Erde bei den Lagerstätten zu sammeln und sie anschließend zu Hause zu waschen. Damit bekam man süßes Wasser.

In der Zeit des größten Hungers bekamen Kinder und Betreute je 125 Gramm des fürchterlichen gepressten Brotes; sonst gab es nichts. Von dieser Mangelernährung bekamen die Kinder aber auch die Erwachsenen schreckliche Verstopfung. Während der Blockade starben sehr viele Menschen daran. Gut, dass die Mutter sich an ein Mittel dagegen erinnerte: Seife in den Anus.

Kurz vor Anbruch des neuen Jahres 1942 wurde drei Tage überhaupt kein Essen ausgegeben. Es hieß, dass auch die Brotfabrik keinen Strom hatte. Danach gab es nachträglich gepresste «Lebkuchen».

Da man kaum noch Kraft hatte, lag die ganze Familie fast die meiste Zeit. Nichts – nicht mal Kino – interessierte. Was kann auch in einem solchen Zustand interessieren, außer Essen; und ein bisschen – ein ganz kleines Bisschen – Lesen.

Auch die Kommunikation mit anderen Menschen, selbst mit den Nachbarn, kam langsam zum Erliegen. Ging man raus ins Treppenhaus, kriegte man mit, dass wieder jemand gestorben ist.

Evakuierung

Im Februar 1942 besorgte der Bruder der Mutter Papiere, die es der Familie Peskin erlaubten, evakuiert zu werden. Und die Familie Peskin verließ die Stadt: Zu Fuß, bei minus 34 Grad, schlugen sie sich zum Finnischen Bahnhof durch. Von dort ging es mit dem Zug weiter bis zum Ladogasee, wo sie auf Busse umstiegen, die sie über den «Weg des Lebens», den die Deutschen selten beschossen, ans andere Ufer des Ladogasees brachten. Von dort ging es wieder weiter mit dem Zug, genauer gesagt einem Güterwagen mit Regalen und Kanonenöfen. Etwa nach zwei Monaten erreichten sie Alma-Ata. Dort gab es eine Sammelstelle, von der aus die Familie Peskin nach Ust'-Kamenogorsk im Osten Kasachstans weiter geschickt wurde. Bis dahin gab es dort noch kaum Evakuierte. Vor allem lebten dort deportierte Wolgadeutsche.

Die Familie lebte hier anderthalb Jahre in einem Dorf bei Kamenogorsk. Der Bruder wurde in die Armee einberufen und Leva arbeitete als Hirte. Dann kam eine Nachricht von einem anderen Bruder der Mutter und die Familie Peskin zog nach Tscheljabinsk. Auf dem Weg mussten sie in Novosibirsk Halt machen, wo ihnen eine Genehmigung erteilt wurde, ohne die sie nicht nach Tscheljabinsk hätten weiterfahren dürfen.

In Tscheljabinsk befand sich das Traktorenwerk, das während des Krieges Panzer herstellte. Dort arbeitete Lev Peskin bis 1946 als Schlosser. Die anderen Arbeiter zögerten nicht, vor einem von ihnen zu sagen, dass alle Juden von der Front in den Ural geflohen wären und da die größten Schädlinge seien. Wenn es zu Entlassungen kam, waren vor allem Juden davon betroffen. Leva blieb als einfacher Schlosser davon verschont. Wäre er ein Meister gewesen, wäre ihm sofort gekündigt.

Den schlimmsten Eindruck bekam die Familie Peskin von der Stadt Novosibirsk mit ihrem gigantischen Bahnhof. Es lief wieder eine Deportation und der ganze Bahnhof war voller Menschenmassen. Auch in Tscheljabinsk konnte man viele ausgehungerte Menschen sehen. Zweimal im Monat gab es in der Fabrik einen freien Tag, an dem keiner arbeitete.

Auswanderung

Im Jahr 1946 kehrte Lev mit seinen Eltern zurück nach Leningrad. Da der ältere Bruder in der Armee diente, bekam die Familie Peskin als Familie eines Militärdienstleistenden ihre Wohnung zurück. Der einst bester Schüler, der Leva vor dem Krieg war, setzte seine Schullaufbahn fort und schloss sie mit der 10. Klasse im Fernunterricht extern ab. Während dessen arbeitete er als Schlosser im Kirowwerk. Nach dem Schulabschluss begann er neben seiner Arbeit ein Abendstudium an der militär-mechanischen Fachhochschule. Die Fachhochschule schloss er im Jahr 1959 ab und bekam im Kirowwerk sofort eine Stelle als Ingenieur. 1995 ging er in Rente als Leiter der technischen Abteilung.

Zwischen dem Renteneintritt und der Emigration war er als Schöffe im Kreisgericht tätig.

Im Jahr 1964 heiratete Lev Peskin. Sein Sohn, Dimitri, ist ein erstklassiger Programmierer. Selbst als er 2000 nach Freiburg in Deutschland zog, konnte er seinen Beruf wegen der hohen Nachfrage nach Programmierern fortsetzen. 2008 kamen die Eltern nach. Ein großes Bedürfnis, auszuwandern, verspürten sie nicht. Wenn schon, dann nach Amerika, was in ihrem Alter jedoch äußerst schwierig gewesen wäre.

Den Antrag stellten sie 2001. 2005 gab es wohl eine Entscheidung, nach der die Zuwanderung beschränkt werden sollte. 2007 und 2008 wurde wohl die letzte «Welle» von Menschen in Deutschland aufgenommen, die eigentlich für das Land wirtschaftlich keinen Nutzen bringen konnten. Mit dieser Welle zogen die 80 Jahre alten Eltern zu ihrem Sohn nach Deutschland.

Ein halbes Jahr nach ihrer Ankunft lebten sie im Wohnheim und zogen anschließend in eine gute Wohnung. Sie bedauern sehr, dass sie kein Deutsch können, da sie sich damit hier besser fühlen würden. Zwar lernte Lev Deutsch in der fünften Klasse und später in der Abendschule. An der Fachhochschule wurde aber nur ein Jahr Deutsch unterrichtet. Zudem schlecht unterrichtet! Zwar gab Peskin sein Leben lang in Formularen an, er könne Deutsch mit einem Wörterbuch zur Hand. Auch das entsprach indes nicht ganz der Realität. Er versuchte in Deutschland die Sprache nochmal zu lernen, aber das erwies sich als schwierig in dem Alter und angesichts von wenig deutschsprachiger Kontakte. «Hätte ich hier wenigstens als Schlosser gearbeitet, hätte ich die Sprache gelernt!» Mit diesem Gedanken tröstet sich unser Protagonist.

Der Sohn hilft seinen Eltern in allen Belangen und betreut sie in allen Nuancen ihres Lebens in Deutschland, das für sie ungewohnt bleibt. Im Wesentlichen besteht das soziale Umfeld der Eltern aus dem Sohn und dessen Familie. In die jüdische Gemeinde gehen sie mit Vergnügen, aber nur an Feiertagen. Das Bedürfnis nach Religion, welches naturgemäß in der Kindheit entsteht, ist bei den Peskins auch hier nicht entstanden.

СОФЬЯ МОИСЕЕВНА ПЯТОВА: ИЗ ПУХОВИЧЕЙ В ШВАРЦВАЛЬД

(ПУХОВИЧИ – ЛЕС – БОБРУЙСК – ЛЕНИНГРАД – ФРАЙБУРГ)

Пуховичи

Соня Сухман (она же Софья Моисеевна Пятова) родилась в Пуховичах под Минском. Скорее всего – в 1933 году, но наверняка этого никто не знает: война слизнула все документы и записи. Но до войны она все же успела закончить свой первый класс.

Пуховичи тогда – это полу-деревня, полу-местечко: во всяком случае евреи с белорусами до войны уживались хорошо. Дом Сухманов стоял в самом центре, возле церкви.

22 июня 1941 года грянула война. Отца, Моисея Залман-Боруховича, призвали в армию, но отмобилизоваться он не успел: вместе со старшим братом он ушел в лес, став тем самым едва ли не первым партизаном в округе. А вот маме, Тэме (Татьяне) Абрамовне (в девичестве Вольфсон), как заведующей сберкассой, даже эвакуироваться было нельзя: пока стоявшая в Пуховичах летная часть не была рассчитана, любая попытка уехать приравнивалась к вредительству.

А когда все летчики были уже обслужены, и мать решилась, наконец, уехать, то было уже поздно. Через несколько километров их подводу догнали немецкие мотоциклисты и развернули обратно. «Дома» их ждал сюрприз: прошло лишь несколько часов, а замок на доме был уже взломан, а сам дом полностью разграблен! И даже из сберкассы вытащили и вскрыли несгораемый сейф, в котором и так ничего не было.

Так началась жизнь под немецкой оккупацией, и подлое мародерство вчерашних соседей – далеко не самое страшное из того, что предстояло пуховичским евреям. Их первым делом пометили: заставили нашить и носить на верхней одежде желтые заплатки – спереди и сзади.

Врезалась в память и первая «акция». Немцы выстроились в два ряда, и через этот строй пропускали всех евреев-мужчин – несколько сот человек: и стариков, и взрослых (в их числе и папины братья – Абрам и Сэмен), и ребят, которых не успели призвать в армию. Потом их погрузили на грузовики и отвезли на Попову горку возле кладбища: по рассказам, их заставили выкапывать себе ямы: потом расстреляли и засыпали землей, по другим рассказам – закопали живьем).

В конце июля или начале августа всех евреев согнали в гетто, каковым послужил огромный бывший дом отдыха в конце Пуховичей. Сухманы – дедушка, мать и трое детей (кроме Софочки – двое младших: сестричка Хайла и братик Залманка) – разместились впятером в одной комнате. Рано утром, в один из сентябрьских дней под Рош-Ха-Шана, гетто окружили немцы и всех стали выгонять на плац. Вдруг раздалось несколько выстрелов, и, словно подкошенный, упал дедушка.

Увидев это, мама быстро натянула на старшую дочь зимнее пальтишко и валенки и спрятала ее за печку в углу комнаты. Там, за печкой лежало все их имущество, увязанное в простыни. Подняв Соню на руки, мама посадила ее на самый верх, на все эти узлы, а та, полусидя на вещах и держась за печку, оказалась почти под самым потолком.

Того, что происходило на плацу, девочка не видела – только слышала шум, гам и крики снаружи. Потом все стихло, а в комнату стали заходить незнакомые люди – заходить и вытаскивать из-за печки вещи. Вскоре Соня оказалась уже на полу, вещей под ней больше не было, но не было и мародеров.

Когда стало совсем тихо, Соня выглянула за дверь, вышла на двор и пошла по дороге в сторону станции Пуховичи и поселка Марьина Горка. Навстречу ей шла незнакомая женщина: «Ты евреечка? Там же ваших убивают, куда ты идешь?!..»

И Соня развернулась и пошла обратно, в Пуховичи. Куда, к кому? Из неевреев она хорошо знала только одного человека, работавшего с мамой в сберкассе, по фамилии Маевский. Но не знала, где он живет. Расспросив об этом, пришла к нему домой. Вечером, когда он пришел, то первым делом спросил: «А ты спрашивала, где я живу?» – «Да!». – «Уже доложили, что я прячу евреечку!.. Утром ты должна уйти, а то заберут и меня».

Но ночью раздался стук в дверь – это пришли отец с братом, с Сахне. Отец, узнав об убийстве, примчался прямо к Маевскому. И, не дожидаясь утра, уже втроем они ушли в лес, не отказавшись от хлеба, который им дали с собой …

Лес

Окрестные леса братья Сухманы знали с детства и как свои пять пальцев. Но на подножном корму ни в каком лесу осенью не выжить. Поэтому, скитаясь по лесам, эта троица ночевала больше на сеновалах, чем в стогах, особенно часто в свинарниках: ночью выйдешь к свиньям и конфискуешь у них часть картошки и другой еды.

Однажды, в шальную ночную бомбежку ранило Сахне, и под утро он умер. Отец ушел и вернулся с лопатой: похоронив брата, он хорошо запомнил это место. По лесу тройка ходила почти одна, довольно долго, никаких партизан в лесу еще и в помине не было. В партизаны люди пошли тогда только, когда в деревнях появились приймаки из окруженцев или пленных, то есть солдаты, которых женщины «признавали» якобы за своих и забирали из леса или лагерей к себе. Но скоро полиция начала разбираться с ними – не коммунист ли? не комсомолец? не еврей? А разобравшись – частенько расстреливать. Вот после этого «приймаки», отогревшись и наевшись, и стали дружно уходить в леса, в партизаны, а за ними в лес потянулись и их бывшие хозяева.

На партизан натолкнулись только в 1942 году. Шли ночью и встретили большую подводу, папа приподнял рогожу: оружие! И тогда-то из леса вышли партизаны.

Услышанному рассказу отца с дочерью они не поверили, но в отряд их все же взяли.

Жизнь в отряде Тихомирова, которая после этого началась, 10-летней девочке показалась спокойной: ты не одна, ты в коллективе, среди своих. Спокойной и сытой, хоть поесть у партизан было не всегда.

Софья Пятова / Sofia Piatova

Было в отряде у Владимира Андреевича Тихомирова, 23-х летнего лейтенанта, более 100 человек. Собственно, это был не самостийный отряд, а переброшенный из-за линии фронта эскадрон (755-я кавбригада имени Сталина). Почти каждый день уходили на задания: пускать под откос поезда, отбивать угоняемых на запад девушек и т. д.

И вот пришло извещение, что немцы движутся в сторону отряда Тихомирова. Однажды, когда отряд был в деревне Зенонполье в Червеньском районе, прошел слух, что немцы приготовились к охоте на партизан.

Спросив «не боишься?» («Нет, не боюсь»), отправили Соню в разведку. Партизан посадил ее перед собой на лошадь и отвез через болота кратчайшим путем к одной деревне. С торбой на спине, она незаметно прокралась в нужный дом. Ханна, свой человек, рассказала, что надо торопиться, что каратели, 6 или 7 машин, уже у них в деревне. Накормила девочку, и та быстро через огород вышла к болоту, где ее ждали партизан с лошадью. Приехала, вся исцарапанная, с новостью: через час или через два немцы пойдут прямо на нас. Но «тихомировцы» их хорошо «встретили»: у Перунова моста близ деревни Маковье положили, наверное, всю экспедицию.

В мае 43-го, когда отряд был еще в Червеньском районе, в соседний Кличевский район стали прилетать самолеты с Большой земли, чаще ночью: привозили оружие, еду, лекарства, мыло, забирали раненых. Однажды решили вывезти из отряда и малых детей – Нину Красноперку, дочку врача, Генку Кошелева и ее, Соньку Сухман. Погрузили в самолет, а он не заводится. Пришлось выйти, он улетел, а назавтра уже не сел. А еще через день немцы окружили отряд, и двое малых, Генка и Сонька, оказались вдвоем и одни: ходили по лесу, бродили, если стреляли, убегали. У одного была пилотка, у другой советская 30-рублевка – и то, и другое они закопали.

Когда немцы лес прочесывали, то двух детей под деревом, прижавшихся друг к другу, не засекли. Но через несколько дней, когда те вышли на поляну, немцы выбежали и взяли их в плен.

Но ребята уже обо всем договорились, что говорить на допросе. Мол, были в Прибалтике, родителей потеряли и ходим по деревням, попрошайничаем, кусок хлеба просим, просимся переночевать.

Первым увели Гену, и когда он вернулся, то сказал, что его даже раздевали. И Соня сразу догадалась, чтó они хотели посмотреть. Но русского, необрезанного – отпустили.

О себе же она всем сказала, что зовут ее Кунцевич Зоя. Офицер дал ей сладкую шоколадку, повесил на стену русскую карту и сладким, как и шоколадка, голосом стал выспрашивать, где партизаны. А девчонка и те буквы забыла, что знала: в лесу другой надобен «алфавит»…

Так ничего и не узнав, офицер пригрозил: вот увезем в Бобруйск, там все расскажешь. После допроса посадили в какой-то лагерь в самом Кличеве. Хлеб иногда давали, иногда нет. А потом и правда повезли в Бобруйск. Машины туда ходили редко, как соберется караван побольше, настолько было неспокойно от партизан. Соня тряслась в машине и молила бога, чтобы машина взорвалась – лишь бы на допрос не попасть! Бомбежек она, кстати, вообще не боялась, бомбежки были для нее праздником!..

Бобруйск

Но в Бобруйске обоих сдали в детский дом. Там оба были недолго – приходили какие-то люди и разбирали детей в семьи. Но партизаны как-то узнали, куда забирали детей, прислали связного и увезли партизана Генку. Тогда стали за девочкой следить, ждали, что пришлют и за ней. О чем, естественно, мечтала и партизанка Сонька.

А потом ее перевели обратно в Бобруйский детский дом, где уже вовсю гулял слух, что немцы у детей берут кровь для раненых. Спасла ее воспитательница, Марья Александровна, – улучила момент и в холодный ноябрьский день отвела Соню к своей двоюродной сестре, тоже Марье Александровне. У нее уже были двое своих малолеток – мальчик и девочка, Эдик и Эммочка. Жила с ними еще бабушка, и муж – Петр Федорович Бокий, начальник снабжения по Бобруйску. Семья золотая! Свою «старшенькую» они обули-одели, постригли и помыли (она была вся завшивленная, вся грязная – последний раз мылась в мае, у партизан). Да и Соня очень полюбила малышей, возилась с ними, помогала во всем по хозяйству.

Но ни с какой другой не сравнится самая большая радость во время войны – приход своих! Когда освобождали Бобруйск, пусть и горящий, – сколько же в этом для Сони было радости.

Но когда она впервые увидела красноармейцев, – то даже испугалась! Почему с погонами? Никогда не видела таких. Но ничего, привыкла.

Узнавая в толпе партизан, Соня останавливала их и расспрашивала, где «тихомировцы». Оказалось, что они ушли дальше на запад, в Польшу. Делать нечего – надо ждать отца и, поджидая, учиться.

Соня записалась в школу, и сразу же в третий класс. Но проучилась недолго – в сентябре ее снова нашел отец! С бумагой о том, что он ищет дочь, он прошел по ее следам, пока не нашел детский дом и семью Боких, которой – через газету – он после выразил благодарность. Эта семья навсегда стала близкой «роднёй» Сухманов, не раз потом они приезжали к ним в Ленинград.

Пуховичи

Соня же с отцом воротилась в Пуховичи. В самом селе у них все сгорело, ничего не осталось. Оставался лишь недостроенный сруб около станции, который еще до войны строил Абрам, один из папиных братьев. Достроив дом, отец и дочь так и остались в нем жить. Отец работал заготовителем, но дела свои строил так, чтобы в субботу можно было не работать. Набожный и сведущий в религии человек, он первым делом купил талес, тфилин и сидур. После долгих разговоров с раввином отец привез в чистой наволочке из леса останки Сахна, собрал миньян и похоронил братнины косточки по всем правилам – рядом с братской могилой убитых в «мужскую» акцию. Он же сделал памятник убитым евреям на том месте, где была их братская могила. Многие приезжали отовсюду, даже из Америки, давали деньги на памятник.

В 1946 году отец женился. Груне Лейбовне Стронгиной было тогда 25 лет, она тоже была в партизанах, и вся семья ее тоже погибла. И вскоре родилась у Сони сестра Нахама.

Сама же Соня первые несколько лет училась плохо, оказалось, что даже буквы она в лесу перезабыла. Но потом втянулась, вспомнила все, и после 5-го класса училась очень хорошо. Десятилетку закончила в 1952 году, еще при живом Сталине.

Ленинград

Вдвоем с Майей, закадычной своей подругой-еврейкой и отличницей, они поехали в Ленинград, поступать в педиатрический институт, единственный в СССР, где учили на детских врачей. Обе сдали экзамены – и обе не поступили: не прошли по конкурсу.

Майя вернулась в Пуховичи, а Соне отец прислал бумаги о том, что она была в партизанах, а штаб партизанского движения послал в институт телеграмму о том, что абитуриентка такая-то – партизанка-разведчица. И вот директриса, по фамилии Шутова, встречает Соню и, как ни в чем не бывало, спрашивает: «А что Вы, Сухман, не на занятиях? Прибыли документы, мы теперь знаем, кто Вы…»

Позднее, на работе Соня с антисемитизмом не сталкивалась. Но ядовитая пилюля антисемитизма при поступлении в вуз засела довольно глубоко. Для того, чтобы поступить в институт все могли быть обычными людьми, а она – чуть ли не Героем Советского Союза!

…Но два раза Соне повторять было не нужно, и занятия не пропустила, кажется, ни разу. Снимала комнату на Васильевском, на 6-й линии, в коммуналке за 10 рублей. Тогда же она познакомилась со своим будущим мужем, Бенционом (Геннадием) Ароновичем Пятовым, старше ее лет на 10–12 (1925 года рождения). В 1943 году, после прорыва блокады (в блокаду умер его отец), он ушел на войну: воевал на Пулковских высотах, освобождал Прибалтику, Польшу, Гданьск, Калининград, Берлин. Был он связист, с тяжеленной катушкой на плечах. Пять послевоенных лет служил в военной администрации Шверина. Вернувшись, работал механиком на радиозаводе имени Козицкого (где дошел до начальника отдела) и учился на заочном.

На летние каникулы после второго курса молодые приехали в Пуховичи, и 14 августа 1954 года, в пятницу, отец устроил молодым нелегальную хупу с миньяном, а назавтра сыграл уже легальную еврейскую свадьбу, – с теленком и пудом фаршированной рыбы. Незабываемо!

После этого отец словно бы закончил свои земные дела. Он никогда ничем не болел, а в 1955 году вдруг весь пожелтел. Приехал в Ленинград, ходил по профессорам, но ничего не помогало. Следующим летом, когда медичка-дочь приехала в Пуховичи и сама ухаживала за ним, он умер – умер уважаемым человеком, но в возрасте всего 49 лет! До кладбища, пешком, его гроб несли на руках.

…Кончив институт, Соня работала сначала участковым врачом, потом была зав. отделением, а потом инспектором по детству в исполкоме Ленинского района Ленинграда. Работала Соня много, на полторы ставки, а получала мало. Подрабатывала, преподавала еще и в училище медсестрам. Когда получила первую категорию, стало легче: в 1973 году Пятовы построили кооператив и выехали из коммуналки.

Эмиграция

Сониной сестренке Нахаме было 7 лет, когда папа умер. Она вышли замуж и уехала в Израиль, чтобы ее младшего сына (ему было тогда 16 лет) не забрали в армию. У нее два сына: один в Белоруссии, в Витебске, предприниматель, другой в Израиле.

В конце 1980-х засобирались в Израиль и Пятовы, но когда открылась и Германия, то в 1992-м году поехали именно в нее. До самого отъезда оба работали!

Всеми хлопотами занимался Миша, их единственный сын, названный так в честь Сониного отца. Обрезание ему сделали такое же тайное, как и им самим хупу. Отслужил в армии, профессиональный инженер (в Германии тоже). Жена, Лариса, музыкальный педагог, закончила Ленинградскую консерваторию.

Сын с семьей уехали первыми, поселился в шварцвальдском Бад Кроцингене. Внук учится в университете Берлине и время от времени печатается в «Die Welt», а внучка заканчивает гимназию, играет на нескольких инструментах и прекрасно поет и танцует.

Уезжая, сын все документы приготовил и для родителей, но всего не предусмотришь.

В 16 лет (1949?) Соня получала паспорт. О том, что родилась она в 33 году, она догадывалась, а вот в какой день? Одна из подруг, Рая Шац (Томчина), отмечала свой день рождения 2 января, вот Соня и взяла себе 3 января: получился двойной праздник!

Оформляя бумаги на отъезд, Соня заново получала свидетельство о рождении. Паспортистка написала ей ни с того, ни с сего: «Кононовна», а потом зачеркнула и написала «Моисеевна» и еще «Исправленному верить». Эдакая, с зачеркиваниями, бумага не понравилась уже самой Соне и, по ее настоянию, ей сделали новое, но в качестве дня рожденья написали зачем-то 1 апреля. И тогда получилось, что в одних документах дата рождения 3 января, а в других – 1 апреля.

Но как-то преодолелось и это. А языкового барьера не было и нет: выручает идиш, знакомый с детства!

Пятовы ценят спокойную жизнь и об эмиграции не жалеют, по исторической родине не скучают. Муж в Германии серьезно заболел (точнее, в Германии вылезли наружу его застарелые болячки), но двадцать с лишним лет немецкая медицина держала его на плаву. Он умер в марте 2013 года, вместе они прожили почти 60 лет!..

SOFIA MOISEEVNA PIATOVA: AUS PUCHOWITSCHI IN DEN SCHWARZWALD

(PUCHOWITSCHI – WALD – BOBRUJSK – LENINGRAD – FREIBURG)

Puchowitschi

Sofia Moisseevna Piatova, geborene Suchman, wurde in Puchowitschi, in der Nähe von Minsk, geboren. Wahrscheinlich im Jahr 1933, doch so genau weiß das niemand: Im Krieg verschwanden alle ihre Dokumente und Aufzeichnungen. Vor dem Krieg schaffte sie es immerhin die erste Schulklasse abzuschließen.

Puchowitschi war damals zur Hälfte weißrussisches Dorf zur Hälfte jüdisches Schtetl, wobei Juden und Weißrussen gut miteinander auskamen. Das Haus der Suchmans befand sich genau im Zentrum neben der Kirche.

Als der Krieg ausbrach wurde ihr Vater in die Armee einberufen, schaffte es aber nicht mehr zur Mobilmachung, ging mit seinem älteren Bruder in den Wald und wurde einer der ersten Partisanen in dem Kreis. Der Mutter, Täme (Tat’jana) Abramovna, geb. Wolfson die als Ortsleitern der staatlichen Sparkasse arbeitete, war es hingegen nicht mal gestattet, an der Evakuierung der Zivilbevölkerung teilzunehmen: Bis zur Abrechnung der Fliegereinheit, die sich in Puchowitschi befand, wäre jeder Fluchtversuch als Sabotage angesehen worden. Nach dem alle Flieger bedient waren und die Mutter beschloss, endlich abzureisen, war es zu spät. Nach mehreren Kilometern wurde ihr Fuhre von deutschen Soldaten auf Motorrädern ein– und zurückgeholt. In Puchowitschi wartete auf sie eine «Überraschung»: Das Haustürschloss war aufgebrochen und das Haus ausgeraubt.

So begann das Leben unter der deutschen Besatzung und die heimtückische Plünderung durch frühere Nachbarn war bei weitem nicht das Schlimmste, was den Juden bevorstand. Zunächst wurden sie gezwungen an der Kleidung von vorne und hinten sichtbar gelbe Streifen zu tragen.

In die Erinnerung eingebrannt hat sich auch die erste Aktion. Die Deutschen stellten sich in zwei Reihen auf und ließen dazwischen mehrere hundert jüdische Männer durchlaufen (auch Vaters Brüder Abram und Semen). Anschließend wurden sie zum Popov-Hügel in der Nähe des Friedhofs gebracht, wo sie gezwungen wurden, Gräber auszugraben. Danach wurden sie erschossen und zugeschüttet. Anderen Erzählungen zufolge wurden sie lebendig begraben.

Ende Juli oder Anfang August wurden alle verbliebenen Juden in einem Ghetto zusammengetrieben, das beim ehemaligen Erholungsheim am Rand von Puchowitschi errichtet wurde. Die Suchmans – der Großvater, die Mutter und drei Töchter (Sofocka, kleinere Haila und Bruderchen Zalmanka) – mussten sich zu fünft einen Raum teilen. Eines frühen Morgens, an einem Tag im September kurz vor Rosch-Ha-Schana, wurde das Ghetto von den Deutschen umstellt und sie begannen damit, alle auf den Platz hinaus zu treiben. Auf einmal wurde geschossen und der Großvater fiel, wie niedergemäht zu Boden.

Als die Mutter das sah, zog sie eilig der älteren Tochter den Wintermantel und die Filzstiefel an und versteckte sie hinter dem Ofen in einer Ecke des Zimmers. Dort hinterm Ofen lag ihr ganzes Hab und Gut, eingewickelt in ein Laken. Die Mutter setzte Sonia oben auf den Haufen drauf fast unter die Decke.

Was auf dem Platz geschah, sah das Mädchen nicht – sie hörte lediglich den Lärm und die Schreie. Dann wurde alles still und ins Zimmer kamen Leute, die die Sachen hinter dem Ofen mitnahmen. Bald lag Sonia auf dem Boden, da keine Sachen mehr unter ihr waren, aber die Plünderer waren auch weg.

Als es ganz ruhig wurde, ging Sonia in den Hof und dann in Richtung Bahnhof von Puchowitschi und der Siedlung Marjina Gorka. Unterwegs traf sie auf eine unbekannte Frau: «Bist du Jüdin? Dort bringen die eure Leute um, wohin gehst du?» Und Sonia kehrte zurück nach Puchowitschi. Wohin, zu wem? Außer den Juden kannte sie nur einen Menschen näher, einen Kollegen der Mutter von der Sparkasse, namens Maievski. Sie wusste aber nicht wo er wohnte. Nach dem sie die Adresse erfragte, kam sie zu seinem Haus. Als er abends nach Hause kam, fragte er sie zuallererst: «Hast du andere gefragt, wo ich wohne?» – «Ja!» – «Sie haben sicher schon gemeldet, dass ich eine Jüdin verstecke!.. Morgen musst du weg, sonst holen die auch mich.»

In der Nacht klopfte es jedoch an der Tür – es waren der Bruder Sachne und der Vater. Ohne den Morgen abzuwarten gingen sie nun zu dritt in den Wald, nahmen aber noch das Brot mit, das ihnen mit auf den Weg gegeben wurde.

Der Wald

Die umliegenden Wälder kannten die Suchmans seit ihrer Kindheit wie ihre Westentasche. Aber ohne Nahrungsvorräte ist im Wald im Herbst an ein Überleben nicht zu denken. Beim Streichen durch die Wälder übernachtete die Drei daher häufiger in Scheunen und Schweineställen: Nachts ließen sich da Kartoffeln und anderes Essen ergattern. Bei einer nächtlichen wilden Bombardierung wurde der Onkel Sachne verletzt und starb noch vor Morgengrauen.

Der Vater ging und holte eine Schippe; den Ort, wo er den Bruder begraben, merkte er für immer.

Im Wald gingen sie für eine lange Zeit fast immer allein, zuerst gab es in den Wäldern keine Partisanen. Die Leute wurden zu Partisanen in folgender Weise: Es gab sowjetische gefangenen Soldaten, die entlaufen sind und von den Dorffrauen aufgenommen wurden und für die Einheimischen ausgegeben. Doch schon bald begann die Polizei sie strenger zu kontrollieren, ob sie keine Kommunisten, keine Komsomoletz oder sogar nicht die Juden wären? Falls die Kontrolle als positiv sich ergab, wurden sie oft erschossen. So gingen viele dieser Aufgenommenen in den Wald und wurden zu Partisanen. Ihnen folgten oft diejenigen, die sie vor kurzen bei sich aufgenommen haben.

So stießen Vater und Tochter erst 1942 auf die Partisanen. Sie gingen in der Nacht und trafen auf einen großen Wagen, der Vater hob die Bastmatte und sah die Waffen! Dann kamen die Partisanen aus dem Wald. Sie befragten den Vater, glaubten wenig seiner Geschichte, aber nahmen die beiden trotzdem auf. Das Leben in der Partisaneneinheit von Tichomirov erlebte die 10-jährige Sonia als ruhig: Sie fühlte sich nicht allein, war im Kollektiv, unter ihren Leuten. Ruhig und satt, obwohl es bei den Partisanen nicht immer was zu essen gab. In der Einheit von Waldimir Andreiewitsch Tichomirov, einem 23-jährigen Leutnant, waren über 100 Mann. Es war keine unabhängige Einheit, sondern der über die Frontlinie versetzte Schwadron. Fast täglich gab es Aufträge: Züge entgleisen lassen, Befreiung von Frauen, die in den Westen transportiert werden sollten…

Einmal kam die Nachricht, die Deutschen gehen Richtung der Partisaneneinheit von Tichomirov und bereiten sich für den Kampf.

Sonia wurde gefragt, ob sie Angst hätte, worauf sie mit «Nein» geantwortet hat. So ging Sonia auf die Auskundschaftung. Ein Partisan setzte sie vor sich auf den Pferd und brauchte sie über die Sümpfe ins Dorf. Sonia kam unbemerkt ins benötigte Haus. Dort erzählte ihr vertraute Person – Hannah, dass die 6 oder 7 Autos schon im Dorf sind und man sich beeilen muss. Danach gab Hannah Sonia zum Essen und das Mädchen verließ das Haus Richtung Sumpf. Dort wurde sich vom Partisanen mit dem Pferd erwartet. Die Nachricht, die Sonia gebracht hat, lautete: In eine bis zwei Stunden werden die Deutschen die Einheit angreifen!

So wurden die Partisanen vorbereiteten und warteten auf die Deutschen bei einer Brücke. Sie haben fast die ganze deutsche Gruppe ermordet.

Im Mai 1943 wurde die Einheit von Deutschen eingekesselt und zwei Minderjährige blieben allein zurück: Gena und Sonia. Als sie einige Tage später gefasst wurden, sagten sie beim Verhör, dass sie im Baltikum waren, die Eltern verloren haben und bettelnd durch die Dörfer zogen. Als erster wurde Gena verhört und als er zurückkam, sagte er, dass er sich sogar ausziehen musste. Sonia kam sofort darauf, was die Deutschen überprüfen wollten. Einen unbeschnittenen Russen ließen sie wieder gehen.

Von sich sagte Sonia beim Verhör, dass sie Zoja Kunzewitsch hieße. Nach dem Verhör wurde sie in irgendein Lager gebracht. Hin und wieder bekam sie Brot. Dann brachte man sie nach Bobruisk, wo beide in einem Kinderheim abgegeben wurden. Alsbald kam ein Verbindungsmann der Partisanen und nahm Gena mit. Derweil ging im Kinderheim das Gerücht um, dass die Deutschen den Kindern Blut abnahmen und für die eigenen Verwundeten an der Front benutzten. Gerettet wurde Sonia von der Erzieherin Maria Alexandrovna, die in einem günstigen Moment Sonia zu ihrer Cousine brachte, die ebenfalls Maria Alexandrovna hieß. Bei ihr waren zwei minderjährige Kinder, Edik und Emmotschka. Außerdem lebten da auch die Großmutter und der Ehemann – Peter Fedorowitsch Bokij, Versorgungsleiter in der Stadt Bobruisk. Eine «goldene» Familie! Ihre «Älteste», die sich bis dahin das letzte Mal bei den Partisanen waschen konnte, haben sie gewaschen, ihr die Haare geschnitten und sie angezogen. Und auch Sonia wuchsen die Kleinkinder ans Herz, sie kümmerte sich um sie und half überall im Haushalt.

Die Freude aber, die im Krieg mit keiner anderen gleichkommt, ist es auf die eigenen Leute zu stoßen! Welch' eine Freude war es für Sonia, als Bobruisk, wenn auch in Flammen, befreit wurde! Im September wurde sie von ihrem Vater gefunden. Der Familie Bokij dankte er durch eine Zeitung und sie wurden zu nahen «Verwandten». Später kamen sie öfter nach Leningrad, um die Familie Suchmans zu besuchen.

Puchowitschi

Sie kehrten zurück nach Puchowitschi. In ihrem Dorf hat ihr Haus abgebrannt. Lediglich ein nicht fertig gebautes Haus neben dem Bahnhof stand noch, an dem noch vor dem Krieg Abraham, einer der Brüder des Vaters, baute. Vater und Tochter bauten das Haus fertig und zogen ein. Der Vater arbeitete als Verpacker, organisierte seine Arbeit aber so, dass er samstags nicht arbeiten musste. Als religiöser und in seiner Religion treu gebliebener Mensch, kaufte er sich als allererstes Tales, Tifilin und Siddur. Nach langen Gesprächen mit dem Rabbiner brachte er aus dem Wald in einem sauberen Lacken die sterblichen Überreste seines Bruders Sachne, versammelte einen Minian und beerdigte seinen Bruder, von dem nur noch das Skelett blieb, nach allen religiösen Regeln. Danach stellte er dort, wo sich das Massengrab der ermordeten Juden befand, für sie alle ein Denkmal auf. Viele kamen von überall her, sogar aus Amerika, gaben Geld für das Denkmal.

Софья и Геннадий Пятовы ⁄ Sofia und Gennadij Piatov’s

Im Jahr 1946 heiratete der Vater. Grunja Leibovna Strongina war 25 Jahre alt, sie war auch bei den Partisanen gewesen und verlor im Krieg ebenfalls ihre Familie. Bald bekamen die beiden eine Tochter und Sonia eine Schwester, Nehama.

Die ersten Paar Jahre in der Schule waren für Sonia schwer, es stellte sich heraus, dass sie im Wald sogar die Buchstaben vergessen hatte. Aber dann holte sie alles nach, und nach der 5. Klasse hat sie sehr gut gelernt. Zehn Jahre Schule beendete Sonia 1952, noch während der Stalinzeit.

Leningrad

Mit Maia, ihrer jüdischen besten Freundin und einer ausgezeichneten Schülerin, fuhr Sonia1952 nach Leningrad, zur einzigen Hochschule mit einer pädiatrischen Fakultät in der UdSSR. Die Beiden bestanden die Aufnahmeprüfungen und trotzdem den erwünschten Studienplatz nicht erhalten. Es hieß: Die Nachfrage wäre zu hoch.

Maia kehrte zurück nach Puchowitschi. Der Vater von Sonia dagegen schickte an die Hochschule Dokumente, aus denen hervorging, dass sie bei den Partisanen war. Auch der Stab der Partisanenbewegung schrieb an die Hochschule Telegramme, dass die Abiturientin bei Partisanen sogar ausgekundschaftet hat. Daraufhin traf Sonia die Direktorin der Fakultät, namens Schutowa, die sie wie aus heiterem Himmel fragte: «Warum sind Sie, Suchman, nicht im Unterricht? Wir haben Ihre Dokumente erhalten und wissen jetzt, wer Sie sind…»

Später bei der Arbeit machte Sonia keine Erfahrungen mit Antisemitismus. Aber die giftige Pille des Antisemitismus bei der Aufnahme in die Hochschule steckte ziemlich tief. Alle anderen könnten normale Menschen sein und sie musste schon fast eine Heldin der Sowjetunion sein, um den Studienplatz zu bekommen.

Zweimal müsste man ihr nicht wiederholen – Sonia verpasste nie eine Vorlesung. Bald lernte Sonia ihren zukünftigen Ehemann Benzion (Genadi) Aronowitsch Piatov, kennen, der etwa zehn Jahre älter war. 1943 wurde er in die Armee eingezogen (nachdem sein Vater in der Blockade von Leningrad umkam) und nahm Teil an den Kämpfen um die Pulkowski-Höhen, der Befreiung des Baltikums, Polens, Kaliningrads und Berlins. Er war Fernmelder mit einer schweren Spule auf dem Rücken. In den ersten fünf Nachkriegsjahren diente er in der sowjetischen Militäradministration Schwerins. Nach seiner Rückkehr arbeitete er als Mechaniker in der Radiofabrik Kosizki, wo er bis zum Abteilungsleiter aufstieg und studierte fern,

In den Sommerferien nach dem zweiten Semester kam das junge Paar nach Puchowitschi und der Vater richtete für sie zunächst am Abend illegal eine traditionelle jüdische Hochzeit mit Chuppa und Minian und am nächsten Morgen eine legale Feier mit Kalb und «Gefilte Fisch». Unvergesslich!

Danach schien so, als ob Sonias Vater seinen irdischen Werk beendet hätte. Er war nicht krank, aber 1955 wurde er ganz plötzlich gelb geworden. Er ging nach Leningrad, wurden von den mehreren Professoren untersucht, aber nichts half. Im nächsten Sommer, kam die Tochter nach Puhovichi, um ihn zu pflegen. Er verstarb im Alter von nur noch 49 Jahren! Er war ein sehr angesehener Mann in seinem Dorf. Seinen Sarg haben die Bewohner auf den Armen zu Fuß zum Friedhof getragen.

Nach der Hochschule arbeitete Sonia zunächst als Bezirksärztin, danach als Abteilungsleiterin, danach als Inspektorin der Pädiatrie des Leninbezirks von Leningrad. Sonia arbeitete viel, auf anderthalb Stellen, bekam aber wenig. Deswegen arbeitete sie noch nebenher und gab zusätzlich noch Unterricht in der Berufsschule für angehende Krankenschwestern. Erst als sie in die erste Kategorie versetzt wurde, wurde es einfacher. Im Jahr 1973 bauten sich die Piatovs eine Kooperativ-Wohnung und konnten aus der kleinen Kommunal-Wohnung ausziehen.

Emigration

Sonias Schwester Nehama war 7 Jahre alt, als der Vater starb. Später heiratete sie und zog nach Israel. Sie hat zwei Söhne: Einer lebt in Witebsk, in Weißrussland, der andere in Israel.

Ende der 1980er Jahre bereiteten sich auch die Piatovs auf den Wegzug nach Israel vor. Als aber auch Deutschland seine Grenzen für Juden aus der Sowjetunion öffnete, nahmen sie 1992 diese Möglichkeit wahr. Unmittelbar bis zum Aufbruch arbeiteten Sofia Moiseevna und Genadi Aronowitsch. Um die ganzen Angelegenheiten im Zusammenhang mit der Emigration kümmerte sich ihr einziger Sohn Mischa, der den Namen des Vaters von Sonia bekam. Ebenso wie – jedenfalls teilweise – die Hochzeit Sonias, fand auch die Beschneidung ihres Sohnes im Geheimen statt. Er leistete den Militärdienst, machte einen Hochschulabschluss und wurde Ingenieur. Seine Ehefrau Larissa machte ihren Abschluss auf dem Leningrader Konservatorium und arbeitete als Musikpädagogin.

Zuerst emigrierte Sonias Sohn mit seiner Familie. Sie zogen nach Bad Krozingen im Schwarzwald. Sonias Enkelsohn studiert in Berlin und schreibt ab und zu für «Die Welt» und die Enkelin ist in der gymnasialen Oberstufe, spielt mehrere Musikinstrumente, singt hervorragend und tanzt.

Vor seinem Aufbruch hat Sonias Sohn alle notwendigen Dokumente für die Eltern vorbereitet. Aber man kann nicht alles voraussehen.

Mit 16 Jahren (1949?) erhielt Sonia einen Pass. Die Tatsache, dass sie 1933 geboren wurde, vermutete sie, aber am welchen Tag? Einer ihrer Freundinnen, Raja Schatz feierte ihren Geburtstag am 2. Januar, so nahm Sonia den 3. Januar für sich!

Bei der Vorbereitung der Papiere für die Abreise erhielt Sonia eine neue Geburtsurkunde. Die Beamtin schrieb zufällig bei der Ausstellung der Urkunde den Namen des Vaters falsch. Danach musste die Urkunde neu erstellt werden.

Bald konnten die Eltern ihren Kindern nach Deutschland folgen. Sprachlich gab es für Sofia Moiseevna praktisch keine Hürden: Ihr half ihr Jiddisch, das sie seit ihrer Kindheit kannte.

Die Piatovs schätzen ihr ruhiges Leben in Deutschland und bereuen die Emigration nicht. Der Ehemann ist hier schwer erkrankt, aber dank der deutschen medizinischen Versorgung lebte er noch über zwanzig Jahre. Er starb im März 2013, nach fast 60 Jahren Ehe mit seiner Frau.

НЕЛЛИ ЕВГЕНЬЕВНА ПОЗНЕР: «ПОЛОВИНКА», ИЛИ «ГВОЗДЬ ПРОГРАММЫ!»

(ЛЕНИНГРАД – ГАЛИЧ – ЛЕНИНГРАД – ФРАЙБУРГ)

Познеры и Лопатниковы

Нелли Евгеньевна Познер. По отцу и по фамилии – еврейка, по матери и по паспорту – русская.

Половинка, мишлинг – это и то, и другое? Или это ни то, ни другое? Когда как.

С отцом связана одна невероятная история, описанная в книге Владимира Липовецкого «Ковчег детей». В 1918 году в Петрограде был страшный голод. Около 800 детей, и среди них отец с сестренкой, собрали и отправили подкормиться на Урал. И действительно: поправились, загорели, отдохнули. В конце августа собрались возвращаться в Петроград, но не тут-то было: Юденич окружил город, проехать было нельзя. Приближалась уральская зима, а дети все в летней одежде и в босоножках. И тогда американский Красный Крест предпринял целую экспедицию, чтобы спасти этих детей: через Владивосток вывезли их в Штаты, и три года, пока в России шла гражданская война, их кормили, поили и обучали. Когда же война кончилась, предлагали тем, кто захочет, остаться. Тех же, кто захотел вернуться, привезли через Финляндию в Петроград. Вместо месяца летних каникул – трехлетняя кругосветка!

В Америке отец кончил школу, а по возвращении поступил в Технологический институт на радиотехническое отделение. Но его не кончил: не почувствовал призвания.

Тянуло же его на сцену, и вот, приняв участие в конкурсе артистов эстрады, он занял первое место, после чего ему предложили работать в Ленгосэстраде конферансье. Только вот после этой рокировки его родной отец … выгнал его из дома!

Когда отец женился, его семья не приняла и невестку, эстрадную певичку. И только когда в июне 1933 года на свет появилась Нелли, бабушка приехала, посмотрела на внучкин курносый нос и сказала: «Наша!». После чего Познеры-Лопатниковы были прощены.

Нелли Познер / Nelli Pozner (1993)

Несколько слов о жестоковыйном Познере-деде. Таким «железным» был он далеко не всегда. Талантливый изобретатель, он однажды оказался в Кракове – городе, где жила бабушка, писанная красавица. Там-то он в нее и влюбился, влюбился без памяти и сделал предложение. Но родители ее ему отказали: мол, такой красавице подберем и более состоятельного мужа. Но не отказали в том, что дочь проводила его, расстроенного, на поезд в Санкт-Петербург. Однако и дед зацепил её сердце, отчего и она расплакалась на вокзале. И тогда он сказал: «Знаете, вообще-то у меня два билета». И бабушка села с ним в поезд и никогда об этом не пожалела. Вот такая история!..

А с Лопатниковыми, родней с маминой стороны, было не менее интересно. Прадед был еще крепостным, но очень талантливым художником. Его барин, некто Демидов из Псковской губернии, обратил на это внимание и послал в Париж и в Италию учиться живописи и резьбе по дереву. Спустя два года, вернувшись, он вырезал барину целую роскошную библиотеку из дуба, после чего тот дал деду вольную. И тогда он с прабабкой приехал в Петербург и основал артель. В роскошной столовой Дома журналистов на Большой Морской (бывший особняк Великого князя Владимира) и сегодня можно видеть сработанные им дубовые панно с гирляндами цветов, фруктами и т. д. Есть там и прадедово клеймо: «Деревянная резьба артели Никифорова и Лопатникова».

Его сын, он же дед Нелли Евгеньевны, окончил университет, экономический факультет, и стал главным экономистом у барона Нобеля. Чуть ли не все Нобелевские миллионы проходили через его руки! Ещё он делал ревизии в коммерческих банках, а на благотворительных вечерах оценивал и подсчитывал пожертвования. Можно догадаться, что отношение у Лопатниковых к революции и большевикам было не самым нежным. И когда их дочь вышла за какого-то Познера, то бабушка горько плакала: как пить дать большевик!

Но членом партии Евгений Платонович не был.

Кем же он был?

Остроумным, обаятельным и порядочным человеком. И еще артистом! Он учился у Козинцева и Трауберга, был знаком с Зощенко. Тексты для себя чаще всего писал сам, его коронный номер назывался «Буриме». Дома же Нелли, девочка с бантом пяти или шести лет, забиралась на стул и, под папин аккомпанемент, пела, танцевала или читала стихи. Аркадий Райкин, бывая у них в доме, называл ее так: «гвоздь программы»!..

Совершенно другой Ленинград

22 июня застало отца с дочерью на гастролях в Кисловодске. Накануне отец обещал повести ее в кино на «Василису Прекрасную». И когда он произнес: «Доченька, война», Нелли всплеснула руками и сказала сквозь накатившие слезы: «Я так и знала! Значит мы не пойдём в кино!».

После этого они бросились обратно в Ленинград. А это было очень трудно, потому что эшелоны шли с востока на запад, а проехать надо было с юга на север, поперёк. Дорога заняла не два дня, а все 20! А когда уже под Ленинградом появились немецкие самолёты, отец подхватывал ее с подножки, клал на землю около шпал и ложился сверху, закрывал своим телом от пуль.

Они вернулись в совершенно другой Ленинград. Везде надолбы, все окна крест-накрест обклеены белой бумагой, в небе аэростаты. Отец ушёл в военкомат, а когда вернулся, то дочка заплакала, уловив перемену отцовских запахов: место хорошего одеколона заняли махорка и пот.

Как у артиста эстрады, у отца была бронь. Но отец отказался от нее и пошел добровольцем на фронт. Он знал два языка, английский и немецкий, кроме того, был хорошим организатором.

Отец уехал на Карело-Финский фронт, в лётную школу, а Нелли с мамой и тетей, пианисткой и ученицей Глазунова, остались в городе. В канун 7 ноября 1941 года прямо в их дом попала бомба, но квартира осталась цела, только вылетели окна и двери. Назавтра прислали солдат, они нашли дверь и поставили её на петли, забили окно фанерой, и с тех пор, в квартире уже не было дневного света, она освещались только маленькой лампадкой…

Вот два случая, зацепившихся за память. Однажды Нелли с мамой пошли вместе за хлебом. Сам по себе хлеб был ужасный – непропеченный, мокрый, тяжелый: в нем и туранда (шелуха от семечек), и глина. На четыре карточки им дали по 125 грамм, итого 500 грамм: полбуханки и довесок. Мама держала хлеб, прижав его к себе, но внезапно к ней подскочил мальчишка-ремесленник, выхватил хлеб и ну бежать. На мамин крик с соседней улицы прибежал патруль, два солдата и офицер: они быстро догнали вора и привели его. Был он совершенно отекший, глаза как щелочки, судорожно и совершенно невменяемо жевал их хлеб: ему было уже неважно, что с ним будет – убьют, не убьют, посадят, не посадят: только бы дожевать этот хлеб! «Этот?», – спросил офицер. – «Нет, не этот. Тот был значительно выше». И 9-летняя девочка на всю жизнь запомнила этого мальчишку и то, что бывает воровство, которое нельзя не простить.

Второй случай. Уже во время войны в прачечную отнесли два большущих узла грязного белья. Потом начались обстрелы, бомбёжки, разбомбило дом: какая там прачечная?.. И вдруг, в 1945 году по почте приходит извещение: Познерам надлежит в прачечной получить их бельё! А у Познеров всего-то имущества один-единственный чемодан – и вдруг: два огромных тюка белья! Всё накрахмаленное, белоснежное – бабушкины скатерти, пикейные одеяла, и даже три концертные рубашки. Такое богатство! И еще – такие нравы! В блокадном городе, несмотря ни на что, была дисциплина, народ был мужественный и ответственный – потому город выстоял.

В семье Нелли Евгеньевны в блокаду погибло 11 человек. Погибли бы и они с мамой, но отец не дал. Он добился у маршала Мерецкова (ни больше и ни меньше!) командировки с Карело-Финского на Ленинградский фронт и вывез свою семью и семью одного полковника в расположение штаба. Когда Нелли вынесли на улицу из квартиры без солнечного света, она, глядя на снег, закричала от рези в глазах: «Глаза! Глаза!». Мама замотала ей голову шарфом, и девочка снова ничего не видела.

Ну а потом случилась беда… Отца оговорили, арестовали, обвинили в предательстве и даже приговорили к расстрелу. Но потом разобрались и выпустили. Cовершенно седые виски, без погон, без орденов, без ремня, гимнастёрка висит… Он вошёл в комнату и заплакал, сел и заплакал. Но после войны он уже был не тот. И в 1970 году он умер, не дожив до 67 лет… Блокадница-мать прожила 80 лет и умерла в 1982 году.

Артист, педагог, экскурсовод

После войны Неллина жизнь разщепилась как бы на две части. Часть первая и любимая, но очень крошечная – сцена, театр. В 12 лет она уже танцевала сольную партию в Мариинском театре – Куклу в «Щелкунчике». Казалось бы, как же повезло! Но было это всего один раз.

Буквально через два месяца – воспаление лёгких: одно, второе, третье. Потом начался туберкулёз, – какой уж тут балет? Девочку из сырого Ленинграда увезли к тете в костромской Галич – старинный город, старше Москвы. В Галиче тетя отвечала за хор, а по сути и за все, связанное с музыкой. Она и научила взрослеющую Нелли ставить танцы, затем – сцены из спектаклей, а потом – и сами спектакли. В 16 лет она поставила «Половецкие пляски», например.

В 1950 году был Всесоюзный конкурс детской самодеятельности. На заключительный концерт в Доме Советов в Москве, программу которого открывала Нелли («Гвоздь программы»!), вдруг возьми да приедь сам Сталин! И Нелли пришлось читать ещё и «Слово товарищу Сталину» Исаковского: «Мы так Вам верили, товарищ Сталин, / Как, может быть, не верили себе».

Но артисткой, повторим, Нелли не стала, внутренне переключилась на режиссуру. Но, поступив в 30 лет в Ленинградский институт культуры имени Крупской на режиссёрский факультет, отчетливо поняла, что и этот поезд ушёл.

И она перешла на преподавание – благо, первый институт, который она закончила, был Педагогический (исторический факультет), а второй – Институт усовершенствования учителей. Но платили так мало, что приходилось осваивать новые профессии и искать подработки: водить или возить экскурсии, читать лекции по линии общества «Знание». За всю свою экскурсоводческую жизнь она не провела двух одинаковых экскурсий. А в 1989 году начала работать в Госстрахе.

«Жидовская морда!»

Однажды вечером на улице Маяковского к Нелли Евгеньевне, русской по паспорту, подошёл здоровенный мужик лет тридцати, стриженый ёжиком, вжал ее к стенке и, дыша перегаром и ненавистью, прошипел: «Убирайся вон, жидовская морда! Всё равно мы вас всех из центра выдавим». Половинка, мишлинг, жидовская морда! Получите по полной! Нелли Евгеньевна Познер пришла домой, отдышалась, отыскала отцовскую метрику, выданную синагогой, – и назавтра же пошла немецкое в консульство.

При подаче заявления (на дворе стоял 1995 год) она указала землю Баден-Вюртемберг – просто потому, что туда собирался один ее хороший знакомый. Знакомому разрешения не дали, а она его получила, хотя и не скоро – только в 2000 году. Так она попала во Фрайбург.

Нелли Познер / Nelli Pozner (1993)

Приехала она сюда не одна, а с мужем – Хейно, эстонцем по национальности. Тогда ведь многие фиктивно выходили замуж за евреев или женились на еврейках, только бы уехать заграницу. Но посмотрев на их эстонский фотоальбом, а главное – на них самих, консул только порадовался: люди на старости лет нашли друг друга.

В члены еврейской общины Нелли Познер – негалахическую «половинку» и полную «жидовскую морду» – не приняли.

NELLI JEWGENJEWNA POZNER: «HALBBLUT», ODER «GLANZNUMMER!»

(LENINGRAD – GALITSCH – LENINGRAD – FREIBURG)

Pozner's und Lopatnikov’s

Nelli Jewgenjewna Pozner. Jüdin väterlicherseits und dem Familiennamen nach, Russin mütterlicherseits und dem Pass nach.

Ein Halbblut, ein Mischling – heißt das, sowohl das eine als auch das andere? Oder weder das eine noch das andere? Kommt drauf an.

Es gibt eine unglaubliche Geschichte über den Vater, die im Buch «Kinderarche» von Wladimir Lipowezki erzählt wird. 1918 herrschte in Petrograd eine katastrophale Hungersnot. Rund 800 Kinder, unter ihnen auch der Vater mit seiner Schwester, wurden in den Ural geschickt, um dort ernährt zu werden. Das erwies sich tatsächlich als zuträglich: die Kleinen nahmen an Gewicht zu, wurden braun, erholten sich körperlich. Ende August wollte man sie nach Petrograd zurückbringen – aber nein, Pustekuchen! Judenitsch kesselte die Stadt ein und sie konnten nicht raus. Der Uralwinter näherte sich, und die Kinder hatten nur Sommerkleider und -schuhe mit. Dann organisierte das Amerikanische Rote Kreuz eine richtige Expedition, um diese Kinder zu retten: Über Wladiwostok wurden sie in die USA befördert, und dort drei Jahre lang verpflegt und geschult, während in Russland der Bürgerkrieg dauerte. Als der Krieg zu Ende war, durften alle bleiben. Diejenigen, die nicht bleiben wollten, brachte man durch Finnland nach Petrograd zurück. Statt eines Monats Sommerferien machten sie eine dreijährige Weltreise!

In Amerika machte der Vater Abitur, und nach seiner Rückkehr wurde er in den Studiengang Funktechnik am Institut für Technologie immatrikuliert. Aber er brach das Studium ab, denn er spürte keine Neigung zum Beruf.

Es zog ihn auf die Bühne. Als er bei einem Wettbewerb für Unterhaltungskünstler den ersten Platz gewann, wurde ihm die Stelle als Conférencier beim Verband der staatlichen Kleinkunstbühne Leningrad angeboten. Das Pech war nur, dass… sein leiblicher Vater ihn nach dieser Rochade vor die Tür setzte!

Als der Vater heiratete, akzeptierte seine Familie die Schwiegertochter – eine Schlagersängerin – nicht. Und nur als im Juni 1933 Nelli das Licht der Welt erblickte, kam die Oma, schaute auf die Stumpfnase ihrer Enkeltochter und meinte: «Sie ist die Unsrige!» Und die Pozner-Lopatnikows wurden verziehen.

Nun ein paar Worte zum halsstarrigen Opa Pozner. Er war bei weitem nicht immer ein solcher «Mann von Stahl und Eisen». Dieser begabte Erfinder landete einmal in Krakau, wo die Oma – ein bildschönes Mädchen – lebte. Dort verliebte er sich in sie besinnungslos und machte ihr einen Heiratsantrag. Aber ihre Eltern lehnten ihn ab. Sie meinten, sie könnten für eine solche Schönheit einen wohlhabenderen Ehemann wählen. Dennoch erlaubten sie der Tochter, mit dem missmutigen Bewerber zum Bahnhof zu fahren: Er wollte nach Sankt-Petersburg. Aber sie hatte auch Gefühle für den Mann entwickelt und brach daher am Bahnhof in Tränen aus. Dann sagte der Opa: «Sehen Sie… Ich habe eigentlich zwei Fahrkarten». Und die Oma stieg mit ihm zusammen in den Zug ein und musste dies nie bereuen. So war das!..

Die Geschichte der Lopatnikows, der Verwandten mütterlicherseits, ist nicht minder interessant. Der Urgroßvater war noch Leibeigene und dabei ein sehr begabter Maler. Sein Leibherr, ein Demidow aus dem Gouvernement Pskow, bemerkte das und ließ ihn nach Paris und Italien reisen, damit er sich in der Malerei und Holzschneidekunst ausbilde. Nach zwei Jahren kehrte der Urgroßvater zurück und schnitzte ein prachtvolles Möbelset aus Eiche für die Bibliothek seines Leibherrn, so dass dieser dem Ahnen einen Freibrief ausstellte. Er kam mit der Urgroßmutter nach Petersburg und gründete ein Artel. Im prachtvollen Esszimmer des Journalistenhauses in der Bolschaja Morskaja Straße (ehemalige Stadtvilla des Großfürsten Wladimir) kann man heute noch die von ihm geschnitzten Panneaus aus Eichenholz mit Festons, Obst usw. bewundern. Sie tragen das Brandmal des Urgroßvaters: «Holzschnitzerei des Artels von Nikiforow und Lopatnikow».

Sein Sohn, der Großvater von Nelli Jewgenjewna, absolvierte die Fakultät für Wirtschaftswissenschaften und diente als Hauptökonom beim Baron Nobel. Nahezu alle Millionen von Nobel liefen durch seine Hände! Darüber hinaus führte er Revisionen bei Kommerzbanken durch, bewertete Spenden bei Wohltätigkeitsveranstaltungen und zählte sie durch. Es ist also nicht schwer zu erraten, dass die Einstellung der Lopatnikows der Revolution und den Bolschewiki gegenüber nicht gerade herzlich war. Und als ihre Tochter einen Pozner heiratete, weinte die Oma bitter: Er sei bestimmt ein Bolschewik, das kommt so sicher wie das Amen im Gebet!

Aber Jewgeni Platonowitsch war kein Parteimitglied.

Wer war denn dieser Mann?

Eine geistreiche, charmante und anständige Person. Und dazu ein Künstler! Er erhielt Unterricht bei Kosinzew und Trauberg, war mit Soschtschenko bekannt. Die Texte für seine Auftritte verfasste er meistens selbst, seine beste Nummer hieß «Bouts-rimés». Zu Hause stieg Nelli, ein fünf bzw. sechs Jahre altes Mädchen mit Haarschleife, auf einen Stuhl und sang, tanzte oder sagte Gedichte vor, begleitet von ihrem Vater. Arkadi Raikin, der sie ab und zu besuchte, nannte sie eine «Glanznummer»!..

Ganz anderer Leningrad

Der 22. Juni überrumpelte ihn und seine Tochter in Kislowodsk, wo er Gastspiele hatte. Am Vorabend versprach ihr der Vater, zusammen in den Film «Die schöne Wassilissa» zu gehen. Als er dann verkündete: «Töchterlein, der Krieg hat begonnen», schlug Nelli die Hände über dem Kopf zusammen und sagte mit einer von Tränen erstickten Stimme: «Dachte ich's doch! Das heißt, wir gehen nicht ins Kino!»

Sie begaben sich rasch nach Leningrad zurück. Das war sehr schwierig, denn Militärtransporte gingen von Osten nach Westen, sie beide aber von Süden nach Norden, d.h. querdurch, fahren mussten. Die Reise nahm nicht 2, sondern 20 Tage in Anspruch! Als bei Leningrad deutsche Bomber am Himmel erschienen, nahm sie der Vater vom Wagentritt herunter, legte sie auf den Boden neben die Bahnschwellen und landete auf ihr, um sie mit seinem Körper vor Kugeln zu schützen.

Sie kamen in ein vollkommen anderes Leningrad zurück. Überall gab es Höckersperren, alle Fensterscheiben waren kreuzweise mit weißem Papier beklebt, am Himmel schwebten die Aerostate der Luftabwehr. Der Vater ging ins Militärkommissariat. Als er zurückkehrte, musste die Tochter weinen, weil sie eine Veränderung der väterlichen Gerüche spürte: An die Stelle eines guten Eau de Cologne traten Bauern-Tabak und Schweiß. Als Bühnenkünstler durfte der Vater bleiben und nicht an die Front gehen. Allerdings machte er von dieser Option keinen Gebrauch und meldete sich freiwillig. Er sprach Englisch und Deutsch und war ein guter Organisator.

Der Vater ging an die Karelisch-Finnische Front, wo er sich zunächst zum Flieger ausbilden ließ. Nelli, ihre Mutter und Tante, eine Klavierspielerin und Schülerin von Glasunow, blieben in der Stadt. Am Vorabend des 7. November fiel eine Bombe auf ihr Haus, aber die Wohnung wurde nicht zerstört, nur Fensterscheiben und Türen flogen heraus. Am nächsten Tag fanden die hergeschickten Soldaten die Tür und hängten sie ein, nagelten Sperrholz vor die Fenster, und danach kam das Tageslicht nie in die Wohnung hin, sie wurde nur mit einem kleinen Lämpchen beleuchtet…

Zwei Erlebnisse haben sich im Gedächtnis fest verankert. Einmal gingen Nelli und ihre Mutter Brot holen. Das Brot an sich war furchtbar – schlecht ausgebacken, feucht, schwer, mit Schalen von Sonnenblumenkernen und Lehm. Auf vier Lebensmittelkarten wurden ihnen je 125 Gramm Brot, insgesamt also 500 Gramm, abgegeben: Ein halber Laib und eine Zugabe. Mama drückte das Brot fest an sich, aber plötzlich rannte ein Bube – ein Handwerker – auf sie zu, schnappte ihr das Brot weg und machte sich auf die Socken. Mama schrie, und aus der Nachbarstraße kamen zwei streifende Soldaten und ein Offizier angerannt. Sie holten den Dieb rasch ein und brachten ihn her. Sein ganzer Körper war geschwollen, die Augen eng wie Schlitzen, krampfhaft und total verwirrt kaute er ihr Brot: Es war ihm schon egal, was man mit ihm machen wird – töten oder ins Gefängnis sperren. Seine einzige Bestrebung war, dieses Brot fertig zu kauen! «Dieser?», fragte der Offizier. – «Nein, nicht dieser. Jener war viel größer». Dieser Bube und die Einsicht, dass manche Diebstähle unbedingt verziehen werden müssen, prägte sich das Gedächtnis des 9-jährigen Mädchens für das ganze Leben ein.

Das zweite Erlebnis. Schon während des Krieges brachten sie zwei riesige Bündel schmutziger Wäsche in die Wäscherei. Dann ging es richtig los mit Beschüssen und Bombenangriffen, das Haus wurde zerbombt. Niemand dachte an die Wäsche in der Wäscherei… 1945 erhielten sie plötzlich eine Benachrichtigung per Post: Sie können ihre Wäsche aus der Wäscherei abholen! Damals bestanden die Habseligkeiten der Pozners aus einem einzigen großen Koffer und nun hatten sie plötzlich zwei riesige Bündel Wäsche! Alles war gestärkt und schneeweiß – Omas Tischdecken, Steppdecken und sogar drei Konzerthemden. Was für ein Reichtum! Was für bewundernswerte Moralvorstellungen! Während der Blockade herrschte in Leningrad trotz alledem Disziplin, die Menschen waren mut– und verantwortungsvoll – deswegen hielt die Stadt durch.

Während der Blockade kamen 11 Familienmitglieder von Nelli Jewgenjewna ums Leben. Sie und ihre Mutter wären auch ums Leben gekommen, aber der Vater ließ es nicht geschehen. Er leierte keinem Geringeren als Marschall Merezkow eine Dienstreise von der Karelisch-Finnischen an die Leningrader Front aus dem Kreuze und brachte seine Familie und die Familie eines Obersten ins Stabsquartier. Als Nelli aus der sonnenlichtlosen Wohnung nach draußen getragen wurde, schrie sie laut, weil der Schnee ihr die Augen stach: «Augen! Augen!». Die Mutter wickelte ihr einen Schal um den Kopf, und das Mädchen konnte wieder nichts sehen.

Dann begegnete ihnen ein Unglück… Der Vater wurde verleumdet, des Verrats bezichtigt und sogar zum Tode durch Erschießen verurteilt. Aber es wurde über die Angelegenheit nachgeforscht und er wurde aus dem Gefängnis entlassen. Vollkommen graue Schläfen, keine Schulterstücke, keine Orden, kein Koppel, die Uniformjacke schlappt… Er betrat das Zimmer, setzte sich hin und brach in Tränen aus. Nach dem Krieg war er angeschlagen. 1970 starb er, er wurde keine 67 Jahre alt… Die Mutter, eine Überlebende der Blockade von Leningrad, wurde 80 Jahre alt und verstarb 1982.

Schauspielerin, Erzieherin, Touristenführerin

Nach dem Krieg zersplitterte Nellis Leben in zwei Teile. Der erste ganz winzige Lieblingsteil war die Bühne, das Theater. Mit 12 Jahren tanzte sie schon eine Solorolle im Mariinski-Theater – die Puppe im «Nussknacker». Scheinbar hatte sie Glück. Aber das war nur einmal.

Buchstäblich nach zwei Monaten zog sich Nelli eine Lungenentzündung zu: Dreimal hintereinander. Dann erkrankte sie an einer Tuberkulose – das Ballett konnte man vergessen. Aus dem feuchten Leningrad brachte man das Mädchen nach Galitsch in der Oblast Kostroma, eine sehr alte Stadt, älter als Moskau. In Galitsch war die Tante für den Chor und im Grunde genommen für alles, was irgendwie mit Musik verbunden war, zuständig. Sie brachte der erwachsen werdenden Nelli die Tanzregie, die Inszenierung einzelner Szenen und dann ganzer Stücke bei. Mit 16 Jahren brachte sie z. B. die «Polowetzer Tänze» auf die Bühne.

1950 fand der Allsowjetische Wettbewerb der Kindervolkskunstgruppen statt. Das Abschlusskonzert im Moskauer Haus der Sowjets, das von Nelli eröffnet wurde («Glanznummer!»), besuchte unerwartet Stalin. Und Nelli musste noch das Gedicht von Issakowski «Ein Wort an Genosse Stalin» («Genosse Stalin, wie wir Ihnen glaubten, so haben wir nicht mal uns selbst geglaubt») vortragen.

Hier möchten wir wiederholen, dass Nelli nicht zur Bühnenkünstlerin wurde – sie schaltete innerlich auf die Regie um. Als sie aber mit 30 Jahren das Studium an der Fakultät für Regie des Leningrader Krupskaja-Kulturinstituts aufnahm, wurde ihr mit aller Deutlichkeit bewusst, dass dieser Zug auch schon fort war.

Und sie begann zu unterrichten, zumal sie das Pädagogische Institut (Fakultät für Geschichte) und das Institut für die Fort– und Weiterbildung von Lehrkräften absolviert hatte. Allerdings war die Vergütung so gering, dass sie neue Berufe lernen und nebenbei verdienen musste: Führungen machen, im Auftrag der Gesellschaft «Znanije» («Wissen») Vorlesungen halten. Während ihrer Tätigkeit als Touristenführerin machte sie nie zwei gleiche Führungen. 1989 begann sie bei der Gosstrach (Staatsversicherungsamt) zu arbeiten.

«Yid Schnauze!»

Eines Abends kam auf Nelli Jewgenjewna, der Russin dem Pass nach, in der Majakowski Straße ein ungefähr dreißigjähriger starker Bursche mit kurzem Haar zu, presste sie an die Wand und zischte, wobei ihm Alkoholgeruch und Hass vorangingen: «Raus, du, yid Schnauze, du, jüdische Fresse! Sowieso werden wir euch alle aus der Mitte herausbeißen».

Halbblut, Mischling, jüdische Fresse!

Nelli Jewgenjewna Pozner kam nach Hause, verschnaufte sich, fand die von der Synagoge ausgestellte Geburtsurkunde ihres Vaters – und ging schon am nächsten Tag ins deutsche Konsulat.

Im Antrag (man schrieb das Jahr 1995) gab sie das Bundesland Baden-Württemberg an – nur weil ein guter Bekannter von ihr auch dorthin auswandern wollte. Der Bekannte erhielt keine Genehmigung, aber sie schon, wenn auch nach etwas längerer Wartezeit – nur im Jahr 2000. So landete sie in Freiburg.

Sie kam hierher nicht alleine, sondern mit ihrem Ehemann Heino, einem Esten von der Nationalität. Damals schlossen viele Menschen Scheinehen mit Juden und Jüdinnen, um auszuwandern. Als der Konsul allerdings im Album mit ihren Fotos aus Estland blätterte und auf sie beide guckte, freute er sich nur für sie: In ihrem hohen Alter fanden die Menschen einander.

Der Israelitischen Gemeinde dürfte Nelli Pozner – die «Halbblut» und die «Yid Schnauze!» – nicht beitreten.

ЭМИЛЬ ЯКОВЛЕВИЧ ЭТЛИС: ШРАМ ОТ ГЕТТО И СНЫ О ХЛЕБЕ

(БУХАРЕСТ – КОСТЮЖЕНЫ – ГЕТТО В РЫБНИЦЕ – ЛЬВОВ – КИШИНЕВ – ФРАЙБУРГ)

Румынское детство и еврейское гетто

Эмиль Этлис родился в 1936 году в Бухаресте. Граждане Румынии, он с мамой до начала войны говорили только по-румынски.

Мама, Бася Шмулевна Этлис, родилась в 1901 году в Молдавии, в Бендерах, где ее отец, а его дед, был виноделом. Окoнчив там гимназию, Бася поступила в Бухарестский медицинский университет, на фармакологический факультет, и после его окончания всю жизнь проработала в аптеках.

Эмиль, единственный сын, никогда не видел своего отца, разве что на фотографии. Мать о нем никогда и ничего не рассказывала, а он не расспрашивал. Вернее, пробовал, но мама тут же замыкалась и ни на какие рассказы и разговоры не шла.

В 1940 году, когда Молдавия снова стала российской, то есть советской, многие евреи туда переехали. Так и Эмиль с матерью оказались в Кишиневе, где мама работала в аптеке в Костюженах, на окраине города: там был целый больничный городок…

Эмиль и не заметил, как и когда румынский язык в мозгу как-то самоотключился, – и он и мама как-то резко перешли на русский. 22 июня началась война, от границы до Кишинева близко, больница на отшибе – короче, когда мама с сыном собрали чемодан и корзинку с едой и решили бежать, было уже поздно. В поезд они пролезли, но далеко не уехали. Немцы перерезали дорогу и остановили поезд: всех вывели, построили и разбили на какие-то группы. Одну группу тут же, у всех на глазах, расстреляли: селекция? евреи? Никто так и не понял, обезумев от страха!

В поезде остались и чемодан, и корзина, и документы. Куда-то их долго вели, куда-то подвозили, но в конце концов колонна пришла на север Молдавии, в город Рыбницу. Там собрали уже много евреев и организовали гетто. Большинство – женщины и дети, мужчин почти не было, а если и были – то старики или калеки.

Эмиль Этлис (1946) / Emil Etlis (1946)

Окна в бараке были почему-то очень высоко (или это так казалось мальчишке 4,5 лет?). Стены обмазаны глиной, можно ее хоть ногтем царапать. Спал Эмиль вместе с мамой на одной кушетке. Днем взрослых куда-то увозили, на какие-то работы – маму, естественно, тоже. А дети оставались в бараке, без еды и присмотра. Однажды мальчишки уселись вдоль пыльной дороги и даже не заметили, как к ним подбежал какой-то солдат с палкой и давай всех ею дубасить. Когда мама вечером вернулась, то сама чуть в обморок не упала, но как медик поставила окровавленному сыну диагноз: сотрясение мозга. Лекарств нет, ничего нет, она как-то промыла рану и перевязала голову платком. Зажило, но шрам на макушке остался. И уже после войны один психиатр предупредил: могут быть трудности со сном, с давлением, с памятью.

Солдат тот был скорее всего немецкий. Румынские хоть и мародерствовали, и обижали, но все же были погуманнее: бить так не стали бы.

Всю войну Эмилю отчаянно хотелось есть. И еще ему казалось, что, как только он возвратится в Кишинёв, там будет много-много хлеба и можно будет от пуза наесться. Часто хлеб снился ему по ночам, а иногда и сейчас еще снится.

Так эвакуация или все-таки гетто?

В реальности Рыбницкое гетто освободили в 44-м году, весной. Кишинёв же еще был под немцем, но в начале сентября освободили и его. Чуть ли не месяц добирались из Рыбницы в Кишинёв – целиком разрушенный город. Жили в каком-то подвале, но зацепиться в руинах было не за что. Потом вернулись в Костюжены, и маму сразу приняли в ту же больницу, отправили опять в ту же аптеку и поселили опять в ту же самую квартиру, где раньше жили! Так вот в этих Костюженах она и прожила – до своей смерти в 1984 году.

Когда гетто освободили, то какой-то офицер маме строго-настрого присоветовал никогда никому нигде не говорить, что они с сыном были под немцем и тем более про гетто. Поэтому она сначала говорила и писала, что были в эвакуации на Урале. Как-то услышала, что в основном евреи были где-то в Ташкенте, после чего так и стала говорить: были в Ташкенте. А когда понадобилась справка об эвакуации, то на запрос в главный Красный Крест в Москве пришел ответ, что документов о пребывании в эвакуации не обнаружено. Ну… понятно.

Но однажды на улице маму узнал товарищ по гетто: и тогда Эмиль вспомнил, что было с ним на самом деле. Намыкался еще потом с подтверждением правды!

Советская карьера

Эмиль прожил в Костюженах – до армии. В октябре 1956 года призвали, служил в Крыму, в Керчи, в Школе младших авиационных специалистов. И там ему здорово повезло: старший лейтенант, преподаватель по авиационной радионавигационной аппаратуре и полковой радиоинженер настолько интересно рассказывали о приборах, что на всю жизнь заразили его интересом и даже любовью к радиоэлектронике.

Вернувшись из армии в конце ноября 1958 года, Эмиль уже через месяц женился. Весной послал документы во Львовский Политех, на радиотехнический факультет. И, несмотря на осечку с письменной математикой (из-за незнания украинского языка он неправильно понял задание) – его, вчерашнего красноармейца, приняли!

В армии Эмиль с евреями, кстати, почти не встречался, а в институте отношение к ним было просто нормальным. Учился он хорошо, всегда получал повышенную стипендию – диплом с отличием. Как-то на третьем курсе по радио он услышал, что в Кишинёве открылся радиозавод «Сигнал» и что он выпустил первую партию каких-то магнитофонов. Мелькнула мысль: «А не пойти ли туда на инженерную практику?» Приехав на каникулы, Эмиль пошёл на завод и нашел директора. Оказалось, что директор и сам выпускник Львовского Политеха: практика для себя самого и для двух ещё ребят была оформлена. А после практики – распределение на «Сигнал», где Эмиль и проработал до 1992 года – года его закрытия.

Потом еще 4 года работал на большом телезаводе. Выпускали сложную спецаппаратуру, всё время приходилось с моряками дело иметь. То, что Этлис еврей, было всем известно, но не играло никакой роли. Там, кстати, вообще было много евреев, даже начальник одного отдела еврей. Отсюда Эмиль и вышел на пенсию в 1996-ом: зарплату тогда все равно не платили, всё разваливалось.

Остался работать он только в Радиошколе ДОСААФ, где преподавал группе мастеров по ремонту радиоэлектронной аппаратуры. В радиошколе он оставался до самого отъезда в Германию.

«Давай тогда поедем по твоей линии»

Идея отъезда возникла не у Эмиля, а у его жены. У нее два высших образования: сельскохозяйственное (учёный-агроном, плодоводство и виноделие) и культурное (техническая библиография). Наполовину русская, наполовину немка, она давно, еще в 1995 году, хотела уехать в Германию, но муж, как он сам выражается, «ерепенился». А позднее, когда и она, и он уже оба захотели, то оказалось, что немцев стали принимать в ФРГ уже с большим скрипом. «Ну что ж, – сказала жена, – коли так, давай тогда поедем по твоей линии».

По еврейской линии все получилось, но и немецкий фактор учли. Предки жены в Россию уезжали из Баден-Вюртенберга, и им шли навстречу, если они хотели возвращаться именно в эти края. Здесь у жены уже были и родственники, так что направление пришло именно в эту землю. Так – в результате наложения еврейского и немецкого начал – Этлисы оказались сначала в Баден-Вюртемберге (в октябре 2001 года), а затем и во Фрайбурге (в апреле 2002 года).

Возраст уже был пенсионным и по немецким критериям, так что работу искать жизнь не заставляла. Время поделено между телевизором и компьютером, у жены – еще и чтение. В общине Эмиль бывает, но не часто: по праздникам и собраниям (заглядывает сюда и жена). В Кишинёв Эмиль съездил всего один раз – на второй год эмиграции.

Со здоровьем проблемы остались – писать не может, всё печатает на компьютере. Этлисы приехали в общежитие 26-го апреля, а 11-го мая приехал сын. До этого много лет они его не видели и не слышали, только по телефону. Сын привёз компьютер, установил его, купили монитор, принтер, показал, как работать. С тех пор Эмиль с удовольствием работает на компьютере.

Сын эмигрировал даже раньше родителей, но в Израиль. Спустя 5 лет перебрался в Канаду, там две взрослые внучки уже. А дочь в Европе, замужем за датчанином, и живёт в Дании. Тут один внучок, еще маленький. Иногда то одни, то другие приезжают во Фрайбург. Так что всё в порядке.

EMIL JAKOWLEWITSCH ETLIS: GHETTO-NARBE UND TRÄUME VON BROT

(BUKAREST – KOSTJUSCHENY – GHETTO IN RYBNIZA – LWOW – KISCHINJOW – FREIBURG)

Rumänische Kindheit und Jüdisches Ghetto

Emil Etlis wurde 1936 in Bukarest geboren. Als rumänische Staatsbürger sprachen er und seine Mutter bis zum Kriegsbeginn ausschließlich Rumänisch.

Mutter, Basja Schmulewna Etlis, wurde 1901 in der moldawischen Stadt Bendery geboren, wo ihr Vater und Emils Großvater Weinbauer war. Basja schloss das dortige Gymnasium ab, ging an die medizinische Universität in Bukarest, absolvierte die Fakultät für Pharmakologie und arbeitete ihr ganzes Leben in Apotheken.

Emil, der einzige Sohn, hat seinen Vater nie gesehen, außer auf Fotos. Die Mutter erzählte nichts von ihm, und er fragte sie nicht aus. Genauer gesagt, versuchte er, etwas zu erfahren, aber die Mutter verkapselte sich sofort und wollte nichts sagen.

1940, als Moldawien sowjetisch wurde, siedelten viele Juden dorthin um. So landeten auch Emil und seine Mutter in Kischinew (Chișinău), wo Mama in einer Apotheke in Kostjuscheny, am Stadtrand, arbeitete: dort gab es einen regelrechten Krankenhauscampus…

Emil bemerkte sogar nicht, wie und wann Rumänisch im Gehirn von selbst «abschaltete» – er und seine Mutter wechselten irgendwie zu Russisch. Am 22. Juni begann der Krieg, Kischinew lag ganz nah an der Grenze, das Krankenhaus befand sich weit abseits; als Mama und Sohn den Koffer gepackt, einen Korb mit Lebensmitteln gefüllt hatten und zu fliehen beschlossen, war es schon zu spät. Es gelang ihnen, sich in den Zug hindurchzupressen, aber sie legten jedoch nur eine kleine Strecke zurück. Die Deutschen hielten den Zug an und unterbrochen die Fahrt. Alle wurden aus den Wagen hinausgeführt, in Reih und Glied aufgestellt und in irgendwelche Gruppen aufgeteilt. Eine Gruppe wurde unmittelbar vor den Augen der anderen erschossen: Selektion? Juden? Niemand verstand das, und alle waren verrückt vor Angst!

Der Koffer, der Korb und die Papiere blieben im Zug. Man führte sie lange irgendwohin, dann wurden sie in Fahrzeugen in unbekannte Richtung gebracht und letztendlich erreichte die Kolonne die Stadt Rybniza im Norden Moldawiens. Dort war bereits eine Menge Juden zusammengetrieben und ein Ghetto eingerichtet worden. Die meisten Ghettobewohner waren Frauen und Kinder, Männer gab es hier so gut wie keine, und wenn schon, dann alte oder körperbehinderte.

Эмиль Этлис (1972) / Emil Etlis (1972)

Die Fenster in der Baracke waren warum auch immer sehr hoch oben gelegt (oder kam es dem 4,5 Jahre alten Jungen nur so vor?). Die Wände waren mit Lehm bestrichen, man konnte sie ruhig mit den Nägeln kratzen. Emil schlief zusammen mit der Mutter auf einer Liegebank. Am Tag wurden die Erwachsenen (die Mutter natürlich auch) zur Arbeit weggebracht. Und die Kinder blieben in der Baracke – ohne Essen und ohne Aufsicht. Einmal setzten sich die Jungen entlang der staubigen Straße hin und bemerkten sogar nicht, wie auf sie ein Soldat zurannte und begann, sie alle mit einem Stock zu verprügeln. Als die Mutter am Abend zurückkam, war sie einer Ohnmacht nahe, aber sie als Medizinerin stellte doch dem blutbefleckten Sohn die Diagnose einer Gehirnerschütterung. Es gab keine Medizin, sie spülte irgendwie die Wunden und verband ihm den Kopf mit ihrem Tuch. Alles verheilte, aber es blieb eine Narbe im Kopfkrone zurück. Schon nach dem Krieg warnte ein Psychiater: Es könnte Schlaf-, Blutdruck– und Gedächtnisstörungen geben.

Am ehesten war dieser Soldat Deutscher. Obwohl Rumänen marodierten und drangsalierten, waren sie doch menschlicher: Sie hätten die Kinder nie so verprügelt.

Während des ganzen Krieges war Emil wahnsinnig hungrig. Und er dachte, dass es in Kischinew, wenn er dorthin zurückkehrt, eine Unmenge von Brot geben werde, mit dem er sich vollstopfen werde. Häufig träumte er – und träumt heute immer noch – nachts von Brot.

Evakuierung oder Ghetto?

Das Ghetto in Rybniza wurde erst im Frühling 1944 befreit. Kischinew war immer noch von den Deutschen besetzt, aber Anfang September endete die Besatzungszeit. Die Familie brauchte beinahe einen Monat, um von Rybniza ins vollkommen zerstörte Kischinew zu kommen. Sie lebten in einem Keller, aber es war unmöglich, in diesen Ruinen wieder Fuß zu fassen. Sie kehrten nach Kostjuscheny zurück, die Mutter wurde in demselben Krankenhaus und in derselben Apotheke angestellt, darüber hinaus bekamen sie die Wohnung zugewiesen, wo sie auch früher gewohnt hatten! Mama lebte in Kostjuscheny bis zu ihrem Tod im Jahr 1984.

Nach der Befreiung des Ghettos riet Mama ein Offizier aufs Eindringlichste, nirgends und niemandem zu erzählen, dass sie und ihr Sohn unter deutscher Besatzung, geschweige denn in einem Ghetto, gelebt hatten. Deswegen sagte und schrieb sie zuerst immer, dass sie in den Ural evakuiert worden waren. Einmal hörte sie irgendwo, dass Juden hauptsächlich in Taschkent lebten, und begann auch über sich und Emil zu sagen, dass sie in Taschkent gewesen waren. Als die beiden eine Bescheinigung über die Evakuierung brauchten, teilte das zentrale Rote Kreuz in Moskau auf Anfrage mit, dass es über keine Nachweise ihrer Evakuierung verfüge. Na ja… das war ja klar.

Aber einmal auf der Straße traf die Mutter einen Ghettobewohner, und sofort erinnerte sich Emil daran, was mit ihnen in der Tat wurde. Später schwitzte er sehr sogar, um diese Wahrheit nachzuweisen!

Sowjetische Karriere

Emil lebte in Kostjuscheny, bis er zum Militärdienst eingezogen wurde. Im Oktober 1956 wurde er einberufen. Er leistete den Militärdienst auf der Krim, in Kertsch, in der Schule für Junior-Luftfahrtpersonal. Dort hatte er großes Glück: Der Oberleutnant, der in Funknavigation in der Luftfahrt unterrichtete, und der Regimentsfunkingenieur erzählten so interessant über die Geräte, dass sie ihn für sein ganzes Leben mit dem Interesse an die und sogar mit der Liebe zur Funkelektronik ansteckten.

Nach der Entlassung aus dem Militärdienst im November 1958 heiratete Emil bereits nach einem Monat. Im Frühling bewarb er sich um einen Studienplatz an der Fakultät für Funktechnik der Polytechnischen Hochschule Lemberg. Trotz eines Missgeschicks bei der schriftlichen Aufnahmeprüfung in Mathe (wegen der Unkenntnis der ukrainischen Sprache verstand er die Aufgabe falsch) wurde er, der gestrige Rotarmist, immatrikuliert!

Beim Militär begegnete Emil übrigens nahezu keinen Juden, und am Institut war das Verhältnis zu ihnen normal. Er studierte immer gut, erhielt sogar ein Leistungsstipendium und erwarb sein Diplom mit Auszeichnung. Als er im dritten Studienjahr war, hörte er einmal per Funk, dass in Kischinew das Funkwerk «Signal» eröffnet wurde und dass es die erste Partie irgendwelcher Tonbandgeräte produzierte. Ein Gedanke schoss ihm durch den Kopf: «Vielleicht kann ich dort mein Ingenieurpraktikum ableisten?» In den Ferien kam Emil nach Kischinew und sprach mit dem Direktor des Werkes. Es stellte sich heraus, dass der Direktor die gleiche Hochschule absolviert hatte. Somit war das Praktikum für Emil und noch für zwei Kollegen gesichert. Nach dem Praktikum wurde Emil ein Arbeitsplatz im «Signal» zugewiesen, und er arbeitete dort bis 1992 – in diesem Jahr wurde das Werk stillgelegt.

Noch vier weitere Jahre war er in einem großen Fernsehgerätewerk tätig. Man produzierte komplizierte Sondergeräte, er hatte immer mit Seeleuten zu tun.

Alle wussten, dass Etlis Jude war, aber das spielte keine Rolle. Apropos: Im Werk arbeiteten viele Juden, sogar ein Abteilungsleiter war Jude. 1996 verließ Emil das Unternehmen und ging in Rente: Damals wurde sowieso kein Lohn gezahlt, alles brach zusammen.

Er arbeitete nur in der Funkschule der Freiwilligen Gesellschaft zur Unterstützung der Armee, der Luftstreitkräfte und der Flotte (DOSAAF), wo er einer Gruppe von Servicetechnikern im Bereich Elektronik Unterricht erteilte. In der Funkschule war er bis zur Abreise nach Deutschland tätig.

«Dann, lass uns nach deinem «Programm» auswandern»

Auf die Idee zu emigrieren kam nicht Emil, sondern seine Frau. Sie hat zwei Hochschulabschlüsse: Im Bereich Landwirtschaft (Agrarwissenschaftlerin, Obst– und Weinbau) und im Bereich Kultur (technische Bibliographie). Die Frau, von ihrer Herkunft her halb Russin und halb Deutsche, wollte bereits 1995 nach Deutschland auswandern, aber der Mann sträubte sich. Später, als beide schon weg wollten, stellte es sich aber heraus, dass Deutsche nicht mehr so gerne in die BRD aufgenommen wurden. «Na, wenn es so sein soll», meinte die Frau, «dann, lass uns nach deinem» Programm «auswandern».

Эмиль Этлис (2015) / Emil Etlis (2015)

Nach dem jüdischen Programm klappte alles gut, aber der deutsche Faktor wurde auch berücksichtigt. Die Vorfahren der Frau waren nach Russland aus Baden-Württemberg gezogen, und man war bereit, den Eheleuten entgegenzukommen, wenn sie den Wunsch geäußert hätten, in dieses Bundesland zurückzukehren. Außerdem lebten da einige Verwandte der Ehefrau, so dass sie schließlich tatsächlich in Baden-Württemberg aufgenommen wurden. So landeten die Eheleute – infolge einer solchen Überlappung der jüdischen und der deutschen Komponente – zuerst in Baden-Württemberg (Oktober 2001), und dann in Freiburg (April 2002).

Nach den deutschen Kriterien waren sie auch schon Rentner, deswegen brauchten sie keinen Job zu suchen. Die Zeit wird zwischen Fernseher und Computer geteilt, bei der Frau kommt noch das Lesen dazu. Emil besucht manchmal die Gemeinde, aber nicht so häufig: an Feier– und Versammlungstagen (ab und zu kommt auch die Ehefrau). In Kischinew war Emil nur einmal – im zweiten Jahr nach der Auswanderung.

Er hat immer noch gesundheitliche Probleme – er kann nicht schreiben und tippt alles am Computer. Sie kamen im Wohnheim am 26. April an, und am 11. Mai kam der Sohn. Bisher hatten sie sich jahrelang weder gesehen noch gehört – nur per Telefon. Der Sohn stellte einen PC auf, man kaufte einen Monitor und einen Drucker dazu, der Sohn brachte den beiden das Arbeiten am PC bei. So habe sich Emil mit dem PC angefreundet.

Der Sohn war sogar früher als die Eltern ausgewandert, aber nach Israel. Nach 5 Jahren siedelte er nach Kanada um, dort leben zwei große Enkeltöchter der Etlis. Die Tochter ist mit einem Dänen verheiratet und lebt in Dänemark. Sie hat einen kleinen Sohn.

Ab und zu kommen mal diese, mal jene nach Freiburg. Alles ist also in Ordnung.

АРКАДИЙ ХАЙМОВИЧ ВАЙНБЕРГ:

«НАДО ЕЩЕ ПОПЕТЬ…»

(БАЛТА – ГЕТТО В БАЛТЕ – ОДЕССА – ФРАЙБУРГ)

Как говорят, «пути господни неисповедимы», и я уже с 1992 года со своей семьёй живу в Германии, в стране, причинившей нашему народу столько горя. Но жизнь не бывает только чёрной или белой, и у неё бывают разные оттенки. И иногда, когда я смотрю по телевизору передачи о Холокосте, моё сердце сжимает безмерная жалость к людям, целым семьям, безвинно погибшим. И у меня на глазах выступают слёзы. Но жизнь продолжается…

(Из воспоминаний Аркадия Вайнберга)

«Клейнычкы кындерлех…»

После того, как Бессарабию в 1918 году аннексировала Румыния, Советской России пришлось это проглотить. Проглотить, но не смириться: 12 октября 1924 года Советский Союз заложил плацдарм для ее последующего возвращения, организовав в составе Украинской СССР Молдавскую Автономную ССР, ликвидированную 2 августа 1940 года. В этот день Бессарабию вернули в СССР и образовали из нее Молдавской ССР, к которой присоединили и Молдавскую АССР (кроме нескольких уездов, отошедших к Одесской области Украины). Столицей этой Молдавской АССР и был город Балта, из 20 тысяч жителей которой солидная часть приходилась на евреев.

В этом городе 10 декабря 1938 года и родился Аркадий (Абрам) Вайнберг. Его предки жили в Балте уже не одно поколение: дома говорили на идише, в городе на идиш-украинском «суржике», которым пользовалось большинство населения.

Религиозной семья не была, да и синагоги в городе не было, но рыба «фиш» и маца на пейсах были всегда. Занятия же диктовал рынок: дедушка Бенцион Табачник был кустарем-шорником и сапожником, делал только верха обуви, тогда как низы делали другие. У бабушки Кейлы промысел был довольно неожиданный – она занималась подсобным хозяйством, и в том числе разводила… свиней, продавая мясо и мясопродукты неевреям. Это кормило.

Дедушку по папиной линии – Ноя – Аркадий и не видел – он умер рано, а бабушку Сосю помнит хорошо: в крошечном ее домике на три комнаты, собственно, и жила их семья.

Отец и мать, Хайм и Рахель, были одногодками (родились в 1915 году, во время войны), им было по 23 года, когда родился их первенец – Абрам. Мама почему-то звала отца Юрой, а сына Аркадием. Не без удивления читал он по окончании школы свой аттестат, где черным по белому стояло Абрам Хаймович.

В Балте антисемитизм не чувствовался. Напротив жили староверы, и только один из них смотрел на евреев косо.

Отец закончил электротехнический техникум и был отличным электриком и автомехаником, а мама закончила курсы медсестер и работала фельдшером.

Когда началась война, отца призвали в армию: с первых дней и всю войну отвоевал в боевых частях. Он и на войне не вылезал из-под капотов и из-под днищ, проявляя чудеса изобретательности в восстановлении и ремонте автотехники.

Когда вермахт начал приближаться к Балте, дедушка погрузил всю семью в запряжённую лошадьми телегу и отправился на восток, перед или вместе с отступающими частями Красной Армии. Отец тогда чудом сумел разыскать их и попрощаться – его часть следовала своим маршрутом.

Вскоре немцы догнали беженцев, и Вайнбергам пришлось вернуться в Балту. Довольно скоро оккупанты организовали в Балте гетто, и вся семья переселилась в дом по улице Кузнечной. В каждой из его нескольких комнат проживало по нескольку еврейских семей. Когда пришли беженцы из Бессарабии, их поселили в этом же доме, теснота была невероятная.

Аркадию было всего два с половиной года, но в память врезалось несколько ярких эпизодов. Первый: открывается дверь, и в проеме появляется немецкий офицер в фуражке с кокардой. В комнате же лежит на кровати мальчонка с горлом, завёрнутым в полотенце, и, как его научили взрослые, изображает больного. Что с ним? – спросил немец, а ему говорят: тиф. Тогда дверь моментально захлопывается, и немцы спешно ретируются. Тифа они очень боялись.

Другой эпизод: ночная облава. Слышны шум и немецкая речь, приближающиеся к комнате, в которой жила семья Аркадия. Когда они были уже совсем близко, мама спрятала сына под кровать, а сама бросилась бежать, отвлекая немцев на себя. Те бросились за ней и начали стрелять. На счастье, она побежала в огороды и провалилась в один из советских окопов, а немцы решили, что они её убили. Когда всё стихло, мама вернулась, вытащила мальчика из-под кровати и успокоила, как могла. Вот такие геттовские ночи пережил Аркадий тогда – и вспоминает сейчас.

Еще случай – уже ближе к концу войны. Все обитатели дома собрались в одной самой большой комнате. Вдруг – сильный грохот и стук в двери и окна. Все бросаются на пол, к стенкам. По окнам же начинают стрелять: румыны. В комнате на полу лежит снятая с петель внутренняя дверь. Бабушка прислоняет эту дверь к стене и прячет внука за ней, защищает от пуль. Один пожилой еврей, знающий румынский, вызывается выйти и переговорить с румынами. Он выходит и через какое-то время возвращается: надо румынам что-то дать. Каждый дал что мог, старый еврей вынес это румынам, и они ушли: слава Богу, откупились!

Вот ещё один яркий эпизод: вероятно, к концу войны, так как немцы были уже не такие наглые. Какой-то еврейский религиозный праздник, скорее всего еврейский новый год, и в конце сентября уже прохладно. Мужчины, в основном старики, собираются провести богослужение. Без кипы или другого головного убора не пускают, но Абраше дал свою кепку дедушка, у которого болела нога. Мальчик решил подогреть кепку, и надел ее на чайник, стоявший на печке-румынке. Когда повалил дым, было уже поздно: кепка была загублена. На службу Аркадия не пустили, от дедушки он получил нагоняй.

Аркадий Вайнберг в Балте с родителями и братом / Arkadij Weinberg in Balta mit seinen Eltern und Bruder (1956)

Однажды маленький Абраша пропал! Нашли его не сразу, причем на маленьком базарчике, где еврейские женщины продавали изделия собственного изготовления: булочки, пирожки и всякую всячину. Когда мама добежала до базарчика, ей открылась такая картина: сын ее стоит в окружении целой толпы женщин и поет еврейские песни! Женщины вокруг него плачут и дарят, кто что может. Мама, счастливая от того, что сын нашелся, забирает его и ведёт домой.

Абрам подзабыл слова самой красивой песни, но запомнил ее мелодию и один куплет – про маленькое дитятко. Он записал его – в надежде, что кто-нибудь помнит остальное:

Клейнычкы кындерлех ин дер ганце вельт

Ме шлугт зи, ме трайбт зи, ме шмайст зи ан ди вент

Ариель аденой, вус же швайгст ду Готеню дем гой

Ой бойнешелойлем, ариель аденой.

Война же шла к победному концу, советские войска приближались к Балте. Уже вдалеке слышалась канонада, и дом на Кузнечной улице в гетто опустел. Все попрятались, все боялись казни в последний момент: часть жильцов – в подвале, часть – на чердаке.

Вайнберги были на чердаке. Сквозь чердачное окошко было видно, как перед домом появился на лошади партизан. Он был не в военной форме, за спиной винтовка, а на шапке наискосок красная лента. Погарцевал на лошади, посмотрел туда-сюда и ускакал.

Никто из гетто не поторопился выйти к нему, а вскоре в Балту вошли регулярные части, и счастью узников не было предела.

Они выжили, они уцелели – и в этом заключался их подвиг! Позади – три года страха, теперь можно никого не бояться, спокойно ходить по улице, селиться, где удобно.

Но война ещё продолжалась и до победы был ещё целый год. Потом пришло письмо от отца: он был жив, он воевал, и это была большая радость. А потом был День Победы, а вернее ночь. И вдруг среди ночи началась стрельба, в основном из ракетниц, люди бегали вокруг и кричали: «Победа!».

А когда через пару месяцев отца демобилизовали, и он вернулся домой, жизнь потихоньку стала налаживаться, а воспоминания о гетто – не то чтобы забываться, но отходить на задний план.

Трофейная скрипка

После войны отец был директором электростанции, он ее восстанавливал и запускал. А потом его вдруг уволили из директоров и назначили заведовать базой Вторчермета, а потом – топливной базой. Он даже стал немного больше зарабатывать.

Восьмилетнему Абраму достался в подарок военный «трофей» – скрипка. Старенький скрипач из Балты учил его игре и чтению нот. Среди его первых слушателей – и младший брат, родившийся в 1947 году.

Закончив школу, Абрам поступил в Одесское техническое, учился на формовщика-литейщика – он слышал, что литейщики хорошо зарабатывают. По окончании пошел на завод, а те, недолго думая, отправили его в военкомат. Военкомат же, и вовсе не думая, прислал ему повестку – и его взяли в армию.

Аркадий Вайнберг / Arkadij Weinberg

Заполняя анкету, он указал, что играет на скрипке и знает ноты.

И всю свою армию – с 1957 по 1960 год, и в Германии, и во Владимире-Волынском – он провел не в танке, а в военных оркестрах. Играл везде и на всем – на флейте, на ударных…

Демобилизовавшись, снова поступил в училище, но на этот раз в музыкальное, по классу «хоровое дирижирование». Играл на гитаре, пел – работал в разных ВИА (вокально-инструментальных) группах и в филармонии. Подрабатывал и уличным фотографом – денег всегда не хватало.

С женой познакомился – точнее, их познакомили – в 1974 году. Она была медсестрой, работала в поликлинике. Через 4 года у них родилась дочь, потом сын.

Таксист с гитарой

Когда открылась возможность свободной эмиграции для евреев, начали собираться в Израиль. Уже получили разрешение, но началась война с Ираком, и решили подождать.

А как только прошел слух о том, что и Германия будет принимать, то сразу же подали документы и туда. Даже очередь в немецкое консульство в Киеве не пришлось стоять: с удостоверением узника гетто его пропустили без очереди. Визу получили фантастически быстро – через три месяца.

Собрались и уехали как-то стремительно – уже 23 января 1992 года они сели в самолет Киев-Франкфурт – успев купить билеты за рубли и практически без багажа. Но уезжали без мамы: она умерла в ноябре 1991 года в возрасте 76 лет.

Младший же брат тогда остался, а когда надумал, то ждал визы четыре года (он сейчас тоже во Фрайбурге).

Уезжали без тени сомнений и сожаления: экономическое положение в Одессе в 1991 году было ужасное – не магазин, а «Музей сыра». Из соображений прагматических имя «Абрам» заменили на нейтральное «Аркадий», но в его кругу антисемитизма не было: Одесса все еще была наполовину еврейским городом. Хотя был и такой случай: брызгая слюной и угрожая ножом, здоровенный детина потребовал: «Ну-ка, жид, сфотографируй меня!» – И услышал в ответ: «Пленки нет, а милиция есть!».

…Из Франкфурта семью Вайнбергов отправили в приемно-распределительный лагерь Эсслинген под Штуттгартом, а оттуда в Вайль-ам-Райн. И только в апреле 1992 года они перебрались во Фрайбург, в общежитие в Каппеле. Затем 8 месяцев языковых и интеграционных курсов. Идиш ему при этом и мешал, и помогал одновременно.

В школе Аркадий учил французский и, совершенно номинально, немецкий – языка не знал. Установка же в Германии у него была четкая и однозначная: надо найти работу, а это невозможно без языка – учи язык! И это была даже не установка, а почти что инстинкт: человек должен стоять на своих ногах!

Уже в июне 1993 – первая строчка в трудовой карьере: год отработал помощником сантехника – тяжелая работа.

Приобрел первую машину – и сразу же вовлек ее в свою карьеру. Развозил пакеты, обеды, пиццу… А потом сдал экзамен на право работы в такси (такси-шайн), и 20 лет отработал в городском такси. Таксистом он был хорошим – и город знал до мельчайших тупичков, и покалякать с пассажиром (разумеется, по-немецки) всегда был готов.

Зарплаты у таксистов маленькие, соответственно и пенсия – тоже маленькая, но Аркадий не унывал – находил подработки. Главное, что это – заработанное тобой, а не подаренное государством.

Подросли дети. Дочка – выучилась на парикмахера, а сейчас работает промоутером в одной из магазинных сетей. Сын – веб-дизайнер, у него своя фирма – он да жена (немного помогает, разумеется, и отец). Жить сын переехал в Болгарию, где ему очень понравилось.

P.S. Я брал это интервью в фойе фрайбургской синагоги, куда Аркадий Вайнберг приехал на очередное занятие общинного хора. Рядом с ним, в футляре, стояла гитара.

Когда мы закончили, он улыбнулся своей непередаваемой мягкой улыбкой и, протягивая руку, сказал: «Ну, я пошел. Надо еще попеть…».

ARKADIJ HAIMOVITSCH WEINBERG:

«ES GIBT NOCH ZU SINGEN…»

(BALTA – GHETTO IN BALTA – ODESSA – FREIBURG)

«Gottes Wege sind unergründlich, sagt man, und ich lebe schon seit 1992 mit meiner Familie in Deutschland – dem Land, das meinem Volk so viel Leid angetan hat. Das Leben ist aber nicht nur schwarz-weiß, es hat verschiedene Schattierungen. Manchmal, wenn ich mir TV-Sendungen über den Holocaust angucke, krampft sich mein Herz vor unermesslichem Mitleid gegenüber den schuldlos umgekommenen Menschen und Familien im Leibe zusammen, und mir steigen die Tränen in die Augen. Aber das Leben geht weiter…»

Aus den Erinnerungen von Arkadi Weinberg

Das Lied über ein Kleinkinderle

1918 musste das sowjetische Russland die Annexion Bessarabiens durch Rumänien verschlucken. Verschlucken hieß aber nicht wegstecken: am 12. Oktober 1924 schaffte die Sowjetunion ein Aufmarschgebiet für die Rückgewinnung Bessarabiens, indem sie innerhalb der Ukrainischen SSR die Moldawische Autonome Sozialistische Sowjetrepublik mit Balta als Hauptstadt gründete. Am 2. August 1940 wurde diese Autonomie aufgelöst. An diesem Tag wurde Bessarabien wieder in die Sowjetunion eingegliedert, und es entstand die Moldawische SSR. Und Balta fiel an das Gebiet Odessa. Die Stadt zählte 20 Tausend Einwohner, von denen ein beträchtlicher Teil Juden waren.

In diesem Städtchen wurde am 10. Dezember 1938 Arkadi (Abram) Weinberg geboren. Mehrere Generationen seiner Vorfahren lebten in Balta. Zu Hause sprach man Jiddisch, in der Stadt – eine Mischsprache aus Jiddisch und Ukrainisch, der sich die meisten Stadtbewohner bedienten.

Die Familie von Arkadi war nie gläubig, zudem gab es in der Stadt keine Synagoge, aber zu Pesach gab es immer «gefilte Fisch» und Mazza. Gewerbe wurden vom Markt diktiert: Der Großvater Benzion Tabatschnik war handwerklicher Geschirrmacher sowie Maßschuhmacher. Die Großmutter Keyla, die Krankenschwesterkurse absolvierte, übte ein für die Jüdin ziemlich überraschendes Gewerbe aus: Sie betrieb Hauswirtschaft, züchtete u.a. Schweine und verkaufte Fleisch und Fleischprodukte an Nichtjuden.

Davon ernährte sich die Familie.

Den Großvater väterlicherseits – Noah – hat Arkadi nie gesehen (er war früh verstorben), an die Großmutter Sosja dagegen kann er sich gut erinnern: Die Familie wohnte eigentlich in ihrem winzigen Dreizimmerhäuslein.

Vater und Mutter, Chaim und Rachel, waren gleichaltrig: sie wurden 1915, d.h. inmitten des Krieges geboren. Beide waren 23 Jahre alt, als ihr Erstling – Abram – zur Welt kam. Die Mutter nannte den Vater warum auch immer Juri, und den Sohn – Arkadi. Nach dem Schulabschluss sah er nicht ohne Überraschung in seinem Zeugnis schwarz auf weiß seinen eigenen Namen: «Abram Chaimowitsch».

In Balta war kein Antisemitismus zu spüren. Den Weinbergs gegenüber wohnten Altgläubige, und nur einer von ihnen sah die Juden krumm an.

Der Vater beendete eine elektrotechnische Fachschule und war ein erstklassiger Elektriker und Automechaniker. Kurz nach Kriegsbeginn wurde er zum Wehrdienst eingezogen und gehörte während des gesamten Krieges den Kampftruppen an, wo er bei Wiederherstellung und Instandsetzung von Kraftfahrzeugen seinen Einfallsreichtum zur Geltung brachte.

Als die Wehrmacht begann, gefährlich nahe an Balta heranzutreten, setzte der Großvater die gesamte Familie auf ein Fuhrwerk und begab sich zusammen mit abrückenden Rote-Armee-Truppen gen Osten. Aber Deutsche holten die Flüchtlinge ein, und die Weinbergs mussten nach Balta zurückkehren. Demnächst richteten hier die Besatzer ein Getto ein, und die ganze Familie zog in ein Haus in der Kusnetschnaja Straße. Jedes seiner Zimmer beherbergte mehrere jüdische Familien. Als Flüchtlinge aus Bessarabien ankamen, wurden sie auch in diesem Haus untergebracht.

Arkadi war nur 2,5 Jahre alt, aber einige eindrucksvolle Vorkommnisse gruben sich in sein Gedächtnis ein. Erstes Vorkommnis: Die Tür öffnet sich, und in der Türöffnung erscheint ein deutscher Offizier, er trägt eine Schirmmütze mit Emblem. Auf dem Bett liegt ein Junge mit einem Tuch um den Hals und spielt einen Kranken vor, wie die Erwachsenen es ihm beigebracht haben. «Was ist mit ihm los?», fragt der Deutsche. «Typhus», meint man zu ihm. Die Tür schließt sich augenblicklich, und die Deutschen machen sich in aller Eile davon. Sie hatten eine Riesenangst vor Typhus.

Noch eine Episode: Eine nächtliche Razzia. Man hört Lärm und die deutsche Sprache. Als die Soldaten ganz nah waren, versteckte die Mutter den Sohn unter dem Bett und rannte, um die Deutschen abzulenken. Sie rannten ihr nach und schossen auf sie. Zum Glück begab sie sich in Richtung Gemüsegärten, fiel in einen der Schützengraben, und die Nazis glaubten, sie getötet zu haben. Als alles vorbei war und Stille eintrat, kam die Mutter nach Hause zurück, holte den Jungen unter dem Bett hervor und beruhigte ihn. Solche Nächte erlebte Arkadi damals im Ghetto. Er erinnert sich immer noch daran.

Noch ein Vorfall ereignete sich kurz vor Kriegsende. Alle Bewohner des Hauses versammelten sich im größten Zimmer. Plötzlich hörten sie lautes Gekracht und Klopfen an den Türen und Fenstern. Alle warfen sich zu Boden. Die Soldaten – es waren Rumänen – beginnen, die Fenster zu beschießen. Im Zimmer liegt eine aus den Angeln gehobene Innentür auf dem Boden. Die Oma lehnt diese Tür an die Wand und versteckt das Kind dahinter. Ein alter Jude, der Rumänisch kann, geht nach draußen und verhandelt mit den Soldaten. Nach einer Zeit kommt er zurück und meint,man müsse ihnen etwas geben. Jeder gibt, was er kann – freigekauft!

Einmal verschwand der kleine Abram. Es dauerte eine Weile, bis man ihn auf einem Markt fand, wo jüdische Frauen allerlei Selbstgemachtes, Selbstgebackenes wie Brötchen, Piroggen und alles Mögliche verkauften. Als die Mutter angerannt kam, bot sich ihr folgendes Bild: Ihr Sohn steht von vielen Frauen umgeben und singt jüdische Lieder! Die Frauen um ihn herum weinen und schenken ihm, was sie können.

Die Mutter, die schon deswegen glücklich, dass ihr Sohn gefunden wurde, geht mit ihm nach Hause.

Die Wörter des schönsten Lied hat Abram schon vergessen, nur die Melodie und den Anfang hat er noch in Gedächtnis: Es ginge da um ein kleine «Kinderle»…

Inzwischen begannen die Deutschen abzuziehen, und die sowjetische Armee näherte sich Balta. Man hörte schon Kanonendonner aus der Ferne. Das Haus in der Kusnetschnaja Straße stand leer: Alle hatten Angst davor, an den letzten Besatzungstagen hingerichtet zu werden, und versteckten sich. Die einen Hausbewohner stiegen in den Keller hinab, die anderen (unter ihnen die Weinbergs) stiegen auf den Dachboden hinauf.

Аркадий Вайнберг во Владимире-Волынском – рядовой музыкального взвода (1959) / Arkadij Weinberg in Vladimir-Volynskij – Soldat des Musikzuges (1959)

Durch das Fenster konnte man sehen, wie ein Partisan vor das Haus angereitet kam. Er trug keine Uniform, hatte ein Gewehr hinter dem Rücken und trug eine Mütze mit schräg verlaufendem rotem Streifen. Der Partisan machte einen Bravourritt, blickte herum und jagte fort. Niemand der Ghettobewohner eilte ihm entgegen. Kurz danach traten reguläre Truppen in die Stadt ein, und die Freude der Ghetto-Gefangenen war grenzenlos. Sie überlebten, sie blieben verschont – drei Jahre voller Angst sind vorbei, jetzt brauchen sie niemanden mehr zu fürchten, können ruhig durch die Straßen gehen und sich dort niederlassen, wo es ihnen passt.

Aber der Krieg dauerte fort: Es blieb noch ein ganzes Jahr bis zum Sieg. Es kam ein Brief vom Vater: Er sei am Leben, er kämpfe, und das war eine große Freude. Dann erlebten sie diesen unvergesslichen Tag mit. Mitten in der Nacht begann man zu schießen, die Leute liefen herum und riefen: «Der Sieg, der Sieg ist da!»

Als der Vater nach ein paar Monaten demobilisiert wurde und nach Hause zurückkehrte, wendete sich alles allmählich zum Guten. Obwohl die Erinnerungen ans Ghetto nicht verblassten, rückten sie in den Hintergrund. Der Vater brachte aus dem Krieg eine Geige, und ein alter Violinist brachte Abram das Geigenspielen und Notenlesen bei.

Nach dem Krieg leitete der Vater ein Kraftwerk: er baute es wieder auf und setzte es in Betrieb. Dann wurde er zum Leiter eines Betriebs für Aufkauf von wiederzuverwertenden Schwarzmetallen, dann zum Leiter eines Brennstofflagers eingestellt.

Er begann sogar etwas mehr zu verdienen.

Nach Schulabschluss ließ sich Arkadi an der technischen Fachschule Odessa immatrikulieren und machte eine Ausbildung zum Former und Gießer: Gießer verdienten angeblich gut. Nach Ausbildungsabschluss arbeitete Abram in einem Werk. Bald erhielt er die Einberufung zum Pflichtwehrdienst. Im Fragebogen gab Abram an, Geige spielen zu können und Noten zu kennen. Den gesamten Wehrdienst, den er von 1957 bis 1960 in Deutschland und in Wolodymyr-Wolynskyj ableistete, verbrachte er nicht in einem Panzer, sondern in Miltärorchestern. Er spielte Flöte und Schlaginstrumente…

Nach der Demobilisation ließ er sich wieder an einer Fachschule immatrikulieren lassen, diesmal an der Fachschule für Musik, Studiengang: Chordirigent. Er spielte Gitarre, sang, arbeitete in diversen Vokal– und Instrumentalensembles von Odessa und verdiente als Straßenphotograph etwas dazu – er war immer in Geldnot.

Seine künftige Frau lernte Weinberg im Jahr 1974 kennen. Sie war Krankenschwester und arbeitete in einer Poliklinik. Nach vier Jahren kam ihre Tochter zur Welt, später wurde der Sohn geboren.

Taxifahrer mit Gitarre

Als Juden die Möglichkeit bekommen haben, frei auszuwandern, begann die Familie ihren Umzug nach Israel vorzubereiten. Sie hatten bereits die Genehmigung, aber es begann der Irak-Krieg, und sie haben beschlossen, abzuwarten.

Als es vom Hörensagen bekannt wurde, dass Deutschland jüdische Zuwanderer aufnehmen wird, beantragten sie gleich eine Einreisegenehmigung. Im deutschen Konsulat in Kiew mussten sie sogar keine Schlange stehen: Dank Abrams Bescheinigung über seine Ghetto-Gefangenschaft durfte die Familie ohne Schlangestehen durch. Das Visum wurde fantastisch schnell erteilt: Die Wartezeit betrug nur drei Monate. Die Vorbereitungen zur Auswanderung wurden sehr schnell getroffen – schon am 23. Januar 1992 saßen sie nahezu ohne Gepäck im Flugzeug, nachdem sie geschafft hatten, den Flug sehr günstig zu bekommen. Abrams Mutter war aber nicht dabei: Sie starb im November 1991 im Alter von 76 Jahren.

Der jüngere Bruder blieb in der Ukraine. Als er sich später zur Auswanderung entschloss, musste er vier Jahre lang auf sein Einreisevisum warten (jetzt lebt er auch in Freiburg).

Sie verließen ihre Heimat ohne jeden Zweifel und ohne Reue: 1991 war die wirtschaftliche Lage in Odessa katastrophal. Aus Frankfurt-am-Main mussten sich die Weinbergs ins Aufnahme– und Verteilungslager Esslingen bei Stuttgart und von dort aus nach Weil am Rhein begeben. Erst im April 1992 zogen sie ins Wohnheim im Freiburger Stadtteil Kappel. Acht Monate lang besuchten sie Sprach– und Integrationskurse. Dabei war Jiddisch für Arkadi ein Hindernis und eine Hilfe zugleich. In der Schule lernte er Französisch und – ganz nominell – Deutsch, das er im Endeffekt nicht beherrschte. In Deutschland war seine Zielsetzung klar und eindeutig: Er braucht einen Job, deswegen muss er Deutsch lernen!

Seine berufliche Laufbahn begann schon im Juni 1993: Ein Jahr lang arbeitet er als Assistent eines Installateurs.

Als sich Abram sein erstes Auto kaufte, setzte er es sofort zum Zweck seiner Laufbahn ein. Weinberg lieferte Pakete, Mittagsmenüs, Pizzas aus. Dann bestand er die Taxiunternehmerprüfung und saß 20 Jahre lang hinter dem Lenkrad. Abram war ein guter Taxifahrer: Er war stadtkundig, kannte selbst die kleinsten Sackgassen, und war immer bereit, mit dem Fahrgast Small Talk zu führen (selbstverständlich auf Deutsch).

Taxifahrer verdienen wenig und haben entsprechend geringe Renten, aber Arkadi hielt die Ohren steif und ging immer wieder Nebenjobs nach. Die Hauptsache ist, er verdient sich seine Brötchen selbst, statt sie vom Staat geschenkt zu bekommen.

Die Kinder sind schon groß geworden. Die Tochter machte eine Ausbildung als Friseuse und ist im Moment in einer Handelskette tätig. Der Sohn ist Webdesigner und führt sein eigenes Unternehmen, das nur ihn und seine Frau beschäftigt. Sie sind nach Bulgarien umgezogen, denn sie fanden es schön dort.

P. S. Ich habe dieses Interview mit Arkadi Weinberg im Foyer der Freiburger Synagoge gemacht, wo er zu einer Gemeindechorübung erschien. Neben ihm stand seine Gitarre im Koffer. Als wir fertig waren, lächelte er mit seinem einzigartigen weichen Lächeln und sagte, indem er mir die Hand reichte: «Ich gehe jetzt. Ich muss noch singen…»

МИРОН АБРАМОВИЧ ЛЬВОВ-БРОДСКИЙ:

«ЕСЛИ БЫ НЕ ТВОЯ ГРАФА…»

(ДНЕПРОПЕТРОВСК – АНДИЖАН – ДНЕПРОПЕТРОВСК – ИРКУТСТУК – НОВОСИБИРСК – ЗАПОРОЖЬЕ – ФРАЙБУРГ)

Детство в Ферганской долине и на Днепре

Мирон (Марк) Абрамович Львов-Бродский родился 22 октября 1939 года. Все его предки – из Днепропетровска. Родителей он помнит плохо, но в памяти остались образы Иосифа Пожарского, деда по матери, и бабки по отцу. Дед был религиозен, соблюдал шаббат и приучал к этому внуков.

В 1928 году, когда отцу, Абраму Эльевичу, исполнилось 24 года, он женился на Евгении Иосифовне. Поселились у родителей мужа, благо дом у них был свой и большой, и при нем большой сад.

Довоенные годы и не могли отразиться в памяти, а вот начало войны и эвакуация зацепились. Отец тогда работал на электрозаводе, мама не работала.

Отцу покидать производство не разрешили, и мать с пятеркой детей отправили поездом в Андижан в Ферганской долине в Узбекистане. Через несколько месяцев эвакуировался и завод, но отца уже забрали в армию.

Почти всю войну мать с детьми прожила в Андижане. В памяти, как кадры в кино, мелькают арыки, базар, женщины в паранджах. Узбеки, у которых поселили Львовых-Бродских, иногда приглашали их на плов. Эвакуированным они давали вилки, а сами ели руками – облизывая от локтя. Дети часто болели, и Марк в том числе тоже.

Но Холокост эту семью миновал. По отцовской линии было пять братьев, из них двое погибли на войне: один был танкистом, второй – пехотинцем. Осталось три брата. В живых уже нет никого из них, но их дети и внуки живут в Израиле. По материнской линии от двух жён у дедушки было семеро детей. Сейчас жива только одна дочь, тётка Мирона. Она с семьёй в Израиле, ей уже за 95 лет.

Возвращались из эвакуации в 1944 году – в товарных, естественно, вагонах. Каким-то чудом мать достала 3-х литровую бутыль мёда и несколько пачек сухого печенья: всю дорогу – неделю или полторы – она кормила детей только печеньем с мёдом. После этого Марк лет до 40 органически не мог переносить даже запах мёда: печенье ел, а мёд – нет.

Мирон Львов-Бродский (Конец 1950-x) / Miron Lwow-Brodskij (Ende 1950er)

Добравшись до Днепропетровска, стали жить в уцелевшем бабушкином доме. Но хозяевам досталась лишь половина дома: во второй поселили большую семью возчика Дрогалюка. Были у него и лошади, и корова, свое молоко: в общем, жили Дрогалюки по тем временам неплохо.

Где-то в 1946 году отец демобилизовался. Приехал, привёз трофейный материал, детям пошили новые костюмчики, к которым они сами пришили погоны и так ходили. По маминым рассказам, отец до войны был добрым, покладистым человеком, а после армии стал много выпивать и гулять. И в 47-м году они разошлись.

Многодетной матери дали квартиру на улице Гоголя – там, где когда-то был Дом культуры фабрики им. Володарского, а сейчас стоит новая, с иголочки, синагога. Там-то они и прожили вполне благополучно вплоть до призыва Марка в армию в 1958 году.

Синагоги после войны в городе не было, так что миньяны собирались по домам – собирались тайно: наказания были строгими. Сам же город стоял в руинах, многие жили в развалюхах, а мальчишки были настоящими детьми развалин.

Марку запомнился случай, когда его первый раз носом ткнули в еврейство. Во время какой-то игры он ударил свою соседку – такого же возраста, как и он сам, оба учились во втором классе. Ударил потому, что их дразнили «жених и невеста», а Марк хотел доказать, что она «не невеста». Девочка пожаловалась старшей пионервожатой, но не на то, что он ее ударил, а на то, что она якобы видела, как я красным галстуком дома мыл полы. Собрался совет пионерской дружины, построили саму дружину, и пионервожатая сказала примерно так: «Этот народ сам не так участвовал в этой войне и не оценил пролетарскую кровь, поэтому и моет полы красным галстуком».

Сдерживая слезы, маленький Марк пытался доказать, что галстук настолько маленький, что им невозможно мыть полы, но не сдержал – расплакался. Из школы его тогда не выгнали, из пионеров тоже. Но когда ему стукнуло 14 лет, и его принимали в комсомол, то вспомнили это дело. Раздражала и двойная фамилия, Львов-Бродский: ишь, жиды понахапали себе все, и фамилии тоже!

Мирон Львов-Бродский (1992) /Miron Lwow-Brodskij (1992)

Мама тогда работала калькулятором (что-то вроде помощника бухгалтера) на фабрике, производившей спорттовары. Она целый день была на работе: тогда было так заведено, что, если начальник до 10 вечера на работе, то и все должны быть там же. Поэтому дети были предоставлены сами себе и основное время проводили не за уроками, а на улице. У всех ребят были рогатки, после школы ходили стрелять воробьёв. Вечером собирались, ощипывали этих заморышей, жарили их на костре. Есть там особенно было нечего, но хоть что-то там во рту, хоть какой-то привкус мяса.

Учеба и трудовая жизнь

в Сибири и снова не Днепре

Окончив школу в 1957 году, Марк (он же отныне Мирон) попытался поступить в строительный институт, но не поступил. Трудно сваливать это на пятый пункт – отличником он отнюдь не был. Тогда мама устроила его учеником токаря на завод строительных машин в Днепропетровске.

А через год, в 1958 году, Мирона призвали в армию: служили тогда три года. Хотя о евреях в казарме отзывались очень плохо, но лично на себе особой агрессии Мирон не испытал. В армии же взялся за ум: закончил подготовительные курсы для поступления в институт. В то же время он уже понимал, что в Днепропетровске поступать нет смысла, поскольку на Украине в те годы евреев в ВУЗы практически не брали.

Выход нашелся, но… в Сибири! Друг из Иркутска пригласил Мирона к себе, и там он благополучно поступил в Политехнический институт. Вопреки «сибирским» традициям, Мирон там не спился, а взялся за ум и даже женился. На четвёртом, на пятом курсе был отличником, получал повышенную стипендию. А окончив политех по специальности «Цветные металлы», распределился в Новосибирск: всё-таки большой город.

В Сибири антисемитизма не ощущалось. Буквально на второй год Мирона избрали председателем Совета молодых специалистов, а за три с половиной года на заводе он прошёл от электроплавильщика, мастера, начальника смены до старшего мастера плавильного цеха – это рост довольно-таки быстрый.

Но росла и семья: двое детей! Практически сразу Мирон получил комнату в трёхкомнатной квартире, где жили ещё две семьи. Встал на очередь и на отдельную квартиру, но ждать пришлось бы как минимум лет пять или шесть.

Поняв это, отработав в Новосибирске три с половиной года, он решил вернуться в Днепропетровск: там все родственники, буквально тянуло туда.

И тогда Мирон перевёлся в трест «Днепродомкапремонт». Его управление было в Запорожье, так что он поначалу попал туда, а не в Днепропетровск. Работал инженером, начальником группы, начальником производственно-технического отдела. Специалистом он был хорошим.

В 1981 году создали управление и на Кубе. И Мирон написал заявление, что хочет поработать на Кубе. Разослали три экземпляра его дела в Москву, а один ходил по инстанциям на месте. Из Москвы звонили, мол, что-то твоего четвёртого экземпляра нет, надо как-то ускорить. Тогда Мирон стал искать: где же он? И через знакомых узнал, что райком Львов-Бродский прошёл, там ему дали добро.

Оказалось, что документы у инструктора отдела агитации и пропаганды обкома партии Погорелова. Когда Мирон ему позвонил, он мне сказал: «Мы вам отказали». – «А в чём дело?» – «Это вам не надо знать».

Тут Мирона словно взорвало от негодования. Погорелову сказал, что, хоть и не член партии, но поедет в Москву жаловаться в ЦК на то, что Погорелов его без причины не пускает. Тогда они позвонили управляющему трестом и сказали, что ехать на Кубу разрешают – но одному, без семьи, и на один год.

Тогда Мирон отказался. Потому что платили там мизер, и ехать одному на один год – только здоровье терять. А за два года можно было бы хоть на машину заработать.

Когда управляющий трестом, вызвал Мирона и сказал, что его пускают на один год, Мирон рассмеялся. Тогда начальник сказал: «Ты понимаешь ведь, если бы не твоя графа, ты бы уже был там».

В пенсионные годы – в Германию!

В 1974 году вдруг всплыл вопрос об эмиграции в Америку. Но подумалось Мирону: «Какая Америка? Там же заставят выступать с клеветой на Союз, а потом выкинут за ненадобностью!..». «Нее. Мы так не воспитаны,» – и он отказался.

В 59 лет, когда дело уже пошло к пенсии, Мирон решил ехать в Германию, потому что сестра была уже здесь. В сентябре 1999 года, в 60 лет, он и приехал. Сначала в Тюрингию, а потом перебрался в Южный Баден, где нашёл работу в Вайле-на-Рейне: работа на сверлильных станках, на прессах. А в 1999 он окончательно перебрался во Фрайбург. Проработал он, правда, всего три месяца: на фирме было сокращение: молодым подыскивали другие места, а ему сказали: «Вам уже 60 лет – желаем успехов! И оформляйтесь на социал».

Ещё некоторое время Мирон побегал, поискал себе работу. Пару дней даже поработал на одной фирме, пока те прямо не сказали, что им нужен, хоть и с опытом, но молодой. На этом поиски работы в силу их бессмысленности закончилось.

Ни в Сибири, ни в Днепропетровске Мирон никакого отношения к религии не имел. В Днепропетровске была небольшая синагога, а в Запорожье её просто не было. Поэтому служб он не посещал никогда.

Так что впервые именно здесь, во Фрайбурге, он начал сюда ходить – поначалу, честно говоря, с неохотой. А сейчас привык, и без синагоги чувствует себя не в своей тарелке. С немецким, правда, плоховато, даже сейчас…, но поначалу вообще не понимал ничего.

Дочка живёт в Одессе – одна с ребёнком, с мужем разошлась. Закончила Днепропетровский химико-технологический институт по специальности «Обработка кинофото-материалов», работала на фабрике «Одессфото» начальником производственного отдела, а потом, когда фабрику перекупили и всё развалилось, устроилась на консервный завод директором столовой и магазина, где завод продает свою продукцию. Внучка сейчас учится в институте по специальности «Защита воздушной среды».

Сын живёт уже в Германии, но приехал он гораздо позже и пока работает водителем. Вторая внучка поступила в полицейский институт, возле Аугсбурга под Мюнхеном. Ещё одной внучке всего 6 лет, она здесь родилась.

В 2013 году Мирон с женой получили гражданство, а немецкий электорат – двух новых избирателей.

MIRON ABRAMOVITSCH LWOW-BRODSKIJ:

«WENN DEINE DATEN IN SPALTE FÜNF ANDERS WÄREN!..»

(DNEPROPETROWSK – ANDISCHAN – DNEPROPETROWSK – IRKUTSK – NOWOSIBIRSK– SAPOROSCHJE – FREIBURG)

Kindheit in Ferghana-Tal und an Dnjepr

Miron (Mark) Abramowitsch Lwow-Brodskij wurde am 22. Oktober 1939 geboren. Alle seine Vorfahren stammen aus Dnepropetrowsk. An seine Eltern kann er sich nur schlecht erinnern, aber in seinem Gedächtnis sind die Gestalten von Iossif Poscharskij, dem Großvater mütterlicherseits, und der Großmutter väterlicherseits haften geblieben. Der Großvater war gläubig, beachtete den Sabbat und hielt seine Enkel dazu an.

Im Jahr 1928, als der Vater, Abram Meerowitsch, 24 Jahre alt wurde, heiratete er Jewgenija Iossifowna. Das junge Paar wohnte bei den Eltern des Vaters, weil diese ein geräumiges Haus mit einem großen Garten hatten.

Die Vorkriegsjahre konnten sich ins Gedächtnis nicht einprägen, der Kriegsbeginn und die Evakuierung dafür aber schon. Der Vater war damals in einem Werk für elektrische Erzeugnisse tätig, die Mutter arbeitete nicht.

Der Vater durfte die Produktionsstätte nicht verlassen, und die Mutter mit zwei Kindern ging nach Andischan im Ferghana-Tal im Osten Usbekistans. Nach einigen Monaten wurde das Werk auch evakuiert, aber der Vater war inzwischen zum Wehrdienst einberufen worden.

Fast den ganzen Krieg verbrachte die Mutter mit den Kindern in Andischan. Durch das Gedächtnis schwirren wie Filmbilder Bewässerungskanäle, Basar, Frauen in Burkas. Die Usbeken, bei denen die Lwow-Brodskij’s wohnten, luden sie manchmal zum Pilaw ein. Den Evakuierten wurden Gabeln ausgeteilt, und die Hausherren aßen mit den Händen, die sie bis zum Ellbogen ableckten. Man muss sagen, dass sich die Ortsansässigen den Ankömmlingen, besonders den Kindern, gegenüber freundlich verhielten. Die Kinder waren häufig krank, Miron auch.

Мирон Львов-Бродский со сделанной им менорой (2010-е) / Miron Lwow-Brodskij mit selbstgemchter Menora (2010er)

Allerdings ging der Holocaust an der Familie vorbei. Zwei von fünf Brüdern in der väterlichen Linie kamen an der Front um: Der eine war Panzermann, der andere – Infanterist. Einer von drei am Leben gebliebenen Brüdern verlor ein Bein an der Front. Sie sind schon alle gestorben, aber ihre Kinder und Enkelkinder leben in Israel. Der Großvater in der mütterlichen Linie hatte sechs Kinder aus zwei Ehen. Jetzt ist nur eine Tochter, die Tante von Mark, am Leben. Sie lebt mit ihrer Familie in Israel und ist schon über 95 Jahre alt.

Die Evakuierung endete 1944, und die Familie kehrte nach Hause zurück – selbstverständlich, in Güterwagen. Die Mutter zauberte irgendwoher eine Dreiliterflasche Honig und einige Packungen trockenes Gebäck. Den ganzen Weg über – d.h. eine Woche oder eineinhalb Wochen – gab sie den Kindern nur Gebäck mit Honig zu essen. Danach konnte Mark bis zum Alter von ca. 40 Jahren nicht einmal den Geruch von Honig vertragen. Gebäck konnte er verzehren, aber kein Honig.

Als sie in Dnepropetrowsk ankamen, zogen sie ins verschont gebliebene Haus der Großmutter ein. Den ehemaligen Eigentümern stand jedoch nur eine Haushälfte zur Verfügung: In die zweite wurde die große Familie des Fuhrmanns Drogaljuk einlogiert. Er hatte Pferde, eine Kuh und eigene Milch, im Großen und Ganzen lebten die Drogaljuks für damalige Begriffe recht gut.

Etwa 1945 wurde der Vater vom Militär entlassen. Er kam und brachte erbeuteten Stoff mit, der zu Anzügen für die Kinder verarbeitet wurde. In die Anzüge nähten die Kinder selbst Schulterstücke ein und liefen so umher. Die Mutter erzählte, dass der Vater vor dem Krieg ein gutherziger und biegsamer Mensch gewesen war, nach dem Militärdienst aber viel zu trinken und zu zechen begann. Im Jahr 1947 trennten sie sich.

Die Mutter bekam eine Wohnung auf der Gogol-Straße zugeteilt – dort, wo sich früher das Kulturhaus der Wolodarskij-Fabrik befand und heute die ganz neue große Synagoge steht. Dort lebten sie relativ glücklich, bis Miron 1958 zum Pflichtwehrdienst einberufen wurde.

Nach dem Krieg gab es keine Synagoge in der Stadt, so dass Minjane in Privatwohnungen abgehalten wurden – heimlich, denn die Strafen waren streng. Die Stadt selbst lag in Schutt und Asche, viele wohnten in Bruchbuden, und die Jungen waren echte Trümmerkinder: Tagelang spielten sie zwischen Ruinen.

Mark erinnert sich immer noch daran, wie ihm seine jüdische Herkunft zum ersten Mal unter die Nase gerieben wurde. Während eines Spiels versetzte er eins seiner Nachbarin, die genauso alt war wie er – die beiden gingen in die zweite Klasse. Er wurde handgreiflich, weil sie «ein Brautpaar» genannt wurden, und Mark beweisen wollte, dass das Mädchen keine «Braut» sei. Das Mädchen beklagte sich bei der oberen Pionierleiterin – jedoch nicht darüber, dass Mark ihr einen Stoß versetzt hatte, sondern darüber, dass er mit seinem roten Halstuch zu Hause den Fußboden wischte. Es fand eine außerordentliche Versammlung des Pioniergruppenrates statt, die Pioniergruppe wurde aufgestellt, und die Pionierleiterin sagte ungefähr Folgendes: «Während des letzten Krieges kämpfte dieses Volk nicht so tüchtig und es weiß das vergossene proletarische Blut nicht zu würdigen, deswegen wischen sie Fußböden mit rotem Halstuch».

Der kleine Mark versuchte, die Tränen zurückdrängend, zu beweisen, dass das Halstuch so klein sei, dass man damit keine Fußböden wischen könne, aber er musste doch in Tränen ausbrechen. Von der Schule wurde er damals nicht fortgejagt, von der Pioniergruppe auch nicht. Als er aber mit 14 Jahre in den Komsomol aufgenommen wurde, wurde ihm dieser Vorfall übel vermerkt. Für einige war auch der doppelte Familienname – Lwow-Brodskij – verärgernd: Diese Judenbengel haben alles an sich gerissen, selbst die Familiennamen – ungefähr so war der Gedankengang.

Die Mutter war damals als Kalkulatorin (eine Art Hilfskraft in der Buchhaltung) in einer Sportwarenfabrik tätig. Sie war tagsüber arbeiten: damals war es üblich, dass alle Mitarbeiter ihren Arbeitsplatz nur zusammen mit dem Chef verlassen durften, auch wenn er bis 22 Uhr im Büro blieb. Deswegen waren die Kinder sich selbst überlassen und verbrachten die meiste Zeit nicht mit Hausaufgaben, sondern draußen. Alle Buben hatten Schleuder, mit denen sie auf Spatzen schossen. Am Abend versammelte man sich, federte die Spatzen und grillte sie über offenem Holzfeuer. Im Endeffekt gab es nicht besonders viel zu Essen, aber man hatte wenigstens etwas im Mund und spürte den Fleischgeschmack.

Das Studium und Arbeitsleben

in Sibirien und wieder an Dnjepr

1957 absolvierte Mark (fortan Miron) die Schule und wollte die lokale Bauhochschule beziehen, aber er scheiterte. Den fünften Punkt im Pass (Nationalität) kann man dafür kaum verantwortlich machen – Miron war nie ein Musterschüler. Dann bemühte sich die Mutter um seine Anstellung als Dreher-Lehrling im Dnepropetrowsker Baumaschinenwerk.

Und nach einem Jahr, 1958, wurde Miron zum Pflichtwehrdienst einberufen. Damals dauerte er drei Jahre. Obwohl man in der Kaserne über die Juden in absprechendem Tone redete, wurde Miron gegenüber keine besondere Aggression ausgedrückt. Beim Militär begann er, etwas Ordnung in sein Leben zu bringen: er absolvierte einen Vorbereitungskurs für Hochschulaufnahmeprüfungen. Allerdings sah er damals schon ein, dass es so gut wie sinnlos war, Aufnahmeprüfungen an einer Dnepropetrowsker Hochschule abzulegen: In der Ukraine wurden in jenen Jahren nahezu keine Juden immatrikuliert.

Es fand sich ein Ausweg, aber… in Sibirien! Ein Freund aus Irkutsk lud Miron zu sich ein, und dort wurde er ohne weiteres an der Polytechnischen Hochschule immatrikuliert. Während der ersten anderthalb Jahre studierte er berufsbegleitend und arbeitete im Irkutsker Aluminiumwerk. Entgegen den «sibirischen» Traditionen versoff er dort seinen Verstand nicht, sondern ordnete sein Leben endgültig und heiratete sogar. Im vierten und fünften Studienjahr war er ein ausgezeichneter Student und bekam ein Leistungsstipendium. Als Miron den Studiengang «Buntmetalle» an der Polytechnischen Hochschule absolvierte, wurde ihm ein Arbeitsplatz im Zinnwerk Nowosibirsk zugewiesen.

In Sibirien war kein Antisemitismus spürbar. Schon im zweiten Jahr nach der Anstellung wurde Miron zum Vorsitzenden des Berufsnachwuchsrates gewählt, und während der dreieinhalb Jahre im Werk durchschritt er in seiner beruflichen Laufbahn Stationen wie Schmelzer (elektrisches Schmelzen), Hüttenmeister, Schichtleiter und endlich Oberhüttenmeister – ein ziemlich rasanter Aufstieg.

Die Familie wuchs auch weiter: Es gab zwei Kinder! Praktisch unmittelbar danach erhielt Miron ein Zimmer in einer Dreizimmerwohnung, wo noch zwei Familien wohnten, zugewiesen. Er ließ sich auf der Warteliste für eine separate Wohnung eintragen, aber er hätte mindestens fünf bis sechs Jahre warten müssen.

Deswegen beschloss er nach dreieinhalb Jahren in Nowosibirsk, nach Dnepropetrowsk zurückzukommen: dort lebten alle seine Verwandten, es zog ihn buchstäblich dorthin.

Dann ließ er sich als Entwicklungsingenieur in den Dneprodomnaremont Trust versetzen. Seine Direktion befand sich in Saporoschje, deswegen begab er sich zunächst dorthin statt nach Dnepropetrowsk. Der Trust befasste sich mit der Instandsetzung von Eisenhüttenanlagen (Martin– und Hochöfen, Walzwerken, Aufbereitungsanlagen u. a.).

1973 wurde der Ukrzwetmetremont Trust gegründet, der im Bereich Instandsetzung von Metallhüttenanlagen (Aluminium– und Magnesiumreduktionsöfen, Röhren– und Schachtöfen, hydrometallurgischen Anlagen und sonstigen Anlagen) tätig war. Dort durchschritt er einen Weg vom Leiter der Gruppe über den Leiter der betriebstechnischen Abteilung bis zum stellvertretenden Leiter der Direktion Saporoschje. Er war ein guter Fachmann.

1981 wurde eine Unternehmensdirektion in Kuba gegründet. Miron stellte den Antrag auf Anstellung in der kubanischen Direktion. Drei Exemplare seiner Personalakte wurden nach Moskau geschickt, und noch eins durchlief alle Instanzen vor Ort. Aus Moskau rief man an und fragte nach dem vierten Exemplar: Es war notwendig, um den ganzen Vorgang zu beschleunigen. Dann begann Miron danach zu suchen. Durch seine Bekannten erfuhr er, dass das Kreisparteikomitee seiner Versetzung nach Kuba zugestimmt hatten.

Es stellte sich heraus, dass seine Unterlagen der Instrukteur der Abteilung für politische Aufklärung des Gebietsparteikomitees D. Pogorelow behielt. Als Miron ihn anrief, sagte Pogorelow: «Wir haben Ihnen eine Absage erteilt». – «Und woran hängt es denn?» – «Das brauchen Sie nicht zu wissen.»

An dieser Stelle geriet Miron in Wut. Er meinte zu Pogorelow, er werde, obwohl er kein Parteimitglied sei, nach Moskau gehen und beim Zentralparteikomitee eine Beschwerde über die unbegründete Absage von Pogorelow führen. Im Endeffekt wurde dem Trustleiter telefonisch mitgeteilt, Miron dürfe nach Kuba gehen – allerdings allein, ohne Familie, und nur für ein Jahr.

Und Miron verzichtete. Dortiges Gehalt war geradezu jämmerlich, und der in Aussicht gestellte einjährige Aufenthalt ohne Familie versprach eher Gesundheitseinbußen. Für zwei Jahre Gehalt hätte er wenigstens für ein Auto sparen können.

Als der Trustleiter Miron in sein Büro bestellte und ihm mitteilte, er dürfe für ein Jahr nach Kuba gehen, musste Miron lachen. Dann sagte der Chef: «Du verstehst ja – wenn deine Daten in Spalte fünf anders wären, wärst du schon längst weg gewesen».

Im Rentneralter – nach Deutschland

1974 tauchte plötzlich die Frage der Auswanderung nach Amerika auf. Miron überlegte sich: «Amerika? Man wird mich dort ja dazu zwingen, die Sowjetunion zu verleumden und dann wie etwas Nutzloses hinauswerfen!.. Von wegen! Wir sind anders erzogen worden» – und Miron verzichtete.

Mit 59 Jahren, am Vorabend des Ruhestandes, entschied sich Miron, nach Deutschland auszureisen, denn seine Schwester lebte schon dort. Im Alter von 60 Jahren, im September 1999, kam er nach Thüringen. 2001 zog Miron ins südbadische Freiburg um, fand einen Job in Weil am Rhein, bediente Bohrmaschinen und Pressen. Er arbeitete zweischichtig und musste täglich mit dem Zug pendeln. Allerdings dauerte seine berufliche Tätigkeit nur drei Monate: Die Unternehmensleitung schaute sich nach neuen Arbeitsplätzen für junge Mitarbeiter um, und er bekam zu hören: «Sie sind schon 60 Jahre alt – viel Erfolg! Stellen Sie einen Antrag auf Sozialleistungen».

Noch eine Zeit lang suchte Miron eifrig nach einem neuen Job. Ein paar Tage arbeitete er sogar bei einer Firma, bis ihm direkt gesagt wurde, man brauche einen jungen Mitarbeiter, wenn auch ohne Berufserfahrung. Mit der Jobsuche wurde wegen Sinnlosigkeit dieser Beschäftigung Schluss gemacht.

In Sibirien und in Dnepropetrowsk hatte Miron keinerlei Bezug zur Religion. In Dnepropetrowsk gab es eine kleine Synagoge, und in Saporoschje gab es überhaupt keine. Deswegen besuchte er nie Gottesdienste.

Also begann er gerade hier, in Freiburg, in die Synagoge zu gehen, anfangs jedoch, offen gestanden, nur ungern. Inzwischen hat er sich aber daran gewöhnt und fühlt sich ohne Synagogenbesuche nicht wohl. Mit Deutsch klappt es immer noch nicht so recht… aber am Anfang verstand er ja gar nichts, nun versteht er einen Teil.

Die Tochter lebt in Odessa mit der Enkeltochter, von ihrem Ehemann ließ sie sich scheiden. Sie absolvierte den Studiengang «Bearbeitung von Video– und Bildmaterial» am Institut für Chemie und Technologie in Dnepropetrowsk, leitete die Produktionsabteilung in der Odessfoto Fabrik. Wenn die Fabrik weiterverkauft wurde und alles zusammenstürzte, kam sie in einem Konservenbetrieb als Kantinen– und Betriebsladenleiterin unter. Die Enkeltochter studiert jetzt den Atmosphärenschutz.

Der Sohn lebt auch in Deutschland, aber er wanderte viel später ein und ist vorerst als Fahrer tätig. Die zweite Enkeltochter studiert an der Hochschule der Polizei bei Augsburg. Noch eine Enkeltochter ist nur 6 Jahre alt, sie wurde hier geboren.

2013 erwarben Miron und seine Frau die deutsche Staatsangehörigkeit, und die deutsche Wählerschaft erweiterte sich um zwei Personen.

ЭДУАРД ЗИНОВЬЕВИЧ БЕРДИЧЕВСКИЙ:

«Я НАШЕЛ СИНАГОГУ…»

(ЖИТОМИР – КИЕВ – КАСКЕЛЕН – СЕВЕРОМОРСК – КИЕВ – ФРАЙБУРГ)

Эдуард Бердичевский родился в октябре 1939 года в Житомире. Так же, как и его старший брат Леонид.

Но никто из родителей в Житомире не родился. Отец, Зиновий Бердичевский (1906–1989), был родом из Золотоноши, где дед был плотником и вообще мастером на все руки. Мама, Хана Пейсаховна Лещинская (1908–1949) – коренная киевлянка. Ее дедушка с бабушкой жили на Подоле, на Ярославской улице, в небольшой 3-комнатной квартирке: дедушка был кантором синагоги на Межигорской улице.

Учась в Киеве на рабфаке, Зиновий познакомился с мамой, и вскоре они поженились. По окончании института он получил направление и переехал вместе с женой в Житомир, где у них родились двое сыновей – Леонид и Эдуард.

Но 22 июня, когда началась война с немцами, отец уже был в Красной Армии, в инженерных войсках. Еще накануне Финской войны его мобилизовали и отправили на западную границу, где вовсю строились аэродромы и авиационные базы.

Житомир между тем начали бомбить едва ли не в первый же день войны. Мама в панике схватила сыновей и бросилась к родителям в Киев. Там была своя паника, Киев тоже основательно бомбили. Эвакуироваться было практически невозможно, но помог, вероятно, военкомат, поддерживавший семьи фронтовиков. В результате все Бердичевские и Лещинские (дедушка с бабушкой и тетя) сели в товарный вагон, и эшелон – под бомбежками и налетами – увез их на восток, в глубокий тыл, прочь от Бабьего Яра. По дороге, отойдя за кипятком, мама отстала от поезда, но потом каким-то чудом нагнала его. Радость этой встречи была безграничной.

Двухлетний мальчишка, конечно, не запомнил всех подробностей этого бегства и этого испытания. Бердичевские и Лещинские эвакуировались в Алма-Ату, откуда их направили в небольшой городок Каскелен. Само место было очень красивое: вдали синели снежными шапками горы Алатау.

Здесь, в Каскелене ими уплотнили семейство местного милиционера-казаха. Тот их фактически спас, пустив в стоявшую во дворе времянку – небольшую мазаную избушку, но с печью! В ней вполне можно было перезимовать. И сюда же, в Каскелен, приходил денежный аттестат от отца.

Надо сказать, что и другие местные казахи относились к приезжим хорошо, угощали их фруктами, овощами. Антисемитизмом и не пахло.

Однажды Эдик, завозившись, свалился в арык – да так неудачно, что сломал ногу. В эвакгоспитале, где было много раненых с фронта, ему зафиксировали ногу, вылечили.

Раненые подходили, разговаривали с ним, жалели мальчишку. Тогда-то он собрал полную тумбочку пустых пачек из-под выкуренных ранеными папирос «Казбек»: уже не вспомнить как, но он придумывал себе с этими коробками какие-то свои игры и с удовольствием в них играл у себя на кровати…

Между тем глава семейства, капитан Бердичевский, воевал в своем отдельном инженерном батальоне. Все время находясь на передовой, он прошел с боями и 1941, и 1942 годы. Во время Сталинградской битвы был заместителем командира по технике инженерно-саперного батальона. И именно в Сталинграде он был ранен в голову и вывезен в тыл. Подлечился – и снова укатил на войну: но наступать было все же куда веселее, чем отступать.

Когда освобождали Варшаву и польские земли, то задержался в Польше – там и закончил войну. Как сапер он был прикомандирован к Войску Польскому, помогал в разминировании и других саперных задачах.

В начале 1946 его «отметила» английская королева, подарив всем советским офицерам, сотрудничавшим с польской армией, по большому отрезу материала «бостон» – единственное, что отец привез домой с фронта.

Когда киевлянам разрешили возвращаться в родной город, Бердичевские и Лещинские вернулись одними из первых. До основанья уничтоженный город было не узнать. Но их дом и квартира на Подоле, как ни странно, уцелели, только жили там другие чужие люди. Один из «новоселов» (как потом выяснилось, – при немцах он был полицаем) был особенно наглым и чувствовал себя не только в своем праве, но и в своих силах – против шестерки из двух стариков, двух женщин и двух детей. Мама ничего не могла с этим поделать. И только когда в 1946 году из армии вернулся отец, увешанный орденами и медалями, полицай как-то сдулся, утих, а потом его и вовсе выселили.

Отец, военный инженер-строитель, вернулся в раскуроченный Киев, где надо было восстанавливать абсолютно все – от канализации (туалеты поначалу были, как в деревне, во дворе) до энергетики. Не хватало рабочих рук, но особенно – квалифицированных специалистов. Он легко нашел себе интересную работу – в тресте «Южэнергострой»: сначала просто инженером-строителем, а потом и начальником отдела.

Но, к сожалению, вскоре – в начале 1949 года – умерла мама. Она успела проводить в первый класс обоих сыновей – и 7-летнего Эдика, и 11–летнего Леню (в Каскелене брат не учился). Из королевского «бостона» им пошили отличные брюки.

Окончив школу, Эдуард пошел по стопам отца, – в военные, только, слава Богу, обошлось без боевого опыта. Как только ему исполнилось 18, он поступил в военное училище, из которого вышел лейтенантом. Затем поступил в Военно-Инженерную Академию в Ленинграде: из 500 первокурсников было от силы 4–5 евреев. Но еще перед поступлением, в 1961 году, Эдуард вместо подготовки к экзаменам поехал в Киев и влюбился в Валентину Бежинову, студентку Киевского Института народного хозяйства, переведшуюся потом в Ленинград. Женился по любви, а в 1965 году у них родилась дочь.

После окончания Академии Эдуард попал во флот. Его распределили на Тихоокеанский флот, в Петропавловск-Камчатский, а потом во Владивосток. Но из-за болезни дочери все же отозвали с Дальнего Востока и перевели в Североморск, где он работал главным инженером проекта в Проектном институте.

Эдуард Бердичевский / Eduard Berdichevskij (1960er)

Евреев в Институте было немного, но все равно время от времени, – и как правило в периоды очередных ближневосточных обострений – его вызывал особист и задавал дежурные вопросы: «А у Вас есть родственники в Израиле?», «А у Вы умеете говорить на идише?», «А на иврите умеете?».

В конце 1980-х Эдуард перебрался в Киев. Был заместителем директора крупного предприятия военно-промышленного комплекса: хорошая зарплата, хорошая пенсия. А когда все «легло», в том числе и производство танков, а 3500 рабочих пришлось уволить, Эдуард ушел оттуда сам. И ни разу не пожалел!

Один из друзей – директор музыкальной школы – пригласил его работать у себя сторожем. Какие же это было счастливое время жизни – лучшие концерты, лучшая публика, хорошая, но другая среда.

Но материально жилось тяжело, и решение об эмиграции напрашивалось. Но куда? Дочь сказала решительно: «Папа, или в Россию, или в Германию!». А спустя некоторое время, присмотревшись повнимательней к России, уточнила: «Только в Германию! Так всем нам будет лучше».

И вот, в 1996 году приняли это решение, а в 2001 году – уже и переехали во Фрайбург. А недавно и гражданство получал!

Но любимая дочь, так четко все определившая в их судьбе, осталась в России. Она закончила в Архангельске институт, а, приехав однажды к родителям в Киев, познакомилась с молодым человеком. И через три дня молодой человек пришел к ним со своими родителями: просить руки. Разве не трогательно? Оказалось, что он тоже бывший военный, служил за Красноярском, но как только демобилизовался – тут же нашел себе хорошую работу в Москве, а вот теперь, в Киеве, нашел свою любовь и жену.

Увы, счастье это не было долгим. Дочь тяжело заболела, и, хотя она прожила вдвое больше, чем ей обещали врачи, но несколько лет тому назад она умерла, не дожив и до 50. В Москве осталось сиротами трое внуков: один закончил МГУ, другой – заканчивает, а третья размышляет, куда ей поступить.

Начинать во Фрайбурге новую жизнь в 62-хлетнем возрасте не было легко. Нужно было учить язык, погружаться в чужую жизнь. Но Бердичевские не оставляли стараний и тут.

Эдуард, по его словам, обрел для себя в Германии нечто неожиданное и крайне важное. Он, по его выражению, «нашел синагогу». Это новая привязанность дисциплинирует его и вообще дает силы переносить удары судьбы. А они, как мы знаем, были. Немало дают и встречи с интересными людьми, лекции, концерты, поездки в другие страны и общины, все это расширяет горизонт.

А ведь до Фрайбурга этот внук кантора и в синагоге-то не был.

Семья его старшего брата уже давно в Израиле. Но сам Леонид остался в Киеве, он тоже стал членом еврейской общины и живет ее интересами.

То-то порадовался бы их дед, Пейсах Лещинский.

EDUARD SINOWJEWITSCH BERDITSCHEVSKIJ:

«ICH HABE FÜR MICH DIE SYNAGOGE ENTDECKT…»

(SHITOMIR – KIEW– KASKELEN – SEVEROMORSK – KIEW – FREIBURG)

Eduard Berditschevskij wurde im Oktober 1939 in Schitomir geboren. Genauso wie sein ältere Bruder Leonid.

Nur keiner von seiner Eltern stammte aus Schitomir. Sein Vater, Sinovij Berditschevskij, (1906–1989) wurde in Solotonoscha geboren, wo sein Vater Tischler und war Master aller Gewerke. Die Mutter, Hanna Peysachowna Lestschinskaja (1908–1949), die gebürtige Kiewerin. Ihre Eltern wohnten auf der Jaroslawer Straße in einer kleinen Dreizimmerwohnung, der Großvater war Kantor in der Synagoge auf der Meschigorskaya Straße.

Der Vater lernte die Mutter während des Studiums im Institut für Bautechnik kennen. Bald darauf heiraten beide. Nach Abschluss des Instituts wurde der Vater nach Schitomir geschickt, wo ihre beiden Söhne geboren wurden.

Doch war der Vater am 22. Juni 1941, als der Krieg mit Deutschland ausbrach, schon in der Roten Armee, als Militäringenieur. Noch am Vorabend der Krieges gegen Finnland wurde er einberufen und an die Westgrenze zum Bau von Flugplätzen und Flugstützpunkten geschickt.

Schitomir wurde inzwischen fast schon am ersten Kriegstag bombardiert. Die Mutter packte voller Panik Ihre Söhne und eilte zu ihren Eltern nach Kiew. Dort gab es eigene Panik, Kiew wurde auch reichlich bombardiert. Sich evakuieren zu lassen wurde fast unmöglich, ihnen half vielleicht die Stadtkommandatur, die Familien der an der Front kämpfenden Rotarmisten unterstützte. Schließlich bestiegen alle Berditschevskij's einen Güterzug, der sie unter ständigen Luftangriffen nach Osten in tiefen Hinterland transportierte, weg von Babij Jar. Auf dem Weg dorthin blieb die Mutter auf der Suche nach heißem Wasser vom Zug zurück, aber danach schaffte sie irgendwie ihren Zug wieder zu finden. Die Freude war grenzlos.

Der zweijährige Junge konnte sich natürlich nicht an alle Einzelheiten der Flucht und des Erlebten erinnern. Die Berditschevskij's und die Leschinskij's (Großmutter und Großvater mit Tante) wurden nach Alma-Ata evakuiert und von dort in die Kleinstadt Kaskelen weiterbefördert. Die Gegend selbst war sehr schön, in der Ferne schimmerten die schneebedeckten Gipfel des Alatau.

Hier, in Kaskelen wurden sie in der Familie eines kasachischen Milizionärs untergebracht, der sie praktisch rettete. Es gab auf seinem Hof allein stehendes Provisorium, eine Lehmhütte jedoch mit Ofen! Man konnte in ihr überwintern. Und dazu bekam man dort ein sogenanntes Attestat von Vater, ein Teil seines Gesamtgehaltes.

Betont werden muss es, dass auch die übrigen ansässigen Kasachen sie freundlich aufnahmen und sie sogar mit Obst und Gemüse versorgen. Von Antisemitismus keine Spur.

Einmal fiel Edik unglücklicherweise beim Vorbeigehen in einen Aryk (Abflussgraben) und brach sich das Bein. Im Feldlazarett, wo sich viele an der Front Verwundete befanden, heilte man die Bruchstelle. Die Verwundeten kamen zum Jungen, unterhielten sich mit ihm. Der Junge sammelte eine ganze Anzahl von Verwundeten hinterlassen Zigarettenschachteln der Marke «Kasbek». Der Junge dachte sich verschiedene Spiele mit ihnen aus und beschäftigte sich gerne mit diesen Spielen.

In der Zwischenzeit kämpfte der Familienoberhaupt, Hauptmann Berditschevskij, in seinem Ingenieur-Bataillon, ständig an vorderster Front der Jahre 1941/1942. Während der Schlacht um Stalingrad wurde er am Kopf verwundet und ins Hinterland gebracht. Nach seiner Genesung kehrte er an die Front zurück, wo Angriffsoperationen nun wesentlich günstiger verliefen als Rückzugsgefechte.

Nach der Befreiung von Warschau und anderer polnischer Gebiete wurde er in Polen aufgehalten, wo auch der Krieg für ihn zu Ende ging. Seine Armeeeinheit wurde zu polnischen Streitkräften abkommandiert. Sie halfen bei der Räumung von Minen und anderen Aufgaben der Pioniereinheiten.

Anfang 1946 wurde die englische Königin «ausgezeichnet». Sie schenkte allen sowjetischen Offizieren, die mit der polnischen Armee zusammengearbeitet hatten, ein großes Stück Kleidungsstoff aus hochwertigem Stoff «Boston». Dieses Stück war das einzige, was der Vater von der Front nach Hause mitbrachte.

Als man den Kiewern die Rückkehr in ihre Heimatstadt gestattete, kehrten die Berditschevskij's und Leschinskij's in die stark zerstörte Stadt zurück. Ihre Haus und Wohnung wurden glücklicherweise unversehrt geblieben, aber dort lebten jetzt die andere Bewohner. Einer der Neumieter pochte arrogant nicht nur auf sein Bleiberecht, sondern auch auf seine physische Stärke gegenüber zwei alten Männern, zwei Frauen und zwei Kindern (Der Mann war in der Besatzungszeit als Polizei aktiv). Und die Mutter konnte ihn gegenüber nichts tun. Als jedoch der Vater aus der Armee zurückkehrte, wurde der Mann sanft und kleinlaut, bis er dann für immer ausquartiert wurde.

Der Vater, ein Armeebauingenieur, kehrte in das verwahrloste Kiew zurück, wo buchstäblich alles wiederaufgebaut werden musste, angefangen von der Kanalisation (Toiletten befanden sich auf dem Hof, wie zuvor im Dorf) bis zur Stromversorgung. Es mangelte nicht nur an einfachen Arbeitskräften, sondern auch an qualifizierten Spezialisten. Er fand schnell eine interessante Tätigkeit auf dem Gebiet der Energiewirtschaft, zuerst als Bauingenieur, dann als Abteilungsleiter.

Die Mutter starb leider bald – zu Beginn des Jahres 1949. Sie schaffte es noch ihre beiden Söhne, den 7-jährigen Edik und den 11-jährigen Leonid, der in Kaskelen zur Schule nicht gehen konnte, gleichzeitig einzuschulen. Aus dem königlichen Stoff «Boston» wurden beiden Kindern ausgezeichnete Hosen geschneidert.

Nach dem Schulabschluss folgte Eduard dem Vorbild seines Vaters: Die militärische Karriere – nur, Gott sei Dank, ohne Kampferfahrung. Als er 18 Jahre alt wurde, trat er in eine Militäschule, die er las junger Leutenant absolvierte. Danach trat er die Militar-Ingeneur-Akademie in Leningrad: Unter 500 Neulinge gab es nur 4–5 Juden.

Noch davor, in 1961, anstatt zu Eintrittsprüfungen vorzubereiten, kam Eduard nach Kiew an und verlebte sich in Valentina Beschinova, eine Studentin des Kiewer Instituts der Volkswirtschaft. In 1963 wurde sie nach Leningrad überwiesen. Bald haben sie in Liebe geheiratet, und 1965 haben sie eine Tochter Anna bekommen.

Als Eduard die Akademie absolvierte, bekam er die Anweisung für Marine am Pazifischen Ozean. Zuerst nach Petropawlowsk-Kamchatskij, danach nach Wladiwostok. Wegen der Krankheit von Tochtet wurde er aus dem Fernen Osten nach Severomorsk versetzt, wo er als Hauptingenieur in einem Projektierungsinstitut diente.

Эдуард Бердичевский / Eduard Berdichevskij (2010)

Es gab nur wenige Juden im Institut, aber ab und zu – insbesondere im Bezug von politischen Krisen im Nahen Osten – wurde er sowieso in sogenannte «Erste Abteilung» aufgefordert um immer die gleichen Pflichtfragen zu beantworten: «Haben Sie Verwandten in Israel? Sprechen Sie Jiddisch? Und Hebräisch?..» usw.

Ende 1980er zog sich die Familie wieder nach Kiew um. Dort war Eduard ein Vize-Direktor eines großen militär-industriellen Unternehmens: Guter Gehalt, gute Rente. Aber als Anfang 1990er alles, inklusive Panzererzeugung gefallen wurde, und 3500 Arbeiter wurden über Nacht entlassen, verlass Eduard das Unternehmen selbst. Und bedauerte es nie!

Einer der seiner Freunde, der Direktor der Musikschule war, lud ihn zu sich ein, als einfache Wacher zu arbeiten. Und dadurch ist die glücklichste Zeit in Eduard’s Leben entstanden – beste Musik, bestes Publikum, ein sehr gutes Milieu!

Nur materiell war es schwer, die Entscheidung über die Emigration schlug also selbst vor! Aber wohin? Die Tochter meinte: «Papa, entweder nach Russland oder nach Deutschland!». Und kurz danach, nachdem sie Russland unter die Lupe ansah, korrigierte sie sich etwas: «Papa, nur nach Deutschland! Es wird besser für uns alle».

Entschieden wurde es 1996, und 2001 kamen Eduard und Valentina nach Freiburg. Neulich waren beide eingebürgert!

Nur ihre liebste Tochter, die alles so deutlich in ihrem Schicksal definierte, – sie selbst… blieb in Russland! Nach der Hochschule in Arсhangelsk kam sie mal nach Kiew, um die Eltern zu besuchen, und dort, in Kiew, hat sie einen jungen Mann kennengelernt, der genauso wie sie, aus Russland nach Kiew zu seinen Eltern kam! Drei Tagen später kam der junge Mann zu Berditschevskij's, um um die Hand ihrer Tochter zu bitten.

Es stellte sich heraus, dass auch er ein ehemaliger Armeeangehörige ist, sein Wehrdienst verrichtete er hinter Krasnojarsk. Nach der Entlassung fand er ein gutes Job in Moskau, und jetzt, in Kiew, fand er auch seine Liebe und Frau. Ist das nicht süß?

Leider, dauerte das Glück nicht zu lange. Die Tochter wurde schwer krank. Und, obwohl sie doppelt so lange als die besten Versprechungen der Ärzte leben konnte, verstarb sie vor einigen Jahren, im Alter von noch gar keine 50 Jahre alt. Alle drei Enkelkinder sind in Moskau: Einer absolvierte die Lomonosov Universität, zweiter – studiert dort und dritte – überlegt noch, was zu tun.

Ein neues Leben im Alter von 62 Jahren zu beginnen war nicht leicht. Man musste die deutsche Sprache lernen und sich in eine fremde Gesellschaft integrieren. Eduard und Valentina wandten hierfür alle Mühe auf.

Hier entdeckte Eduard etwas für ihn ganz Wichtiges und Unerwartetes. Er drückt es so aus: «Ich entdeckte für mich die Synagoge». Diese neue Lebensseite diszipliniert ihn und hilft die Schicksalsschläge zu überstehen. Und solche Schläge gab es auch in seiner Freiburger Zeit. Begegnungen mit interessanten Menschen, Vorlesungen, Ausflüge, Konzerte, Besuche anderer Gemeinden unseres Landes, die der Vorstand regelmäßig durchführt, erweitern unseren Horizont.

Vor Freiburg war er, ein Enkelkind des Kiewer Kantors, noch nie in einer Synagoge gewesen! Die Familie seines älteren Bruder Leonid ist schon längst in Israel, nur Leonid selbst blieb in Kiew, schloss sich der jüdischen Gemeinde ein und lebt auch mit der Gemeindeinteressen. Ihr Großvater, Pejsach Leschinskij, hätte sich darüber sehr gefreut!

ЭЛИ КЛИГЛЕР: «ЧЕМ Я НЕ РУССКИЙ ЕВРЕЙ?»

(ЧЕРНОВЦЫ – КАМПУЛУНГ – БЕЕР-ШЕВА – МЮНХЕН – ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ – ФРАЙБУРГ)

В Румынии и СССР

Со стороны отца семья Эли Клиглера из Черновиц, со стороны матери – из Вены. В XIX веке оба эти города были в одной стране, точнее, в одной Империи – в Австро-Венгерской. С той поры оба города как следует покачало на волнах истории: Вена побывала под немецким гауляйтером, а Черновцы – и под румынским королем, и под советским секретарем обкома. Но даже при Советах в Черновцах не пресекалась ни немецкая, ни еврейская жизнь и речь.

Дед Эли, Исраэль Элиягу Клиглер, родился и умер в Черновцах, где был уважаемым человеком – промышленником и габаем Большой синагоги. Тогда чуть ли не половину населения города составляли евреи, говорившие и на идише, и на немецком. В Черновцах, в 1894 году, родился отец Эли Клиглера – Вильгельм, а в 1901 году, в Вене, родилась его мать – Генриэтта. В 1921 году они поженились, и в 1922 родился их первенец Леопольд, единственный и старший брат.

Когда в 1939 году Черновцы были аннексированы СССР, на руках у советских были разные списки, в том числе и двухсот самых видных евреев, которым предстояла депортация в Сибирь. В списке был и отец Эли – Вильгельм, но его не нашли, а вместо него забрали его брата вместе с женой. Так отец избежал Сибири, но еще неизвестно, кому тут меньше не повезло.

В январе 1941 года родился Эли, а спустя полгода немецкие и румынские войска покатились на восток. Заняв по пути и Черновцы, немцы организовали здесь, как и повсюду, гетто. Родительский дом Клиглеров оказался на его территории, и в нем сгрудились все остальные родственники, жившие в других частях города. К этому времени немцы запретили принимать еврейских беженцев из Польши. Когда два родственника Клиглеров из Польши пришли к отцу и попросили убежища, он им отказал – как из-за запрета, так и из-за того, что дом уже был до крайности переполнен. Тогда эти «милые» люди донесли в полицию, что в доме отца живут польские беженцы, после чего отца арестовали и зверски били. Чтобы вытащить его за деньги из тюрьмы, мать продала все драгоценности и меха, – и его выпустили! Когда отца освободили, его было уже не узнать: успешный и богатый предприниматель и спортсмен превратился в раздавленного побоями и ущербного полуинвалида.

Очень многие евреи Черновиц были депортированы в Транснистрию, большинство из них там погибло. Но Клиглерам удалось пережить все ужасы гетто, избежать депортации и дождаться прихода в Черновцы в 1944 году русских. Вот вам сильное детское впечатление: по улице проходят советские танки, 4-х летний мальчик стоит с мамой на краю, и земля дрожит у него под ножками.

Еще в 1945 году, не дожидаясь конца войны, родители Эли решили бежать и от этой – советской – системы. С помощью симпатичных украинских проводников они нелегально перешли советско-румынскую границу. Но на границе произошло неожиданное: украинцы перестали быть милыми и просто забрали у них всё, что у них с собой было, кроме нательной одежды. В таких случаях говорят «гол, как сокол», но было и чему радоваться: Клиглеры были живы и попали туда, куда хотели, – в Румынию.

Они остались в Буковине, в городе в Ваттра-Дорнее в румынской ее части (Черновцы были столицей Северной Буковины, оставшейся в СССР) и в конце концов осели в Кампулунге, где жила сестра отца. Сам отец пытался устроиться на работу, но в том состоянии, в котором он вернулся из тюрьмы, единственное, что он ещё мог делать – быть ночным сторожем. Кормилицей семьи пришлось стать матери Эли, устроившейся в одну фирму бухгалтером. Маленький домик, в котором они жили, состоял из одной комнаты и кухни.

О старшем сыне семья долго ничего не знала, а он в это время был в Красной Армии и сражался с ненавистными немцами. Во время войны он был в румынском рабочем лагере, но ему удалось бежать и перейти на сторону врагов Рейха. Сначала он был шофером санитарной машины, а затем переводчиком на допросах немецких пленных – немецким языком он, как и все черновицкие земляки, владел как родным (достаточно указать на Пауль Целана).

Как только брат демобилизовался, он приехал в Черновцы, но своих уже не застал, но знал, что они уцелели и догадывался, что они были в Румынии. Сам он остался в Черновцах, там женился. О том, что он жив, стало известно в самом начале 1950-х, тогда наладилась хотя бы переписка, а в 1956 году, через 10 лет, мать впервые получила разрешение на приезд в Черновцы и свидание с сыном и его семьей. В Черновцах снова поселились евреи, но это были совсем другие евреи – русские евреи, выходцы, в основном, из Молдавии и Украины.

В Черновцы из Сибири в конце 1950-х гг. вернулся и депортированный брат отца. Все свои 20 лет в Сибири он с женой прожили в какой-то деревне, жизнь была невероятно тяжелой, но евреев там за то, что они евреи, не убивали. В начале 1960-х гг. он посетил брата в Румынии, познакомился и с племянником.

Если старший брат родился, как говорится, с «золотой ложкой во рту» и в детстве имел всё, то Эли родился накануне войны и рос в беднейших условиях, потому что у родителей теперь уже не было ничего.

В Румынии, в Ваттра-Дорнее, он закончил школу, но доступ в университеты был евреям закрыт. Но в Кампулунге была лесотехническая школа, в нее-то Эли и отнес свои документы. Секретарь школы, румын, оказался порядочным человеком. Он потребовал с Эли расписку в том, что он не намерен эмигрировать в Израиль или уехать из Румынии куда-то еще. Но добавил: «Пока никто не спросит, расписка будет лежать в столе. Если спросят, я должен буду ее предъявить. Всё под твою ответственность». Так и случилось. Эли закончили эту школу и, стал лесником, пару лет проработал в лесохозяйстве Румынии.

В Израиле и Германии

После того, как отец Эли в 1962 году умер, его вдова решилась на эмиграцию в Израиль. В 1964 году пришло приглашение и в том же году они эмигрировали. Мать и сына направили в Беер Шеву, здесь Эли начал учиться в ульпане ивриту: 5 дней в неделю, 5 часов в день. И через шесть месяцев он заговорил на иврите. Работу он себе нашёл в Еврейском национальном фонде – израильской организации, занимающейся лесоразведением.

Эли Клиглер / Eli Kligler

Младший лесовод, в душе он искренне сомневался в том, что из пустыни Негев можно сделать что-то наподобие Карпат. Но вскоре он убедился, что можно – и именно в районе Беер-Шевы сегодня шумит самой большой в Израиле лесной массив.

Все было очень правильно спланировано, засаживались только холмы, пригодную для земледелия долинную часть оставляли свободной, и позже в тем места прибыли поселенцы. Они построили три посёлка и заложили очень большие виноградные плантации, добились того, что вина из Ятера – одни лучших в Израиле.

В 1985 году в Беер Шеве умерла мать Эли Клиглера. Сам же он на протяжении 25 лет, с 1964 и до 1989 гг. проработал в Еврейском национальном фонде. Паралелльно он заочно учился, став бакалавром по народному хозяйству и магистром по менеджменту. К этому времени Эли был семейным человеком и отцом четырех детей.

В 1989 году его пригласил к себе директор Фонда и предложил поехать в Германию, в Мюнхен, в качестве посланника, представляющего фонд в Баварии и Баден-Вюртемберге. Основной задачей посланника был реклама Фонда и фандрайзинг, то есть сбор пожертвований. После трёх лет в Мюнхене последовали три года во Франкфурте, где он был уже уполномоченным по всей Германии. В 1995 году, отработав две каденции, Эли вернулся в Израиль. У него было два варианта: или работать в Фонде, но под началом своего бывшего подчиненного, или уйти на пенсию. И он выбрал второе.

Но через год позвонили из Германии и предложили должность представителя ORT (Общество Ремесленного труда). После года в Израиле без работы Эли охотно согласился, и в 1996 году вернулся в Германию, во Франкфурт. Шесть с половиной лет он проработал в ORT, а с 2002 года перешел на консультирование предпринимателей и переехал во Фрайбург.

У того, как Эли осел во Фрайбурге, своя долгая предыстория. Еще в 1990 году, когда он был в Мюнхене, в сферу его деятельности входил и Фрайбург. Эли тогда поинтересовался, есть ли в общине кто-либо, кому было бы интересно представлять Еврейский национальный Фонд во Фрайбурге. Так он познакомился с Сисси Вальтер: она не была еврейкой, но у неё были прекрасные отношения с еврейской общиной (она была спонсором той мемориальной доски в фойе фрайбургской синагоги, напоминающей о фрайбургских евреях, в 1940 году депортированных в Гурс, а оттуда в Аушвиц). Вместе с Сисси Эли провел в общине презентацию Фонда и его задач, а после презентации они зашли к ней на кофе. Вскоре отношения перешли в более тесные и воскресные, и на маршруте Франкфурт – Фрайбург – Франкфурт, к радости немецкой железной дороги, образовалась прочная связь.

После того как Эли в 1995 году вернулся в Израиль, Сисси решила последовать за ним и купила квартиру в Натании, где они и жили до мая 1996 года, когда Эли вновь пригласили в Германию. Вместе с Сисси они и вернулись: она – во Фрайбург, а он – во Франкфурт. В 2002 году, после того как первая жена Эли дала, наконец, свое согласие на развод, а все четверо детей согласились на его второй брак, Эли и Сисси сыграли свадьбу в Чикаго, после чего поселились вместе во Фрайбурге, где, кстати, тоже сыграли свадьбу (в 2009 году Сисси умерла).

С этого времени Эли – член местной общины. В 2007–2008 гг. году его избрали в ее Правление, и он отработал каденцию, черпая из своего богатого опыта сотрудничества с еврейскими организациями. Спустя два года его, правда, не переизбрали, по поводу чего Эли весело шутит: «Ну как же так? Я же родился в Черновцах, у меня в паспорте стоит» родился в СССР«, так почему же меня не держат за русского еврея?» (намек на то, что в 2009 впервые правление составили только выходцы из б. СССР). Эли и по сей день активный член общины.

В 2011 году, к 70-летию Эли, его дети и внуки составили из его рассказа, из собственных заметок, из рисунков внуков и из старых семейных фотографий виртуальную книгу, которую разместили в интернете. В ней – вся еврейская судьба нашего героя.

…На одном из снимков – Эли шести или семи лет. Родители послали его в столичный Бухарест в хедер, заниматься религией. Оттуда, надеялись они, он попадет в Палестину, в ешиву. Но Эли разрушил эти благочестивые планы: из бухарестского хедера с его грязью, клопами и тараканами он быстро сбежал к себе на Буковину. Улыбается и не продолжает шутить: «В шесть лет я уже достаточно соображал, чтобы бежать от ешивы!».

ELI KLIGLER: «BIN ICH ETWA NICHT AUCH EIN RUSSISCHER JUDE?..»

(CZERNOWITZ – CÂMPULUNG – BEER SHEVA – MÜNCHEN – FRANKFURT AM MAIN – FREIBURG)

In Rumänien und der UdSSR

Väterlicherseits stammt die Familie von Eli Kligler aus Czernowitz, mütterlicherseits – aus Wien. Im 19. Jahrhundert befanden sich die beiden Städte in demselben Land, genau gesagt in demselben Kaiserreich – in Österreich-Ungarn. Seit damals haben die beiden Städte auf den Wellen der Geschichte ziemlich wild geschaukelt: Wien unterstand einem deutschen Gauleiter, Czernowitz wurde sowohl vom rumänischen König als auch von einem sowjetischen Sekretär des Gebietskomitees regiert. Aber selbst während der sowjetischen Periode wurden weder das deutsche noch das jüdische Leben in Czernowitz unterdrückt.

Der Großvater von Eli, Israel Eliyahu Kligler, wurde in Czernowitz geboren, wo er auch verstarb. Dort war er ein Mann von Ansehen – ein Industrieunternehmer und Gabbai in der Großen Synagoge. Juden machten damals fast die Hälfte der Stadtbevölkerung aus. Sie sprachen sowohl Jiddisch als auch Deutsch. 1894 kam in Czernowitz der Vater von Eli Kligler – Wilhelm – zur Welt, und 1901 erblickte in Wien seine Mutter – Henriette – das Licht der Welt. 1921 heirateten sie, 1922 wurde ihr Erstling Leopold geboren – der einzige und ältere Bruder von Eli.

Als Czernowitz 1939 von der UdSSR annektiert wurde, erstellten die sowjetischen Machthaber diverse Listen, unter anderem die Liste der prominentesten Juden, die nach Sibirien abgeschoben werden mussten. Der Name seines Vaters stand auch auf der Liste, man fand ihn aber nicht und holte an seiner Stelle seinen Bruder zusammen mit dessen Frau. So entging Elis Vater der Deportation nach Sibirien, aber es ist eine große Frage, wem von den beiden ein größeres Glück widerfuhr.

Im Januar 1941 kam Eli zur Welt, und nach einem halben Jahr stießen deutsche und rumänische Truppen nach Osten vor. Nachdem die Deutschen unterwegs Czernowitz besetzten, richteten sie hier wie meistens ein Ghetto ein. Das Elternhaus der Kligler lag auf dem Ghettogelände, und darin drängten sich alle ihre Verwandten aus anderen Stadtteilen zusammen. Zu diesem Zeitpunkt hatten die Deutschen bereits verboten, jüdische Flüchtlinge aus Polen aufzunehmen. Als zwei polnische Verwandte der Kligler zum Vater kamen und ihn um Zuflucht baten, sagte er ab – sowohl wegen des Verbots als auch weil das Haus schon sehr voll war. Dann denunzierten diese «netten» Menschen den Vater bei der Polizei, indem sie mitteilten, dass in seinem Haus polnische Flüchtlinge lebten. Der Vater wurde verhaftet und brutal verprügelt. Um ihn aus dem Knast freizukaufen, machte die Mutter alle ihre Wertsachen und Pelze zu Geld – und der Vater wurde freigelassen! Er war aber kaum wieder zu erkennen: Ein einst erfolgreicher und wohlhabender Unternehmer war zu einem durch die erlittene Misshandlung zerdrückten und armseligen Invaliden geworden.

Sehr viele Juden wurden aus Czernowitz nach Transnistrien deportiert, und die meisten von ihnen kamen dort ums Leben. Den Kliglern gelang es aber, alle Gräuel des Ghettos zu überleben und der Abschiebung zu entfliehen. 1944 kamen die Russen nach Czernowitz. Ein starker Eindruck aus der Kindheit: Sowjetische Panzer rollen über die Straßen, der 4-jährige Junge steht zusammen mit seiner Mutter abseits – und die Erde bebt unter seinen kleinen Füßen.

Schon 1945 beschlossen die Eltern von Eli, ohne auf das Ende des Krieges zu warten, auch vor diesem System zu fliehen. Mit Hilfe sympathischer ukrainischer Begleiter überquerten sie illegal die sowjetisch-rumänische Grenze. Aber an der Grenze geschah plötzlich etwas völlig Unerwartetes: Die Ukrainer hörten auf, nett zu sein, und nahmen ihnen alles weg, was sie dabei hatten, bis auf die Leibkleidung. In solchen Fällen pflegt man zu sagen: «Man hat kein Hemd auf dem Leib». Aber man hatte auch etwas, worüber man sich freuen konnte: Die Kligler waren am Leben und kamen dort an, wo sie immer hinwollten – in Rumänien.

Sie verblieben in der Bukowina, in der Stadt Vatra Dornei in ihrem rumänischen Teil (Czernowitz war die Hauptstadt der Nordbukowina, die der UdSSR angehörte), und machten sich letztendlich in Câmpulung sesshaft, wo die Schwester des Vaters lebte. Der Vater versuchte, einen Job zu finden, aber in dem jämmerlichen Zustand nach dem Knast konnte er nur als Nachtwächter tätig sein. Mutter Eli musste Familienernährerin werden: Sie fand Arbeit als Buchhalterin bei einer Firma. Das kleine Häuschen, in dem sie wohnten, bestand aus einem Zimmer und einer Küche.

Die Familie hörte lange nichts vom älteren Sohn, und er kämpfte inzwischen in der Roten Armee gegen die verhassten Deutschen. Während des Krieges war er in einem rumänischen Arbeitslager inhaftiert, aber dann gelang es ihm, zu fliehen und auf die Seite der Reichsfeinde zu überwechseln. Zuerst war er Sanitätswagenfahrer, dann Dolmetscher bei den Vernehmungen deutscher Gefangener: Die deutsche Sprache beherrschte er – wie übrigens alle seine Landsleute aus Czernowitz – genauso gut wie die Muttersprache (hier reicht wohl ein Hinweis auf Paul Celan).

Sobald der Bruder vom Militär entlassen wurde, kam er nach Czernowitz. Seine Familie war nicht mehr da, aber er wusste, dass sie am Leben blieben, und vermutete, dass sie sich in Rumänien aufhielten. Er selbst verblieb in Czernowitz und heiratete dort. Die Familie erfuhr, dass er am Leben war, erst Anfang der 50er Jahre, als ein normaler Briefverkehr wieder möglich wurde, und 1956, nach 10 Jahren, erhielt die Mutter zum ersten Mal die Erlaubnis, nach Czernowitz zu kommen, um ihren Sohn wiederzusehen und seine Familie kennenzulernen. In Czernowitz siedelten sich wieder Juden an, aber es waren ganz andere Juden – russische Juden, die überwiegend aus Moldau und der Ukraine gekommen waren.

Ende der 1950er kehrte der deportierte Bruder des Vaters endlich nach Czernowitz zurück. 20 Jahre lang lebte er mit seiner Frau in einem Dorf in Sibirien. Das Leben war unglaublich schwer, aber dort ermordete niemand Juden nur deswegen, weil sie Juden waren. Anfang der 60er Jahre besuchte er den Bruder in Rumänien und lernte seinen Neffen kennen.

Эли Клиглер / Eli Kligler

Während der ältere Bruder, wie man so sagt, «mit einem goldenen Löffel im Mund» geboren worden war und in der Kindheit alles hatte, kam Eli kurz vor Kriegsbeginn zur Welt und wuchs unter sehr bedrängten Verhältnissen auf, denn seine Eltern hatten inzwischen nichts.

Er absolvierte die Schule im rumänischen Vatra Dornei, aber als Jude durfte er keine Universität besuchen. In Câmpulung gab es aber eine Schule für Holztechnik, bei der Eli dann seine Unterlagen einreichte. Der Schulsekretär, ein Rumäne, erwies sich als anständiger Mensch. Er verlangte von Eli eine schriftliche Erklärung darüber, dass er nicht beabsichtige, nach Israel oder sonst wohin aus Rumänien auszuwandern. Dann fügte der Rumäne hinzu: «Die Erklärung wird in meiner Tischschublade liegen, bis jemand danach fragt. Dann werde ich sie vorlegen müssen. Alles steht in deiner Verantwortung». So war es auch eigentlich. Eli absolvierte diese Schule, wurde Förster und arbeitete ein paar Jahre in der rumänischen Waldwirtschaft.

In Israel und Deutschland

Nach dem Tod des Vaters 1962 entschied sich seine Witwe, Elis Mutter, für die Auswanderung nach Israel. 1964 kam die Einladung an, und in demselben Jahr emigrierten sie. Mutter und Sohn wurden nach Beer Sheva verteilt, dort begann Eli, im Ulpan Hebräisch zu lernen. 5 Tage die Woche, 5 Stunden am Tag. Und nach sechs Monaten sprach er schon Hebräisch. Er fand einen Job beim Jüdischen Nationalfonds – einer in der Wiederaufforstung tätigen israelischen Organisation.

Im Innersten zweifelte Junior Forstfachmann Eli sogar stark daran, dass man die Negev-Wüste in etwas Karpatenähnliches umwandeln konnte. Bald überzeugte er sich aber davon, dass dies durchaus möglich war – und ausgerechnet in der Gegend von Beer Sheva braust heute Israels größter Forst.

Alles war einwandfrei geplant, nur Hügel wurden beforstet, zum Ackerbau geeignete Talgebiete wurden unbepflanzt gelassen, und später kamen dorthin die Ansiedler. Sie bauten drei Siedlungen und legten riesige Weintraubenplantagen an – nun gelten die Weine aus dem Yatirwald als die besten in Israel.

1985 verstarb die Mutter von Eli in Beer Sheva. Eli selbst arbeitete 25 Jahre lang – von 1964 bis 1989 – beim Jüdischen Nationalfonds. Gleichzeitig studierte er fern und erwarb einen Bachelor in Volkswirtschaftslehre und einen Master in Management. Zu diesem Zeitpunkt war Eli ein Familienmann und hatte vier Kinder.

1989 lud ihn der Fondsdirektor zu einem Gespräch ein und schlug ihm vor, nach Deutschland, und zwar nach München, als Gesandter und Vertreter des Jüdischen Nationalfonds in Bayern und Baden-Württemberg zu gehen. In dieser Eigenschaft musste er vor allem Werbung für den Fonds machen und Fundraising (d.h. Spendensammlung) betreiben. Nach drei Jahren in München war Eli drei Jahre lang in Frankfurt tätig, wo er schon für ganz Deutschland zuständig war. 1995 (nach zwei Kadenzen) kehrte Eli nach Israel zurück. Er hatte zwei Optionen: entweder er arbeitet beim Fonds unter der Leitung seines ehemaligen Untergeordneten oder er geht in Rente. Und er entschied sich für Letzteres.

Nach einem Jahr bekam er einen Anruf aus Deutschland: ihm wurde eine Stelle als Vertreter von ORT (Gesellschaft für handwerkliche und landwirtschaftliche Arbeit) angeboten. Nach einem Jahr ohne Arbeit in Israel nahm Eli das Angebot gern an und kehrte 1996 nach Deutschland, und zwar nach Frankfurt, zurück. Sechseinhalb Jahre lang war Eli bei ORT tätig, 2002 wechselte er in die Unternehmensberatung und zog nach Freiburg um.

Elis Umzug nach Freiburg hat eine lange Vorgeschichte. Bereits 1990, als er sich in München aufhielt, war er auch für Freiburg zuständig. Damals erkundigte sich Eli danach, ob ein Gemeindemitglied den Jüdischen Nationalfonds in Freiburg vertreten möchte. So lernte er Sissi Walther kennen. Sie war keine Jüdin, aber sie hatte ein sehr gutes Verhältnis zur jüdischen Gemeinde aufgebaut (ihr ist die Gedenktafel im Foyer der Freiburger Synagoge, die an die 1940 nach Gurs und dann nach Auschwitz deportierten Freiburger Juden erinnert, zu verdanken). Zusammen mit Sissi präsentierte Eli den Fonds und seine Aufgaben in der Gemeinde, und danach tranken sie bei ihr zuhause Kaffee. Bald wurde die Beziehung zwischen den beiden enger. Eli und Sissi trafen sich sonntags, und auf der Strecke Frankfurt-Freiburg-Frankfurt entstand zur Freude der Deutschen Bahn eine feste Verbindung.

Als Eli 1995 nach Israel zurückkehrte, beschloss Sissi, ihm zu folgen, und kaufte in Netanja eine Wohnung. Dort wohnten sie bis Mai 1996, als Eli wieder nach Deutschland eingeladen wurde. Sie kamen zusammen zurück: Sie ging nach Freiburg, er begab sich nach Frankfurt. Im Jahr 2002, nachdem die erste Ehefrau von Elli endlich die Scheidung einwilligte und alle vier Kinder von ihm ihre Zustimmung zu seiner zweiten Ehe gaben, feierten Eli und Sissi ihre Hochzeit in Chicago. Sie zogen zusammen in Freiburg, wo sie übrigens noch eine Hochzeit feierten (Sissi verstarb 2009).

Von dieser Zeit an ist Eli Mitglied der Freiburger Gemeinde. 2007–2008 wurde er in den Gemeindevorstand gewählt. Eli war eine Kadenz lang tätig und schöpfte dabei aus seinem reichen Schatz von Erfahrungen, die er während der Zusammenarbeit mit den jüdischen Organisationen gesammelt hatte. Nach zwei Jahren wurde er allerdings nicht neu gewählt. Darüber macht Eli unbekümmert einen Scherz: «Wieso denn? Ich komme ja aus Czernowitz, in meinem Pass steht» geboren in der UdSSR«, warum werde ich dann nicht als russischer Jude angesehen?» (eine Anspielung darauf, dass 2009 die Vorstandspositionen zum ersten Mal nur von den AuswandererInnen aus den ehemaligen Sowjetrepubliken besetzt waren). Heute ist Eli nach wie vor ein aktives Gemeindemitglied.

2011 machten die Kinder und Enkel von Eli zu Ehren seines 70-jährigen Jubiläums aus ihren eigenen Notizen, den Zeichnungen der Enkel und alten Familienbildern ein virtuelles Buch und stellten es ins Internet ein. Es erzählt vom gesamten jüdischen Schicksal unseres Protagonisten.

…Auf einem der Bilder sehen wir Eli im Alter von sechs bis sieben Jahren. Die Eltern schickten ihn in einen Cheder in der Hauptstadt Budapest, damit er den Religionsunterricht erhielt. Sie hofften, dass der Sohn einen Jeschiwa-Abschluss in Palästina erlangt. Eli machte aber diese tugendhaften Pläne zunichte: Bald flüchtete er aus dem Bukarester Cheder – voll Schmutz, Wanzen und Kakerlaken – in die Bukowina zurück. Eli lächelt und scherzt wieder: «Mit sechs Jahren war ich schon clever genug, um zu kapieren, dass ich der Jeschiwa entfliehen sollte!»

ФИЛИПП МИХАЙЛОВИЧ ПЯТОВ: РУССКИЙ ЕВРЕЙ В ГЕРМАНИИ В ПОИСКАХ ИДЕНТИЧНОСТИ

(ЛЕНИНГРАД – БАД КРОЦИНГЕН – ТЕЛЬ-АВИВ – ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ – БЕРЛИН)

Годовалый эмигрант

Филипп Пятов родился в Ленинграде в 1991 году. Он ровесник той эмиграции, которая занесла его, чуть ли не годовалого, в Германию, в курортный Бад Кроцинген, что под Фрайбургом. В 1992 году – на самом гребне постперестроечной еврейской волны! – сюда приехали его родители, а двумя неделями позже – и бабушка с дедушкой (о бабушке – Софье Моисеевне Пятовой – см. отдельный очерк в этой книге).

Родители – Михаил и Валерия – ленинградские инженер и учительница скрипки – за социал не цеплялись, брались за любую работу, имея в виду со временем найти себя и дело себе и на шварцвальдской чужбине. Очень им недоставало хорошего немецкого – не умея толком объясниться, они очень терялись, вели себя зажато и неловко, и частенько брать на себя роль если не посредника, то переводчика приходилось сыну. Отец со временем дорос до менеджера в крепкой немецкой кампании, а мама – осталась при прежней профессии.

Филипп рос и учился в курортно-провинциальной немецкой среде, ментально скорее даже сельской, чем городской (речь, разумеется, не идет о бабах с ведрами у колонок или об удобствах на улице). Был он, наверное, первым евреем-гимназистом в Бад Кроцингене: антисемитизмом там и не пахло. Одноклассники – дети врачей и медсестер – все рассказывали свои истории, и история Филиппа, – а он ее не скрывал, – резко выделялась.

Филип Пятов (сер. 1990-х) / Filip Piatov (Mitte 1990er)

И вот что интересно и скорее нетипично: Филипп не только не стыдился того, что он русский еврей (а встречались в этой иммиграции и такие девицы, что краснели, когда родители в присутствии однокашников обращались к ним по-русски, вынуждая бедных и отвечать на этом грубоватом речении). Он же, наоборот, этим нежданно-негаданно гордился!.. Хоть в синагоге во фрайбургской был всего несколько раз, а России, как ни крути, и вовсе не видел.

Что-то в нем самом (а не в телевизоре с тарелкой) было, видимо, такое, что заставляло его тянуться и в другие углы треугольника. После гимназии – волонтерский год в Тель-Авиве, работа с еврейскими стариками в доме престарелых, и море впечатлений и наблюдений над еврейской страной и над собой в ней.

От мира интернета к миру «Die Welt»

В Шварцвальд он уже не вернулся. Переехал во Франкфурт-на-Майне, поступил в университет, на экономический. Тут он уже столкнулся с антисемитизмом, – но не вживую, а в интернете – в блогах и на форумах. Поначалу бросался в словесные интернет-бои – он и умел, и любил спорить, но потом охладел к этому занятию. Споришь с кем-то одним и, как правило, с таким, кто знает и понимает гораздо меньше тебя, от чего спор перестает быть интересным.

И тогда Филип подумал: и зачем мне так спорить? Не лучше ли написать о предмете спора пост или статью, отвечая за смысл, а не стремиться положить виртуального оппонента на его виртуальные лопатки?

Произошло это еще в 12-м классе гимназии, когда Филиппу было 17 лет. Однажды его посты заметил Хенрик Бродер, и с 2011 года стал публиковать Филиппа на страницах своего портала «Achse des Guten».

В 2013 году, когда Путин освободил Ходорковского, и тот давал пресс-конференцию в Берлине, Пятов написал об этом статью и спонтанно послал в «Die Welt», где ее в тот же день и напечатали!

С тех пор Филипп сотрудничает именно с этой газетой, став ее заштатным сотрудником. Ему даже сделали лестное предложение перейти в штат, в редакторы, но он отказался. Отказался потому, что с 2014 года, перестав активно учиться, он уже и так работал – в молодой берлинской компании «Cookies», будучи одновременно ее акционером и сотрудником. Эта компания разрабатывает приложения для смартфонов, позволяющие владельцам безопасно и практически on-line переводить деньги. Интересен сам коллектив, в котором Филипп – один из 25 сотрудников. Основателей ее двое – еврей из России и араб из Алжира: ничего себе, правда? И уже не удивляешься тому, что спонсор этого start-up'а – перс!

Впрочем, задача самого Филиппа не IT-шная, а гуманитарная: маркетинг и пиар – создание образа компании и ведение ее летописи, как бы преобразование серых подчас программистских будней у монитора в некий яркий и концентрированный праздник, в некую «историю». Филипп спросил меня риторически: «Почему же не рассказать хорошую историю – разве это не самое интересное, что только может быть?» И ответ на вопрос для него очевиден – самое интересное, конечно же (я же услышал тут угрозу в слове «хорошая», поскольку «хорошая история» склонна деградировать в миф).

На юг, во Фрайбург с Бад Кроцингеном приезжать некогда. Весь дружеский круг Филиппа – в Берлине: это коллеги по работе и коллеги-журналисты. В журналистике его интересуют политика (не как профессия, а как объект размышлений) и психология людей.

В поисках идентичности

…Портал Бродера, одна из немногих немецких общефедеральных газет – вон сколько удач и, на первый взгляд, случайных везений сами находили Филиппа Пятова и толкали его вперед. Все так, только эти удачи – не везение: они взросли на взрыхленной почве. Не будь его тексты интересны и чем-то неожиданны и подкупающи, не было бы этих удач.

Это же относится и к еще одной якобы удаче Филиппа – выходу его книги. После того как Филипп опубликовал в своем «Die Welt» статью о войне в Израиле (операция «Литой свинец»), его в 2013 году нашел литературный агент и спросил, а не хотел бы он написать книжку.

Филипп согласился, и отправился в путешествие по всей России, растянувшейся по всей Евразии – от Балтики до Тихого океана – аж на 11 часовых поясов. Сам текст писался в Берлине – городе, который в 45-м освобождал его дед (да и бабушка была не промах – босоногая партизанка!), городе, ставшем для его внука родным и любимым. В берлинских кафешках, (например, в «Аните Вронской» в Штадт-Митте или в «Zazza» в Кройцберге), собственно, и писалась его книга.

И вот, в 2014 году в берлинском издательстве «dtv» 200-страничная книга вышла в свет – под весьма трудно переводимым названием: «Russland meschugge», что-то вроде «Чокнутая Россия». Русским патриотам можно не набычиваться: на Россию он смотрит заинтересованно – глазами и любящими, и плачущими одновременно.

Это книга о потерянной и обретенной Филиппом Пятовым множественной своей идентичности: немец, русский, еврей, или, суммарно, русский еврей в Германии. Интересно, как она вобрала в себя все три грани уже на обложке: немецкую – язык, русскую – предмет и еврейскую – идишное словечко в заглавии.

Но книга в целом еще и попытка прояснить для себя одну из граней своей идентичности, притом наименее себе знакомую и понятную, – русскую. Написана она легко, по-взрослому и, самое главное, внутренне самостоятельно. С интенцией попытаться понять состояние разных людей – будь то люди близкие (как родители или бабушка с дедушкой), далекие или ты сам, собственной – загадочной – персоной. Забавно, но в еврейской или в российской среде всегда вылезали немецкие черты, а в немецкой – русские или еврейские.

Возникает вопрос: быть всем – и тем, и другим, и третьим – не то же ли это самое, что и быть никем? Может ли стать немцем внук бабушки, которую предки этих самых немцы находили бы правильным убить и убили бы, если бы знали, что она еврейка? Может ли быть евреем человек, которому совсем не близок тот «хаос иудейский», в котором он прожил целый год в Израиле? И может ли стать русским тот, кто не в таком уж и восторге от господствующих в России – а не только в Кремле, – понятий и представлений, в том числе о свободе?..

Так что же: осознающий себя русским евреев в Германии словно бы заперт в равнобедренном треугольнике собственной идентичности? Тыркается в один из его углов, получает по носу и – тянется к двум другим? Но и там – подставляй, битте, нос!..

В отличие от других стран своей иммиграции – Израиля и США – русские евреи в Германии за 25 лет своего пребывания в стране не выдвинули никого из своих рядов в передние ряды немецкого общества! Наиболее известные фигуры – это, пожалуй, литератор Владимир Каминер, умно и тонко делающий капитал известности на эксплуатации шутовского русского акцента, и Марина Вайсбанд, «пиратка», показавшаяся на время восходящей звездой немецкой политики, но выскочившей из стремени своей эфемерной партии – уверенно улетучивающейся из немецкой политики. Где-то позади маячили фигуры Сергея Лагодинского, периодически меняющего политические лагеря, да еще нескольких издателей русскоязычной прессы.

Что ж, в этом нестройном хоре голос Филиппа Пятова, кажется, не затеряется.

FILIPP MIHAILOWITSCH PIATOV:

EIN RUSSISCHER JUDE IN DEUTSCHLAND AUF DER SUCHE NACH SEINER IDENTITÄT

(LENINGRAD – BAD KROZINGEN – TEL AVIV – FRANKFURT AM MAIN – BERLIN)

Einjähriger Einwanderer

Filipp Piatov wurde 1991 in Leningrad geboren. Er ist Altersgenosse jener Emigration, die ihn – kaum einjährig – nach Deutschland verschlagen hatte, und zwar in den Kurort Bad Krozingen, unweit von Freiburg. Im Jahre 1992, auf dem Gipfel der jüdischen Ausreisewelle der Post-Perestrojka-Zeit, kamen seine Eltern hierher, zwei Wochen später folgten ihnen auch die Großeltern (seiner Großmutter, Sofia Moisejewna Piatova, ist ein besonderer Aufsatz in diesem Buch gewidmet).

Seine Eltern, Michail und Walerija, Leningrader Ingenieur und Geigenlehrerin, klammerten sich nicht an die Sozialhilfe, nahmen jede Arbeit an, wobei sie vorhatten, im Laufe der Zeit ihre Berufung und ihre Identität auch in der Fremde des Schwarzwaldes zu finden. Gutes Deutsch fehlte ihnen sehr: Ohne sich geschickt verständigen zu können, fühlten sie sich verloren, benahmen sich gehemmt und unbeholfen, und es kam oft vor, dass der Sohn die Rolle des Dolmetschers, wenn nicht gar des Vermittlers, übernehmen musste. Vater schaffte es mit der Zeit bis zur Anstellung als Manager in einem soliden deutschen Unternehmen, Mama blieb jedoch bei ihrem alten Beruf.

Filipp wuchs auf und erhielt seine Bildung in der Atmosphäre eines provinziellen deutschen Kurorts, die von der Mentalität her eher dörflich als städtisch geprägt war (natürlich sind damit nicht etwa Weiber mit Eimern vor den Wasserzapfsäulen oder WC-Anlagen auf dem Hof gemeint). Er war wahrscheinlich der erste Jude unter den Gymnasiasten in Bad Krozingen: Von Antisemitismus fehlte dort jede Spur. Seine Klassenkameraden, Kinder von Ärzten und Krankenschwestern, erzählten alle ihre Geschichten, und Filipps Geschichte, die er nicht verheimlichte, hob sich vor diesem Hintergrund deutlich ab.

Филип Пятов (2015) / Filip Piatov (2015)

Interessant und eher untypisches ist Folgendes: Filipp schämte sich nicht nur keineswegs dessen, dass er russischer Jude war (denn es gab in dieser Emigration auch solche jungen Damen, die vor Scham erröteten, wenn ihre Eltern sie in Gegenwart ihrer Mitschüler auf Russisch ansprachen und die Ärmsten dadurch zwangen, in diesem etwas grobschlächtigen Idiom auch noch zu antworten). Im Gegenteil, allen Erwartungen zum Trotz war er stolz darauf!.. Und das obwohl er Freiburger Synagoge nur einige Male besuchte und Russland, wie man es dreht und wendet, gar nicht gesehen hatte.

Es gab wohl irgendetwas in ihm selbst (und nicht im Fernsehen mit der Satellitenschüssel), was ihn dazu trieb, sich auch in die anderen Ecken des Dreiecks zu begeben. Nach dem Abitur folgte ein Jahr beim Freiwilligendienst in Tel Aviv, Arbeit mit jüdischen Senioren im Altersheim und ein ganzes Meer von Eindrücken und Beobachtungen über das jüdische Land und über sich selbst in diesem Land.

Vom Internetwelt zum Welt «Der Welt»

In den Schwarzwald kehrte er nicht mehr zurück. Er zog nach Frankfurt am Main, immatrikulierte sich an der Universität, an der Wirtschaftsfakultät. Hier stieß er nun auf den Antisemitismus, zwar nicht von Angesicht zu Angesicht, sondern im Internet: In Blogs und Foren. Zunächst stürzte er sich in die verbalen Internet-Kämpfe, denn er konnte debattieren und liebte es, doch später verlor diese Beschäftigung jeglichen Reiz für ihn. Man diskutiert mit einer Person, die in der Regel wesentlich weniger als man selbst weiß und versteht, daher hört die Diskussion zusehends auf, spannend zu sein.

Und dann dachte Filipp: Wozu soll ich in dieser Form diskutieren? Wäre es nicht besser, über den Gegenstand der Diskussion einen Post oder einen Artikel zu verfassen, wobei man für den Sinn verantwortlich wäre anstatt bestrebt zu sein, den virtuellen Opponenten auf sein virtuelles Kreuz zu legen?

Das geschah bereits in der 12. Klasse des Gymnasiums, als Filipp 17 Jahre alt war. Eines Tages wurde Henryk M. Broder auf seine Posts aufmerksam, und seit 2011 begann er, Filipps Texte auf den Webseiten seines Portals «Achse des Guten» zu veröffentlichen.

Im Jahr 2013, als Putin Chodorkowski freiließ und dieser eine Presskonferenz in Berlin gab, schrieb Piatov darüber einen Artikel und schickte ihn spontan an die Zeitung «Die Welt», die ihn am gleichen Tag veröffentlichte!

Seit dieser Zeit schreibt Filipp Piatov für diese Zeitung, wobei er inzwischen dort freier Mitarbeiter geworden ist. Er hat sogar das schmeichelhafte Angebot erhalten, ins Angestelltenverhältnis zu wechseln und Redakteur zu werden, aber er lehnte ab. Er lehnte ab, weil er seit 2014, nach dem Ende seiner aktiven Studienzeit, ohnehin arbeitete, und zwar im jungen Berliner Unternehmen «Cookies», in dem er gleichzeitig als Aktionär und Mitarbeiter fungierte. Sein Unternehmen entwickelt Smartphone-Apps, die ihren Nutzern erlauben, sicher und praktisch Online-Banking zu betreiben. Interessant ist auch das Team an sich, in dem Filipp einer von 25 Mitarbeitern ist. Gegründet haben das Unternehmen zwei von ihnen: Ein Jude aus Russland und ein Araber aus Algerien, nicht schlecht, oder? Daher wundert es nicht weiter, dass der Sponsor dieses Startups ein Perser ist!

Im Übrigen ist Filipps Aufgabe nicht etwa im IT-Bereich angesiedelt, sondern durchaus geisteswissenschaftlich: Marketing und Public Relations, Gestaltung eines Images für das Unternehmen und Führung seiner Chronik, eine Art Verwandlung des zuweilen grauen Programmierer-Alltags vor dem Bildschirm in so etwas wie ein buntes und verdichtetes Happening, in eine bestimmte «Geschichte». Filipp stellte mir eine rhetorische Frage: «Warum soll man nicht eine gute Geschichte erzählen, ist es denn nicht das Spannendste, was es geben kann?» Und die Antwort auf diese Frage ist für ihn offensichtlich: Natürlich ist es das Spannendste (für mich klang indessen das Wort «gut» bedrohlich, denn eine «gute Geschichte» hat die Tendenz, zum Mythos zu degradieren).

In den Süden, nach Freiburg und Bad Krozingen zu kommen bleibt ihm keine Zeit. Der gesamte Freundeskreis von Filipp ist in Berlin ansässig: Das sind seine Arbeitskollegen sowie die Kollegen im journalistischen Betrieb. Im Journalismus interessieren ihn die Politik (nicht als Beruf, sondern als Betrachtungsgegenstand) und die Psychologie der Menschen.

Auf der Suche nach Identität

…Das Web-Portal von Broder, Arbeit in einer der wenigen überregionalen deutschen Zeitungen: Lauter Glücksfälle und scheinbar zufällige Volltreffer stießen gleichsam von sich aus auf Filipp Piatov und drängten ihn nach vorn. Stimmt alles, doch seine Erfolge sind keinesfalls reine Zufälle: Sie gediehen auf einem gut vorbereiteten Boden. Wären seine Texte nicht so interessant, so eigentümlich überraschend und gewinnend, wäre ihm das Glück nicht so hold.

Das betrifft im gleichen Maße auch Filipps nächsten vermeintlichen Glückstreffer: die Veröffentlichung seines Buchs. Nachdem Filipp einen Artikel über die Militäroperation der israelischen Streitkräfte «Gegossenes Blei» in seiner «Die Welt» gedruckt hatte, kam 2013 ein Literaturagent auf ihn zu und fragte, ob er nicht Lust hätte, ein Buch zu schreiben.

Filipp war einverstanden und begab sich auf eine Reise durch ganz Russland, das sich über ganz Eurasien erstreckt, vom Baltikum bis Pazifik, über nicht weniger als 11 Zeitzonen! Der Text als solcher wurde in Berlin zusammengeschrieben, in der Stadt, die sein Opa 1945 befreite (aber auch der Oma konnte keiner den Schneid abkaufen, dem barfüßigen Partisanenmädchen!), in der Stadt, die für seinen Enkel zur Herzensheimat wurde. Eigentlich entstand sein Buch in den kleinen Berliner Cafés (etwa in «Anita Wronski» in Berlin-Mitte oder in «Zazza» in Kreuzberg).

Schließlich erschien 2014 im Berliner Verlag «dtv» ein 200 Seiten schweres Buch mit einem recht schwer übersetzbaren Titel «Russland meschugge». Die Gesichter von russischen Patrioten brauchen sich nicht zu verdüstern, denn Filipp schaut Russland durchaus mit Interesse an, mit Augen, die liebend und weinend zugleich sind.

Das ist ein Buch über die multiple Identität, die Filipp Piatov verlor und wiederfand: Deutscher, Russe, Jude oder, alles in einem, russischer Jude in Deutschland. Spannend ist, wie bereits der Titel des Buchs alle drei Facetten in sich vereint: die deutsche in der Sprache, die russische im Gegenstand und die jüdische im jiddischen Wörtchen des Titels.

Das Buch als Ganzes ist jedoch überdies noch ein Versuch, eine der Facetten seiner Identität für sich selbst zu klären, dabei handelt es sich um die am wenigsten vertraute und verständliche: um die russische. Geschrieben ist das Buch leicht, souverän und, was am wichtigsten ist, innerlich frei. Es enthält die Intention, den Zustand unterschiedlichster Menschen nachzuempfinden, ob es nun um deine Liebsten geht (wie die Eltern oder Großeltern), ob um die weniger vertraute oder um dich selbst mit deiner eigenen – geheimnisvollen – Persönlichkeit. Es ist witzig, aber im jüdischen oder russischen Umfeld kamen immer deutsche Züge zur Geltung, im deutschen dagegen russische oder jüdische.

Филип Пятов. Обложка книги Ф. Пятова / Umschlag des F.Piatov’s Buches

So kommt es zur Frage: Wenn man nun alles ist (dieses und jenes und drittes), ist das nicht dasselbe wie gar niemand zu sein? Kann ein Enkel zum Deutschen werden, wenn die Vorfahren eben dieser Deutschen seine Oma für tötungswürdig hielten und getötet hätten, wenn sie gewusst hätten, dass sie Jüdin ist? Kann ein Mensch zum Juden werden, dem dieses «jüdische Chaos», in dem er ein ganzes Jahr in Israel lebte, überhaupt nicht wesenseigen ist? Und kann jemand zum Russen werden, der so ganz und gar nicht begeistert von den Begriffen und Vorstellungen ist, die in Russland (und nicht nur im Kreml) herrschen, darunter vom russischen Freiheitsbegriff?..

Was nun? Ist es wohl so, dass der Jude, der sich als Russe in Deutschland wahrnimmt, gleichsam im gleichschenkligen Dreieck seiner eigenen Identität eingesperrt ist? Er prescht in eine der Ecken vor, kriegt da eins auf die Nase, was dann, in die anderen zwei Ecken drängen? Aber auch dort dasselbe: her mit deiner Nase, na bitte!..

Im Gegensatz zu den zwei weiteren Ländern ihrer Immigration – Israel und den USA – haben die russischen Juden in Deutschland in den 25 Jahren ihrer Anwesenheit in diesem Land niemanden aus ihrer Mitte in den ersten Reihen der deutschen Gesellschaft aufgestellt! Die Personen, die am meisten bekannt sind, sind wohl der Literat Wladimir Kaminer, der das Kapital seiner Berühmtheit klug und geschickt darauf aufbaut, dass er auf die Karte des halbpossenhaften russischen Akzents setzt, und Marina Weisband, die «Piratin», der zeitweise aufsteigende Stern am Firmament der deutschen Politik, die jedoch beizeiten aus dem Steigbügel ihrer sich zusehends marginalisierenden Partei ausgestiegen ist. Irgendwo in weiter Ferne wurden noch die Figuren von Sergey Lagodinsky, der regelmäßig seine politischen Lager wechselt, sowie von einigen Herausgebern russischsprachiger Presse gesichtet.

Nun denn, es scheint, dass die Stimme von Filipp Piatov in diesem zusammengewürfelten Chor nicht verloren gehen wird.

ОБ АВТОРЕ

Павел Маркович Полян (род. в 1952 г. в Москве) – историк, исследователь миграций, географ, филолог и литератор. Доктор географических наук, профессор. Многолетний научный сотрудник Института географии Российской академии наук и университета в Ставрополе. Работал или преподавал также в университетах Фрайбурга, Иннсбрука, Кельна, Ганновера и Констанца, а также Центра документации и изучения национал-социализма в Кельне. Стипендиат фондов им. Гумбольдта, им. Фулбрайта, Института Кеннана, Мемориального музея Холокоста (Вашингтон), Библиотеки им. Байнеке (США, Йельский университет), фонда «Дом человека» Париж). Член Наблюдательного совета Музея Второй мировой войны (Польша, Гданьск), член редколлегий ряда научных журналов и книжных серий. Как филолог и литератор выступает под псевдонимом Нерлер, председатель Мандельштамовского общества.

Павел Маркович Полян (2015) / Pavel Polian (2015)

Во Фрайбурге Павел Полян, стипендиат Фонда им. А. Гумбольдта, – с 1991 года. Участвовал в проектах, посвященных советским принудительным рабочим и военнопленным во время и после Второй мировой войны, а также в проекте «Миграции в сельско-нгородском континууме России в XX веке: управляемость, адаптивность и стратегии преодоления» в Университета Фрайбурга. Член еврейской общины, бывший член Совета общины и председатель ее Уставной комиссии, участник многочисленных мероприятий, посвященных истории евреев России и Германии.

Павел Полян – автор сотен статей и десятков книг по проблематике географии населения, принудительных миграций, принудительного труда и военного плена, Холокоста, еврейской эмиграции из СССР и постсоветского пространства с акцентом на эмиграцию в Германию. Большинство публикаций выходили на русском. Наиболее важные из них, релевантные к теме этой книги и выходившие по-немецки или по-английски, приводятся ниже.

ÜBER DEN VERFASSER

Pavel Markovitsch Polian (geb. 1952 in Moskau) – Zeithistoriker, Migrationsforscher und Geograph, Philologe und Literat. Dr. habil. für Geographie, Professor. Mehrjähriger wissenschaftliche Mitarbeiter des Instituts für Geographie der Russischen Akademie der Wissenschaften und der Universität Stavropol, projektmäßig Mitarbeiter bzw. Gastprofessor der Universitäten Freiburg, Innsbruck, Köln, Hannover und Konstanz, sowie auch NS-Dokumentationszentrum der Stadt Köln. Fellow von A. v. Humboldt-Stiftung (Freiburg), Fulbright Foundation (Princeton), Kennan Institute (Washington), United States Holocaust Memorial Museum (Washington), Beinecke Library (Jale University), Fondation Maison de l’Homme (Paris). Mitglied des Aufsichtsrates des Museums des 2. Weltkrieges in Gdansk (im Aufbau), Mitglied der Redaktionsräte der einigen wissenschaftlichen Zeitschriften. Als Philologe und Literat tritt unter dem Pen-Name Pavel Nerler auf, Vorsitzender der Ossip-Mandelstam-Gesellschaft.

Nach Freiburg zog Pavel Polian mit seiner Familie in 1991 als Stipendiat der A.v. Humboldt-Stiftung um. Teilnehmer der Projekte über die ehemaligen sowjetischen Zwangsarbeiter und Kriegsgefangenen während und nach dem Zweiten Weltkrieg, ein wissenschaftlicher Mitarbeiter des Projekts «Migration im Land-Stadt-Kontinuum Russlands im 20. Jahrhundert. Steuerbarkeit, Adaptivität und Bewältigungsstrategien» an der Universität Freiburg. Mitglied der Jüdischen Gemeinde, ehemaliger Mitglied des Beirates der Gemeinde und Vorsitzender deren Satzungskomission, Teilnehmer der mehrzähligen Veranstaltungen über die Geschichte der Juden in Deutschland und Russland.

Pavel Polian ist Verfasser von Hunderte Aufsätze und Dutzenden Bücher zur Bevölkerungsgeographie, Zwangsmigrationen, Zwangsarbeit der sowjetischen Zivilisten und Kriegsgefangenen in Deutschland während des 2.Weltkrieges, Holocaust, jüdischer Auswanderung aus der UdSSR und dem postsowjetischen Raum mit dem Schwerpunkt Deutschland. Meistens seiner Veröffentlichungen sind auf Russisch. Die wichtigsten, die zum Thema dieses Buches relevant sind und auf Deutsch bzw. Englisch erschienen sind:

Книги | Bücher

Deportiert nach Hause. Sowjetische Kriegsgefangene im «Dritten Reich» und Ihre Repatriierung. R. Oldenbourg Verlag München Wien, 2001. – 223 s. – (Kriegsfolgen-Forschung, Bd.2).

Against Their Will. The History and Geography of Forced Migrations in the USSR. – Budapest – New York: Central European University Press, 2004[2003]. – 425 p.

Die Volkszählung in Russland 2002 und die demographische Realität. Berlin: Stiftung Wissenschaft und Politik, Sonderstudie Februar 2004. – 48 S. – (Gemeinsam mit Nikita Mkrtschjan und Lilija Karatschurina).

Rotarmisten in deutscher Hand. Dokumente zu Gefangenschaft, Repatriierung und Rehabilitierung sowjetischer Soldaten des Zweiten Weltkrieges [Красноармейцы в немецких руках. Документы о плене, репатриации и реабилитации советских солдат Второй мировой войны] / Herausgegeben von Rüdiger Overmanns, Andreas Hilger, Pavel Polian in Zusammenarbeit mit Reinhard Otto und Christian Kretschmer. Padeborn – München – Wien – Zürich: Verlag Ferdinand Schöning, 2012. 956 S.

In the midst of hell. Notes found in the ashes near the furnaces of Auschwitz / Compiled, edited and prefaced by P. Polyan. Translated [from Russian] Moscow: GAMMA-Press, 2015. 224 p.

Избранные статьи | Ausgewählte Aufsätze

Neue Heimat. Die vier Wellen der russischen Emigration im 20. Jahrhundert. // Osteropa. November 2003. S.1677–1690.

Ein neues Madagaskar. Wie Hitler versuchte, Juden in die Sowjetunion umzusiedeln. // Süddeutsche Zeitung. 13. Juni 2005. S.15.

First Victims of the Holocaust: Soviet-Jewish Prisoners of War in German Captivity // Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. Fall 2005. Vol.6. No. 4. P. 763–787.

Zwangsmigrationen in Nordosteuropa. Ein Überblick über Arbeiten in der russischen Historiographie. // Nordost-Archiv. Zeitschrift für Regionalgeschichte. Zwangsmigrationen in Nordosteuropa im 20. Jahrhunder. Neue Folge Band. XIV/2005. Nordost-Institut Lüneburg. S.226–284.

Russischsprachiges Judentum in Deutschland. Ein soziologosches Porträt // Wir in Deutschland. 15 Jahre russisch-jüdischer Zuwanderung. Berlin, 2007. S. 150–155.

Die Zukunft der Alten // 9. Potsdamer Begegnungen. Altern – Herausforderung für unsere Kultur. / Hg. E.-J.von Studniz u. Birgit Klein. Berlin: Deutsch-Russisches Forum, 2007. S.116–121.

Hätte Holocaust beinahe nicht stattgefunden? Überlegungen zu einem Schriftwechsel im Wert von zwei Millionen Menschen // Besatzung, Kollaboration, Holocaust. Neue Studien zur Verfolgung und Ermordung der europäischen Juden / Hg. von J.Hürther und J.Zaruski. München: R.Oldenbourg Verlag, 2008. S.1-20. (Schriftenreihe der Viertelsjahrshefte für Zeitgeschichte. Bd.97).

Migration und Binnenmigration im postsowjetischen Russland und ihre Folgen // Migrationsströme in Europa und Ihre Folgen. Ost-West. Europäische Perspektive. 2013. Heft 1. S. 27–36.

Content

ПАВЕЛ МАРКОВИЧ ПОЛЯН
ЕВРЕЙСКИЕ СУДЬБЫ: ДВЕНАДЦАТЬ ПОРТРЕТОВ НА ФОНЕ ЕВРЕЙСКОЙ ИММИГРАЦИИ ВО ФРАЙБУРГ

ОЧЕРКИ О СУДЬБАХ ФРАЙБУРГСКИХ ЕВРЕЕВ

ESSAYS ÜBER DIE SCHICKSALE DER FREIBURGER JUDEN

КЛАУС ТЕШЕМАХЕР И ЕГО МИССИЯ: «НЕ ВОРЧИ, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!..» (БЕРЛИН – ГАМБУРГ – СИДНЕЙ – ПАРИЖ – ФЛОРИДА – ЛОНДОН – ЛЁРРАХ – ЭММЕНДИНГЕН)

Глобус Клауса

«Ну посмотрим…»: Фрайбург и Эммендинген

KLAUS TESCHEMACHER UND SEINE MISSION: «MECKERE NICHT HERUM, MACHE ETWAS…» (BERLIN – HAMBURG – SIDNEY – PARIS – FLORIDA– LONDON – LÖRRACH – EMMENDINGEN)

Globus von Klaus

«Das werden wir schon sehen…»: Freiburg und Emmendingen

АННА ИОСИФОВНА РЕЗНИК: «ТОЛЬКО ИНИЦИАЛЫ…» (МИНСК – АГРЫЗ – КАЗАНЬ – МОСКВА – ФРАЙБУРГ – МЮНХЕН)

Минск

Татария

Москва

Фрайбург

ANNA IOSSIFOWNA RESNIK: «NUR INITIALEN…» (MINSK – АGRYS – KASAN – MOSKAU – FREIBURG – MÜNCHEN)

Minsk

Tatarien

Moskau

Freiburg

БЕЙЛЯ МЕНДЕЛЕЕВНА И МОРДЕХАЙ ПИНХАСОВИЧ ПОЛЯНЫ: МАРК ПАЛЫЧ И БЕЛЛА МАРКОВНА (ПОЛОЦК – МОСКВА – КИСТЕНДЕЙ – ДУРАСОВКА – ИЖЕВСК – МОСКВА – ФРАЙБУРГ)

Отец

Мать

В Германии

BEILJA MENDELEEVNA UND MORDEHAI PINCHASOWITSCH POLIAN'S: MARK PALYTSCH UND BELLA MARKOWNA (POLOZK – MOSKAU – KISTENDEJ – DURASOWKA – ISCHEWSK – MOSKAU – FREIBURG)

Der Vater

Die Mutter

In Deutschland

ЛЕВ ДАВЫДОВИЧ ПЕСКИН: «ЕСЛИ БЫ РАБОТАЛ – ВЫУЧИЛ БЫ!..» (ЛЕНИНГРАД – УСТЬ-КАМЕНОГОРСК – ЧЕЛЯБИНСК – ЛЕНИНГРАД – ФРАЙБУРГ)

«Жид-еврей продавал червей»

Блокада

Эвакуация

Эмиграция

LEV DAVYDOVITSCH PESKIN: «WENN ICH GEARBEITET HÄTTE – WÜRDE ICH DIE SPRACHE BEHERSCHEN!..» (LENINGRAD – UST'-KAMENOGORSK – TSCHELJABINSK – LENINGRAD – FREIBURG)

«Žid, der Jude, verkaufte Würmer»

Blockade

Evakuierung

Auswanderung

СОФЬЯ МОИСЕЕВНА ПЯТОВА: ИЗ ПУХОВИЧЕЙ В ШВАРЦВАЛЬД (ПУХОВИЧИ – ЛЕС – БОБРУЙСК – ЛЕНИНГРАД – ФРАЙБУРГ)

Пуховичи

Лес

Бобруйск

Пуховичи

Ленинград

Эмиграция

SOFIA MOISEEVNA PIATOVA: AUS PUCHOWITSCHI IN DEN SCHWARZWALD (PUCHOWITSCHI – WALD – BOBRUJSK – LENINGRAD – FREIBURG)

Puchowitschi

Der Wald

Puchowitschi

Leningrad

Emigration

НЕЛЛИ ЕВГЕНЬЕВНА ПОЗНЕР: «ПОЛОВИНКА», ИЛИ «ГВОЗДЬ ПРОГРАММЫ!» (ЛЕНИНГРАД – ГАЛИЧ – ЛЕНИНГРАД – ФРАЙБУРГ)

Познеры и Лопатниковы

Совершенно другой Ленинград

Артист, педагог, экскурсовод

«Жидовская морда!»

NELLI JEWGENJEWNA POZNER: «HALBBLUT», ODER «GLANZNUMMER!» (LENINGRAD – GALITSCH – LENINGRAD – FREIBURG)

Pozner's und Lopatnikov’s

Ganz anderer Leningrad

Schauspielerin, Erzieherin, Touristenführerin

«Yid Schnauze!»

ЭМИЛЬ ЯКОВЛЕВИЧ ЭТЛИС: ШРАМ ОТ ГЕТТО И СНЫ О ХЛЕБЕ (БУХАРЕСТ – КОСТЮЖЕНЫ – ГЕТТО В РЫБНИЦЕ – ЛЬВОВ – КИШИНЕВ – ФРАЙБУРГ)

Румынское детство и еврейское гетто

Так эвакуация или все-таки гетто?

Советская карьера

«Давай тогда поедем по твоей линии»

EMIL JAKOWLEWITSCH ETLIS: GHETTO-NARBE UND TRÄUME VON BROT (BUKAREST – KOSTJUSCHENY – GHETTO IN RYBNIZA – LWOW – KISCHINJOW – FREIBURG)

Rumänische Kindheit und Jüdisches Ghetto

Evakuierung oder Ghetto?

Sowjetische Karriere

«Dann, lass uns nach deinem «Programm» auswandern»

АРКАДИЙ ХАЙМОВИЧ ВАЙНБЕРГ: «НАДО ЕЩЕ ПОПЕТЬ…» (БАЛТА – ГЕТТО В БАЛТЕ – ОДЕССА – ФРАЙБУРГ)

«Клейнычкы кындерлех…»

Трофейная скрипка

Таксист с гитарой

ARKADIJ HAIMOVITSCH WEINBERG: «ES GIBT NOCH ZU SINGEN…» (BALTA – GHETTO IN BALTA – ODESSA – FREIBURG)

Das Lied über ein Kleinkinderle

Taxifahrer mit Gitarre

МИРОН АБРАМОВИЧ ЛЬВОВ-БРОДСКИЙ: «ЕСЛИ БЫ НЕ ТВОЯ ГРАФА…» (ДНЕПРОПЕТРОВСК – АНДИЖАН – ДНЕПРОПЕТРОВСК – ИРКУТСТУК – НОВОСИБИРСК – ЗАПОРОЖЬЕ – ФРАЙБУРГ)

Детство в Ферганской долине и на Днепре

Учеба и трудовая жизнь в Сибири и снова не Днепре

В пенсионные годы – в Германию!

MIRON ABRAMOVITSCH LWOW-BRODSKIJ: «WENN DEINE DATEN IN SPALTE FÜNF ANDERS WÄREN!..» (DNEPROPETROWSK – ANDISCHAN – DNEPROPETROWSK – IRKUTSK – NOWOSIBIRSK– SAPOROSCHJE – FREIBURG)

Kindheit in Ferghana-Tal und an Dnjepr

Das Studium und Arbeitsleben in Sibirien und wieder an Dnjepr

Im Rentneralter – nach Deutschland

ЭДУАРД ЗИНОВЬЕВИЧ БЕРДИЧЕВСКИЙ: «Я НАШЕЛ СИНАГОГУ…» (ЖИТОМИР – КИЕВ – КАСКЕЛЕН – СЕВЕРОМОРСК – КИЕВ – ФРАЙБУРГ)

EDUARD SINOWJEWITSCH BERDITSCHEVSKIJ: «ICH HABE FÜR MICH DIE SYNAGOGE ENTDECKT…» (SHITOMIR – KIEW– KASKELEN – SEVEROMORSK – KIEW – FREIBURG)

ЭЛИ КЛИГЛЕР: «ЧЕМ Я НЕ РУССКИЙ ЕВРЕЙ?» (ЧЕРНОВЦЫ – КАМПУЛУНГ – БЕЕР-ШЕВА – МЮНХЕН – ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ – ФРАЙБУРГ)

В Румынии и СССР

В Израиле и Германии

ELI KLIGLER: «BIN ICH ETWA NICHT AUCH EIN RUSSISCHER JUDE?..» (CZERNOWITZ – CÂMPULUNG – BEER SHEVA – MÜNCHEN – FRANKFURT AM MAIN – FREIBURG)

In Rumänien und der UdSSR

In Israel und Deutschland

ФИЛИПП МИХАЙЛОВИЧ ПЯТОВ: РУССКИЙ ЕВРЕЙ В ГЕРМАНИИ В ПОИСКАХ ИДЕНТИЧНОСТИ (ЛЕНИНГРАД – БАД КРОЦИНГЕН – ТЕЛЬ-АВИВ – ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ – БЕРЛИН)

Годовалый эмигрант

От мира интернета к миру «Die Welt»

В поисках идентичности

FILIPP MIHAILOWITSCH PIATOV: EIN RUSSISCHER JUDE IN DEUTSCHLAND AUF DER SUCHE NACH SEINER IDENTITÄT (LENINGRAD – BAD KROZINGEN – TEL AVIV – FRANKFURT AM MAIN – BERLIN)

Einjähriger Einwanderer

Vom Internetwelt zum Welt «Der Welt»

Auf der Suche nach Identität

ОБ АВТОРЕ

ÜBER DEN VERFASSER

Книги | Bücher

Избранные статьи | Ausgewählte Aufsätze